Филипп VI. Первый из Валуа

До самого конца Филипп VI пытался сохранить мир, который был необходим для реализации его планов в отношении королевства и, прежде всего, Святой земли. В течение нескольких лет он предпринял ряд посольств и соглашался на компромиссы, как, например, в 1331 году в отношении оммажа, но он не мог оставить это последнее оскорбление без ответа. Преемник Иоанна XXII, Бенедикт XII, 13 марта 1336 года освободил Филиппа от обета крестоносца[307]. Это стало первым разочарованием для короля, который так усердно готовился к походу в Святую землю.

Реакция английского короля на конфискацию герцогства Гиень не заставила себя ждать. 7 октября 1337 года в Вестминстере Эдуард публично предъявил претензии на королевство Франция, которое, по его словам, принадлежало ему по праву наследования, и отказался от оммажа за Гиень и графство Понтье. Он приказал, именовать своего противника в канцелярских актах "Филиппом, который называет себя королем Франции", а титул самого Эдуарда был изменен на "король Франции и Англии". Война была официально объявлена, таким образом продолжив конфликт, который не прекращался с XII века.

Первые разочарования

Конфискация Гиени, безусловно, имела большое символическое значение, но не стала поворотным пунктом в франко-английских отношениях. Три года после объявления войны, хотя и сопровождались несколькими демонстрациями силы, не были отмечены какими-либо серьезными столкновениями между двумя армиями. По обе стороны Ла-Манша готовились и проводили превентивные операции.

Прежде чем напасть Францию, английский король позаботился о защите своих владений в Аквитании, поскольку в этом регионе происходило множество стычек. Он отправил подкрепления в Бордо и ввел гарнизоны в местные крепости. Филипп готовился к морской войне. В этом он опирался на двух своих советников, Гуго Кирье и Николя Бегюше, назначенных адмиралом и генерал-капитаном морской армии соответственно, а также приказал строить новые корабли. В этом он мог положиться на верфь Галерный парк (Clos-des-Galées), построенный в Руане при Филиппе IV по образцу арсеналов в итальянских городах. Верфь представляла собой ряд крытых залов — двадцать или тридцать, — в которых строились и ремонтировались различные суда: галеры, гребные или парусные барки, а также нефы с высокими бортами и носовыми и кормовыми башнями. Верфь работала на полную мощность с 1329 года, первоначально поставляя корабли, необходимые для плавания в Святую землю. К 1337 году французский флот насчитывал около пятидесяти военных кораблей и галер, и король по-прежнему мог реквизировать торговые суда при условии выплаты компенсации их владельцам. В начале войны он также заручился поддержкой двух наемных флотов, одного из Монако и другого из Генуи[308].

Поэтому именно на море французы взяли инициативу в свои руки, стремясь нанести ущерб английской экономике, нарушив рыболовство, экспорт шерсти и импорт вина из Гаскони и соли из Пуату. В мае 1338 года они разграбили Портсмут; осенью 1338 года у порта Арнемёйден на острове Валхерен в Нидерландах они захватили пять английских кораблей с шерстью, направлявшихся во Фландрию, а затем оккупировали остров Гернси и подожгли Саутгемптон (5 октября 1338 года). Успех французов был настолько велик, что они даже некоторое время рассматривали возможность вторжения в Англию при поддержке кораблей из герцогства Нормандия[309]. Помимо королевской армии, в этих военных действиях принимали участие и каперы, то есть владельцы и капитаны частных судов, уполномоченных королем вести войну на море и захватывать или топить вражеские корабли, которые считались их законной добычей. Каперы также использовались для захвата моряков, которые становились гребцами на кораблях победителей. Такая практика была разрешена государством, а каперы под страхом наказания были обязаны соблюдать правила ведения войны. Каперство принципиально отличалось от пиратства. Пираты кроме вражеских судов нападали как на корабли нейтральных стран, так и дружественных, и прежде всего на торговые суда. Это была морская форма сухопутного бандитизма. После окончания войны некоторые каперы становились пиратами, чтобы продолжать свою прибыльную деятельность: тогда они становились преступниками и изгоями отрешенными от государства.

В ответ на эти набеги Эдуард III в сентябре 1339 года предпринял свою первую экспедицию на континент. Он высадился в Антверпене и вторгся во Францию с армией, ряды которой пополнили фламандцы и германские союзники короля. Войска были разделены на три корпуса, двигавшиеся параллельно переходами в десять-двадцать километров в день. До конца октября король Англии и его войска, опустошая все на своем пути, прочесывали Камбрези, Вермандуа, Суассоне и Тьераш. Целью этой операции было разорить французские села и деревни, чтобы подорвать авторитет Филиппа, продемонстрировав его неспособность защитить свой народ. Эту стратегию Эдуард успешно опробовал во время шотландских войн, начиная с 1334 года[310]. Но вмешательство короля Франции положило конец английским кампаниям на севере. Английская и французская армии встретились при Бюиронфосе поздней осенью 1339 года, оценили сильные и слабые стороны друг друга и разошлись не вступив в сражение. Филиппу было трудно смириться с этим отступлением, и его советникам пришлось привести множество аргументов, чтобы сдержать его порыв к битве[311]. Если его и удалось убедить, то только потому, что отказ от сражения имел ряд преимуществ: он позволял сберечь человеческие жизни, а также избежать Божьего суда. Король, так много сделавший для утверждения своей легитимности, несомненно, предпочитал не рисковать до тех пор, пока решающая битва не станет неизбежной.

В том же 1339 году Эдуард ответил на морские набеги французов. Англичане атаковали Ле-Трепор (август 1339 года), а затем Булонь (январь 1340 года), в результате чего было уничтожено несколько французских кораблей. Далее английский король решил заполучить плацдарм на континенте и для этого выбрал Фландрию, где мог рассчитывать на благоприятный прием. 24 июня 1340 года флот Эдуарда III прибыл в устье Звина — залива, соединяющего Брюгге с открытым морем. Чтобы противостоять английскому десанту, французский флот сосредоточился в гавани Слейса, внешнего порта Брюгге. Французские корабли были выстроены в три ряда, от одного берега до другого и соединены между собой цепями. Звин был надежно перекрыт, но это не позволяло французским кораблям маневрировать, и их экипажи стали легкой добычей для залпов стрел, выпущенных с приближающихся английских кораблей. Далее последовал абордаж и ужасная рукопашная схватка.

К вечеру поражение армии Филиппа было полным. Французы потеряли около 200 кораблей, почти весь флот, и не менее 15.000 человек убитыми. Оба командующих флотом погибли: Гуго Кирье пал в бою, а Николя Бегюше попал в плен и был повешен на грот-мачте своего корабля в отместку за то что после битвы при Арнемёйдене, приказал расправиться со всеми пленными. Эта битва ознаменовала конец французского господства на море и дала английскому королю возможность свободно высаживаться на континент. Окрыленный успехом, Эдуард III начал осаду Турне, епископального и королевского города. Филипп созвал свою армию, численностью более чем 20.000 конных латников и нескольких тысяч пеших воинов. И снова встреча противоборствующих сторон, состоявшаяся между Бувином и Турне, не привела к решающей битве. 25 сентября 1340 года короли решили подписать перемирие, известное как Эсплешенское перемирие, которое должно было продлиться до 24 июня 1342 года. Надо сказать, что уже первые годы войны значительно истощили военные и финансовые ресурсы обоих королевств.

События 1340 года стали переломным моментом в конфликте, который до этого времени, казалось, складывался для французов более или менее удачно. Возможно, Филипп ошибся в выборе флотоводцев. Его адмирал, Гуго Кирье, был пиккардийским дворянином, родом из Виме, семья которого регулярно поставляла каноников в капитул Амьенского собора, была близка к властным кругам и входила в число знатных фамилий королевства. Сам Гуго служил королю, сначала как сенешаль Бокера (1325–1332), а затем как магистр двора. Он был человеком, пользующимся доверием Филиппа, который в 1329 году поручил ему подготовку крестового похода в качестве главы королевского флота, а в 1334 году отправил с посольством в Лукку[312]. Генерал-капитан флота, Николя Бегюше, буржуа из Ле-Мана, до перехода на службу к Филиппу служил Карлу де Валуа, сначала в качестве мэтра вод и лесов в 1328 году, а затем, с 1331 года, в качестве мэтра Счетной палаты и казначея. В конце концов, эти назначения были логичны: Гуго знал состояние королевского флота изнутри; Николя, хороший финансист, также хорошо разбирался в вопросах, связанных с управлением и мобилизацией лесных ресурсов. На самом деле, оба они были очень эффективны в сборе средств, необходимых для содержания и укрепления флота, но они не являлись ни воинами, ни стратегами, и, вероятно, не обладали нужными навыками для ведения морской войны, хотя поначалу и добились некоторых успехов.

