Филипп VI. Первый из Валуа

Филипп унаследовал от Капетингов ряд животрепещущих проблем, которые на протяжении нескольких десятилетий тяготили монархию, так и не обретя своего решения. Конфликты с Фландрией с начала века ввергли королевство в почти перманентное состояние войны. Приход к власти нового короля также возбудил аппетиты Роберта д'Артуа, который был полон решимости выиграть последнюю судебную тяжбу у своей тетки Маго. Что касается династического кризиса 1328 года, то он ослабил позиции первого Валуа, который всячески подчеркивал свое происхождение из рода Капетингов. Все эти проблемы Филиппа пытался решить на протяжении своего царствования.

Восстание фламандцев

Восстания во Фландрии были постоянной проблемой правления последних Капетингов, а Карл IV, предшественник Филиппа, умер, так и не сумев разрешить кризис, начавшийся еще в начале века. Напряженность возникла из-за того, что Ги де Дампьер, граф Фландрии, стремился к сближению с англичанами. В отместку французы с 1300 года оккупировали графство. Такое положение дел устраивало патрициев фламандских городов, лелиартов, но вызывало недовольство простого народа. 18 мая 1302 года, во время Брюггской заутрени, восставшие убили расквартированных в городе французских солдат. За Брюгге последовали Ипр и другие фламандские города, что спровоцировало войну с королем Франции, которую он с большим трудом и ценой тяжелых потерь все же выиграл. В битве при Куртре, известной как Битва золотых шпор, 11 июля 1302 года французская армия была разгромлена, после чего Филипп IV сумел переломить ситуацию одолев фламандцев в сражении при Монс-ан-Певель (1304 год) и в 1305 году добился подписания мира в Атис-сюр-Орж. Но для выполнения статей этого договора потребовалось еще несколько раз собирать королевскую армию.

Однако приход к власти во Фландрии в 1322 году Людовика Неверского породил надежды на нормализацию отношений между королевством и графством. Новый граф, воспитывавшийся в Лувре и женатый на Маргарите, дочери Филиппа V, рассматривался как активный проводник этого сближения. Однако это очень не понравилось жителям Фландрии, которые не приняли приход к власти человека, которого они считали иностранцем, подчиняющимся Франции. Восстание назревало уже несколько месяцев и вспыхнуло летом 1323 года, когда Людовик Неверский уступил сеньорию и привилегии порта Слейс Жану, графу Намюра. Этим подарком Людовик Неверский хотел отблагодарить своего дядю за поддержку в борьбе с Робертом де Касселем, претендентом на графство, но для Брюгге это стало серьезной проблемой. Слейс был для Брюгге внешним портом, и город не мог допустить, чтобы он попал в руки нового сеньора. Поэтому Брюгге поднял восстание против графа. Это было не первое восстание такого рода: граф Фландрии уже неоднократно конфликтовал с городом Брюгге (1280–1282, 1302). Эти восстания были жестокими и смертоносными, но довольно непродолжительными. В 1323 году все было иначе: восстание, возглавляемое Николасом Заннекином, Якобом Пейтом и Гийомом де Декеном, охватило большинство фламандских городов. Лишь один, Гент, остался верен Людовику. Карл IV отправил во Фландрию несколько посольств, что привело к подписанию Аркского мира (19 апреля 1326 года), но этого оказалось недостаточно, чтобы надолго погасить сопротивление, которое в 1327 году еще более радикализировалось.

