Филипп Красивый и его сыновья. Франция в конце XIII — начале XIV века

I. Французская церковь при Филиппе Красивом

При Филиппе Красивом церковь получила повод выказать независимость от светской власти. Но она им не воспользовалась. Она не посмела возвысить голос, чтобы осудить чудовищный и кощунственный вздор Ногаре. Она бросила на произвол судьбы Бонифация, ранее пытавшегося защитить ее от королевских фискалов. Она предала тамплиеров и сделалась орудием их пытки. Ее раболепие в обоих этих случаях было настолько велико, что даже автор так называемой «Хроники Годфруа Парижского», проявлявший очень клерикальные взгляды, говорит о ней с презрением. Ведь в XIII в. епископства часто давали клирикам, приближенным к королю, в награду за услуги; в результате национальная церковь по большей части стала ручной: «Многие прелаты, — пишет автор "Романа о Фовеле", — входят в состав Королевского совета, парламентов:

Повиновение французской церкви королю в политической сфере было тогда абсолютным, как позже — повиновение английской церкви королю из династии Тюдоров. И, судя по всему, галликанская церковь настолько повиновалась Филиппу Красивому (как англиканская — Генриху VIII), что при надобности была готова пойти даже на схизму. Разумеется, было, особенно среди низшего духовенства и в монастырях, меньшинство, стойко приверженное теократическим принципам и привязанное к Святому престолу; но этим «ультрамонтанам» понадобился бы героизм, чтобы противостоять посулам и угрозам людей короля, выдержать зрелище наказаний, с помощью которых подавляли изолированные очаги сопротивления, и не поддаться общей трусости. Большинство клириков старалось прежде всего «не связываться». «Когда король, — сообщает биограф святого Ива[37], — послал в Третье комиссаров, чтобы обложить епископский церковный доход кое-какими налогами, Ив, который был официалом епископа, хотел этому воспротивиться. Но среди клириков церкви многие его не одобрили. Трусов возглавлял Гильом де Турнемин, казначей капитула, который, встретив однажды святого, обратился к нему так: "Шельма, шельма, вы поставили нас под угрозу — мы можем потерять то, что у нас есть. Вы! Вы, у кого ничего нет и кому, таким образом, нечего терять"».

Церковь должна была защищать от посягательств мирян, особенно королевских чиновников, свои привилегии в сфере юрисдикции и свое имущество. Этих задач было достаточно, чтобы поглотить ее. Но для их решения, не считая методов Святого престола, которые никогда не были очень эффективными и вышли из употребления после начала Распри, у нее осталось лишь одно оружие — отлучение, которое она умудрилась изрядно затупить[38]. В своей слабости она довольствовалась тем, что жертвовала меньшим: обычно ее политика состояла в том, чтобы защиту короля от агрессивного рвения его чиновников покупать полной покорностью и щедротами.

Церковное имущество в принципе были освобождено от всякого публичного обложения налогом, но фактически церковь Франции с давних пор при чрезвычайных обстоятельствах принимала участие в расходах короны. Мы уже говорили, что Людовик IX облагал духовенство королевства «поборами». Филипп III и Филипп IV (в начале царствования) на тех же условиях, что и Людовик IX (то есть с согласия папы и духовенства, в соответствии с канонами Латеранского собора), добились в 1274 г. предоставления десятины на шесть лет, в 1284 г. — на четыре года, в 1289 г. — на три года, то есть тринадцати годовых обложений в течение семнадцати лет.

В 1294 г. Гасконская война вынудила правительство приложить большие усилия. Королевский совет решил, что на церковные имущества должна прийтись их доля расходов «на оборону королевства», в соответствии с прецедентами. Сначала возникла мысль созвать «в присутствии короля» архиепископов, епископов, прелатов, аббатов, приоров, прево, деканов, представителей монастырей, капитулов, ректоров церквей и прочих церковных служителей королевства, но от нее отказались, «сочтя, что собрание такого количества людей в одном-единственном месте обошлось бы слишком дорого»; в конечном счете распорядились, чтобы в каждой церковной провинции митрополит созвал бы «прелатов, аббатов, приоров и прочих клириков» на поместный собор. Действительно, в 1294 г. во всем королевстве состоялись провинциальные соборы и собрания служителей церкви, вотировавшие десятину на два года. Деньги требовались настолько срочно, что король приказал отобрать сбор этой десятины у церковных сборщиков и поручить его своим людям, чтобы дело шло быстрей: «От прелатов и тех, кто обладает духовной юрисдикцией, — писал король, — потребуют отлучать мятежников без отлагательства (ибо дело его не терпит). От них потребуют этого в силу верности и долга, каковыми они обязаны нам и королевству, и это их дело, а не наше».

Некоторые капитулы и монастыри в 1294 г. наотрез отказались предоставлять субсидию, ссылаясь на то, что надо посоветоваться с папой; но их вынудили покориться или капитулировать, а их обращения к Святому престолу ничего не дали.

В 1295 г. Большой совет знати и прелатов дал разрешение изъять пятидесятую часть всех состояний, не исключая состояний клириков. В мае 1296 г. в Париже пять архиепископов, шестнадцать епископов и прокуроры других прелатов королевства предоставили правительству, при условии одобрения папой, право собрать в текущем году две новых десятины. На сей раз черное духовенство запротестовало настолько громко, что его услышал Бонифаций VIII. Известно, что именно манифест ордена цистерцианцев против десятин 1296 г. и вызвал к жизни декреталию «Clerîcis laïcos».

Последствия вмешательства Бонифация известны: папа, примирившись с Филиппом, предоставил в 1297 г., «по просьбе прелатов», двойную десятину на два года и недвусмысленно признал, как мы видели, право короля требовать от духовенства денежного вклада в оборону королевства в случае настоятельной необходимости, без разрешения Святого престола.

Список субсидий, на какие пошло духовенство Франции с 1297 г. с разрешения папы или без него, — длинный и еще плохо изучен[39]. Двойная десятина в 1298 г.; десятина на два года в 1299 г., подлежавшая сбору во всей Франции. В 1303 г. на Санлисском соборе Реймсская провинция вотировала двойную десятину с лиц, не подчиненных епархиальной власти, и простую — с подчиненных. На подобные же жертвы согласились соборы в Безье (Нарбоннская провинция) и в Клермоне (Буржская провинция) в 1304 г., Ошская и Сансская провинции в 1305 г., Руанская провинция в 1306 г. 12 ноября 1309 г. Климент V в письме епископам Арагона, не спешившим помогать своему королю, привел им в пример щедрость французского духовенства: «Прелаты и клирики Франции, — писал он, — во время мятежа фламандцев щедро предоставили четыре десятины на оборону королевства на год или почти на год, без призыва Святого престола; нам это известно из верного источника, ибо мы в то время проживали в Комменже...».[40] После смерти Бонифация папы ни в чем не могли отказать французской короне. Бенедикт XI предоставил десятину на два года, Климент V — простую десятину (собранную в 1310 г.), двойную десятину в 1312 г. и десятину на шесть лет в 1313 г. Во время восшествия династии Валуа на трон клирик Робер Миньон видел в архивах парижской Счетной палаты, ныне уничтоженных, счета на все эти десятины и на три двухлетних десятины, пожалованных Иоанном XXII Филиппу V и Карлу IV в 1318, 1322 и 1324 гг.[41]

В общем, галликанская церковь платила фиску почти каждый год тяжелый налог с дохода в размере десятой, а то и пятой части. Но в том, что она проявляла такую щедрость, не было ее большой заслуги. Действительно, теоретики монархии давали понять, что церковь не имеет права отказывать государю в помощи в деле обороны государства. Люди короля не отказывали себе в удовольствии заявлять собраниям духовенства, домогаясь субсидий, что король советуется с ними из вежливости, но при надобности мог бы их принудить (Quanquam posset, si vellet, virtute regia facere quod forte vobis esset intolerabile et dampnosum). В 1305 г. архиепископ Турский и его викарные епископы вздумали создать трудности сборщикам двойной десятины: они сказали, что вотировали десятину, но простую и при условии, что король выполнит некоторые обещания, которые до сих пор не сдержаны. «Тщетно, — немедленно написали сборщики Гильому де Плезиану, — мы смиренно и благочестиво просили архиепископа и капитул заплатить субсидию, о какой учтиво просил король. Они ответили нам через одного архидьякона, который сослался на буллу Бонифация, требуя отсрочек. Между прочим, этот архидьякон всегда был, о чем мы узнали благодаря общественному мнению, врагом короля, королевства. Мы ответили, что король своей властью (principali auctoritate) может предписывать свою волю всем жителям королевства, особенно в случае необходимости...». Светские доходы церкви в архиепископстве Турском были конфискованы.

Тем не менее внешние приличия чаще всего соблюдались. Всем было известно, что следует думать о добровольном характере жертв, на которые соглашается духовенство; но комиссары короля регулярно обращались к провинциальным соборам с просьбами, в оправдание которых описывали ситуацию в королевстве; в связи с этим соборы иногда высказывали мнение об общей политике; они составляли списки нареканий (Gravamina), которые, собственно говоря, были тетрадями жалоб (cahiers de doléances), и даже выдвигали условия, на которых вотируют эти просьбы. Магистр Жиро де Момон и Пьер де Латийи, которым в 1296 г. было поручено предложить провинциальным соборам Юга уступки и льготы в обмен на новые щедроты, столкнулись с тем, что в Безье их предложения подверглись обсуждению; их нашли недостаточными, лукавыми, и в Париж были посланы епископы Каркассона и Безье, чтобы ходатайствовать о других. Собрание Буржской провинции в 1304 г. оказалось малочисленным; на этом основании оно хотело, чтобы его перенесли на более позднее время; когда представитель короля возразил против переноса, оно вотировало десятину, но при условии, что сбор будет осуществляться силами духовенства, что будет восстановлена добрая монета, что будут уважать церковную юрисдикцию, что не будут препятствовать новым приобретениям церкви, что привилегии буржской церкви будут подтверждены и что светские доходы некоторых церквей провинции, которые были конфискованы, будут возвращены...

Жалобы духовенства Франции, собиравшегося на свои поместные соборы, ощутимо однообразны — от начала XIII века до самого его конца. Их упорядочили и подытожили в 1311 г. на Вьеннском вселенском соборе, который обсудил «ущерб, нанесенный церквям и духовным особам», Gravamina quae ecclesiis et personis ecclesiasticis inferuntur. И вот некоторые, выбранные из числа бесконечно повторявшихся. Клириков, живущих как подобает духовенству, сажают в тюрьму и пытают чиновники короля и сеньоры, хотя клирики подсудны только церковным судам. Представители светской юрисдикции, «приходящие с серпом на чужие нивы», вмешиваются в рассмотрение завещаний, подсудное только церкви. Клириков заставляют обращаться с вещными исками в светские суды, в то же время препятствуя им вызывать мирян к официалу (судье епископа). Нотариям запрещают упоминать в договорах, что стороны принимают обязательства под присягой, и делают это, чтобы не обращаться в церковный суд, компетентный в вопросах клятвопреступлений. Клирики освобождены от выплаты тальи, муниципальной и прочей; тем не менее требуют, чтобы они ее платили, — если они противятся, конфискуют их имущество (и даже их священные доходы, приходскую десятину); их недвижимое имущество продают либо «скармливают» его сборщикам недоимок, которые в нем селятся. С нотариями и полицейскими, служащими при церковных судах, дурно обращаются, когда те находятся при исполнении обязанностей. Отнюдь не вынуждая отлученных заслуживать отпущения грехов, заставляют отпускать им грехи силой, осыпая клириков, вынесших им приговоры, оскорблениями и лютыми угрозами... Церковь обездолена: знатные люди, держащие фьефы от церкви, безнаказанно приносят обещание верности (aveu) королю, а люди короля требуют обещания верности за светские доходы от духовных особ. Клирики подвергаются гонениям, ибо вот несколько примеров из тысячи злоупотреблений, какие творятся. Монастырь Сен-Пьер в Тарбской епархии отказался признавать, что держит свои мирские владения от короля, потому что это неправда; прибыл сенешаль Бигорра с жандармами; он захватил освященную собственность, изгнал монахов и заменил их четырьмя десятками своих сержантов, которые все опустошили. Помощник королевского вигье Тулузы выломал двери тюрьмы епископа Тулузского, чтобы освободить кюре Эскалькана, подсудного означенному епископу, но хвалившегося, что находится под защитой короля; он приказал арестовать на улице и препроводить в Шато-Нарбонне епархиального официала; он лично явился в епископский дворец, чтобы задержать прокурора епископа, сказав, что, если бы встретил самого прелата, и с ним поступил бы так же; наконец, он поселил во дворец сборщиков недоимок, отобрав ключ от него. Королевский байле Марвежоля объявил, что ни один подданный короля не смеет обращаться в суд епископа Мандского, и сурово наказывает тех, кто не повинуется, присвоив себе даже право рассматривать в суде и наказывать за прелюбодеяния, кражи и другие преступления клириков, которые женаты, но тем не менее носят церковное облачение и тонзуру. Бальи Макона в своем бальяже наложил руку на некоторые имения лионского капитула и не только забирает все там произведенное, но посадил в заключение строптивых арендаторов и грозит виселицей нотариям, которым поручено уведомить его о протестах каноников...