Война за Бретонское наследство, разразившаяся в 1341 году, положила конец Эсплешенскому перемирию, заключенному в предыдущем году. Кризис разразился после смерти герцога Иоанна III, который умер, не оставив наследника. Свои права на герцогство заявили два претендента: племянница покойного герцога, Жанна де Пентьевр, которая была замужем за Карлом де Блуа, сыном Маргариты де Валуа и, следовательно, племянником Филиппа VI, и Жан, граф Монфор-л'Амори, единокровный брат Иоанна III. Герцогство разделилось на два враждующих лагеря, причем франкоязычная Бретань поддерживала Карла де Блуа, а бретоноязычная — Монфора. Не дожидаясь решения короля Франции, Жан де Монфор захватил основные города и столицу герцогства, Нант, после чего провозгласил себя герцогом Бретани.

В то время, как король Англии, несколькими месяцами ранее, лишившись некоторых из своих союзников — императора, а затем герцогов Брабанта и Эно, — терял влияние во Фландрии и подвергся новым нападениям шотландцев на свои границы, он воспользовался возможностью завести нового друга на континенте, предоставив Жану де Монфору поддержку, о которой тот приехал просить лично, заявив, что признает Эдуарда законным королем Франции. Эдуард в свою очередь пожаловал Жану де Монфору графство Ричмонд, за что тот принес королю оммаж. Филипп, со своей стороны, оказал поддержку своему племяннику. В Конфлане, 7 сентября 1341 года, король вынес решение в пользу Карла де Блуа и тот немедленно принес ему оммаж за герцогство Бретань, которое еще предстояло отвоевать. В конце года военный поход под предводительством сына Филиппа Иоанна привел к захвату города Нант и пленению Жана де Монфора, но Жанна Фландрская, жена плененного графа, продолжила борьбу от имени своего мужа: эта Война двух Жанн свидетельствует о том, что женщины не стояли в стороне от разразившегося конфликта, а стали их полноправными и активными участниками. Укрепившись в Энбоне, Жанна Фландрская удерживала город, и лично побуждала местных женщин бросать камни и негашеную известь в нападавших во время осады в 1342 году[313]. Однажды ночью во главе отряда солдат она пошла на вылазку и подожгла палатки в лагере осаждающих[314]. Французам пришлось снять осаду после того, как Жанна получила подкрепление из Англии. Она вновь дала отпор Карлу де Блуа, когда тот попытался взять Брест, но претенденту все же удалось овладеть Ванном, где его вскоре осадили англичане. В английской армии находился и Роберт д'Артуа, все еще пытавшийся отомстить Филиппу VI. В 1340 году Роберт уже сражался за англичан, но не смог взять Сент-Омер, а в 1342 году был тяжело ранен под стенами Ванна. Перевезенный в Лондон, он вскоре умер от дизентерии[315]. 19 января 1343 года в Малеструа было заключено перемирие сроком до 29 сентября 1346 года. Однако Эдуард III оставил в Бретани гарнизоны, которые содержались за счет местного населения с помощью постоянных налогов, известных как patis (откуп). Эти patis были поборами, которые требовали с населения для оплаты и содержания войск в стране, которую завоевали или оккупировали. Рatis являлись навязанным соглашением между армией и населением определенной территории; в обмен на более или менее фиксированный и регулярный взнос деньгами, услугами или товарами, население получало относительную безопасность и, возможно, защиту. Таким образом, король Англии получил новую точку опоры на континенте.

Можно только представить, как был раздражен Филипп таким поворотом событий. Вынужденный отказаться от своего великого проекта крестового похода, король оказался под угрозой вторжения врага, который перехватил инициативу. Человек, который любил военные игры и гордился тем, что воплощает собой рыцарские ценности, терпел поражение без битв. Всего за несколько лет король Англии подорвал усилия Валуа по созданию своего имиджа христианского короля, успешного воина и государя. Последствия были ужасны и для единства королевства: Эдуард III пробудил стремление фламандцев к независимости и стимулировал центробежные силы в великом герцогстве Бретань.

Катастрофа при Креси

Война возобновилась несколькими набегами французов в Гиень (лето 1345 года), а затем контр набегами англичан в Сентонж и Пуату (лето 1346 года). Это позволило английскому королю укрепить свои позиции на юго-западе, и теперь он мог свободно возобновить операции на севере Франции.

Благодаря измене нормандского дворянина Жоффруа д'Аркура, летом 1346 года войска Эдуарда III вновь закрепились на континенте, продемонстрировав хрупкость союзов в эти неспокойные времена. В 1339 году этот нормандский сеньор служил в королевской армии, поход которой закончился противостоянием с англичанами под Бюиронфосом. Вскоре после этого матримониальные планы Жоффруа были разрушены соперником, который хотел жениться на той же женщине, что и он. Потомок другого великого нормандского рода, Танкарвилей, соперников Аркуров, и сын Роберта Бертрана, маршала Франции, добился благосклонного решения арбитража Филиппа VI. Жоффруа, увидев, что солидное приданое девицы ускользает из его рук, начал против своих врагов настоящую частную войну. Он воспользовался правом мести (faide), которое позволяло дворянам восстановить свою честь и добиться удовлетворения, но которое было запрещено на время войны с внешним врагом[316]. Короли Франции издавна стремились ограничить это право, даже в мирное время, поскольку такой способ разрешения конфликтов был неподвластен королевскому правосудию и создавал напряженную атмосферу в королевстве. В время войны ограничение права на месть, было направлено на то, чтобы избежать ненужных потерь среди дворянства. Поэтому Жоффруа д'Аркур был вызван в Парламент для дачи показаний о совершенных им действиях. Такие действия, в первой половине XIV века, юристами и теоретиками права только начинали квалифицироваться как преступление. И поскольку такое преступление игнорировало королевский суверенитет, его приравнивали к государственной измене и наказывали с особой строгостью. Это было одно из дел короны, решение по которому король оставлял за собой. Нормандский сеньор, вместо явки в Парламент, предпочел бежать в Англию, где предложил свои услуги Эдуарду III, которого он убедил закрепиться в Нормандии. Жоффруа был рядом с английским королем при высадке в Сен-Ва-ла-Уг (12 июля 1346 года) и стал его проводником при продвижении по герцогству[317].

Эта измена показывает, что после восстания 1315 года договор между королем и его дворянством оставался хрупким. Уступки, сделанные в хартиях Людовика X, оставались весьма ограниченными и никак не сдерживали рост королевского суверенитета. Расширение полномочий королевских судов, введение налогов и рост значения простолюдинов в королевской администрации вызывали протест со стороны восставших дворян, поскольку подрывали их место в обществе и ущемляли их феодальные права. Поэтому неудивительно, что когда началась война, некоторые из наиболее жестоких и амбициозных сеньоров возложили свои надежды на другого государя. Особенно это касалось запада королевства, где отношения населения с Англией, особенно торговые, были порой очень тесными. Поэтому поддержание связи с дворянством стало для Филиппа серьезной проблемой, тем более что случай с Жоффруа была не первым. Сначала была измена Роберта д'Артуа, а в 1342–1343 годах королевство потрясло дело Клиссона.

Оливье де Клиссон был бретонским дворянином, одним из верных вассалов Филиппа VI. В 1337 году он воевал в Гаскони и Лангедоке под командованием французского коннетабля Рауля де Бриенна, графа д'Э; в 1338 году он служил под началом Жана де Бёма, лейтенанта короля в Гаскони; в 1340 году он был в королевской армии, шедшей навстречу английскому королю и в конце концов остановившейся между Бувином и Турне. В декабре 1342 года, будучи капитаном Ванна назначенным Карлом де Блуа, Оливье был захвачен англичанами во время вылазки из города. Его быстро освободили в обмен на барона Стаффорда, что вызвало у Филиппа VI подозрения, что Оливье де Клиссон воспользовался своим пленением для переговоров с королем Англии. Это было тем более правдоподобно, что младший брат бретонского сеньора, Амори де Краон, перебежал к англичанам[318]. В своей хронике Роберт из Эйвсбери воспроизводит письмо Эдуарда III к своему сыну, в котором король сообщает о переходе на его сторону Оливье де Клиссона и нескольких других баронов[319].