Восстание продолжалось уже пять лет, и Филипп будучи еще регентом, во время ассамблеи, которая выбрала его королем весной 1328 года, заручился поддержкой графа Фландрии, пообещав ему, как мы уже упоминали, свою помощь в борьбе с мятежниками. Людовик Неверский напомнил королю о его обещании, когда приехал для принесения оммажа, поскольку, в соответствии с условиями вассального договора, сюзерен должен был защищать своего вассала[202]. Филипп был человеком слова и сразу после коронации внес этот вопрос на обсуждение в королевском Совете[203]. Согласно хроникам, многие советники выражали свое нежелание участвовать в это деле, побуждая короля отложить вмешательство до следующего года. Память о разгроме при Куртре была еще слишком свежей, к тому же осенью 1315 года Людовик X пережил унижение "грязевого похода", по окончании которого был вынужден вернуться во Францию с деморализованной армией, даже не вступив в сражение[204]. Только коннетабль Гоше де Шатийон оказал Филиппу полную и искреннюю поддержку, и его слово было очень весомым: посвященный в рыцари еще в 1270 году, в возрасте двадцати лет, Гоше, до Филиппа служил пяти королям Франции. Опираясь на мнение коннетабля, король решил собрать армию, призвав своих вассалов следовать за собой знаменитой фразой: "Кто любит меня, пусть следует за мной!"[205] Войска собрались в Аррасе 31 июля 1328 года[206].

Подготовка к походу не ограничилась чисто военными приготовлениями. Ожидая, пока армия соберется, король совершал в Париже многочисленные богослужения, чтобы обеспечить себе божественную поддержку. 8 июля Филипп даже отправился в Шартр, городской собор которого стал популярным местом паломничества по мере развития культа Девы Марии. Вполне естественно, что Филипп, бывший граф Шартра, почитал эту святыню. Если он отправился туда в преддверии военной кампанией, то потому, что в случае победы король мог похвастаться тем, что находится под покровительством самого Бога, что укрепляло его право на царствование. Поэтому ставки для "обретенного короля" были высоки… В акте от 12 июня он также попросил архиепископа Реймса, аббата Сен-Дени и епископов Санлиса, Турне и Теруана объявить мятежных фламандцев отлученными от Церкви и наложить на их города интердикт[207]. После этого война против фламандцев стала выглядеть вполне справедливой.

Король также посетил аббатство Сен-Дени, чтобы поднять орифламму (oriflamme). Это алое знамя, возможно, прикрепленное к позолоченному древку копья, впервые упоминается в 1124 году, аббатом Сугерием, описавшим битву между Людовиком VI (1108–1137) и императором Генрихом V. Отожествленная со знаменем Карла Великого и упоминаемая в нескольких поэмах, включая Песнь о Роланде (La Chanson de Roland), орифламма символизировала покровительство, которую обеспечивал королю Святой Дионисий (Сен-Дени). С 1124 года этот ритуал стал обязательным условием для начала любой военной кампании. Церемония происходила в виде торжественной мессы, во время которой на алтарь помещались мощи Святых Дионисия, Рустика и Элевтера. После канонизации Людовика IX (1297) к ним добавлялись и мощи этого святого короля. Орифламма получала благословение аббата и вручалась королю, который, в свою очередь, передавал ее специальному знаменосцу. Последний отвечал за орифламму до возвращения ее в аббатство по окончании кампании[208]. На этот раз почетная обязанность знаменосца была доверена Милю де Нуайе. Он тоже был верным рыцарем королей Франции, которым начал служить еще в 1295 году, при Филиппе IV, и в свое время занимал должность маршала (1303–1315), а с 1324 года стал одним из двух президентов Счетной палаты.

Но самое главное, войну нужно было профинансировать. Конфликты с Фландрией, которые были практически постоянными с конца XIII века, создали беспрецедентную военную ситуацию и подняли деликатный вопрос о налогах. До конца XIII века было принято, что король должен "жить на свои", то есть на обычные доходы от своих владений: земельный ценз (cens), рыночные пошлины и сборы (tonlieux), прибыль от чеканки монет, феодальная помощь (taille), осуществление юрисдикции (штрафы, конфискация земель, выдача актов Канцелярией). Король также собирал регалии (régale), или доходы с вакантных епископств[209]. Наконец, с конца XII века королями взималась десятина (теоретически отчисления в размере ⅒) с доходов церковных бенефиций, но это делалось с разрешения Папы в знак признания усилий, предпринятых для организации крестовых походов[210]. Несмотря на то, что эти доходы росли в соответствии с увеличением королевского домена они оставались значительно ниже требуемых. В 1290-х годах король Филипп IV обратился за финансовой помощью к городам и общинам, сославшись на исключительные обстоятельства. Это был беспрецедентный случай, поскольку в то время финансовая помощь в случае войны была вассальной повинностью, возлагавшейся только на вассалов. Наконец, для финансирования войн был введен новый прямой налог — фуаж. К моменту прихода к власти Филиппа VI эта практика уже устоялась, и он получил чуть более 231.000 ливров, собранных в двадцати шести бальяжах и сенешальствах[211]. Для сбора налога его офицеры теперь могли полагаться на Состояние приходов и очагов (État des paroisses et des feux), первый достоверный подсчет приходов и очагов (домохозяйств) в королевстве Франция. Этот документ, составленный в 1328 году, свидетельствовал о прогрессе, достигнутом королевской администрацией, которая теперь располагала финансовыми и людскими ресурсами для проведения такого исследования всего за несколько месяцев[212].