По словам клириков, посягательства на церковные привилегии никогда не были столь сильными, как в XIII в. Но надо выслушать и другую сторону: по словам людей короля, юрисдикция церкви никогда не была обширней, чем в ту эпоху. Жалобы людей короля столь же многочисленны, как и жалобы клириков. Церковники позволяют себе, — говорят они, — привлекать мирян к церковному суду по обязательственным, вещным или смешанным искам; осужденный заочно ответчик подвергается отлучению. Женатые клирики и клирики, занимающиеся физическим трудом, получают такую же защиту, как и другие. Прелаты выносят постановления во вред светским сеньорам. Клирики претендуют на освобождение от тальи за имущество, за которое прежние владельцы всегда платили талью. За преступления, совершенные клириками, церковные суды наказывают с возмутительной снисходительностью; бывает, что епископы тайком выбривают тонзуры преступникам, женатым и неграмотным, чтобы вывести их из-под светской юрисдикции; иные клирики, заведомые преступники, но оправданные церковным судом, предъявляют иски к чиновникам короля о возвращении имущества, которое те конфисковали. «Король утратил почти всю юрисдикцию в Турской провинции, — извещал в 1305 г. бальи Турени, — ибо едва наши сержанты хотят выполнить приказ, вмешивается архиепископский суд и отлучает их». В очень подробных «Записках», которые были предъявлены в римской курии при Николае IV в связи со спорами между церквями Шартра, Пуатье и Лиона, с одной стороны, и чиновниками короля — с другой, говорится о «разнообразных и нетерпимых присвоениях» церковью прав короны: «Мы должны положить этому конец, чтобы наше королевство не перестало быть королевством!... Клирики говорят, что поклялись защищать свои права; лучше бы они сказали, что поклялись обобрать короля Франции». Адвокат Пьер Дюбуа при Филиппе Красивом тоже обличал успехи, достигнутые церковной юрисдикцией со времен Людовика IX: «Она не была ничем, она заполонила все».

Несомненно, обе стороны преувеличивали. Но со стороны людей короля преувеличение было чудовищным. В самом деле, судя по бесчисленным инцидентам, они на самом деле и беспрестанно применяли против клириков ужасающие средства — захваты имущества и людей, грубости, самоуправство. Клирикам оставалось лишь ссылаться на хартии подтверждения и реформирования, какие король щедро раздавал им в обмен на субсидии. И эти хартии не стоили ничего.

Хартии, которые сотнями рассылала канцелярия Филиппа Красивого в подтверждение иммунитета либо отдельной церкви, либо церквей какой-то провинции, либо национальной церкви, или для исправления злоупотреблений, совершенных королевскими чиновниками в ущерб клирикам, на самом деле представляли собой одну видимость[42]. Самой значительной из общих хартий была та, которую обнародовали после большого собрания духовенства в ноябре 1290 г., созванного с целью уладить отношения церкви и светской власти[43]. И ведь в этом документе были выдвинуты принципы, подтверждены традиционные привилегии церкви; но не было ни одного принципа, который бы не сводился на нет недомолвками, ни одной привилегии, формулировки которой не допускали бы противоречивых толкований; для видимости были сделаны уступки, но они могли действовать только «в отсутствие противного обычая» (любой обычай был тогда спорным, оспариваемым) или «кроме чрезвычайных случаев». Позднейшие хартии, какими изобилует сборник «Ordonnances», отчасти воспроизводят хартию 1290 г. и написаны в том же духе. Статья «Никто не может изымать движимое или недвижимое имущество прелатов, если только этого не требуют их эксцессы или их неявка в суд (nisi eorum excessus vel contumacia id exposcant)», встречающаяся в нескольких хартиях (для духовенства Лангедока, для духовенства Нормандии и т. д.), совершенно типична для этих официальных документов — лукавых, многословных и пустых[44].

Ни одна из хартий вольностей, полученных собраниями духовенства в 1290, 1300, 1303, 1304 гг. и т. д., не предусматривала случая, когда вольности церкви, подтвержденные с таким количеством оговорок и при таких мерах предосторожности, будут нарушены: никаких санкций, никаких гарантий (кроме клятвы, какой требовали от королевских чиновников при вступлении в должность), ничего, кроме расплывчатых обещаний. Основная претензия, какую высказывала церковь Франции в течение всего царствования Филиппа, состояла в том, что «королевские статуты» были и остались мертвой буквой[45]. Несомненно, королевское правительство в XIII и XIV вв. не раз гарантировало «церковные вольности» в частных вопросах, вопреки яростному сопротивлению низших чиновников; но общие меры, какие оно предписывало, не были ни серьезными, ни теми, с какими считаются.

Общее впечатление современников сводилось к тому, что правительство Филиппа Красивого ведет себя по отношению к служителям церкви очень сурово. Автор поэмы под названием «Советы королю Людовику», посвященной в 1315 г. Людовику Сварливому, призывает этого государя царствовать в согласии со «Святой Церковью», чего последний король не делал, откуда и все несчастья его царствования:

II. Знать и простонародье при Филиппе Красивом

Правительству Филиппа Красивого не пришлось подавлять ни одного открытого восстания. Принцы крови вели себя спокойно. Крупные феодалы, за исключением графа Фландрского, вмешивались в государственную политику лишь затем, чтобы подтвердить согласие с актами короля. Прошло время, когда второстепенная знать и города могли бросать вызов королевской власти: за все время была предпринята всего одна мелкая полицейская операция — в 1309 г. против Беро де Меркёра, сеньора Жеводана, бывшего приближенного короля, поссорившегося с ним; несколько случаев народных волнений, вызванных местными распрями, сбором налогов или колебаниями монетного курса (в Руане в 1292 г., в Лане в 1294 г., в Сен-Кантене в 1295 г., в Париже и Шалоне в 1306 г. и т. д.), были инцидентами малозначительными.

Самые опасные посягательства на общественный мир в ту эпоху, как и в век Валуа, предпринимали банды королевских наемников, которых после каждого похода распускали, не заплатив им, и они по возвращении принимались за грабежи. В 1312 г. в Бурже повесили несколько сотен таких грабителей, которые, вернувшись из Фландрской армии, творили бесчинства.

Недовольство и страдания знати и простонародья не выражались в отдельных проявлениях насилия, подавить которые было бы слишком легко. Но тем не менее недовольство было очень сильным: «Пусть же остерегается этого нынешний король, — писал в своих "Воспоминаниях" старый сир де Жуанвиль, — ибо он избежал такой же опасности, если не большей, чем мы в свое время; пускай же раскается в своих преступлениях, дабы Господь не поразил жестоко ни его самого, ни его дело»[46].

Причины для дурного расположения духа у знати появились давно.

В XIII в. большинство традиционных вольностей знати вошло в явное противоречие с принципами общественного порядка, которые отстаивало королевское правительство, лучше, чем кто-либо, способное ощущать, в чем состоит общий интерес. Знатные люди высоко ценили право носить оружие и использовать его — либо на турнирах, либо в «частных войнах», какие вели меж собой; они были очень привязаны к старинным варварским судебным процедурам («Божьему суду», судебному поединку), к своим судебным привилегиям и к независимости своих судов; вмешательство верховной власти в их отношения со своими людьми они воспринимали враждебно. А ведь частные войны, турниры (которые были маленькими войнами) и поединки, остатки старинной феодальной цивилизации, были несовместимы с новым идеалом «мира»; что касается сеньориальной автономии, монархический режим определенно мог утвердиться только за ее счет.

Людовик Святой, о котором знать в начале XIV в. говорила, что его царствование было для нее золотым веком, как раз предпринял многое, что могло ей очень не понравиться. В своих доменах он в гражданских и уголовных делах заменил старинный обвинительный принцип судопроизводства (судебный поединок) розыскным принципом, позаимствованным из канонического права[47]. В январе 1258 г. он запретил во всем королевстве частные войны. В его время получила развитие система «признаний» (avoueries), очень невыгодная для сеньоров: достаточно было, чтобы человек сеньора признал себя человеком короля, и простое «обещание верности» (aveu) выводило его из-под сеньориальной юрисдикции. Также при Людовике IX начало появляться все больше (особенно на Юге, вдоль англо-гасконской границы) «бастид», или «новых городов» (villes neuves), укрепленных мест убежища, которые король наделил завидными привилегиями и куда к ущербу для сеньоров стекались люди из соседних сеньорий[48]. Наконец, в ту эпоху на земли сеньоров уже проникали сержанты короля, чиня всевозможные обиды, притеснения, злоупотребления под предлогом «королевских случаев», небрежения феодальных судей, апелляции истцов в суд высшего сюзерена и т. д. Страна, где постоянно происходят такие посягательства на вольности знати, больше не заслуживает имени «сладостной Франции», — сказал один сочинитель песен, современник Людовика IX: это выродившаяся, «порабощенная» земля. Автор «Романа о Гаме» тоже жалуется, что Филипп III в 1278 г. в интересах крестового похода запретил турниры, так что французские рыцари, чтобы биться на таковых, вынуждены ездить за границу.

Филипп Красивый не предпринимал против вольностей знати и в интересах общественного порядка ничего сверх того, что делали его непосредственные предшественники. На парламенте, созванном на День Всех Святых 1296 г., он повелел, чтобы во время войны с англичанами не было частных войн, вызовов на поединки (судебные) и турниров; уже начатые войны следовало прервать с помощью перемирий, подлежащих ежегодному продлению, или вечных «asseurements» [гарантий мира (фр.)]. В январе 1304 г. он запретил, навсегда и во всем королевстве, вооруженные грабежи и отдельные войны, «несмотря на противоречащий этому обычай». Он неоднократно воспроизводил запрет на ношение оружия. Но все эти распоряжения он делал «по примеру Людовика Святого», «чтобы следовать стопами наших предков», в соответствии с прецедентами.

И налоговый режим, каким правительство Филиппа Красивого обременило знать и «простонародье», тоже, собственно говоря, придумало не само это правительство. Здесь вся оригинальность опять-таки свелась к частому применению и логическому развитию уже выдвинутых принципов.

С начала XIII в. король имел право требовать «ради обороны королевства» более обширных услуг, чем феодальные, предусмотренные в ленных договорах. Как сеньору вассалы были обязаны ему военной службой, бесплатной, в течение установленного количества дней, и чрезвычайной помощью в некоторых определенных случаях (таких как свадьба старшей дочери или дочерей, посвящение в рыцари старшего сына или сыновей, заморский крестовый поход и т. д.). Как суверен он имел право от жителей своей земли требовать «верности»; а ведь верность предполагала неопределенные, но непременные обязанности — все, кто был обязан королю верностью, должны были в случае необходимости служить ему на войне столько времени, сколько потребуется.

«Верным» полагалось идти в поход; но массовая мобилизация такого количества людей, не все из которых были привычны к оружию, повлекла бы неудобства. На практике чаще всего допускали, чтобы они откупались. Знатные люди обыкновенно шли на войну лично; простонародным общинам разрешалось посылать в качестве своих представителей в королевское войско контингенты отобранных людей или даже совсем уклоняться от службы суверену, выплатив сумму, в какую обошлись бы набор и содержание контингента; король на деньги от этого налога рекрутировал наемников. Когда возникала «необходимость», люди короля договаривались с магистратами каждой общины, согласуя с ними (с учетом прецедентов, нынешних ресурсов данного места и потребностей короны) численность контингента или денежную сумму.