После освобождения из плена Оливье приехал в августе 1343 года в Париж на рыцарский турнир. Король воспользовался случаем, чтобы арестовать его, и, после краткого разбирательства, 2 августа 1343 года, приказал обезглавить его на парижской площади Ле-Аль. Затем его тело на волокуше протащили на виселицу в Монфоконе, где повесили за подмышки на самом верхнем ярусе. Голова Оливье была отправлена в Нант и выставлена на пике у ворот Сове[320]. Это совершенно неожиданное решение стало для всех сюрпризом и шоком. Обычно осужденный дворянин получал королевское помилование: король, который в конечном счете был лишь первым из дворян, не казнил аристократов и был обязан их миловать. Оливье де Клиссон, несомненно, зная о нависших над ним подозрениях, приехал в Париж под угрозой ареста именно потому, что был уверен в получении королевского помилования. Приговор, вынесенный ему, был показательным. Он свидетельствовал о горячности Филиппа, чья легитимность была подорвана с самого начала войны с Англией. Энергия, которую он потратил в первые годы своего правления на доказательство своего права на царствование, говорит о том, что он никогда полностью не исключал возможности того, что однажды будет свергнут с трона.

В ноябре 1343 года он казнил нескольких изменников за контакты с англичанами. Нездоровое недоверие омрачало отношения между Филиппом с его дворянством. Король также нажил себе злейшего врага в лице вдовы Оливье Жанны де Бельвиль, которая тщетно пыталась освободить своего мужа, подкупив одного из сержантов короля. Обвиненная в заговоре и измене, она была изгнана из королевства, а ее имущество конфисковано. Будучи сеньорой островов Йе и Нуармутье, она располагала материальными и людскими ресурсами для организации нападений на несколько французских торговых судов в Бискайском заливе. Отомстив Жанна укрылась в Англии, где заработала себе репутацию пиратки и прозвище Львица Бретани[321].

Король Англии воспользовался разногласиями между Филиппом и некоторыми из его дворян. Высадившись на полуострове Котантен, в Сен-Васт-ла-Уг, между 12 и 18 июля 1346 года, Эдуард III и его армия в 15.000 солдат быстро продвигались вперед. Пройдя через Валонь, Карантан, Сен-Ло, Кан, Лизье и Лувье, король и его войска достигли Пуасси в середине августа 1346 года. В качестве вызова Филиппу были разграблены и сожжены ближайшие окрестности Парижа, включая королевскую резиденцию Сен-Жермен-ан-Лае. Переправившись через Сену, английская армия направилась на север, чтобы соединиться к войсками, размещенным во Фландрии. Филипп созвал свою армию, но колебался, что предпринять, словно парализованный страхом перед новой изменой. Однако он не мог оставаться пассивным перед лицом наступления английского короля, который угрожал ему даже в его собственных владениях. Поэтому Филипп решил преследовать английскую армию, чтобы вынудить ее вступить в битву.

Две армии сошлись при Креси 26 августа 1346 года. Место для битвы было тщательно выбрано англичанами. Зная, что их преследуют, они предпочли дождаться французов заняв хорошую оборонительную позицию, которая компенсировала численное превосходство французов. Английская армия расположилась на краю плато, склон которого был призван замедлить наступление французской кавалерии, а перед линиями построения англичан были вырыты рвы.

Беспорядочно начатое сражение обернулось для французов катастрофой. Увязая в раскисшей от дождя земле, французская кавалерия стала легкой добычей для своих врагов, особенно для лучников. Многие дворяне были убиты, в том числе несколько принцев, таких как Карл Алансонский, брат короля, Людовик, граф Фландрии, Иоанн, король Богемии, и Рауль, герцог Лотарингии. Сам король, отбросив осторожность, принял участие в сражении, был ранен, но сумел спастись. Через несколько дней после битвы, 10 сентября 1346 года, король издал указ о награждении сорока двух сержантов: несомненно, именно этой личной гвардии и нескольким другим рыцарям, Филипп был обязан своим спасением[322]. Французское рыцарство не переживало такого поражения со времен битвы при Куртре. Дни триумфа при Касселе, празднеств и прославления Короля-Воина, казалось, давно прошли. Ошеломленный, Филипп вернулся в Париж с остатками своей армии, оставив поле боя за Эдуардом III[323].

Кале: банкротство короля?

Король Англии хотел воспользоваться победой, чтобы захватить плацдарм на континенте. Для этого он выбрал Кале, средний по размерам город с населением от 7.000 до 10.000 человек, идеально расположенный для будущих высадок напротив английского побережья. Преимуществом города было и то, что он находился недалеко от Фландрии. Поскольку Кале был сильно укреплен и находился в местности изобиловавшей дюнами и болотами, о лобовом штурме или использовании тяжелых осадных машин не могло быть и речи. Поэтому англичане решили устроить блокаду, чтобы заставить жителей сдаться измором. В Вильнев-ла-Гарди был разбит лагерь с палисадами и рвами, на берегу построили линию укреплений, а у бухты Кале постоянно находился английский флот, чтобы не допустить доставки помощи городу по морю.

Осада, начатая 4 сентября 1346 года, отняла много сил, жители Кале активно оборонялись, устраивая смертоносные вылазки в лагерь англичан. Жители возлагали все надежды на помощь от своего короля, но Филипп ждал следующего лета, чтобы собрать армию и двинуться к городу. В конце мая 1347 года король собрал свою армию в Аррасе, а 27 июля 1347 года находился в Сангатте, но в конце концов отказался от атаки, после того как его маршалы убедились в протяженности английских укреплений и невозможности их лобового штурма. 2 августа Филипп отозвал свои войска. Поняв, что помощь не придет, 4 августа 1347 года, жители и гарнизон Кале, после одиннадцати месяцев осады, сдались.

История сохранила мужество шести горожан Кале, в конце XIX века увековеченных статуей Родена, которые принесли ключи от города английскому королю, одетые только в рубашки и с веревкой на шее, жертвуя собой ради спасения остальных жителей. Говорят, что их жизни были спасены только благодаря заступничеству королевы Филиппы, которая уговорила своего мужа их пощадить. На самом деле этот эпизод был не более чем ритуалом аманд онорабль, призванным восстановить честь короля Англии. В итоге он назначил за оказывавших ему сопротивление выкуп, изгнал мирных жителей, которых заставил оставить все свое имущество, и учредил в городе английскую администрацию. Заселенный англичанами, привлеченными бесплатной раздачей домов, земельных участков и предоставлением важных привилегий, Кале стал местом высадки английских экспедиций во Франции, пока не был отвоеван герцогом Гизом при Генрихе II в 1558 году. Филипп, со своей стороны, был щедр к выселенным жителям Кале. Своим ордонансом он поселил городскую элиту на новых землях, которые получил после различных судебных конфискаций, и трудоустроил их на должности, которые до тех пор оставались вакантными; остальным он предоставил право селиться по всему королевству и заниматься торговлей без уплаты каких-либо налогов и пошлин. Потеря города, тем не менее, стала еще одним ударом по имиджу Филиппа. Пренебрегая своими обязанностями король бросил своих подданных на произвол судьбы, несмотря на их отчаянные призывы о помощи.

Несколько причин могут объяснить эти последовательные поражения, начиная со способа комплектования армии, который основывался на феодальной службе вассалов своему сеньору. Как только объявлялся созыв армии, вассалы становились призванными либо королем, либо своим сеньором; но от этой обязанности по некоторым причинам можно было уклониться, поэтому довольно многие военнообязанные предпочитали в армию не являться. Кроме того, срок военной службы вассала ограничивался сорока днями, поэтому часто приходилось дополнять его жалованьем от короля, так как кампании обычно были более продолжительными. Широко применявшийся с начала XIV века арьер-бан позволял массово призывать в армию всех свободных мужчин королевства в возрасте от 18 до 60 лет. От этой, по сути оборонительной меры, можно было быть откупиться единовременной денежной суммой или оплатой наемников, которых король также мог призвать для пополнения своих сил. Города же должны были выставлять ополчение, в частности арбалетчиков.

Главным преимуществом этого метода набора армии было то, что он позволял массово и довольно быстро собрать войска, так в 1340 году Филиппу VI удалось всего за несколько недель собрать 50.000 солдат, то есть 80.000 человек, включая слуг. Но было и несколько недостатков: рыцари считали войну скорее благородным занятием, чем профессией; оплата же наемников не гарантировала качества войск, тем более что король Франции мог лишь с трудом платить, снаряжать, снабжать и контролировать свою армию. Наконец, армии не хватало гибкости тактики, что вынуждало короля лично сражаться на поле боя. Английский король, напротив, имел возможность платить своим солдатам, как только объявлял о сборе армии. Капитаны и военачальники были связаны с правительством письменным договором (indenture)[324], в котором определялись размер жалованья, количество поставляемых солдат, а иногда и распределение добычи и выкупов за пленных[325].