Битва при Касселе: важнейшая победа

Филипп прибыл в Аррас в начале августа 1328 года, где его присутствие засвидетельствовано уже 6 числа. Оттуда он направился в Кассель, куда прибыл между 20 и 22 августа, пройдя значительную часть графства Артуа[213]. Французская армия состояла из десяти баталий, каждой из которых командовал один или несколько военачальников, включая самого короля. Вместе с Филиппом в поход отправились высшие офицеры короны — коннетабль, маршалы, магистр арбалетчиков, знаменосец орифламмы, а также цвет французского рыцарства: его брат Карл, граф Алансонский; Гишар VI, сеньор де Боже; Филипп д'Эврё, король Наварры; Ферри IV, герцог Лотарингии; Эдуард I, граф де Бар; Эд IV, герцог Бургундии; Гиг VIII, дофин Вьеннуа; Вильгельм I, граф д'Эно; Иоганн, король Богемии; Иоанн III, герцог Бретани; Роберт д'Артуа, граф де Бомон-ле-Роже; Людовик I, герцог Бурбонский. Это и неудивительно, так как неявка в армию могла привести к конфискации у вассала его фьефа. Тем не менее это была прекрасная демонстрация власти короля Франции, который мог гордиться тем, что объединил под своей рукой все королевство. Филипп также заручился поддержкой города Турне, который предоставил ему 200 арбалетчиков и 400 сержантов, то есть вооруженных копьями и мечами людей. Фламандцы, не впечатленные такой демонстрацией силы, насмехались над "обретенным королем". Тысячи их, под командованием Николаса Заннекина, сошлись у горы Кассель. С позиций занятых фламандцами на горе, возвышающейся над фламандскими равнинами на высоту 176 метров, открывался широкий обзор на французскую армию, разместившуюся у ее подножия[214].

В течение нескольких дней противники испытывали друг друга на прочность, вступив в ряд стычек, прежде чем 23 августа фламандцы атаковали французский лагерь. Они намеревались использовать элемент внезапности, но французы, хотя и были застигнуты врасплох, отреагировали очень быстро. Сам король быстро вооружился, вскочил на своего коня и вступил в бой, одетый поверх доспехов в сюрко с вышитыми на нем флер-де-лис. Его сопровождали несколько рыцарей и Миль де Нуайе, несший орифламму. Проявив рыцарский дух и воинский пыл, король не замедлил лично принять участие в сражении, тогда как многие короли в те времена старались держаться подальше от битв, памятуя о пленении Людовика IX во время Седьмого крестового похода в 1250 году. Возможно, присутствие короля в рядах французских дворян их воодушевило, а возможно, ими двигало желание отомстить за Куртре, но фламандцы были быстро разгромлены[215]. По данным хронистов, из их армии погибло почти 12.000 человек. Помимо убитых на поле боя, были и те, кого казнили после, в результате чего общее число погибших достигло почти 20.000 человек[216]. Эти цифры, несомненно, были завышены, чтобы придать еще большую значимость победе Филиппа, но, тем не менее, они свидетельствуют о достаточно тяжелых потерях, которые произвели на современников неизгладимое впечатление.