Поначалу обязательств верности реально можно было требовать только от жителей королевского домена и нескольких церковных владений по соседству; но постепенно, благодаря усилению королевской власти, эти обязательства были распространены на вассалов, арьер-вассалов и их людей, то есть на всех жителей королевства. Этот феномен как раз происходил в конце XIII в.: Филипп Красивый смог убедить население во время созывов войска в походы на Фландрию, что бывают случаи, когда «королю должны служить люди любого рода, безо всяких отговорок»; когда в 1300 г. жители Але обратились по этому поводу за советом к юристам своей правовой школы, те ответили: их учителя, комментируя «Дигесты» и «Новеллы», учили их, что ради «обороны королевства» (tuitio regni) принимать законы о налогах надлежит королю. Принцип был провозглашен.

Разумеется, как в королевстве, так и в домене массовая, реальная мобилизация всех мужчин, годных к военной службе, была бы нежелательной и, кстати, невозможной. Принудительный набор всех здоровых мужчин деревни или города в войско иногда производился в случае местной угрозы и крайней нужды, но редко. Как за пределами домена, так и в домене, имея дело как с вассалами, представлявшими людей своих сеньорий, так и с магистратами простонародных общин, людям короля следовало заранее готовиться к тому, что придется договариваться, обсуждать, соглашаться на контингенты, соразмерные ресурсам, или на денежные эквиваленты. Если был провозглашен принцип, что все обязаны служить, то в реальности установился обычай откупаться, при помощи либо отправки контингентов, либо денежных выплат[49].

Сочетание этого принципа с таким обычаем неминуемо привело к созданию налогов, представляющих военную службу, которые в случае необходимости можно было требовать. Логика вещей также предписывала, чтобы королевское правительство единообразно установило для всего королевства размер этих чрезвычайных налогов и базу налогообложения и поручало их взимать непосредственно своим служащим. Но все эти последствия случились не сразу: областям, где никогда не платили королевского налога, привыкать к нему было трудно; людям короля сначала приходилось вступать в переговоры, вести их осторожно, смиряться с необходимостью сделок, иногда предоставлять отсрочки и даже освобождение от выплат, скорей просить, чем требовать, вознаграждать податных за готовность платить, а то и покупать ее. Такие предосторожности стали ненужными только через несколько веков упорных усилий, предпринимавшихся в одном и том же направлении.

У правительства Филиппа Красивого, как и у правительства Филиппа Смелого, очень часто возникал повод сослаться на «случай необходимости» и собрать во всем королевстве экстраординарные финансы в компенсацию военной службы, и таким образом оно добилось больших успехов в приучении населения к налогу, но от необходимости вести себя осторожно не избавилось — эволюция еще только начиналась. Разительным был контраст между высокомерными утверждениями в преамбулах некоторых налоговых ордонансов Филиппа Красивого (где идет речь о «полноте королевской власти») и практикой того времени, на какую уполномочивали секретные инструкции, составлявшиеся королевским двором для комиссаров, которых посылали «по делам налогообложения».

Когда в начале царствования Филиппа Красивого подготовка к большой войне с Англией вызвала у его правительства огромную потребность в деньгах, оно «ради обороны королевства» (pro defensione regni) прибегло к разным фискальным приемам[50].

Сначала, как уже бывало, оно заключило договоры о займах — флорентийские финансисты Биш и Муш ссудили ему 200 тыс. турских ливров; потом был «размещен и собран» заем на гасконский поход, как десятью годами раньше «разместили и собрали» «с богатых бюргеров всех добрых городов» заем на арагонский поход 1284 г.; сенешальства и бальяжи объезжали комиссары, «раздобывая дары и займы» (pro donis el mutuis procurandis); королевская казна получила из этого источника 630 тыс. турских ливров; со своей стороны должностные лица двора, прелаты, члены парламента, счетоводы ссудили 50 тыс. турских ливров. К такому ресурсу, как займы, Филипп Красивый прибегал и позже. Были ли они добровольными или принудительными? Конечно, добровольными они были не всегда. Мэтр Жан Круассан, клирик короля, в сентябре 1302 г. получил королевское письмо такого содержания: «Вам известно, в какой великой крайности и нужде мы ныне находимся из-за обороны королевства... Мы в настоящее время просим помощи от тех, для кого, как мы полагаем, мы необходимей, потому что их благосостояние или несчастье всецело зависят от нашего состояния. Поэтому мы просим вас во имя любви и верности, каковые вам следует питать в отношении нас и королевства, а также если вы желаете избежать нашего негодования, помочь нам в этих обстоятельствах, ссудив триста турских ливров. Отправьте эту сумму нашим людям, в Лувр, без отговорок и без отлагательств, ибо мы определенно знаем, что вы можете это сделать, сами или через посредство друзей. И мы ясно уведомляем вас, что никогда не будем считать ни другом, ни верным того, кто покинет нас в столь великой нужде». Король добавил: «Мы хотим, чтобы вы были уверены, что мы вернем вам оный заем». То есть принудительные, до некоторой степени, займы подлежали погашению: mutua [заем (лат.)] не был абсолютным синонимом dona [дара (лат.)]. Но гасили их не всегда: ко времени пришествия Валуа займы, о которых договорились по случаю Арагонской войны 1284 г., «возвращены» еще не были. Впрочем, обычно те, кто соглашался давать столь рискованные займы, давали их на условии предоставления некоторых преимуществ, например освобождения от всех остальных налогов или от воинской повинности: «Вам следует усердно, — гласит одна секретная инструкция сборщикам даров и займов, — стараться получать займы у богачей, либо прелатов, либо горожан; делайте щедрые и твердые обещания, что все обязательно будет оплачено. И пусть те, кто сделает заем, не будут обязаны идти в войско. Если они будут отказываться, то, в каком бы довольстве они ни жили, не принуждайте их напрямую; но заставляйте их идти в ополчение либо делать такие большие выплаты на войско, чтобы они предпочли ссудить деньги...».

Второй прием состоял в том, чтобы обложить торговые сделки налогом, который назывался «денье с ливра», или мальтот (maltôte), — алькабалой испанской монархии. По этой статье итальянские купцы, похоже, заплатили в 1295 г. 16 тыс. турских ливров. Париж, Шалон, Реймс и Турне откупились от этой ненавистной пошлины, трудный сбор которой очень часто приводил к дракам, рядом выплат, в сумме составивших около 60 тыс. турских ливров. Мальтоты, или пошлины с торговых сделок, были, как и «займы», обычным ресурсом в случае необходимости. Правительство Филиппа прибегало к ним не раз[51].

Наконец, с 1294–1295 гг. в королевстве именем короля взимали в качестве «субсидий» сотые и пятидесятые доли. Это были прямые налоги с капитала или с дохода, пропорциональные, которые теоретически следовало собирать во всем королевстве. Метод прямого обложения капитала или дохода (который предполагал, естественно, тщательную оценку имущества податных) в ту эпоху отнюдь не был новшеством — его издавна использовали во многих общинах для оценки дохода, облагаемого муниципальной тальей; но со стороны короны новизна, похоже, состояла в том, что тем самым в единой форме назначалась сумма субсидии, требуемой из «общественной необходимости». Как бы то ни было, с тех пор вводили все новые общие налоги такого рода, постоянно оправдывая их войной или военными угрозами, а при Филиппе Красивом об этом можно было говорить почти каждый год. Ими облагался либо капитал (сотые, пятидесятые, двадцать пятые доли капитала каждого), либо доход (двадцатые, десятые, пятые доли дохода каждого). Впрочем, частные положения ощутимо варьировались: было бы очень интересно изучить различия между ними, четко проявлявшиеся каждый год. Например, инструкция по сбору пятидесятой доли за 1296 г. оговаривает, чтобы никто, кроме держателей фьефов, имеющих другие обязанности, не освобождался от этого налога — ни чиновники короля, ни клирики, ни сервы; все, у кого нет имущества стоимостью в 100 су и нет другого дохода, кроме дохода от своего труда, должны были платить 6 денье. А вот что предписывалось в марте 1303 г.: со 100 турских ливров земельного дохода следует платить налог размером в 20 турских ливров; с 500 турских ливров капитала, заключающегося в движимом имуществе, — 25 турских ливров; те, чей доход с недвижимого имущества менее 100 турских ливров, но больше 20, будут платить десятую долю; те, чье движимое имущество стоит менее 500 турских ливров, но более 50, — пятидесятую; знатные люди, имеющие самое меньшее 50 турских ливров дохода с недвижимого имущества, если не пожелают идти в армию, заплатят половину стоимости своих земель в течение года; со вдов и сирот возьмут только четверть. В общем, ясно, что пропорциональный налог с дохода (он служил и для оценки церковных имуществ) и капитала (secundum quantitatem bonorum) в XIII в. считался самым легитимным образцом публичного налога, — поскольку, согласно очень старинной теории, общепринятой в Средние века, военную службу должны были нести только те, кто имел средства, чтобы содержать себя в походе, воинская обязанность была соразмерна богатству, и представлялось справедливым, чтобы каждый откупался от этого долга, насколько ему позволяет состояние[52].

Но, после того как «повелели» истребовать эти субсидии, надо было их «собрать». Тут-то и начинались трудности.

В самом деле, были сеньоры, оспаривавшие это право короля. Таким в 1297 г. оказался граф Фуа. Когда Жан де ла Форе, королевский клерк, попытался собрать субсидию с жителей графства Фуа, вопреки их воле и воле графа, прокурор означенного графа выразил протест: «В подобном случае граф и его люди не обязаны платить субсидии; их иммунитет существует с незапамятных времен; наместники короля на Юге, коннетабль Франции и монсеньор Робер д'Артуа, признали, что граф и его люди освобождены от обложения налогом; таким образом, речь идет о "новой повинности"; и Жан де ла Форе, не предъявивший своих полномочий, хотя от него этого потребовали, действовал вопреки намерениям короля, ведь король заявил, что никого не будут принуждать, — он хотел, чтобы щедроты были добровольными...». Правительство должно было заставить людей платить. И хотя оно было достаточно сильным, чтобы не бояться восстаний, могущества для того, чтобы занять непримиримую позицию, ему недоставало. Поэтому в ход шли разнообразные приемы.

Легко понять, что король поначалу мог обращаться к людям своих вассалов и арьер-вассалов только через посредство их сеньоров. В самом деле, чтобы убедить сеньоров признать претензии короны, следовало беречь их самолюбие и предлагать им приманки; а ведь их самолюбие не страдало, только если они сохраняли за собой право самостоятельно созывать и вести в королевское войско контингенты своих сеньорий; приманку же они получали, если после того, как люди короля назначили сумму обложения их людей, они были вольны сами взимать с народа несколько большую сумму и оставлять разницу себе. То есть, когда появлялось «повеление» оказать помощь (в виде контингентов или субсидий), комиссары короля получали величайшую свободу действий для ее «сбора» при условии, что добьются «как можно больше». Они могли позволить сеньорам самим собирать субсидию на их землях, следя за этим сбором совместно с сеньориальными служащими; ради единожды уплаченной суммы соглашаться на сделку с общинами, которые способу обложения, рекомендованному королем, предпочитали местные виды «тальи»; оставлять сеньорам, которые позволят им орудовать на своих землях, долю, в 1296 г. составлявшую треть для важнейших баронов и четверть для прочих сеньоров, обладавших правом высшего суда. Им всегда было разрешено при надобности признавать, что настоящее обложение предпринято без ущерба старинным иммунитетам, только на сей раз (hac vice), «из чистой любезности», и что оно избавит от всяких последующих просьб. В марте 1303 г. комиссары получили приказ «собирать самых зажиточных жителей города или нескольких городов, в зависимости от земли», и старательно растолковывать им преимущества ордонанса: «Вы должны уметь говорить с народом ласковыми словами и давать ему понять, какое проявили великое неповиновение, устроили мятежи, причинили нам и королевству ущерб наши фламандские подданные. Вы должны взимать эти деньги, вызывая как можно меньше скандалов и потрясений для простого люда, и разъяснять им, как, делая эти выплаты, они спасутся от опасностей для себя самих и от очень больших расходов». Им особенно рекомендовалось, кроме того, не собирать эту субсидию на землях баронов без разрешения: «И вопреки воле баронов не берите эти деньги на их землях, но держите эту статью в секрете, ибо если они о ней узнают, это нанесет нам очень большой вред. Всячески угождая им, как только сможете, уговаривайте их, чтобы они благоволили терпеть этот сбор. Имена же тех, кто будет против, срочно пишите нам, чтобы мы дали совет, как их образумить; и говорите с ними красивыми словами, так учтиво, чтобы не вызвать негодования».