Еще одной причиной, объясняющей поражения французов, была неспособность армии приспособиться к новым формам ведения боя. Тактика французской армии основывалась на атаках тяжелой кавалерии, роль которой заключалась в том, чтобы прорвать ряды противника. В 1340-х годах эта тактика столкнулась с английскими формированиями лучников, чьи стрелы наносили атакующим значительный урон. Длинный лук (longbow) был широко распространен в Англии, в то время как французские сеньоры препятствовали формированию рот лучников, поскольку лук считался неблагородным оружием. Поэтому в первые годы войны ряды французской кавалерии были беззащитны перед стрелами выпущенными из длинного лука изготовленного из тиса, с которым прекрасно управлялись валлийцы. Лук обладал значительной дальностью стрельбы (около двухсот метров) и был гораздо более скорострельным чем арбалета, которым пользовались французы. Шквал выпущенных стрел вносил хаос в ряды кавалерии. Выпущенные из арбалета болты обладали большей пробивной силой, но это оружие скорее подходило для обороны крепостей. В английской армии конных латников поддерживали лучники, которые тоже передвигаясь на лошадях но вступали в бой пешими, поэтому пехота и кавалерия друг друга дополняли. Кроме того, англичане приобрели солидный опыт длительных военных действий во время кампаний в Уэльсе и Шотландии. Французы, напротив, за годы, предшествовавшие войне, предприняли лишь несколько коротких экспедиций[326].

Наконец, разделял ли сам король ответственность за эти поражения? Его первой ошибкой, несомненно, была недооценка противника. На самом деле Англия с ее тремя-четырьмя миллионами жителей и скудным городским населением вряд ли впечатляла. Сорока четырех летний Филипп ошибочно полагал, что его опыт может быстро поставить крест на претензиях двадцати пятилетнего Эдуарда, так и не сумевшего покорить маленькое королевство Шотландию. Поэтому Филипп не спешил отразить английское наступление. Временами же казалось, что воля французского короля парализована, как при осаде Кале, и его промедление не соответствовало образу бесстрашного воина, который одним из последних покинул поле боя при Креси. Значит ли это, что вина должна быть возложена на его офицеров, которые не смогли выработать эффективную тактику борьбы с врагом? На собрании Генеральных Штатов в ноябре 1347 года советники короля были обвинены в том, что заставили его вести себя бесчестно. Речь шла не о королевской власти, а о том, что Филипп слишком полагался на свое окружение, влияние которого иногда было пагубным. Около 1330 года Филипп де Витри, мэтр прошений в Парламенте и советник короля, написал короткий нравоучительный трактат Часовня флер-де-лис (Le Chapel des fleurs de lys), в котором он связал три флер-де-лис, королевский герб, с тремя добродетелями: наукой, верой и рыцарством. В этом произведении автор напоминал всем о важности иметь хороших советников[327].

Фигура плохого советника действительно была общим местом в критике правительства, но в 1346 году это привело к тщательной перетасовке королевского окружения, настоящей чистке, по выражению Раймона Казеля. Для Филиппа это было не более и не менее чем назначением козлов отпущения, чтобы отвлечь общественное мнение от его собственных просчетов. Первой жертвой стал Пьер дез Эссар, который был арестован 25 октября 1346 года, вскоре после катастрофы при Креси. Он был братом Мартина дез Эссара, магистра Счетной палаты, служил короне со времен правления Филиппа Красивого и был посвящен в рыцари в 1320 году. Пьер был приемщиком доходов королевы Жанны Бургундской и казначеем Карла IV, а затем, в 1336 году сменил своего брата на посту магистра Счетной палаты. Будучи доверенным лицом короля, Пьер исполнял различные поручения и иногда ссужал ему деньги, также как и другим принцам. Быть банкиром великих и знатных людей означало обладать сказочным способом обогащения, но не без риска, поскольку у последних мог возникнуть соблазн избавиться от слишком настойчивого кредитора, который часто был в курсе их дел и секретов. Как показала популярность образа колеса фортуны, при дворе, падение могло быть столь же стремительным, как и предшествовавший ему социальный взлет. Пьер дез Эссар был освобожден только в мае 1347 года в обмен на выплату 50.000 ливров. Он мог считать себя счастливчиком, избежавшим виселицы, как и Жан Пуалевилен, буржуа из Парижа, который был мэтром монетного двора во время правления Карла IV и при его преемнике, затем, в 1343–1344 годах, занимал должность казначея и, наконец, в 1346 году, стал магистром вод и лесов Нормандии. Заключенный в тюрьму, он получил помилование, то есть акт, которым король отменял его приговор и восстанавливал его доброе имя, 11 февраля 1347 года, несомненно, в обмен на выплату крупной суммы денег[328]. Эти примеры наглядно демонстрируют, как король влиял на карьеру своих чиновников, принимая решения об их продвижении по службе, опале, казни или помиловании. Он был верховным судьей в своем королевстве.

Потерпев поражение на поле битвы, король Франции позаботился о том, чтобы переложить вину за свои неудачи на других.

Эти проблемы времена стимулировали и ускоряли экономические, институциональные и социальные перемены. Распространение военных действий на обширные территории способствовало введению постоянных налогов и расширению королевского суверенитета. Вслед за своими предшественниками король укреплял и совершенствовал монархические институты и идеологию, на которых основывалась его власть. Таким образом, война ускорила процесс централизации государства.

За пределами полей сражений

Борьба между двумя королями велась не только на поля боя. Она касалась вопросов легитимности и суверенитета. Филипп использовал все имеющиеся в его распоряжении средства, сначала для оправдания ведущейся войны, а затем, со временем, для восстановления своего имиджа и власти. Битва была идеологической.

Эдуард III прекрасно понимал это, когда 27 июля 1340 года отправил письмо с вызовом "сиру Филиппу де Валуа", подписав его "Эдуард, король Франции и Англии"[329]. Этим обращением он лишил короля Франции его королевства и присвоил его себе. Он ввел флер-де-лис в свою большую печать и герб. Целью письма было также переложить вину за конфликт на своего противника: чтобы быть легитимной, война должна быть справедливой, другими словами, она должна была вестись ради общего блага и щадить христиан. В своем письме Эдуард предложил Филиппу три варианта решения проблемы, чтобы не допустить гибели большого количества людей и решить, к кому достанется королевство Франция: личный поединок между двумя монархами, бой между рыцарями-чемпионами своих стран или, наконец, генеральное сражение на поле боя. Филипп был загнан в угол: он не мог принять ни одно из этих вариантов, что было равносильно тому, что королевство было бы проиграно в кости, но, отказавшись, он становился ответственным за продолжение конфликта и последующее кровопролитие. Однако королю Франции удалось выйти из положения ловким маневром: "Мы видели письма, прибывшие к нашему двору и направленные Филиппу Валуа, в которых содержались определенные просьбы; но поскольку они не были адресованы нам, мы не будем давать вам никакого ответа"[330].

Франко-английское соперничество распространялось и на денежные вопросы: монеты стали средством пропаганды Филиппа VI[331]. На шездоре, выпущенном в 1337 году, Филипп изображен держащим обнаженный меч, символизирующий его право на ведение войны, а щит с флер-де-лис служит дополнительным напоминанием о его династических связях с Капетингами[332]. На лиондоре, выпущенном в 1338 году, Филипп сидит на готическом троне, держа длинный скипетр украшенный цветами и короткий скипетр тоже с цветами. У его ног лежит лев, вероятно, аллегория покоренной и покорной Англии. Наконец, впервые выпущенный 4 февраля 1341 года, флорин-георг имел на аверсе изображение Святого Георгия, убивающего дракона. Выбор этого иконографического сюжета был немаловажен, поскольку таким образом Филипп VI мог заручиться покровительством святого и в то же время лишить его своего английского врага, солдаты которого шли в бой с кличем "Святой Георгий!".

Выпуск этого флорина был частью обширного проекта, поддерживаемого королевской семьей, одним из столпов которого должно было стать основание рыцарского ордена под покровительством Святого Георгия. Создание обрядов, символов и религиозно-рыцарской мистики должно было укрепить сплоченность дворянства, стерев различия в богатстве и статусе. Инициатива исходила от наследника престола, Иоанна, и его дяди, Эда, герцога Бургундского. Организация, известная как Конгрегация Девы Марии и Святого Георгия (Сongrégation de la Vierge et de saint Georges), должна была объединить 200 рыцарей для празднования Успения Девы Марии (15 августа) и Дня Святого Георгия (23 апреля). Папа Климент VI, 5 июня 1344 года, даже санкционировал ее основание[333]. Валуа думали, что нашли способ укрепить узы солидарности внутри дворянства, с одной стороны, и между дворянством и королем — с другой, но проект оказался бесполезным. Эдуард III перехватил инициативу, основав в 1346–1349 годах Орден Подвязки под покровительством Святого Георгия. Однако вся королевская семья сплотилась, включая королеву Жанну, канцелярия которой 18 июня 1342 года выпустила уникально оформленный документ. Великолепный витиеватый вензель (буква "J" из слова "Jeanne") изображал Святого Георгия, сражающегося с драконом. Под "J", на фоне скалистого пейзажа, был изображен рыцарь на коне. Лицо рыцаря скрыто закрытым шлемом, воин несет копье, меч и щит с крестом. В верхней части в центре вензеля находится крылатый дракон. На нем ошейник с колокольчиком — символом его одомашнивания[334]. Таким образом Жанна демонстрировала свою преданность монархии, дело которой она защищала. Политическое и идеологическое послание короля проникло даже провинциальные официальные акты.