Фламандцы также подверглись страшным репрессиям. Приказав сжечь город Кассель, Филипп направился к Ипру, который, опасаясь навлечь на себя гнев короля, предпочел сдаться и выдать часть повстанцев. Брюгге последовал его примеру. Имущество тех, кто участвовал в битве при Касселе, было конфисковано и роздано сторонникам графа Фландрии. Все фламандские города участвовавшие в восстании должны были заплатить большой штраф, чтобы компенсировать расходы на войну, лишиться большинства своих привилегий и предоставить 1.400 заложников. В Ипре с городской колокольни был снят и разбит колокол. Наконец, ордонансом от 20 декабря 1328 года король Франции приказал разрушить стены Брюгге, Ипра и Куртре. Наказание было как финансовым, так и символическим, направленным именно на то, что определяло город. Оно также сопровождалось ритуалами, призванными восстановить мир.

Так горожане Брюгге были вынуждены пройти в процессии навстречу графу Фландрии полпути к замку Мале, где они опустились на колени и молили о пощаде. Это был ритуал публичного унижения, известный как аманд онорабль (amende honorable) — позорное шествие, во время которого виновные признавали, что заслуживают смерти, но умоляли своего сеньора о помиловании. Это позволяло оскорбленному (в данном случае Людовику Неверскому) проявить милосердие, сохранив при этом свою честь. Разрывая порочный круг мести, этот ритуал был призван служить восстановлению общественного спокойствия[217]. Из трех главных лидеров восстания в живых остался только Гийом де Декен: Якоб Пейт был убит в 1327 году, а Николас Заннекин погиб в битве при Касселе. Гийом, доставленный в Париж, через несколько месяцев был подвергнут ужасной казни: его привязали к столбу, изуродовали обе руки, водрузили на колесо, а затем разорвали лошадьми. Его останки были выставлены на виселице в Монфоконе[218].

Послание короля всем, кто осмеливался оспаривать его власть, не могло быть более ясным. Оно также продемонстрировало его способность защищать своих вассалов. Наконец, он объявил свою победу приговором Божьего суда. Сразу после битвы Филипп, в своем шатре, приказал петь Te Deum и вознес благодарственные молитвы Богу, Богородице и Святому Дионисию. Вскоре после возвращения в столицу король отправился в аббатство Сен-Дени, чтобы вернуть орифламму и поблагодарить святых покровителей монархии. В течение нескольких лет (об этом свидетельствуют записи 1336–1337 годов) он выставлял три свечи перед их гробницами. Возможно, в тот же день, 29 сентября 1328 года, король совершил свой триумфальный въезд в Париж: приветствуемый парижанами, он прошествовал по украшенным в его честь улицам, (улице Сен-Дени, а затем Большому Мосту), к собору Нотр-Дам под звуки труб и других музыкальных инструментов[219]. В октябре он вернулся в Шартр, где 7 числа в его честь была отслужена месса. Считается, что Филипп въехал в собор в доспехах и на коне, на котором был при Касселе, и поднес Деве Марии в качестве пожертвования свое оружие[220].

Победа при Касселе также оказала положительное влияние на отношения с Англией. Эдуард III не присутствовал на коронации Филиппа и до сих пор не принес оммаж новому королю, вассалом которого он был по герцогству Гиень и графству Понтье. Это был не первый случай, когда английские короли пытались увильнуть от этой церемонии. Надо сказать, что оммаж не был тривиальным актом. Он обязывал вассала помогать своему сеньору делом и советом, а также воздерживаться от причинения ему вреда под страхом лишения фьефа. В данном случае это означало, что французский король мог потребовать от английского короля участия в военных походах, даже против друзей последнего, и запретить ему вступать в союз с врагами Франции. Это также означало, что английский король должен был преклонить колено перед французским. В 1328 году этот акт покорности был особенно невыносим для Эдуарда III, который видел, как французская корона ускользнула из его рук, несмотря на все его притязания и поэтому тянул время. В марте 1328 года он написал сенешалю Гаскони, коннетаблю Бордо, сеньору д'Альбре и другим, прося их о помощи в приобретении корон Франции и Наварры. 16 мая он поручил епископам Вустера и Чичестера заявить о своих правах. Во время битвы при Касселе он вел переговоры с фламандцами. После их поражения Эдуард III потерял важных союзников в своих притязаниях, и это, несомненно, побудило его уступить, по крайней мере, на время. Другая причина заключалась в том, что король Франции приказал временно взять Гиень под свой контроль до принесения оммажа, что позволило бы ему собирать там доходы. Он также угрожал в случае неповиновения вообще конфисковать фьеф.