Таким образом, экстраординарные субсидии, какие можно было требовать «в случае необходимости» с простолюдинов домена и простолюдинов из владений сеньоров (и с самих дворян, если они лично не служат), подвергались обсуждению, и для их сбора в определенной мере требовалось согласие, как и в случае десятины, взимаемой с церкви. Иногда люди короля договаривались лично с магистратами городов, с вельможами, но чаще всего они вели переговоры сразу со всеми дворянами провинции, созванными на собрание, или с городскими нотаблями, представлявшими города целой области. Люди короля произносили перед ними речи, давали им обещания, отвечали на ходатайства. Они с легкостью соглашались на то, что было, например, обещано в 1304 г. «дворянам Тулузского сенешальства» и «бюргерам и жителям городов Руанского бальяжа», собравшимся перед комиссарами субсидии (superintendentes in negocio prosecutionis subsidii), а именно: что выплата субсидии избавит не только от военной службы, но и всех других налогов, реквизиций или «принудительных займов»; что она прекратится, если будут заключены мир или перемирие; что для оценки имущества будут полагаться на клятву податных; что королевским монетам будут возвращены вес, закон и стоимость монеты Людовика Святого и т. д.

Филипп Красивый декретировал сбор большого количества субсидий, которые его комиссары в провинциях просили у знати и простонародья или, скорей (но все эти термины слишком конкретны), добивались от них. Уверенно полагают, что комиссары не везде говорили одним и тем же тоном: они были требовательными в разговорах со слабыми и покладистыми — с сильными. Самых решительных упрямцев улещивали личными милостями. Когда собрания не довольствовались обычными уступками, им делали уступки дополнительные. Так, 6 апреля 1297 г. Филипп Красивый подтвердил хартию реформирования, которую его комиссары обсудили совместно с прелатами, знатью и консулами Руэрга, — нужно было преодолеть неприятие жителей этого края, утверждавших, что они освобождены от налогов на содержание войска; на эту Руэргскую хартию за апрель 1297 г. ссылались еще в XV в. Так, в 1304 г. «бароны, знать и прочие жители Овернского бальяжа» получили особую хартию — Хартию овернцам, равным образом предназначенную для того, чтобы признать финансовые льготы; король в ней гарантировал дворянам Оверни их права высшего суда, вплоть до права ношения оружия. Другие региональные хартии такого рода даровались, конечно, на таких же условиях.

Но это не все. То ли Филипп Красивый хотел заранее обеспечить себе поддержку со стороны знати в целом, то ли, что вероятней, вся знать, испытывая более сильное давление, чем когда-либо, требовала компенсаций через посредство своих «конфедераций», возможно, не исчезнувших со времен Людовика IX[53], только король издал довольно много ордонансов, где официально признавались привилегии знати в целом. В любом случае эти ордонансы были платой дворянам за покорность.

Еще при Филиппе Смелом были запрещены новые «признания» путем простого обещания верности, наносившие ущерб сеньорам; основополагающий акт Филиппа Красивого в 1287 г. четко определил необходимые условия действительности будущих «признаний», «дабы пресечь мошенничества и козни, на каковые сетовали подданные»: отныне никто не будет считаться «горожанином короля» [bourgeois du roi] (и не выйдет в этом качестве из-под юрисдикции своего сеньора), если на самом деле не живет в месте, на принадлежность к жителям которого претендует, и не выполнил некоторых формальностей. 13 марта 1302 г. ордонанс, вызванный к жизни «неоднократными жалобами», определил, что комиссары короля больше не будут эксплуатировать наследство внебрачных детей и иностранцев, которые умерли на землях сеньоров, имеющих право высшего суда, «в отсутствие противного обычая».

Великий ордонанс «ради реформирования королевства» за март 1303 г., обнародованный в критических обстоятельствах и много раз переиздававшийся (в частности, в 1309 г.), содержал статьи, включения которых, очевидно, потребовали сеньоры: в будущем король больше ничего не приобретет во фьефах и арьер-фьефах прелатов и баронов без их согласия, «кроме как в случае, относящемся к нашему королевскому праву»; запрет привлекать людей прелатов и баронов к королевскому суду, «кроме как в случае подсудности или в любом другом, рассмотрение какового причитается нам»; прелаты и бароны смогут наказывать на своих землях всех сержантов короля, совершивших уголовное преступление, «если оные сержанты не находились при исполнении обязанностей», а обладатели права высшего суда смогут следить за исполнением обязательств, заверенных королевской печатью; их люди будут апеллировать к своим сеньорам, по старинному обычаю, и т. д. В 1306 г. вновь разрешили судебный поединок, отмененный Людовиком IX: «Некогда мы запретили, ради общей выгоды королевства, войны всякого рода и все вызовы на поединок; но некоторые человекоубийства остались безнаказанными, потому что обвиняемых не удалось уличить путем следствия; поэтому мы смягчаем наш запрет...». 1 мая 1307 г. король велел сенешалю Тулузы прислать в центральный суд Парижа дела, рассмотренные в суде сенешальства, где как будто следовало вынести решение о поединке[54]. Что касается частных войн, то в 1309 г. Филипп Красивый писал Клименту V, что в его королевстве, «и особенно в Реймсской провинции», это зло, которое очень трудно искоренить. Когда королевский сержант из суда тулузского вигье уведомил графа Фуа об ордонансе, запрещающем частные войны во время войны короля с врагами королевства, граф сказал: «Я не подчинюсь, потому что у меня есть королевские грамоты, разрешающие мне воевать...».

В результате каких действий были сделаны все эти уступки? В точности это неизвестно, так как о поведении оппозиции в царствование Филиппа Красивого еще очень мало знают. Но результаты наводят на мысль, что недовольные предпринимали энергичные усилия. Несомненно, большинство компенсаций, какие им предоставлялись, были иллюзорными из-за оговорок, которыми власти сопровождали эти компенсации, используя тот же прием, что и при даровании хартий церквям; но все-таки некоторые из них выглядят довольно серьезными.

III. Общие совещания с нацией по 1314 г.

Итак, нельзя сказать, что политической жизни во Франции абсолютно не было. Во всех церковных провинциях проводились поместные соборы, где рядом с прелатами сидели представители капитулов и низшего духовенства. Почти везде собирались знать и бюргеры либо их депутаты, чтобы совещаться, по отдельности или вместе[55].

С другой стороны, по очень старинному обычаю король приглашал к себе тех из своих людей, у которых ему было угодно спрашивать советов или одобрения. При важных обстоятельствах двор короля наполнялся прелатами, сеньорами и прочими особами, которые обычно при нем не появлялись, но которых попросили туда прийти. Без четкой периодичности, без определенных полномочий. Эти совещательные собрания не всегда происходили одинаково: они могли быть очень многочисленными и тогда, включая в свой состав людей, прибывших со всех концов королевства, становились в некотором роде национальными; бывали собрания, где присутствовало лишь несколько баронов и прелатов из земель по соседству с местом, где располагался двор. Место, время встречи, состав и повестка дня — все зависело от воли короля, которую не ограничивала никакая традиционная процедура.

Прежде чем слово «парламент» приобрело во Франции особый смысл, им иногда называли собрания такого рода. Подобные «парламенты» часто собирали Людовик IX и Филипп III. Людовик IX несколько раз приглашал к себе бюргеров добрых городов, чтобы давать разъяснения «насчет монет». Большие пленарные собрания, созывавшиеся перед Египетским крестовым походом и в 1284 г. (перед Арагонским крестовым походом), были очень торжественными. В серьезных обстоятельствах короли XIII в., как и их предки, считали полезным, а то и необходимым привлекать к выпуску своих актов, для усиления их авторитетности, нацию, представленную видными особами. В этом опять же содержались зародыши политической жизни.

Правительство Филиппа Красивого было вынуждено поощрять развитие этих зародышей, поскольку у него был повод чаще, чем это делали прежние короли, заручиться поддержкой нации по случаю особенных событий. Для этого король последовательно использовал два приема, какими располагал, чтобы получить общественное одобрение: он то приглашал представителей трех сословий — духовенства, знати и простонародья — к себе, то посылал делегатов от своего двора давать советы духовенству, знати и простонародью на месте (так сказать, на их комиции).

В марте 1290 г. Николай IV написал Филиппу Красивому, что принял его посланцев и в то же время «посланцев графов, баронов и общин королевства» (comitum, baronum ac universitatum seu communitatum regni nuntios). Других следов совещания 1289–1290 гг., созванного по поводу переговоров, какие тогда велись между Францией и Арагоном, не осталось. Собирались ли бароны и депутаты общин королевства у короля? Опирался ли Филипп Красивый на поддержку, какой комиссары добивались на местных собраниях? Этот вопрос не прояснен.

Мы видели, что в ответ на созыв папой Бонифацием Вселенского собора король в феврале 1302 г. известил знать, церкви и города королевства, что желает «обсудить со своими прелатами, баронами и прочими верными некоторые дела, интересующие короля и королевство»[56]. Действительно, в Париж прибыло множество знатных людей, епископов, аббатов, прокуроров капитулов и представителей добрых городов. Каждое из трех сословий (знать, духовенство, простонародье), проведя обсуждения по отдельности (как в 1284 г.), одобрило политику короля и скрепило печатями написанные в соответствующем духе письма, которые (как в 1290 г.) были отправлены в Рим. Это собрание 1302 г. было первым, которое описали хронисты. Вот почему большинство историков называет его первыми «Генеральными штатами» Франции. Но событие 1302 г. не обладало качеством новизны, какое ему приписали. Современники не увидели в нем ничего необычного. Само название «Генеральные штаты» стало использоваться лишь намного позже появления совещаний такого рода. Некорректно говорить, что «в 1302 г. бюргерство впервые приняло участие в государственных делах», потому что в некоторых ассамблеях XIII и даже XII в. уже участвовали представители трех классов нации. Не факт, что «новизна в 1302 г. заключалась в том, что созыву народного элемента придали форму регулярного представительства»: ведь не доказано, что в 1302 г. созыв представителей добрых городов не производился по аналогии с прецедентами. Ассамблея 1302 г. вследствие исключительной важности конфликта, приведшего к созыву этого собрания, была более многочисленной, более примечательной и оказалась больше на виду, чем любая другая, вот и все: не нужно началом ее работы датировать «зарождение национального представительства», и никакого подражания «парламентам» Англии там, конечно, не было.

В 1303 и 1308 гг. тоже состоялись большие совещания в связи с делами Бонифация и тамплиеров. Процедура, какой следовали в том и другом году, полностью известна[57].

В 1303 г. речь зашла о будущем соборе, направленном против Бонифация. В Париже прошли собрания знати, прелатов и простонародья. Королевство стали объезжать комиссары, собирая заявления о поддержке со стороны как отдельных нотаблей, так и разнообразных организаций — капитулов, монастырей, простонародных общин и т. д. Гильом де Плезиан, Дени де Санс и виконт Нарбоннский, комиссары на Юге, созвали в Монпелье депутатов от знати и городов трех сенешальств — Бокера, Каркассона и Родеза, которые посовещались по отдельности и выразили единодушную поддержку. В то время знали, что делать, чтобы добиться единодушной поддержки.