Надо сказать, что с XII века письменное слово стало важнейшим инструментом власти, которая использовала его для управления, организации и контроля политической, социальной и экономической жизни. Средневековые документы предназначались для того, чтобы их читали, видели и слышали: тщательность верстки, написания и орнаментации могла не только подчеркнуть значимость текста, но и проиллюстрировать или дополнить его смысл. С конца XIII века хартии стали украшаться изображениями — лицами людей, животными, чудовищами, различными знаками и символами. Правление Филиппа VI стало поворотным пунктом в этой уже давней практике. Первые Валуа издавали богато украшенные хартии являвшиеся инструментом власти и прославления династии, и количество таких документов неуклонно росло, а иконографические мотивы обновлялись, например, с введением короны с флер-де-лис и изображений короля. Например, на хартии 1330 года, посредством которой король брал под свое покровительство и защиту аббатство Святой Марии в Лаграсе (епархия Каркассон), писец нарисовал королевскую корону над двумя инициалами "PH", что соответствует аббревиатуре имени Филипп[335]. В дополнение к короне на грамотах Филиппа часто изображались один или несколько флер-де-лис, как на пергаменте от марта 1332 года, где буква "H" в королевских инициалах заканчивается флер-де-лис. Эта хартия, касающаяся прав собственности королевы Жанны, была важным нововведением канцелярии Филиппа, поскольку в верхней части каждой буквы изображены король и королева; Филипп, возвышающийся над своей женой, вручает ей запечатанную грамоту со словами Tenez vos douaire (Держи свою долю)[336]. Коронованный бюст Филиппа также появляется на акте от июня 1336 года, изменяющем основание дауэра королевы[337]. Никогда до правления первых Валуа идеализированные портреты государей или членов их семей не использовались для украшения хартий.

В начавшейся войне, которая станет Столетней, столкнувшись с вызовом Эдуарда III в отношении своей легитимности, Филипп VI приложил немало усилий, чтобы подтвердить свою власть. Он начал войну образов, на которую король Англии без колебаний ответил копированием французских монет — он тоже выпустил шездор, повторявшим монету Филиппа VI, — а также развил практику составления богато украшенных хартий[338]. Независимо от формы и носителя, дискурс был насыщен эмблемами, геральдическими мотивами и иконографическими темами политического характера. Преамбулы к хартиям стали длиннее, давая повод для пространных обоснований принятых решений[339]. Такая политическая коммуникация стала необходимой, поскольку теперь Филиппу приходилось считаться со все более широким общественным мнением, выходящим за рамки простого круга вассалов и принцев крови. Города и их элита, некоторые представители которой вошли в состав королевской администрации — например, Мартен дез Эссар, Жан Биллуар, Николя Бегюше и Жан Пуалевилен, — стали важнейшими проводниками королевской власти. Добрые города королевства, то есть те, которые были лояльны королю Франции, теперь могли присылать своих делегатов в Генеральные Штаты.

Такое расширение политического общества началось еще при предшественниках Филиппа VI, но убедить и заручиться поддержкой всего населения стало необходимо именно в его царствование. Это было связано с вопросом о его легитимности и ее оспариванием Эдуардом III, а также с тем, что война, из-за ее высокой стоимости, требовала все более крупных и регулярных налоговых поступлений. Пропаганда была необходима для введения новых налогов.

Рост налогов

С царствования Филиппа IV казна постоянно испытывала дефицит средств из-за расходов на войны, посольства, содержание все более многочисленного административного аппарата, резиденций и служебных зданий. Оплата служащих королевского двора, их снабжение, аннуитеты, пожертвования, праздники и пиры также требовали больших затрат.

Например, в 1336 году казначейство получило 656.247 парижских ливров. Как мы уже видели, так называемые "обычные" доходы поступали из домена и время от времени дополнялись "экстраординарными" доходами, то есть налогами. Эти доходы использовались для финансирования королевских пожалований верным людям и пожертвований религиозным учреждениям, аннуитетов, выплаты жалованья чиновникам Счетной палаты, Парламента, Казначейства, бальи и сенешалям, расходов на содержание и ремонт различных строений. Так, например, король отвечал за содержание парижских мостов, но он также должен был поддерживать в хорошем состоянии принадлежащие ему резиденции и иные здания. К этому добавлялись расходы на содержание Отелей короля и королевы, где проживали королевские дети до их совершеннолетия. В 1336 году эти расходы составили 116.699 и 77.433 парижских ливров соответственно. В целом же расходы в 1336 году составили 625.159 парижских ливров[340]. Иными словами, пространство для маневра было ограничено, поскольку финансирование монархического аппарата поглощало большую часть доходов короля.

Филипп, которого регулярно информировали о положении дел посредством представления ему отчетов, казалось, прекрасно понимал необходимость сокращения расходов на свой образ жизни. Поэтому финансовый отчет, представленный ему в 1343 году, был представлен как оценка финансовой ситуации и ее изменения с 1332 года, когда был подведен предыдущий баланс. Цель заключалась в том, чтобы выявить наиболее затратные статьи бюджета, сравнив их с 1332 годом, а также со временем царствования Филиппа IV. Таким образом, король и его советники прекрасно понимали тот бюджетный дефицит, которому они пытались противостоять[341]. Так, во время царствования Филиппа VI штат королевского двора был сокращен на 30%, штат нотариусов — на 40%, штат Парламента — на 50%, а штат сержантов — на 70% (!). В 1337 году король приостановил выплату жалованья служащим своего двора. Два года спустя он постановил, что жалованье нотариусам и сержантам будет выплачиваться по факту отработанного ими времени. В июле 1344 года Филипп поручил казначеям предоставить ему точный отчет о дарениях, пожалованных монархией, в частности, офицерам двора, и постановил, что никакое дарение не будет больше производиться до тех пор, пока не будет составлен список тех офицеров которые его уже получили[342]. В 1345 году на год было приостановлено выплата жалования офицерам, получавшим более трех су в день[343].

Однако доходы были выше, чем в конце XIII века, когда все королевские владения давали казне от 400.000 до 600.000 ливров в год, но этот рост был гораздо медленнее, чем рост расходов. Таким образом, дефицит средств носил структурный характер, и был связан с ростом численности персонала все более развитого административного аппарата, к тому же усугублялся почти постоянными расходами на войны.

Чтобы справиться с хроническим дефицитом, короли прибегали к различным мерам, начиная с обесценивания монеты, о котором говорилось выше. Филипп VI, которому удалось вернуть монету к курсу, сопоставимому с тем, который существовал во времена Людовика Святого, был вынужден девальвировать ее, когда началась война. В период с 1337 по 1343 год доля драгоценного металла была уменьшена на три четверти для золотых монет и на четыре пятых для серебряных. Король попытался укрепить монету в 1343 году, но это было лишь временным решением из-за возобновления военных действий. Это стало серьезной неудачей для Филиппа, чьи политические амбиции теперь были связаны с войной.

Как и его предшественники, король также прибегал к помощи кредиторов, иногда близких ему людей или советников. Иногда он также брал ссуды у ростовщиков из Каора, евреев и ломбардцев. Начиная с XIII века эти три группы специализировались на процентных ссудах. Ломбардцы, итальянские купцы, в основном, но не только, происходившие из Ломбардии, действовали на международном уровне, торгуя французскими и фламандскими товары и поставляя на рынки и ярмарки специи, шерсть, шкуры, кожи и красители. Будучи специалистами по работе с деньгами, они постепенно специализировались на валютных и банковских операциях, таких как депонирование средств, перевод денег из одного места в другое, коммерческий кредит и процентные ссуды. В то время ломбардцы были основными поставщиками средств для королей и принцев, и иногда объединяясь в компании, такие как Барди и Перруци из Флоренции, Скарампи из Асти, Толомеи из Сиены и многие другие. Однако ростовщичество осуждалось в том числе и Церковью. В 1311 году Вьеннский церковный Собор напомнил государям, что допускать подобный вид деятельности в их владениях — грех. Поэтому короли с мнимым лицемерием регулярно принимались лишать банкиров свободы и изгонять их из страны. Под предлогом благочестия, используя каноническое правило, они на самом деле получали значительный приток денег, поскольку имущество изгнанных подвергалось конфискации, а непогашенные долги списывались. В итоге была принята идея о том, что ростовщики должны периодически возмещать ущерб за свою запрещенную практику, несмотря на то, что короли и принцы без колебаний прибегали к их услугам. Ростовщики стали незаменимыми для значительной части населения и часто продолжали кредитовать некоторых подданных королевства находясь за границей.