Поэтому 6 июня 1329 года Эдуард III в присутствии королей Богемии, Наварры и Майорки принес оммаж Филиппу VI в Амьене. На церемонии присутствовали великие бароны, поддерживавшие Филиппа с момента его восшествия на престол, в частности его брат Карл, граф Алансонский, Эд, герцог Бургундский, Людовик, граф Фландрский, Роберт д'Артуа и герцог Бретонский[221]. Все они стали свидетелями, на которых Филипп мог положиться в случае необходимости. На самом деле это была лишь частичная победа короля Франции, поскольку ритуал не был соблюден полностью: Эдуард принес Филиппу лишь простой оммаж, а не тесный, как следовало, который имел приоритет перед всеми другими видами оммажа. Таким образом, вопрос еще не был полностью закрыт, но видимость была сохранена. Церемония сопровождалась недельными празднествами, пирами и рыцарскими турнирами. По мнению большинства присутствовавших, король Англии выполнил волю короля Франции. Однако кризис престолонаследия не был полностью преодолен и тлел, пока не разгорелся вновь в 1337 году.

В конце концов, кампания во Фландрии и ее блестящее завершение не могли быть более удачным моментом для укрепления легитимности Филиппа, но за торжествами скрывалась другая, менее славная реальность. Во Фландрии масштабы наказания, понесенного мятежниками, усилили чувство ненависти к французам, а в народе росли проанглийские настроения. Жители сукнодельческих городов, имели тесные экономические связи с Англией, которая поставляла им шерсть и чувствовали себя ближе к островитянам, чем к своим французским соседям. Король вел себя надменно, а напряженность в отношениях с Англией оставалась высокой, но все же наступило время для празднований. Именно этот момент выбрал Роберт д'Артуа, чтобы попросить короля провести новое расследование по поводу передачи графства Артуа его тетке Маго.

К 1328 году Роберт д'Артуа зарекомендовал себя как один из самых ярых защитников королевских притязаний своего шурина Филиппа. Он возлагал большие надежды на нового коря, полагая что тот поможет решить вопрос с графством Артуа, которого, по его мнению, он был несправедливо лишен. С годами этот вопрос стал для Роберта навязчивой идеей, о чем свидетельствуют его многочисленные попытки заполучить вожделенный апанаж. На каких же аргументах Роберт основывал свои притязания?

Роберт д'Артуа

Роберт родился в 1287 году в семье Бланки Бретонской и Филиппа д'Артуа, сына графа Артуа Роберта II (1250–1302). С самого рождения ему была уготована самая высокая участь, ведь в один прекрасный день он должен был унаследовать графство. Он воспитывался и рос при французском дворе, вместе с сыновьями Филиппа IV, Людовиком, Филиппом и Карлом, и получил образование, подобающее будущему графу. Однако порядок наследования графства был поставлен под сомнение безвременной смертью Филиппа д'Артуа: тяжело раненный, в августе 1297 года, в битве при Фюрне, в которой он участвовал вместе со своим отцом он так и не оправился и умер в следующем, 1298 году. Когда Роберт II также погиб находясь на службе у короля Франции в битве при Куртре 11 июля 1302 года, единственным его прямым потомком стала дочь Маго, пфальцграфиня Бургундии по браку с Оттоном IV. Для того чтобы графство перешло к внуку Роберта, в Артуа должен был быть признан принцип представительства наследства, который предусматривал, что в случае смерти наследника его права переходили к его детям. Поскольку это правило в Артуа не было принято, графство перешло к тетке Роберта[222].