В 1308 г. королевское правительство хотело получить одобрение мер, которые приняло и еще намеревалось принять против тамплиеров, в виде открытого проявления народных чувств. С этой целью 24 марта разослали циркуляр архиепископам, епископам, аббатам, деканам и прево капитулов и всем церковным учреждениям, призывая их поддержать короля в том, что он предпринял в защиту веры. Встреча была назначена в Туре, куда должен был приехать король, через три недели после Пасхи. Аналогичный циркуляр «мэрам, эшевенам, консулам и общинам выдающихся мест королевства», который призывал каждый «выдающийся город» прислать двух депутатов, датируется 25 марта. Некоторым баронам такие послания были адресованы лично. В то же время сенешали и бальи получали указания передавать все эти повестки «без промедления, специальными гонцами». Большинство прелатов и знатных людей приехали сами. Те, кто не имел такой возможности, прислали доверенных лиц; некоторые в качестве своих представителей выбрали рыцарей или клириков, близких ко французскому двору: так, духовенство Буржской епархии представляли Филипп де Морне (который был канцлером Франции), Пьер де Бурж, Пьер де Прюне, Рено д'Обиньи и Санш де ла Шармуа, клирики из канцелярии или Счетной палаты, в то время как Гильом де Ногаре получил доверенности от восьми из основных сеньоров Юга — Эймара де Пуатье, графа Валентинуа, Амори, виконта Нарбоннского, сеньоров Турнеля, Апшье, Юзеса, Эмарга, л'Иль-Журдена и епископа Вивье. Всем этим доверенным лицам следовало, в границах своих полномочий, не обсуждать, а одобрять то, что будет угодно королю, ad obediendum, ad audiendum mandatum domini regis (Аваллон), ad audiendum ea que per dominum regem ordinabuntur (Сен-Вандрий), «видеть и знать законы и ордонансы нашего государя короля и повиноваться таковым, согласно повелению нашего означенного государя короля и его людей» (Монтьераме), и т. д. Доверенности от городов содержали те же формулы повиновения, предписанного заранее: оба депутата от каждого города посылались только затем, чтобы «выслушать и передать волю короля» (Сен-Дени-ан-Франс), «дабы передать ордонанс нашего означенного государя короля и наших магистров» (Ла-Рош-Гийон), «дабы выполнить волю нашего государя короля Франции» (Васси), «дабы выслушать ордонансы, каковые он издал насчет тамплиеров и других дел» (Вокулёр), и т. д. Представителей простонародья было, кстати, исключительно много: ведь простые деревни, как Оффе в бальяже Ко, считались «выдающимися местами» (loci insignes), и от них как от таковых приглашали делегатов. В выборах, проходивших в городах и деревнях, принимали участие либо все жители, либо «самая большая, сильная и здоровая часть бюргеров». Иногда мероприятие проходило два этапа: вначале происходил отбор представителей, а затем они голосовали по поставленному вопросу. Некоторые общины простодушно осмелились доверить своим депутатам передачу требований местного значения: например, депутатам от Феррьера-ан-Гатине их доверители поручили просить пособие на ремонт церкви Сент-Элуа-де-Феррьер, а депутатам от Бетюна — позволение назначить муниципальные пошлины.

Совещания 1302–1303 и 1308 гг. были самыми общими из тех, какие организовало правительство Филиппа Красивого, потому что только дела Бонифация и тамплиеров казались достойными того, чтобы оправдать нечто вроде национального референдума. Но много было и других[58].

Теперь невозможно не задаться вопросом: в какой мере собрания того времени обладали финансовой компетенцией? При каких условиях власти «повелевали» предпринимать бесчисленные сборы налогов в ту эпоху?

Король, как мы сказали, имел право требовать от своих «верных» службы либо субсидий взамен этой службы, «в случае необходимости». Но кто был судьей, принимавшим решение о «случае необходимости»? Король со своим Советом, более или менее укомплектованным прелатами и баронами, которые постоянно пребывали при дворе или находились там проездом. Именно на одобрение собраний дворцовых советников, прелатов и баронов, несомненно, довольно малочисленных (прелаты и бароны играли там декоративную роль), и ссылался Филипп Красивый в своих декретах о сборе налогов. После катастрофы при Куртре, в августе 1302 г., король велел, чтобы каждый принес в Монетный двор половину своей серебряной посуды, «с одобрения некоторых наших друзей и верных прелатов и баронов»; в марте 1303 г. объявили о сборе пятой части «по совету наших верных прелатов, баронов и других советников»; в октябре 1303 г. эд «наложили» на Шато-Тьерри «после совещания наших прелатов и баронов, решение которых мы смогли получить», и т. д. То есть предоставление согласия здесь было чистой имитацией. Настоящее согласие на исполнение повелений короля (в той мере, в какой такое согласие достигалось) давали комиссарам короля местные собрания знати и бюргеров после переговоров с первыми о способах исполнения.

До конца царствования Филиппа Красивого с представителями податных советовались именно таким образом — не на пленарных ассамблеях, собираемых перед сувереном, а на местных собраниях, которые созывали представители суверена. Этот метод был надежней. Потом, подавлять возможное сопротивление всегда было проще в мелких «Штатах», раздробленных на бальяжи и сенешальства, чем на «Генеральных штатах». Однако в первые годы XIV в. такого расчета могло и не быть. В октябре 1303 г. Филипп Красивый извинялся, что не созвал пленарную ассамблею для обсуждения субсидий: «Потому что мы не смогли собрать всех наших прелатов и баронов королевства так скоро, как требовала срочная нужда...». И когда в августе 1314 г. решились, переживая худшие затруднения, созвать во дворце на острове Сите в Париже собрание, похоже, довольно сходное с собраниями 1302 и 1308 гг., чтобы посоветоваться с духовенством, знатью и «простонародьем» о новых фискальных мерах, каких требовали приготовления к войне, эта ассамблея не стала вступать в споры. 1 августа — сообщают «Большие хроники Сен-Дени» — бароны, епископы и по нескольку бюргеров от каждого города королевства, которые были приглашены, собрались в Париже. Ангерран де Мариньи, рыцарь, «коадъютор короля и правитель королевства», взошел на помост, где сидели король, прелаты и бароны. Обратившись к «народу», он объяснил, почему король созвал их. Он вознес хвалу Парижу и рассказал историю отношений между французскими королями и Фландрией со времен Филиппа Августа. Он сказал, сколько король потратил на войну с фламандцами, — столько денег, что просто удивительно! Он объяснил, что граф и города Фландрии не хотят исполнять мирный договор, хотя скрепили его своими печатями. Наконец, он «заявил бюргерам коммун, собравшимся здесь, что желает знать, окажут ли они ему помощь против фламандцев или нет. Тут, по желанию Ангеррана, поднялся его государь король Франции оттуда, где сидел, чтобы увидеть, кто пожелает оказать ему помощь. Встал Этьен Барбет, парижский бюргер, и заговорил от имени оного города: он сказал, что они все готовы оказать ему помощь, каждый по мере своих возможностей, и идти туда, куда он захочет их повести, за их собственный счет. И после оного Этьена все бюргеры, которые явились от имени коммун, ответили в том духе, что охотно окажут помощь; и король поблагодарил их».

Таким было скромное зарождение «Генеральных штатов» во Франции. Большие пленарные ассамблеи времен Филиппа Красивого просто-напросто брали на себя выполнение желаний короля. Но единственно в силу того факта, что они состоялись, были созданы прецеденты и наметились идеи. Советники Филиппа Красивого не отдавали себе отчет, что поступали неосторожно, поощряя столь частыми совещаниями политическую активность в стране. Сами они от нее не пострадали, это правда; но первые последствия возникли почти сразу же, а через сорок лет современники Этьена Марселя едва не довели их до крайности.

Через несколько недель после августовского «парламента» 1314 г. возникло движение против королевской власти, которое долго считали одним из самых своеобразных эпизодов в истории средневековой Франции, но оригинальность которого преувеличена. История предыдущих отношений Филиппа Красивого с духовенством, знатью и простонародьем, сегодня известная лучше, чем прежде, позволяет отчетливо видеть характер и масштабы этого движения.

IV. Движение 1314 г.

Вот как зарождение движения «союзников» описывает Годфруа Парижский. В 1314 г. объединились французские бароны по всему королевству — бароны Франции, Пикардии, Нормандии, Бургундии, Шампани, Анжу, Пуату, Бретани, Оверни, Гаскони и т. д. Они решили сказать королю, что больше не позволят ему облагать податных тальей без сопротивления. Они сказали ему, что он нарушил клятву, данную при коронации, введя новые налоги. Его предшественники не нуждались в обложении подданных тальей, чтобы царствовать со славой. Он же «съел свой народ» — сотые доли, пятидесятые доли, деньги тамплиеров, евреев, ломбардцев и т. д.; может быть, он и не получил от этого ничего, но его близкие получили позолоченные дворцы. Король подчинился, пишет Годфруа: сбор нового налога, о котором вышло повеление, был приостановлен.

И верно, в некоторых провинциях образовались лиги. Например, акт Бургундской лиги, датированный ноябрем 1314 г., заключили меж собой несколько баронов, «от своего имени и от имени прочих дворян герцогства Бургундского», аббаты, деканы и приоры от имени духовенства и «простонародье» одиннадцати городов «от имени всех городов герцогства, больших и малых». «Мы поклялись, — записали они, — защищать друг друга от всех неразумных начинаний короля». Они условились собираться самое меньшее раз в год в Дижоне, на следующий день после Фомина воскресенья, «чтобы давать указания о том, что послужит общей пользе, и оценивать, что было сделано и что надо будет сделать». Были выбраны два комиссара на год, сир де Курсель и сир де Грансе, рассудить которых, если понадобится, должен был третий комиссар, сир д'Антиньи; они должны были выступать суверенными арбитрами по всем разногласиям между лигерами, особенно знатными, «будь то из-за войны или судов, будь то из-за движимого или недвижимого имущества, будь то по какой бы то ни было другой причине».

Лига герцогства Бургундского и лига графств Оксера и Тоннера, уже объединившиеся с лигой «знати и простонародья Шампани» (к которой принадлежал Жуанвиль), 1 декабря вступили в союз со «знатью и простонародьем стран Вермандуа, Бовези, Артуа, Понтьё и земли Корби». «Весьма превосходный и весьма могущественный монарх, наш дражайший и весьма грозный государь Филипп, — гласит акт этой конфедерации, — ввел и собрал несколько талий, податей, необоснованных поборов, провел ряд изменений монетного курса и совершил ряд прочих поступков, от которых знать и простонародье королевства пострадали и обеднели; не похоже, чтобы это способствовало чести и пользе короля и королевства, как и общей пользе. В связи с этими нареканиями мы несколько раз смиренно и благочестиво просили и умоляли означенного нашего государя короля не вести себя так. Он этому никак не внял и еще в настоящем году пожелал обложить необоснованными налогами знать и простонародье королевства. Мы с чистой совестью не можем этого потерпеть; ибо тем самым мы утратили бы свою честь, свои льготы и вольности и оказались бы навсегда в рабстве, мы и те, кто придет после нас. Мы просили короля и его совет, чтобы нашу жалобу рассмотрели. Он нам ответил, что это право короля и что король достаточно могуществен, чтобы принуждать и карать мятежников. После этого король и в самом деле показал, перейдя к угрозам, что намерен получать от нас означенные блага силой, а не по праву». Лига Вермандуа, Бовези, Артуа, Понтьё и Корби обязалась помогать лиге Бургундии, Оксера, Тоннера и Шампани из-за налога, какого требовали в настоящее время, и в будущем в случае появления каких угодно «новшеств», исходящих от короля или от кого-либо другого. Координировать общие действия должен был совет из двадцати четырех рыцарей, по двенадцать от каждой группы лиг. Это соглашение было двусторонним, вечным и заключалось без ущерба «долгу, верности и оммажам», какие причитались королю Франции. Каждая из лиг, составивших конфедерацию, выступала не только от своего имени, но «от имени своих помощников и союзников». Лига Форе, соединившаяся с Бургундской лигой, была, таким образом, включена в состав конфедерации.

Шампань, Бургундия, Артуа были апанажными землями, но в движение были вовлечены и земли королевского домена. Лиги определенно были в Нормандии, Лангедоке, а также Пикардии и Вермандуа. Впрочем, неизвестно, создавали ли, по примеру объединений Севера и Востока, объединения Запада и Юга собственные конфедерации.

Филипп Красивый уступил; новый налог, ставший поводом для волнения, был «аннулирован». Апеллянты (appellantes et conquerentes) были приглашены в Париж на второе воскресенье поста, чтобы изложить свои доводы. И король готовился, чтобы удовлетворить недовольных, еще раз переиздать ордонанс о реформировании, обнародованный в марте 1303 г.[59], но умер.