Филипп взошел на престол по истечении срока действия разрешения, данного евреям на проживание в королевстве. Людовик X фактически вернул их в 1315 году, после изгнания, предпринятого его отцом в 1306 году, в обмен на уплату налога, но на ограниченный срок — двенадцать лет, плюс годичная отсрочка. Новый король не стал ни продлевать это право на проживание, ни отдавать четкий приказ об изгнании. Это тем более удивительно, что, помимо экономических, существовали и политические причины: принятие законов о евреях было для королей способом утвердить свой авторитет и власть[344]. Возможно, в тот момент король и его советники были поглощены разрешением династического кризиса. Наконец, 12 января 1330 года Филипп обнародовал ордонанс против ростовщиков, в котором приказал конфисковать имущество тех, кто проживает в пределах границ королевства. Кроме того, должники освобождались от четверти долга, но должны были выплатить агентам короля, бальи или сенешалям, оставшиеся три четверти, которые изначально причитались их кредитору[345]. В феврале 1347 года король приказал арестовать всех итальянцев, занимавшихся ростовщичеством (12 февраля), затем изгнать их из страны (20 февраля), а затем конфисковать все их имущество. Именно война нанесла серьезный удар по этим банкирам, особенно ломбардам: две великие флорентийские семьи, Перуцци и Барди, разорились в 1343 и 1345 годах соответственно, после того как предоставили безумную сумму денег английскому королю, который не смог (или изначально не собирался) их вернуть.

Среди других решений, которые Филипп и его финансисты рассматривали для улучшения состояния казны, была конфискация (с 13 февраля 1347 года) доходов клириков, проживающих за пределами королевства[346]. Чистка 1346–1347 годов также позволила королю в некоторой степени поправить дела за счет конфискации имущества обвиняемых и денег, выплаченных за их освобождение. Подготовка к крестовому походу также послужила поводом для взимания десятины с Церкви. Как только проект был отменен, Филипп попросил Папу разрешить ему оставить собранные суммы и использовать их для войны против Эдуарда III. В письме от 4 апреля 1337 года Бенедикт XII ему отказал, призвав вместо этого заключить с английским королем мир, но в итоге 20 июня 1344 года Климент VI освободил короля Франции от возвращения этой десятины[347].

Филипп также попросил своих вассалов профинансировать крестовый поход и посвящение в рыцари принца Иоанна в 1332 году. Существовали исключительные ситуации, когда каждый вассал должен был оказать финансовую помощь своему сеньору: отъезд сеньора в крестовый поход, замужество его старшей дочери, посвящение в рыцари его старшего сына и выкуп, если сам сеньор был взят в плен. Это было известно как "помощь в четырех случаях". Во время правления Филиппа совпадение войны, проекта крестового похода, брака его дочери Марии и посвящения в рыцари Иоанна вызвало недовольство. Надо сказать, что выплата таких крупных сумм, распределенных на несколько этапов, сильно отягощала финансы плательщиков, поэтому в 1337 году эти деньги все еще собирались[348]. Жители сенешальства Каркассона отказались оплачивать посвящение в рыцари принца Иоанна, сославшись на то, что этот сбор, основанный на обычном праве, на них не распространяется, поскольку они руководствуются писаным правом. Поэтому они заявили, что освобождены от уплаты[349].

Перед лицом этих мер и вызванного ими неприятия, взимание налогов стало наиболее эффективным решением, и царствование Филиппа стало важной вехой в создании налоговой системы[350]. Начало войны во многом этому способствовало, поскольку налог был чрезвычайным, то есть исключительным, ограниченным во времени и связанным с военными потребностями. Впоследствии этот налог стали называть эдами (aide, помощью), поскольку он задумывался как временная субсидия, на которую подданные соглашались, чтобы помочь королю. Эти чрезвычайные сборы, не входившие в обычную налоговую систему, должны были вводиться с королем. В Средневековье существовало два вида прямых налогов. Либо так называемый подушный налог (capitation), взимавшийся с человека или фуаж (fouage) с очага/домохозяйства без различия состояния или дохода, но при этом было довольно сложно предсказать, сколько денег будет собрано. Сумма, подлежащая сбору, устанавливалась заранее и распределялась, как правило, в зависимости от богатства плательщиков. Король предпочитал именно этот тип налогов, так как они были наиболее эффективны[351]. Эти прямые налоги взимались как с крестьян, так и с горожан. Дворяне и церковники освобождались от их уплаты, поскольку оказывали услуги обществу по иному: первые — военной службой, вторые — духовным окормлением. При этом духовенство, как мы уже говорили, также вносило свою лепту через уплату десятины. Прямые налоги распределялись выборными должностными лицами, назначаемыми королем, и собирались королевскими агентами, за исключением Лангедока, где распределением и сбором налогов занимались провинциальные ассамблеи.

Косвенные налоги, взимавшиеся при перевозке и продаже товаров, имели то преимущество, что затрагивали большее число налогоплательщиков и взимались на ежегодной основе. Они были известны как эды (aides) или габель (gabelles), хотя последний термин зачастую относился к налогу на соль, цена на которую, с 1315 года, устанавливалась королем. В 1338–1339 годах, например, с парижан взимали ряд налогов на войну: четыре денье с ливра за продажу кожевенных товаров и торговлю корой, используемой для дубления; налог на торговлю маслом и еще один — на продажу сукна. В общей сложности парижане должны были заплатить королю 32.000 ливров[352].

Прежде чем взимать эти налоги, король должен был получить на это согласие налогоплательщиков. Как суммы, так и методы взимания налогов были предметом переговоров на местах, первоначально в городах. Так было и с упомянутыми выше налогами в Париже, которые сначала обсуждались между муниципальными властями, соборным капитулом и бюргерами, а затем с королевскими представителями[353]. Начиная с 1335 года, по мере приближения войны, регионы, подвергавшиеся наибольшему риску, облагались более серьезными налогами. Первый налог взимался с экспорта товаров из Эг-Морта, а второй — с экспорта из других портов Юга. Собранные суммы должны были пойти на укрепление средиземноморских портов. Объявление в 1337 году арьер-бана также было равносильно налогу, поскольку большинство городов предпочли заплатить деньги вместо того, чтобы содержать ополчение. Переговоры велись и на уровне бальяжей, в рамках местных ассамблей, в которых участвовали делегаты от трех сословий — дворянства, духовенства и городов. В начале войны нормандские бальяжи Руана, Кана и Ко согласились внести в казну 10.500 ливров[354].

Финансовый дефицит оставался настолько сильным, что Филипп решился нарушить сложившуюся практику, издав 16 марта 1341 года ордонанс о габели на соль. Он зарезервировал продажу соли в королевских хранилищах, где потребители могли купить ее по цене, включавшей рыночную стоимость продукта и налоги для короля. Соляные хранилища, созданные в 1342 году[355], использовались не только для хранения соли, но и служили помещениями для судов по мелким тяжбам, связанным с этим налогом, который в 1343 году стал постоянным. Впервые король утвердил свое право на взимание налога, приняв одностороннее и авторитарное решение.

Однако, этого было недостаточно для преодоления финансового кризиса, который усугубился с 1343 года, когда заключенное с Англией перемирие вынудило Филиппа приостановить сбор налогов и других субсидий, поступавших в казну: налогообложение перестало быть оправданным когда наступило мирное время. Загнанный в угол, Филипп созвал ассамблею сословий всего королевства. Первый созыв такой ассамблеи, которую иногда, но ошибочно, называют Генеральными Штатами[356], состоялся в 1302 году, в правление Филиппа IV[357]. Предыдущая по времени ассамблея состоялась в 1326 году в Мо по поводу конфликта с Англией. В августе 1343 года король добился введение налога в размере четырех денье с ливра на все торговые операции в королевстве сроком на один год, несмотря на сильное сопротивление делегатов. В 1346 году были созваны новые ассамблеи, делегатов Лангедойля в Париже (2 февраля), а делегатов Лангедока — в Тулузе (17 февраля). Переговоры были тяжелыми, король получил лишь скудные субсидии и был вынужден взять на себя обязательство, что налог на соль будет временным[358].