Эта передача наследства, в соответствии с артезианским (артуасским) правом, тем не менее, подлежала королевскому одобрению, поскольку графство Артуа было апанажем. Несколько причин объясняют, почему в 1302 году король принял решение в пользу Оттона и Маго. Во-первых, Роберт, безусловно, был очень близок к династии Капетингов, но его тетка, две дочери которой должны были выйти замуж за сыновей короля, была еще ближе; кроме того, у Роберта еще не было возможности проявить себя на службе королю. Во-вторых, место Маго на политической шахматной доске было очень важным: своим замужеством она служила королевским амбициям в пфальцграфстве Бургундия. И наконец, непоколебимая верность пфальцграфа Оттона королевской власти: будучи главным сторонником династии в Бургундии, он часто сражался под французскими знаменами. Предоставление апанажа Артуа Оттону и Маго Бургундским казалось достойной наградой для этой пары.

Роберт ничего не предпринимал до 1307 года, когда он, при поддержке своей матери Бланки Бретонской, впервые подал на Маго в суд. Дело было передано в Парижский Парламент. Чтобы узаконить свои притязания, Роберт пытался доказать, что артезианская система наследования признает право представительства. Несмотря на важность того, что было поставлено на карту, Маго, сохраняла спокойствие: как мог король, не дискредитируя себя, принять решение, противоположное тому, которое он принял пятью годами ранее? Иск Роберта д'Артуа был отклонен 9 октября 1309 года, а права его тетки на графство Артуа подтверждены. Тем не менее, Роберт получил солидную компенсацию в виде денежных сумм и земельных владений. Уже будучи владельцем сеньорий Конш и Меэн-сюр-Йевр полученных по наследству от своего отца, Роберт получил от короля Донфрон. Таким образом, он вернул себе часть наследства своего деда: эта нормандская сеньория была подарена Роберту II Людовиком IX в 1259 году, а после смерти второго графа Артуа отошла обратно к короне. Маго также обязалась выплатить своему племяннику 24.000 ливров в качестве компенсации и предоставить ему земли за пределами графства Артуа, которые будут приносить 5.000 ливров в год. По этому последнему вопросу она предпочла пойти с Филиппом IV на сделку. Для этого она уступила королю земли, доход от которых был эквивалентен требуемым 5.000 ливрам, при условии, что он будет выплачивать Роберту причитающуюся ему ренту. Таким образом, племянник Маго получил в Нормандии графство Бомон-ле-Роже, специально созданное для него Филиппом IV. Хотя Роберт и не вернул себе Артуа, он теперь носил тот же титул, что и его тетя, и имел владения, обеспечивавшие ему солидный доход. Пойдя на эти уступки Роберту, король применил к графству Артуа правила, действовавшие в отношении все системы апанажей: предоставив Роберту регулярный доход за счет земель и ренты, он, несомненно, надеялся удовлетворить его претензии. Но с этого момента Роберт, решивший во что бы то ни стало вернуть свое наследство, стал злейшим врагом Маго[223].

В 1316 году Роберт воспользовался восстанием дворянства, потрясшим графство Артуа и вынудившим графиню бежать, чтобы вновь предъявить свои претензии. Будучи искусным демагогом, он сумел отвлечь восставшее дворянство от первоначальных целей и превратить его в орудие своей личной мести. Летом 1316 года он поддержал повстанцев, собрал армию численностью около 1.800 человек и отправился в Артуа. Провозгласив себя графом, он захватил несколько городов и замков. Только вмешательство самого регента — Филиппа де Пуатье, будущего Филиппа V, поднявшего орифламму в Сен-Дени 30 октября 1316 года, заставило Роберта сдаться. Если бы его уличили в измене, он мог потерять свое графство Бомон-ле-Роже. 6 ноября Роберт объявил о капитуляции, пообещав вернуть замки, крепости и дома, которые он занимал в графстве Артуа. Взамен Филипп де Пуатье обязался вновь рассмотреть в Парламенте вопрос о наследовании Артуа[224]. Второй процесс по делу о наследовании Артуа открылся в феврале 1318 года, а в мае следующего года Филипп V вынес свое решение. Неудивительно, что он оставил в силе решение своего отца, который в 1309 году подтвердил права Маго. Вряд ли могло быть иначе менее чем через два года после военной кампании, начатой против Роберта. Кроме того, лишив тещу графства, король лишил бы собственную жену прав на Артуа.