V. Тетради лиг 1314 г. и ордонансы Людовика Х

При Людовике Х надо различать две формы реакции на предыдущее царствование. При дворе короля мстили лично советникам покойного короля — так, например, Карл Валуа добился казни Ангеррана де Мариньи. В стране провинциальные лиги, душой которых было мелкое дворянство, продолжали оппозиционную кампанию, начатую в 1314 г. Но обе этих реакции, одновременные, не были связаны друг с другом. Дядья короля, принцы из королевской фамилии, вельможи двора не действовали заодно с лигами. Напротив — Карл Валуа и другие «королевские» родственники (royaux) не могли без досады смотреть на то, что в их собственных имениях организуется сопротивление произволу. Таким образом, что бы об этом ни говорили, Людовик Х не был «вождем феодальной реакции», и ни Карл Валуа, ни королевские родственники не были «сообщниками» этой мнимой реакции.

Хотя лиги не нашли при дворе Людовика Х ни вождей, ни покровителей, тем не менее они были в состоянии выдвигать требования новому королю. И через несколько месяцев после восшествия на трон, весной 1315 г., Людовик Х пожаловал им хартии — Хартию бургундцам, Хартию пикардийцам, Хартию шампанцам, Хартию нормандцам и т. д. В состав некоторых из этих хартий были in extenso [полностью (лат.)] включены тетради лигеров с ответами двора, постатейными. По ним ясно видны и политика лиг, и политика короля[60].

Вот, в качестве примера, статьи «знатных и прочих особ» графства Шампанского, сформулированные очень ясно, с ответами двора. «Мы привыкли, — заявляют шампанцы, — давать свои земли собственным слугам, знатным и прочим, в вознаграждение за службу, отдавая их во фьеф и получая за них оммаж; нам в этом препятствуют». (Ответ: «Пусть они это делают, но отдают только знатным особам, и чтобы от этих щедрот фьеф не слишком уменьшался».) «Королю не надо ничего видеть и ничего знать в наших землях, кроме как в пяти случаях: изъян в законе, апелляция на неправильный приговор, охрана церкви со старинных времен, королевские горожане и неисполнение обязательств, заверенных королевской печатью». (Ответ: «По нашей милости мы не будем вершить суд на землях сеньоров, имеющих право высшего суда, кроме как в вышеупомянутых случаях или в других, где по королевскому праву он будет причитаться нам».) «Король не может ничего приобретать в наших баронствах, землях, фьефах, арьер-фьефах или цензивах». (Ответ: «Мы не будем без их согласия ничего приобретать в их фьефах в виде покупки или по иному добровольному договору, но будем оставлять себе то, что достанется нам, изъятое за вероломство вассала или иным путем, рекомендуя, если нам будет угодно, сюзерену человека, способного обслуживать этот фьеф, либо выплатив за него компенсацию».) «Королевские сержанты и прево на наших землях судят наших людей и подвергают их пытке, вопреки нашим обычаям и вольностям». (Ответ: «Это было запрещено прежними ордонансами»). «Мы не подлежим суду согласно порядкам, какие предусматривает обычай Шампани». (Ответ: «Обычай будет соблюдаться, кроме случаев, когда суд причитается нам на основе подсудности или суверенитета».) «Прежние ордонансы о королевских горожанах не выполнялись». (Ответ: «В дальнейшем они будут выполняться».) «Если наши люди, обязанные платить нам талью, или менморт, или формарьяж, или денежный оброк и т. п., покидают наши земли и переходят под юрисдикцию короля, король не может и не должен их принимать. Мы привыкли следить за ними, взимая с них каждый год назначенные талью, формарьяж и менморт». (Ответ: «Принято, кроме как для случаев, когда эти люди отказались подчиняться своему сеньору и об этом отказе (désaveu), который зафиксировал назначенный для этого сержант, сеньор был должным образом уведомлен».) «Дворяне Шампани подсудны королевским бальи, а не прево». (Ответ: «Да, при рассмотрении дел о наследстве и о корпоративной чести, при наличии состава преступления, если нет соглашения, предусматривающего обратное».) «Встарь, когда шампанского дворянина подозревали в преступлении, следовало выслушать его оправдания, а если кто-то обвинял его, он мог защищаться путем судебного поединка, если не хотел, чтобы его дело расследовали». (Ответ: «Мы желаем, чтобы оправдания тех, кого задержали по обвинению в преступлении, были бы выслушаны. Если по их делу проведено какое-то расследование, пусть их не судят и не приговаривают на основе этого единственного расследования».) «Люди короля подвергают шампанских дворян пытке, вопреки обычаям и кутюмам». (Ответ: «Мы желаем, чтобы ни одного дворянина не подвергали пытке, если нет столь веского доказательства преступления, которое бы побуждало это сделать по правовым и разумным основаниям. И чтобы никого не судили и не приговорили, если он стоит на своем, отказываясь признаваться, достаточно долгое время после пытки».)

Эти ответы не смогли удовлетворить шампанцев. Те вздумали попросить у короля «дополнений» и «разъяснений». Он их дал. Вот только дополнения дополнили немногое, а объяснения почти ничего не объясняли. Лигеры, в частности, отметили, что король заявил: «Во многих своих ответах мы ссылались на наше королевское право и нашу верховную власть». Тогда лигеры призвали короля объясниться на этот счет. Он объяснился, не объясняясь, в таких выражениях: «Мы желаем, чтобы сержанты и прево никогда не вмешивались в дела, относящиеся к праву и суверенитету короля, на землях дворян, имеющих право высшего суда, без особого поручения своего бальи или его заместителя». Но шампанские дворяне были очень упорными: это объяснение датируется маем, а в сентябре они настояли на новом. Людовик Х наконец подчинился: «Мы даровали дворянам Шампани ответы на прошения, каковые они принесли, отметив случаи, касающиеся нашего королевского величества; они попросили определения; вот оно: Компетенция королевского величества распространяется на случаи, рассмотрение которых по праву или по старинному обычаю может и должно причитаться верховному монарху и никому другому!»

У всех провинциальных хартий 1315 г. — один и тот же характер, и в них можно найти большинство претензий, перечисленных в Хартии шампанцам. Тем не менее лиги бургундцев, пикардийцев, нормандцев и т. д., каждая со своей стороны, предъявляли особые требования[61].

Если рассматривать эти документы в комплексе[62], то статьи всех хартий довольно легко классифицировать по нескольким большим рубрикам. В первую очередь лигеры повсюду требовали, чтобы соблюдались старинные обычаи знати — сохранялись турниры, частные войны и судебные поединки. Пикардийцы и бургундцы считали очень важным, чтобы дворянам было дозволено «воевать между собой, ездить верхом, направляться куда угодно и носить оружие, без того чтобы их принуждали заключать перемирия, давать гарантии мира и т. д».; они также не хотели, чтобы дворян кстати и некстати привлекали к суду и чтобы их судили королевские чиновники: «У дворян не должно быть, — заявляли бургундцы, — иных судей, кроме дворян». Выражалось недовольство всеми новшествами, наносившими вред сеньориальной юстиции, — ростом численности табеллионов и сержантов короля, «признаний», «королевских случаев». Лигеры во всеуслышание жаловались, что притязания людей короля на доходы, получаемые от бастардов, приобретения, какие король делает в сеньориях, помехи, какие король чинит приобретению дворянских фьефов незнатными людьми, подрывают и обесценивают сеньориальную собственность. Наконец, и прежде всего, лигеры выступали против того, чтобы король напрямую призывал людей из сеньорий в королевское войско. Бургундцы не хотели, чтобы вассалов герцога Бургундского, графа Форе и сира де Божё призывали непосредственно в королевское войско, равно как и обязывали откупаться от военной службы: «Наши люди, — гласит Хартия лангедокцам за январь 1316 г., — не будут принуждать подданных дворян платить нам субсидии, кроме случая, когда, согласно общему праву, данное лицо не освобождено от этой повинности, и в отсутствие противного обычая или случая, когда означенные подданные сами расположены помочь нам... Дворяне в своих имениях будут осуществлять набор в войско сами, кроме как при созыве арьербана».

Таким образом, лигеры в 1314 г. хотели только возврата к прошлому, ретроградных реформ, восстановления «добрых обычаев» и установлений времен Людовика Святого, которые они, ошибаясь, считали сильно отличавшимися от современных обычаев. Их дерзость не заходила дальше обращения к «реестрам монсеньора святого Людовика» и просьб возвратить в силу старинные ордонансы. В самом деле, почти все статьи провинциальных хартий 1315 г. текстуально уже содержались в ордонансах, изданных Филиппом Красивым в годы кризиса, с 1302 по 1304 г. К тому же Людовик Х прямо подтвердил Великий ордонанс 1303 г., конституции Людовика IX и даже Фридриха II. Лигеры образца 1314 г. почти не выражали иных желаний, кроме исправления некоторых обычаев из административной практики, уже сто раз выявленных и осужденных. И протестовали лишь против тех из них, которые наносили ущерб дворянам. То есть их программа не была ни новой, ни смелой, ни способной объединить вокруг себя сторонников. Отличие их поведения от поведения английских баронов при Иоанне Безземельном, Генрихе III и Эдуарде I было разительным.

Людовик Х, со своей стороны, отвечал лигерам так же, как много раз отвечал недовольным Филипп Красивый, то есть уступками, которые сводились на нет недомолвками и уклончивыми формулировками. Он не пожаловал ничего или почти ничего, что не даровалось бы ранее и что он, по обыкновению, не обесценил бы оговорками. Это ясно видно из приведенного выше краткого анализа Хартии шампанцам. Процедура никогда не варьировалась: выяснялись обычаи; если расследование подтверждало правоту лигеров, обычай должен был сохраниться, «если только случай не окажется таким, что с обычаем придется не посчитаться»; чиновники короля, которые будут уличены в преступлении, будут уволены и никогда не вернутся в должность, «если только в данном случае не будет принято особое решение...». И так далее.

Обещания реформ, содержащиеся в хартиях 1315 г., были даны неохотно, с едва скрытым намерением не посчитаться с ними. Как лигерам, наученным опытом, не пришло в голову потребовать гарантий? Они не потребовали никаких; шампанцы, бургундцы, лангедокцы добились лишь того, что предоставлялось уже не раз без результатов, поддающихся оценке, — в день вступления в должность чиновники короля должны были клясться, что будут верно соблюдать хартию провинции. Не доказывает ли это, что оппозиционное движение 1314–1315 гг. не было столь продуманным, столь грозным, как, что довольно естественно, заставляют предположить документы, в своем роде почти уникальные в нашей истории, — Акты ассоциации и конфедерации в польском духе за ноябрь 1314 г.[63]?

Впрочем, есть и другие основания считать, что лигеры были скорее робкими. Бургундцы просили Людовика Х взять на себя обязательство «не проявлять никакой нелюбезности к дворянам Бургундии, ни к одному из них, из-за союзов, какие они заключили». Овернцы хвалились тем, что не действовали заодно с другими провинциальными объединениями: «Они служили нашему дорогому государю и отцу и нам, как могли; и в то время, когда другие земли нашего королевства выдвигали к нам требования и оказывали на нас давление, они не пожелали на нас давить; они по-прежнему этого не хотят; и они ждут от нашей милости, чтобы мы пожаловали им то, что было пожаловано другим...».

По «сказам» и политическим песням 1315 г. и последующих лет можно понять, какие чувства лиги 1314 г. вызывали у парижского бюргерства, очень приверженного монархической идее. Автор «Сказа о союзниках», в частности, заявляет, что «союзники», столь гордые своей «благородной кровью», своими действиями быстро обнаружили пагубные намерения. Не один поначалу обманулся, вскоре раскаявшись в этом. Они вербовали себе сторонников, требуя восстановления «старых добрых обычаев»:

Но быстро выявился их злой умысел. Это заговорщики: они, безумцы, хотели посягнуть на «священную корону», которую прославили их предки. Они взялись за оружие, «не бросив вызов», хотя такое поведение не было оправдано какой-либо несправедливостью по отношению к ним. Разве они не имели свободного доступа к королю? Разве король не был готов выслушать их доводы? Конечно, они пожалеют о своих насильственных действиях. Король сумеет обуздать беспорядки:

Пусть они остерегаются и «не доводят до крайности свое безумие», уже зашедшее слишком далеко. Вот они уже как зверь, которого нагоняют борзые. Автор призывает короля покончить с ними. В заключение он пишет:

Похоже, в самом деле лиги вскоре стали повсюду пугать мирных людей, которые поначалу одобряли их или даже присоединялись к ним. Люди стали догадываться о том, что происходит. Среди лигеров были робкие и горячие: «Одни стремились к тому, чтобы были упразднены дурные обычаи, другие намеревались стать хозяевами добрых городов и сельской местности». Те из дворян, кто был робок, заблаговременно покинули движение, вместе с клириками и представителями простонародья. Во главе движения встали самые пылкие, и их бессистемная деятельность, выражавшаяся в эксцессах, через недолгое время повлекла за собой вмешательство королевской власти, которую поддержали все, кто был заинтересован в сохранении общественного мира. Кризис 1315 г. не ослабил королевское правительство; оно легко одержало победу.