Сопротивление налогам представителей сословий заметно ослабело после череды военных поражений, и по молчаливому согласию финансовое участие в войне должно было способствовать победе. В 1347 году, вскоре после падения Кале, сословия церковной провинции Реймс потребовали у короля созыва очередной ассамблеи, и Филипп был вынужден согласиться, чтобы не потерять контроль над страной[359]. Ассамблея состоялась в Париже 30 ноября 1347 года. Филипп был жестоко отчитан делегатами: "Могущественнейший государь, вы должны знать, каким образом и с помощью чьих советов вы вели свои войны, и как вы, благодаря этим дурным советам, всегда проигрывали и никогда не побеждали"[360]. Что касается финансовых вопросов, то ассамблея, как говорят, проголосовала за новый сбор налога, который должен был стать последней попыткой завершить войну.

Эти ассамблеи, которые изначально носили исключительно консультативный характер, в конце концов смогли договориться о своем участии в обсуждении налогов и потребовали права голоса при распределении, сборе и использовании средств. Они также выражали свое мнение, не стесняясь осуждать и критиковать политику, проводимую королем и его советниками. С этого момента они ощутили себя политической силой, с которой королевская власть должна была считаться. Однако затяжной характер войны привел к тому, что налоги приходилось собирать практически постоянно[361]. В начале правления налогообложение было непостоянным и неравномерным от региона к региону, но к 1347 году утвердился принцип единого согласованного налога для всего королевства. Таким образом, подданные осознали свою принадлежность к единому пространству, защита которого, даже если оно находилось в руках короля, требовала общих финансовых усилий. Налоги давали монархическому государству средства для развития, а также способствовали осознанию принадлежности к сообществу, объединенному защитой общей территории, а значит, и зарождению национального чувства.

Поражение при Креси и падение Кале стали поворотным пунктом в правлении Филиппа, который стал постепенно уступать управление страной своему наследнику. Он вверил ему королевство, чьи институты были основательно реформированы благодаря активной законодательной деятельности.

Филипп передает бразды правления

Чистки среди приближенных короля было недостаточно, чтобы восстановить доверие к Филиппу, который был сильно дискредитирован поражением при Креси и потерей Кале. В 1347 году пятидесяти четырехлетний государь предпочел отойти от дел в пользу своего сына Иоанна. Это отступление, свидетельствующее об ослаблении королевской власти, было также способом обеспечить династическую преемственность в то время, когда семья Валуа находилась у власти совсем недолго: привлекая сына к управлению государством при своей жизни, Филипп возобновил практику, которой следовали первые Капетинги, обеспечив таким образом бесспорное и неоспоримое престолонаследие.

Будучи герцогом Нормандии в течение пятнадцати лет, Иоанн подтвердил свое место главной фигуры на политической шахматной доске своего отца. Его брак с Бонной Люксембург оказался весьма плодотворным, и, хотя супругам пришлось оплакивать потерю нескольких детей, у Иоанна уже было четверо сыновей: Карл, родившийся в 1338 году; Людовик, родившийся в 1339 году; Иоанн, родившийся в 1340 году, и Филипп, родившийся в 1342 году[362]. Казалось, будущее династии обеспечено.

В 1337 году Филипп передал своему старшему сыну земли Шато-дю-Луар, купленные за 30.000 ливров у графа Дрё, а также сеньории Кревкёр, Арлё и шателению Камбре — имперские лены, которые он таким образом незаметно переводил под французское подчинение. Герцогу Нормандскому также были переданы некоторые территории, отнятые у англичан — остров Гернси в 1338 году и земли в Гаскони в 1344 году. С тех пор Иоанн называл себя "сеньором завоеваний Лангедока и Сентонжа", а в сентябре 1345 года получил титул герцога Гиеньского. Это был ясный сигнал Эдуарду III, что он больше не имеет никаких прав на эти земли на юго-западе Франции. В 1344 году личные владения Иоанна еще более возросли. В том году Филипп уступил сыну семейные земли Турнан, Торси и Ле Вивье, а также графство Пуатье. В 1346 году Иоанн получил графство Монфор-л'Амори, аннуитет на графства Невер и Ретель, а также шателению Сент. Наконец, он унаследовал французские владения своего тестя Иоганна Слепого после гибели последнего в битве при Креси.

Таким образом герцог Нормандии стал обладателем значительных земельных владений. Герцогство Орлеанское, переданное, в 1344 году, королем в качестве апанажа своему младшему сыну Филиппу, когда тому было всего восемь лет, меркло по сравнению с владениями старшего сына, хотя и было возведено в ранг пэрства. При этом Иоанн накапливал титулы, не пользуясь в полной мере своим доменом, так как Нормандия, Мэн и Анжу все еще управлялись королевскими офицерами, и их доходы поступали в королевскую казну, а земли на севере и западе было трудно использовать из-за войны. Поэтому молодой принц по-прежнему зависел от своего отца, который обеспечивал его образ жизни. Прежде всего, эти отцовские дарения преследовали политическую цель: обеспечив сыну прочную территориальную базу, Филипп сделал его одним из самых могущественных магнатов королевства, что еще более укрепило его легитимность как преемника[363].

Эти дарения и уступки также отчасти должны были вознаградить Иоанна за его активную роль в борьбе против Англии, даже если он не блистал в роли военачальника. После начала войны герцог был назначен отцом своим лейтенантом[364]. В 1340 году он участвовал в походе в Эно; в 1341 и 1342 годах находился в Бретани, чтобы поддержать Карл де Блуа; в 1346 году руководил операциями в Гиени. Потерпев неудачу при Обероше, а затем при Эгийоне, принц вернулся на север страны после катастрофы при Креси. В каждой из этих кампаний Иоанна сопровождал его дядя Эд, герцог Бургундский, который выступал в роли наставника принца.

Король также поручил сыну ряд дипломатических миссий. Например, после смерти Бенедикта XII (25 апреля 1342 года) он был отправлен в Авиньон на выборы нового Папы. Если король и вмешался в эти выборы, то только потому, что ставки были слишком высоки. Будучи духовным главой христианского мира, Папа обладал мирской властью, которая ставила его в один ряд с другими государями и имел возможность препятствовать политике короля, как идеологически, так и практически. Поэтому было крайне важно обеспечить благоприятные результаты выборов, тем более что Филипп VI намеревался поставить на этот пост своего советника Пьера Роже, который был кардиналом с 1338 года. Роже стал Папой под именем Климента VI (1342–1352), причем королю даже не пришлось ни на кого давить. Это была большая победа для короля Франции, который таким образом получил важный источник поддержки, очень ценный в эти неспокойные времена.

Рост могущества Иоанна стал очевиден, когда ему удалось приобрести Дофине за счет своего брата Филиппа. О покупке этого графства Филипп VI договорился в 1343 году, когда Гумберт II, дофин Вьеннуа, погрязший в долгах, был вынужден продать свои земли. Гумберт сначала предложил свои владения Бенедикту XII, но для короля Франции это была уникальная возможность значительно расширить свое королевство на восток за счет Империи. Смерть понтифика и избрание Климента VI благоприятствовало усилиям короля, которые увенчались подписанием 31 июля 1343 года договора об уступке дофином Вьеннуа Гумбертом II Дофине Филиппу, герцогу Орлеанскому, младшему сыну Филиппа VI[365]. Король Франции торжественно пообещал, что любой из его потомков, получивший это графство, будет носить титул дофина. Он также гарантировал, что это графство никогда не будет присоединено к королевству Франция и останется имперским леном. После шести лет переговоров новый договор от 30 марта 1349 года ратифицировал "переход" Дофине, то есть его присоединение к королевству Франция, в обмен на 200.000 флоринов и ежегодную ренту в 24.000 ливров для Гумберта II. Тем не менее, эта территория в составе Французского королевства имела особый статус, поскольку Филипп VI обязался соблюдать права и привилегии, предоставленные Гумбертом II своим подданным, 14 марта 1349 года, за несколько дней до этого "перехода". Особого внимания заслуживает тот факт, что Дофине теперь предназначалось не молодому герцогу Орлеанскому, как планировалось изначально, а Иоанну, который должен был владеть им на правах ленника Империи. Иоанн же сразу передал его своему старшему сыну, Карлу, который стал "дофином Вьеннуа" в возрасте двенадцати лет после церемонии, состоявшейся в Лионе 16 июля 1349 года[366]. Карл стал первым, кто носил титул Дофина, которым впоследствии стали обозначать всех старших сыновей королей как наследников престола.

Опираясь на этот опыт, наделенный исключительно обширными владениями и престижными титулами, Иоанн пользовался в королевстве растущим влиянием. Уже 27 апреля 1346 года он обратился к сенешалю Бокера по вопросу чеканки монет в качестве "лейтенанта короля Франции"[367]. В 1347 году отец полностью передал ему герцогство Нормандия, которым принц наконец-то смог лично управлять и собирать с него доходы[368]. Весной того же года Иоанн взял на себя ряд миссий: председательствовал на ассамблее делегатов от городов Пикардии, отдавал распоряжения относительно укреплений Амьена и получил из казны плату за ведение "тайных дел"[369]. Воспользовавшись чисткой, проведенной его отцом после катастрофы при Креси, Иоанн ввел в королевский Совет нескольких своих близких и верных друзей.