Однако в 1328 году обстоятельства для Роберта складывались более благоприятно. Прежде всего ему помогло урегулирование вопроса о фламандском престолонаследии (1322), которое, несомненно, укрепило его решимость, поскольку показало, что право представительства было признано в этой области, граничащей с Артуа[225]. Роберт намеревался использовать этот прецедент для решения дела в свою ползу.

Другим его главным преимуществом были дружеские отношения с новым королем. В время царствования Карла IV[226] Роберт вернул себе королевскую благосклонность, но с приходом к власти Филиппа он стал поистине незаменим, и как метко подметил Жан Фруассар: "Во все времена и во всех ситуациях он был его самым близким спутником и другом. И получилось так, что по крайней мере в течение трех лет все во Франции делалось им и ничего не делалось без него"[227]. Это подчеркивали и свидетели, заслушанные на его процессе, которые оправдываясь, утверждали, что им казалось немыслимым ослушаться столь влиятельной и близкой к королю фигуры.

Использование поддельных документов

Несомненно, опьяненный чувством всемогущества, связанным с его положением при дворе, и воодушевленный преклонным возрастом своей тетки Маго, которая, как он, возможно, надеялся, будет менее строптивой, Роберт воспользовался церемонией оммажа Эдуарда III в 1329 году, чтобы потребовать нового расследования. 7 июня 1329 года Филипп назначил комиссию из восьми своих советников, которые в период с июня по октябрь в Париже и Артуа взяли показания у пятидесяти пяти свидетелей. Их показания убедили короля продолжить дело, и он, в ноябре 1329 года, вызвал Роберта и его тетку в Париж. Смерть Маго д'Артуа 27 ноября, как раз когда начался этот третий процесс, не прервала судебного разбирательства. В ожидании решения короля Ферри де Пиквиньи был назначен опекуном и губернатором графства Артуа, а Жанна, дочь Маго и вдова Филиппа V, добилась временного владения апанажем. Жанна умерла 21 января 1330 года, оставив графство на попечение своей наследницы, Жанны, герцогини Бургундской. Ситуация для Филиппа усложнилась, поскольку теперь ему пришлось выступать в роли арбитра между двумя своими родственниками, поскольку Жанна была женой Эда IV, герцога Бургундского, младшего брата Жанны Бургундской, его жены. Кроме того, он должен был помешать герцогу Бургундскому, уже очень влиятельному феодалу, увеличить свои владения за счет этого важного апанажа. Поэтому Филипп VI задумался о выкупе графства. Для этого он намеревался опереться на дворянство, восставшее против Маго д'Артуа в 1315–1319 годах. С этой целью он уполномочил бывших руководителей восстания, в том числе Ферри де Пиквиньи, для ведения переговоров о финансовой помощи со стороны городов, прелатов и монастырей, но запрошенная сумма оказалась слишком большой, и от этого варианта отказались[228].

В конце концов, 14 декабря 1330 года, дело было передано в Парламент, и тут Роберт раскопал ранее неизвестные документы, начиная с жалованной грамоты Филиппа Красивого от 1286 года, повторяющей и утверждающей акты от ноября 1281 года, а именно брачный договор Филиппа д'Артуа и Бланки Бретонской. Согласно этого документа, Роберт II предусмотрел, что его внук Роберт станет наследником в случае преждевременной смерти Филиппа. Граф Бомон-ле-Роже также представил две грамоты Роберта II, датированные 28 июня и 7 июля 1302 года (незадолго до смерти графа), подтверждающие договоренности, достигнутые в 1281 году, и указывающие на то, что они были одобрены королем. Наконец, в досье была включена грамота Маго от 10 марта 1325 года, в которой она признавала существование соглашений 1281 года и то, что дала на них свое согласие[229]. Поддельность документов, предоставленных Робертом, была заподозрена сразу же после их представления суду, что побудило королевского прокурора заказать экспертизу, которая быстро подтвердила подозрения. Документы были сфабрикованы некой Жанной де Дивион, написаны двумя ее клерками и скреплены подлинными печатями, снятыми с других актов. Претензии Роберта в третий раз были отклонены. Желанное наследство было потеряно для него навсегда.