С другой стороны, хотелось бы знать, как функционировала организация, описанная в актах ассоциации и конфедерации 1314 г. К сожалению, по провинциям Запада и Юга документов нет[64]. Но деятельность лиг Артуа, Пикардии, Шампани и Бургундии после составления хартий известна немного лучше.

Дворяне Артуа объединились не только против королевского произвола, но и против своей графини Маго д'Артуа и ее главного советника Тьерри д'Ирсона, которого обвиняли в нарушении «добрых старинных обычаев». Но в этой местности движение раньше, чем в других местах, отклонилось в сторону, потому что на него повлиял вопрос наследования. У графини Маго графство давно оспаривал ее племянник Робер д'Артуа; его сторонники, которых среди лигеров было много, попытались лишить графиню владений. Из-за этого лига раскололась: все, кто не поддерживал Робера, вышли из нее, в том числе сиры де Лик и де Недоншель, «вступившие в союз не для оскорблений и бесчинств, а только затем, чтобы требовать возрождения старинных нравов и обычаев и хранить их». Эшевены Эра отказались присоединяться «к дворянам Артуа, которых называли союзниками». Эшевены Кале, узнав, что «рыцари и дворяне Артуа сказали весьма превосходному монарху, нашему государю королю Франции, что Тьерри д'Ирсон несколько раз совершал вымогательства у добрых городов Артуа и что города Артуа жаловались на это», заверили, что ничего подобного не было. Аналогичные заявления сделало большинство городов, коллегиальных церквей, капитулов и монастырей Артуа. Тогда «союзники» из Артуа, дворяне из партии Робера, перешли к насилию: «Госпожа де Пуатье (дочь Маго д'Артуа, жена будущего Филиппа V), ее брат и их друзья обедали в усадьбе Вис; туда явились союзники — многочисленные жандармы, с обнаженными мечами, на конях. Они швырялись грязью в лицо и на одежду госпоже де Пуатье, которая смиренно просила выслушать ее». Дело было в 1315 г. Вмешался король (Людовик Х); он велел рассмотреть в своем суде притязания союзников и аргументы в защиту графини и в конечном счете передал Артуа «под ее руку», чтобы восстановить мир. Но этого было недостаточно. Местные «союзники», уже слишком разгоряченные, чтобы посчитаться с королевским покровительством, разграбили замок графини в Эдене (обезглавив там статуи королей, стоявшие вдоль стен), и началась война.

«Союзники» из Артуа вступили в конфедерацию непосредственно с лигами Вермандуа, Бовези, Амьенуа, Корби и Понтьё. Поддержали ли пикардийцы в массе своей дело артуасцев? Известно только, что Жан Пате, клирик, и Тома де Марфонтен, рыцарь короля, с 1315 по 1318 г. несколько раз ездили «к союзникам из Артуа, Вермандуа и прочих земель Пикардии, чтобы вести с ними переговоры о мире и о соглашении и чтобы сообщать им волю короля». Впрочем, исход этого конфликта, затянувшегося на несколько лет, никогда не вызывал сомнений. В ноябре 1316 г. подчинился Робер д'Артуа, в феврале 1319 г. на конференции в Мондидье от мятежников откололись союзники из Амьенуа; наконец, в марте 1319 г. на конференции в Компьене уполномоченные дворян Вермандуа убедили дворян Артуа принять предложения о соглашении, выработанные людьми короля. В 1320 г. маршал Матье де Три и коннетабль Гоше де Шатильон разрушили последние замки тех, кто, как сир де Фьенн и Ферри де Пикиньи, упорно желал продолжать борьбу. Последовали штрафы, конфискации; кое-кого изгнали; а некий Алар де Сент-Альдегонд был колесован и обезглавлен в Париже «за союз с баронами Пикардии и Артуа».

В Шампани и в Бургундии, как и в Артуа, масла в огонь подлил вопрос престолонаследования.

Людовик Сварливый, умерев 5 июня 1316 г. в Венсенне, оставил только дочь, Жанну; его жена Клеменция Венгерская была беременна. Впервые Капетинг умер, не оставив наследника мужского пола. Если королева разрешится девочкой, кому достанется корона? А кому пост регента, прежде чем королева родит и потом, если она родит сына? Ситуация, ставившая подобные вопросы, была бы очень опасной для королевской власти, если бы у движения 1314 г. было столько же мощи и глубины, сколько и размаха[65].

VI. Деятельность лиг и их исчезновение при Филиппе V

Три принца могли считать, что у них есть права на наследство Людовика Х, — его брат Филипп (Длинный), граф де Пуатье, его дядя Карл Валуа и герцог Эд Бургундский, брат Маргариты Бургундской (первой жены Людовика Х) и, соответственно, дядя Жанны, старшей дочери покойного.

Филипп Длинный быстро захватил пост регента, якобы временно. Карл Валуа, предприняв, возможно, несколько слабых попыток стать самостоятельным игроком, далее был озабочен в основном тем, чтобы за содействие регенту ему платили: он очень нуждался в деньгах. Наконец, в сентябре 1316 г. было заключено соглашение между Филиппом и Эдом Бургундским: если королева родит дочь, за дочерьми Людовика Х будут сохраняться права на корону, пока принцессы не вступят в детородный возраст; казалось, Филипп привлек герцога Бургундского на свою сторону.

В сентябре королева родила сына, который скоро умер. Отныне предстояло выбирать только между Жанной, дочерью Людовика Х и Маргариты Бургундской, и регентом Филиппом. 9 января 1317 г. Филипп организовал себе коронацию в Реймсе, чтобы на его стороне была сила свершившегося факта. Но с коронацией оказалось связано несколько инцидентов. На ней не присутствовал ни один светский вельможа, за исключением Карла Валуа и Маго д'Артуа. Старая герцогиня Агнесса Бургундская, дочь Людовика Святого, выразила протест от имени Жанны. Герцог Бургундский со своей стороны заявил, что не приедет на церемонию, и потребовал, чтобы решение насчет прав Жанны приняли пэры.

Тут обе стороны стали искать поддержки общественного мнения.

В феврале 1317 г. в Париже собралась ассамблея, в которой участвовали магнаты и дворяне, прелаты, парижские бюргеры и доктора Парижского университета. Она единодушно одобрила то, что сделал Филипп; кроме того, по словам одного хрониста, она якобы выдвинула принцип «женщины королевскую власть во Франции не наследуют». В то же время новый король разослал по всему королевству комиссаров с инструкциями, из которых мы приведем несколько отрывков: «Они пригласят к себе всех прелатов и прочих духовных особ, баронов-баннеретов и прочих дворян каждой провинции, всех, кого только смогут собрать, и расскажут им, так любезно, как только смогут, как новый король обрел королевское достоинство, сколь велико его желание сохранить с ними добрый мир, искоренить все новые притеснения, восстановить добрые обычаи святого Людовика и т. д. Потом от имени короля попросят их воздержаться от союзов, какие некоторые из них заключили либо, возможно, хотели бы заключить из-за обид, которые им причинили, в том, о чем они говорят. Пусть как можно наглядней представят им величайшие неприятности, опасности для тела и души, ущерб светским владениям, какие могут повлечь и уже повлекли за собой подобные союзы. Они смогут представить отдельно старейшим и мудрейшим, которые позже объяснят остальным, какой великой опасностью это грозит, то ли из-за возбуждения народа, то ли по многим прочим причинам. Примеры следует взять из сведений о том, что происходит в Ломбардии и в других странах. Ведь народ мало уважает дворян... Так они будут говорить с теми, кто признается, что он союзник. Тех, кто не союзники, они именем короля попросят не входить в эти союзы и возьмут с них клятву, что те туда не вступят».

Один парижский романист добавил, что «король лично посетил несколько городов своего королевства и что он до такой степени пленил сердца простого люда и горожан Парижа, что не только Париж, но и все коммуны королевства обещали помогать ему против всех и, в частности, против союзных баронов, если те на него нападут».

С противоположной стороны в январе 1317 г. состоялась ассамблея «баронов, дворян, духовных лиц, бюргеров и пр. герцогства Бургундского» и «еще нескольких мудрецов извне», на которой «узурпация» Филиппа подверглась осуждению. 10 апреля в Эноне, близ Жуаньи, провели большое собрание «дворяне Шампани». Решения, принятые в Эноне, были посланы всем друзьям Жанны. Экземпляр, адресованный Иоанну III, герцогу Брабантскому, сообщал, что госпожа Жанна тщетно пыталась добиться обсуждения своих прав с участием сторон перед пэрами королевства и «приглашенными вместе с ними мудрыми и добрыми людьми Французского королевства, как клириками, так и мирянами». «Граф де Пуатье», то есть Филипп V, ответил угрожающими приготовлениями. «Нам дали понять, что он намеревается нанести нам вред, нам и нашей стране, если сможет. Вот почему, дражайший сир и друг, мы просим вас как нашего сира, друга, товарища и союзника помочь нам защитить наши земли и честь. Граф Бургундский, граф Неверский, мы и наши союзники с этой стороны на Пасху объединим свои силы против того, кто хотел бы наброситься на наших союзников и товарищей».

Казалось, на Пасху 1317 г. неизбежно разразится война. Однако проявления враждебности позволил себе всего один из друзей Жанны — Людовик Неверский, поддерживавший связи с мятежниками в Артуа; его быстро усмирили — речь идет о маленькой «Неверской войне» весной 1317 г. Ни бургундцы, ни шампанцы не шелохнулись. Они согласились принять участие в «конференциях». Уже на конференции в Мелёне (в июне-июле) они отказались отстаивать для Жанны права на корону Франции; теперь они требовали для нее только Шампань и Наварру. После этого переговоры затянулись. Но 27 марта 1318 г. все уладилось: герцог Бургундский женился на дочери Филиппа V с перспективой получения ею Артуа и Франш-Конте; для племянницы он согласился на 15 тыс. турских ливров ренты с перспективой получить Шампань в случае, если Филипп V умрет, не оставив детей мужского пола.

В тот же период Карл Валуа одержал победу над лигой, угрожавшей его власти в апанажах Мэн и Анжу.

«Союзники» не сделали ничего.

VII. Совещания и собрания при Филиппе V и Карле IV

Тем не менее введенный Филиппом Красивым обычай очень часто апеллировать к общественному мнению закрепился. Кроме того, в первые годы XIV в. король настолько часто обращался к подданным за одобрением и за денежной помощью, как через комиссаров, совершавших турне по провинциям, так и через пленарные собрания представителей нации, что для нации начался процесс политического воспитания. Полагают, что некоторые его признаки можно найти в истории периода с 1317 по 1328 г.

В начале 1317 г. Филипп V, не удовлетворившись созывом в Париже собрания, о котором мы говорили, разослал повсюду комиссаров, чтобы распустить то, что оставалось от лиг, и добиться одобрения своего восшествия на престол, о котором нельзя было сказать, что его легитимность не вызывает сомнений. В то же время (опять-таки с целью привлечь на свою сторону население, в частности, простой народ) он повелел видным городам бальяжей Санлиса, Вермандуа, Амьена, Орлеана, Макона, Санса, превотства Парижа и пяти бальяжей Нормандии прислать на воскресенье 6 марта в Париж депутатов, чтобы обсудить «некоторые нужды, касающиеся нас и состояния Французского королевства, общего блага и процветания добрых городов и всех наших подданных». Подобный же призыв (в Бурж, на воскресенье 27 марта) был направлен более чем ста городам бальяжей и сенешальств Центра и Юга.