Теперь Роберт должен был объясниться с Парламентом. Впервые его вызвали в суд в день Святого Михаила, 29 сентября 1331 года. Эта повестка, отправленная как раз в тот момент, когда начался уголовный процесс над Жанной де Дивион[230], обеспокоила Роберта, который предпочел удалиться изгнание. Его снова вызывали в суд 14 декабря 1331 года и 17 февраля 1332 года, но он так и не ответил. Не явился он и 8 апреля 1332 года, когда Филипп лично приговорил его к изгнанию и приказал конфисковать его имущество[231]. Теперь Роберт был не более чем преступником, скитавшимся у границ королевства. Он искал убежища у членов своей семьи: у сестры, графини Намюра, а затем у единокровной сестры своей жены, графини Эно. Но обе предоставили ему лишь временный приют. В конце концов он укрылся в Брюсселе у герцога Брабанта, но в июне 1332 года объявленный брак дочери Филиппа с сыном герцога Брабанта лишил Роберта и этого защитника. Роберт, планировавший убить королевских советников, потрудившихся над его падением, тайно свиделся с женой во Франции, а затем отправился в Женеву. Там он нанял эскорт, который должен был сопровождать его в Авиньон. Филипп VI, до сих пор склонный к снисходительности, устал от интриг своего зятя и не мог терпеть, когда тот таким образом насмехается над его властью. Король заключил Жанну де Валуа и ее детей в тюрьму и отправил своих людей в погоню за беглецом. В 1334 году, переодевшись купцом, Роберт добрался до Англии, где и стал вынашивать планы мести.

Бегство Роберта освободило место для других советников короля. Среди них были Гийом де Сент-Мор, который играл ведущую роль до своей смерти в 1335 году[232], и Миль де Нуайе, влияние которого усилилась после смерти канцлера[233]. Бывший слуга герцога Бургундии Эда IV, он, в 1336 году, после смерти Анри де Сюлли стал виночерпием Франции. С тех пор Миль занимал при дворе привилегированное положение, получая ренту и имел собственного секретаря, оплачиваемого королем. В это же время в королевский Совет вошло много бургундцев. Канцлером был назначен Гийом Боде, из пфальцграфства Бургундия, ране бывший магистром двора. Гуго де Поммар, магистр Счетной палаты, Гуго д'Арси, член Парламента, Пьер де Шалон, президент Парламента, и многие другие были обязаны своими назначениями Милю де Нуайе[234].

Таким образом, дело о наследовании графства Артуа имело для Филиппа серьезные последствия, он не только потерял друга и верного сторонника, но и нажил себе яростного врага. Тем не менее это дело показало, что никто не может избежать королевского правосудия. Роберт тем более страдал от измены Филиппа, что сам сыграл ключевую роль в его восшествии на престол. Четыре года спустя он заявил: "Я его сделал королем, я его и уничтожу"[235]. Это дело бросило тень на первые годы правления Филиппа и изменило расстановку сил в королевском Совете, но никоим образом не помешало королю, взявшему в свои руки управление государством.

Несмотря на то что Филипп вышел победителем из противостояния с фламандцами, он смог оценить дефицит легитимности, связанный с его избранием. "Король-найденыш", как окрестили его ехидные враги, одержал первую победу, доказав свою состоятельность как военачальника, но его легитимность еще была признана далеко не всеми. Об этом свидетельствует отношение к Филиппу Эдуарда III с самого начала его царствования. Теперь новому королю Франции предстояло утвердиться а качестве правителя.