Собрание депутатов городов Севера (Лангедойля) произошло в назначенном месте и в назначенное время. Состоялось несколько сессий. Депутаты предъявили прошения: «Пусть в королевстве соблюдают доброе право и доброе правосудие, пусть народ содержат так, как было привычно во времена святого Людовика; пусть им будет позволено в случае смут отражать силу силой». В итоге 12 марта 1317 г. был составлен ордонанс: отныне в каждом городе должен был иметься капитан, командующий местными ополченцами, которым разрешалось носить оружие; все капитаны городов в каждом бальяже будут подчинены генерал-капитану, назначаемому королем. Этот ордонанс, отвечавший желаниям представителей городского населения, похоже, начал выполняться.

Ассамблея депутатов Юга состоялась в назначенном месте и в назначенное время и заседала несколько дней. Депутаты высказали замечания; нововведения королевских чиновников, наносившие ущерб привилегиям и льготам городов, были отменены; здесь тоже попросили о «возвращении ко временам святого Людовика». Ордонанс от 7 апреля удовлетворил эти желания.

В апреле в Париже было созвано общее собрание, в котором участвовали дворяне Севера и Юга, прелаты и уполномоченные аббатств и капитулов Севера и Юга, депутаты от добрых городов Севера, уже принимавшие участие в собрании 6 марта, и, вероятно, некоторые из депутатов, ранее заседавших в Бурже. Судя по повесткам и доверенностям, написанным для этого созыва, похоже, должен был обсуждаться вопрос крестового похода. Обсуждался ли он, неизвестно.

Весной 1318 г. король велел изложить собранию прелатов и баронов «причины войн и смут, опустошающих страну», и попросил ему помочь. Судя по письму Филиппа V, датированному 28 мая, прелаты, посовещавшись, ответили, что «они смогут дать королю благоприятный ответ только после созыва провинциальных соборов». Не исключено, что и бароны тоже ответили: они не могут ручаться за всю знать. В самом деле, к тому времени Филипп V созвал четыре больших собрания: в Париже, через две недели после дня святого Ремигия, — уполномоченных добрых городов бальяжей Севера (трое-четверо от доброго города); в Бурже, на восьмой день после Праздника всех святых, — дворян Берри, Ниверне и Оверни; в Тулузе, на 18 декабря, — уполномоченных добрых городов бальяжей и сенешальств Юга; также в Тулузе, на Рождество, — знати Юга.

Из письма Филиппа от 17 ноября 1318 г. следует, что дворяне Берри, приняв во внимание военные расходы, пожаловали «по собственной воле, из чистой щедрости, пятнадцатую часть от всех продуктов, урожая и доходов с их земель в течение года». Но они оговорили, что им будет позволено избрать сколько-то достойных людей для сбора этой подати; полученные деньги будут передаваться на хранение, чтобы их тратили исключительно на военные нужды; этот акт великодушия не используют как прецедент, неприятный для дворянства Берри; чиновники короля не смогут никого принуждать платить пятнадцатую долю, вотированную дворянами, кроме как по прошению означенных дворян или избранных ими сборщиков; если войны не будет, собранные деньги будут возвращены; если она будет, этот вклад избавит местных дворян от всякой военной службы. Знать Перигора и Керси тоже вотировала пятнадцатую долю на аналогичных условиях, уже вошедших в традицию. Депутаты городов Севера и Юга со своей стороны обязались предоставить контингенты, которые будут содержаться за их счет.

Оставались дворяне бальяжей Севера (Шампани, Нормандии и т. д.) и сенешальств Запада (Сентонжа, Пуату, Лимузена), то есть регионов, где «союзники» прежде были наиболее многочисленными. К ним пока не обращались. Филипп V созвал их всех вместе, в свою очередь, 12 ноября 1318 г. на 10 февраля 1319 г. в Париж. Считалось, что они настроены против короля, и, несомненно, поэтому им решили предоставить слово после остальных. Эта предосторожность оказалась излишней. Они воздержались от приезда. Из Шампани не приехал никто. Те, кто прибыл из Нормандии, заявили, что они недостаточно многочисленны, чтобы говорить от имени знати провинции. Чтобы преодолеть это пассивное сопротивление, сочли за благо разобраться со всеми по отдельности. Знать Шампани созвали еще раз на вербное воскресенье в Провен, где должен был присутствовать король; знать Нормандии — в Лизьё, на март, на собрание в присутствии епископа Амьенского и Робера д'Артуа; знать Вермандуа и Пикардии — в Компьень, в палату королевского дворца; знать Пуату — в Пуатье; знать Турени — в Тур; знать Сентонжа, Ангумуа и Лимузена — в Ангулем; знать Парижского превотства и Орлеанской области — в Париж. Был ли успешным результат этого дробления? Во всяком случае, не вызывает сомнения, что шампанцы не побоялись еще раз проявить строптивость, коль скоро король написал некоторым из них: «Вы и некоторые из означенных дворян не явились к нам, что вызывает наше неудовольствие, ибо нужда, ради которой мы вас приглашали, в день заседания в Провене удовлетворена не была».

Из-за того, что в тот период собрания созывались часто, процедуру их созывов решили сделать регулярной. До тех пор королевская канцелярия оставляла бальи и сенешалям заботу о созыве дворян и общин их округов, потому что «она не знала их имен и названий». При центральном дворе стала ощущаться потребность в точном списке знати, духовенства и городов всего королевства. В декабре 1318 г. и в январе 1319 г. король сообщил бальи и сенешалям, что ему нужно знать имена и численность прелатов, аббатов, приоров монастырей, баронов, дворян, названия городов и прочих видных мест на подведомственной им территории: «Нам приходится часто им писать, — заявил он, — мы хотим знать, кому пишем...».

28 апреля 1320 г. от прелатов, баронов и представителей нескольких добрых городов потребовали явиться лично или прислать уполномоченных в Понтуаз через три недели после Троицы, чтобы обсудить монетный вопрос. В июне 1321 г. состоялось новое собрание «прелатов, баронов, [представителей] коммун городов и еще некоторых особ». На повестке дня стояли вопросы монет, мер и весов, отчуждений территории королевского домена и «поездки за море», то есть крестового похода. Правительство спросило, не уместно ли провести переплавку и унификацию монет, унификацию мер и весов и, сверх того, «какую помощь [участники] соизволят оказать королю, если примут решение, что исполнение упомянутых выше действий будет благом». Прелаты, переговорив меж собой, заявили, что в принципе вполне одобряют предложенные меры; но «что касается означенной помощи, они желают посовещаться с прочими прелатами, капитулами церквей и монастырями», которые съехались бы на провинциальные соборы; они запросили сведения и пообещали, что окончательный ответ дадут к 1 декабря. Есть основания думать, что депутаты городов тоже попросили о возможности снестись с последними. Ту же тактику проволочек уже применяли в подобных обстоятельствах в 1318 г.

Как и в 1318 г., было принято решение выяснять мнения по отдельности. Людям короля поручили изложить планы и просьбы короны духовенству каждой церковной провинции, созвав его на соборную ассамблею. Другие комиссары отдельно опрашивали делегатов Лангедойля и делегатов Лангедока. Но снова не раз возникло сопротивление: в июле 1321 г. бюргеры, собравшиеся в Париже, ответили, что не могут оказать помощь, что выкуп монет их не касается и что «им вполне достаточно своих локтей»; окончательный ответ депутатов от городов бальяжей Амьена и Вермандуа, переданный 10 октября в Орлеане графу Булонскому и сиру де Сюлли, делегатам короля, тоже содержал категорический отказ: «Item, на просьбу о помощи означенные уполномоченные отвечают, что, поскольку вышеназванное совещание сочло, что все названное [изменение монет, весов, мер и т. д.] отнюдь не будет полезным и у добрых городов ныне незачем просить о помощи, ибо их весьма обременяют войны, рыцарство, свадьбы и бесплодность времени...».

Когда Филипп V в 1322 г. умер, не оставив детей мужского пола, третий сын Филиппа Красивого Карл Маршский, который во время предыдущего царствования несколько раз выказывал в отношении брата яростную враждебность, без труда наследовал ему под именем Карла IV, в ущерб племянницам. И на сей раз никто не помыслил воспользоваться случаем, чтобы нарушить спокойствие.

В царствование этого монарха можно обнаружить след собраний, состоявшихся в 1323 г. в бальяжах и в 1325 г. в сенешальствах Лангедока. Во время войны с Англией в 1326 г. король созвал в Мо прелатов и баронов, чтобы попросить у них помощи и совета; потом по провинциям были разосланы комиссары. В поручении, данном герцогу Бургундскому и епископу Шартрскому, которые ехали в герцогство Бургундское и «в части Макона и Лиона», говорилось, что король пожелал избавить особ и депутатов, которых поначалу собирался пригласить к себе на пленарное собрание, от дорогостоящего переезда; комиссары опишут баронам, дворянам, бюргерам и местным жителям причины войны и нужды королевства, выслушают их жалобы на королевских чиновников и договорятся с ними о помощи, какую надлежит оказать.

VIII. Заключение

Почему Франция не была свободной страной? Тот, кто решил бы, что способен ответить на этот вопрос, выказал бы чрезмерную смелость. Тем не менее в истории первых лет XIV в. обнаруживается одно обстоятельство, которое, несомненно, было одной из причин этого знаменательного факта: в эпоху, которая стала решающей в политической жизни страны, между сословиями нации не было согласия. Дворяне, объединяясь в 1314 г. в лиги, для проформы упоминали духовенство и простой народ в своих хартиях конфедерации; но в реальности классовый эгоизм обрекал их на изоляцию. Духовенство они ненавидели; объединяясь с ним против королевского произвола, они в то же время просили у короля поддержки против духовенства: «Наши чиновники, — гласит Хартия перигорцам и керсийцам за июль 1319 г., — не станут препятствовать дворянам захватывать движимое имущество церковников; они не потерпят, чтобы служители церкви злоупотребляли своей юстицией, урезая юрисдикцию дворян». «Простой люд», бюргеров и прочих они презирали и боялись; нечто вроде жакерии, вспыхнувшей в 1315 г. в Сансской епархии, было подавлено сообща людьми короля и местными дворянами; чтобы разубедить дворян подавать дурной пример революционного волнения, люди короля в 1317 г., как мы видели, напоминали им, что «народ не любит дворян...». Народ их на самом деле не слишком любил. Впрочем, все эти люди — дворяне, клирики и богатые бюргеры, которым существовавшее положение вещей было выгодно, были заинтересованы в его сохранении, сколь бы ни раздражали их некоторые проявления королевской власти. Они бы охотно сказали, подобно жонглеру:

Из-за этой неспособности объединяться и ультраконсервативных инстинктов высших классов во Франции инициативу объединять сословия нации на общих собраниях брали на себя короли: «Генеральные штаты» не были навязаны последним Капетингам по прямой линии, как английским Плантагенетам — «парламенты». Но, в конце концов, обычай совещаться с нацией, каким бы ни было его происхождение, к моменту восшествия на трон династии Валуа существовал. А если он существовал, значит, шансы на утверждение представительных институтов и нравов свободных людей были утрачены не все.

Внешнюю политику последних Капетингов по прямой линии диктовала в основном сама природа вещей. Французское королевство было первой державой Европы; разумеется, его лидеры пытались этим пользоваться, чтобы расширять его территорию за счет территорий врагов и соседей, — абсолютное бескорыстие Людовика Святого было случаем исключительным. А ведь в конце XIII в. у французского короля были естественные враги — оба монарха, имевшие владения одновременно в королевстве и за его пределами, то есть герцог Гиенский (король Англии) и граф Фландрский (князь Священной Римской империи), в то время как на востоке однородная масса королевства притягивала к себе земли бывшей Лотарингии и бывшего Арльского королевства, которые, наполовину отколовшись от империи, дрейфовали между Германией и Францией. Опасность заключалась в следующем: вместо того чтобы нацелиться на Гиень, долину Роны и левый берег Рейна, растрачивать национальную энергию на преждевременные или абсурдные действия за Альпами или за Пиренеями. Такую ошибку совершил Филипп Смелый. С 1285 г. и до пришествия династии Валуа ее избегали.

Значит ли это, что замыслы правительства Филиппа Красивого и его сыновей во внешней политике были ясными, глубоко продуманными и выполнялись последовательно? Некоторые историки допускали, что да. Но в этом можно усомниться: ведь людям того времени, высказывавшим реалистические планы, не давали возможности попытаться их осуществить, а лица, обладавшие властью, судя по реальным фактам, похоже, четких планов не имели.