Таким образом, правление Иоанна, похоже, началось за несколько лет до смерти его отца. Был ли отход от управления страной Филиппа чисто политическим делом, когда король предпочел остаться в тени, чтобы не позорить свою династию после военных неудач? Или же этот было желанием больного и стареющего короля? Трудно сказать, учитывая имеющиеся источники, но в лучшем случае мы можем выдвинуть несколько гипотез. Клятва, данная королевой, говорит о том, что в последние годы жизни король страдал ожирением и испытывал проблемы со здоровьем. Беспокоясь о своем муже, Жанна пообещала подарить аббатству Сен-Луи в Марселе сумму, эквивалентную весу короля в воске, то есть 250 ливров. Это означало бы, что король весил более 100 килограммов, что могло бы объяснить двойной подбородок Филиппа, изображенного в виде надгробной статуи в Сен-Дени[370].

Тот факт, что Филипп составил свое завещание 23 мая 1347 года, может быть еще одним свидетельством ухудшения его здоровья: поскольку наследник теперь назначался по сложившемуся обычаю, средневековые завещания играли, по сути, духовную роль. Они позволяли одаривать наследников, назначать благочестивую милостыню, давать указания по поводу похорон и учреждать мессы. Хотя с 1339 года король не изменил ни одного из своих последних желаний, он чувствовал необходимость подготовиться к спасению своей души[371].

Этот поступок был тем более важен для Филиппа, что Бог, казалось, оставил его, послав ему последнее испытание — Черную смерть. Исчезнув на Западе к VIII веку, чума внезапно появилась на Востоке в конце 1347 года. Пандемия началась в Азии, скорее всего, в районе озера Байкал в 1330-х годах, а затем распространилась на запад по Шелковому пути до генуэзского торговой фактории Каффа на Черном море. В ноябре 1347 года генуэзские корабли из Каффы привезли болезнь в Геную и Марсель. К декабрю эпидемия поразила Сардинию, Экс-ан-Прованс и Корсику, а к январю достигла Пизы, Венеции, Арля и Авиньона. Затем чума распространилась по Западной Европе через основные пути сообщения в двух формах с очень высоким уровнем смертности. Легочная форма, вызванная инфицированием слизистых оболочек, переносилась воздушно-капельным путем. Она проявлялась в виде очень высокой температуры тела, кашля с кровью и прогрессирующей асфиксией. Смертельный исход наступал в 100% случаев, как правило, в течение трех дней после заражения. Бубонная форма, возникавшая после проникновения бациллы в кожу с укусом блохи, на месте которого часто образовывался черный бубон, давший название Черной смерти. Инфицированные лимфатические узлы воспалялись превращаясь в бубоны, вызывая очень высокую температуру. Выживаемость заболевших составляла 10–20%. Это была особенно смертоносная эпидемия, которая опустошила Запад.

Не обошла она стороной и королевскую семью: 11 сентября 1349 года в Мобюиссоне от чумы умерла Бонна, жена Иоанна. 12 декабря болезнь унесла жизнь королевы Жанны, жены Филиппа. Она была похоронена в Сен-Дени, что стало первым случаем для французской королевы. До этого жены королей хоронились в других святилищах, в частности, в церкви Кордельеров в Париже. Филипп же открыл для Жанны двери королевской усыпальницы, подчеркивая исключительное место, которое она занимала рядом с ним[372]. Хотя король, несомненно, был потрясен, он не был безутешен, как его дед, Филипп IV, который оставался вдовцом почти десять лет после смерти своей жены Жанны I Наваррской. Менее чем через месяц Филипп женился на девятнадцатилетней Бланке Наваррской, изначально предназначенной его старшему сыну Иоанну[373]. Бланка была дочерью Жанны II Наваррской, единственной дочери Людовика X, которая дважды претендовала на трон Франции — в 1316 и в 1328 годах. Этот брак, несомненно, был призван примирить две ветви рода и избежать претензий в будущем.

Последние годы жизни Филиппа были ничем не примечательны. Перемирие с Англией, первоначально заключенное на девять месяцев до 8 июля 1348 года, было продлено из-за пандемии. После потери Кале король мало путешествовал, ограничивая свои поездки регионами, близкими к Парижу[374]. Однако в 1349 году он добился последнего крупного успеха, приобретя город Монпелье[375]. С 1293 года король Франции обладал сюзеренитетом над городом, а сам Монпелье принадлежала королям Майорки. Хайме III, испытывая финансовые трудности, решил продать город Филиппу VI за 120.000 золотых экю; акт, скрепляющий сделку, был оформлен 18 апреля 1349 года[376]. Хотя король не проводил агрессивной политики территориальной экспансии, как это делали до него Филипп II Август или Филипп IV[377], первый Валуа также способствовал укреплению целостности королевства и продолжил политику движения на восток, начатую в начале XIV века.

Филипп вполне мог унаследовать от своего отца это стремление к приобретению новых земельных владений как основе авторитета и власти. Об этом свидетельствуют размеры земель, переданных старшему сыну. Ряд факторов также свидетельствует о его приверженности к неотчуждаемости владений. Так, в 1332 году он позаботился о том, чтобы указать, что апанаж Иоанна должен отойти к короне, если тот умрет до вступления на престол. Кроме того, актом от 2 октября 1349 года[378] он отменил распоряжения, сделанные о превотстве и виконтстве Парижа во время его царствования или правления его предшественников[379]. Подобные меры уже принимались Филиппом V и Карлом IV, которые отменили некоторые королевские дарения, сделанные со времен правления Людовика IX. Принцип неотчуждаемости был впервые теоретически обоснован Пьером де Куньером, который провозгласил его в 1329 году Венсене, чтобы осудить отчуждение собственности в пользу Церкви[380].

Несмотря на кризисы и неудачи, Филипп оставался верен принципам, которые он намеревался отстаивать в начале своего царствования и которые ознаменовали новую веху в процессе строительства и утверждения централизованного государства.

Король-реформатор

Придя к власти, Филипп мог опереться на прочную институциональную базу, которая неуклонно совершенствовалась с конца XIII века. Царствования Филиппа IV и Филиппа V стали важными вехами в этом процессе. Другим этапом стало царствование первого Валуа, который умножил количество ордонансов в последние десять лет своего правления, в самый разгар войны. Чтобы выиграть борьбу с Эдуардом III, Филипп должен был опираться на все более эффективную администрацию.

В начале своего правления король, для лучшего управления страной, неоднократно созывал ассамблеи трех сословий. После ассамблеи 1329 года, он созвал новую в июле 1331 года, затем в апреле 1332 года, за которой последовали другие в 1333 и 1334 годах[381]. Эти ассамблеи явно отличались от тех, что созывались во время войны для согласования налогов. Их целью было дать королю советы. Переломный момент наступил после 1335 года, когда под влиянием Миля де Нуайе появился Ближний Совет (Conseil restreint), или Тайный совет (Conseil secret), впервые упомянутый в документах в 1342 году. Советник, который также был президентом Счетной палаты, с 1330-х годов поощрял сближение этих двух учреждений, поскольку большинство членов Совета были также магистрами Счетной палаты. Путаница была такой, что именно Счетной палате Филипп передал часть своих полномочий в 1340 году, в то время как война отвлекла его от текущих дел. После этого служащие Палаты стали играть беспрецедентную роль в управлении королевством[382]. Этому сочетанию функций пришел конец в декабре 1346 года, когда был издан ордонанс о реорганизации Счетной палаты, штат которой был существенно сокращен. Отныне она переходила в ведение семи аудиторов, трех клириков и четырех мирян, которым помогали двенадцать клириков Палаты и один клерк Казначейства[383]. Эту реформу возглавили три аббата — Корби, Мармутье и Сен-Дени, которых Филипп ввел в состав Совета для контроля над финансовыми делами. На какое-то время это привело к тому, что учреждение стало функционировать под надзором епископской комиссии, но этот эксперимент не продлился дольше 1347 года[384].

Реформы Филиппа коснулись и управления на местах. Одной из первых он попытался провести реформу, касающуюся управления превотствами. В капетингской Франции управление на местах осуществляли прево, подчинявшиеся бальи или сенешалям. Изначально прево был просто управляющим имуществом, но в королевском домене он превратился государственную должность. В рамках своей юрисдикции прево отвечал за отправление правосудия, сбор налогов и проведение дознаний. Начиная с XII века эта должность сдавалась на откуп, то есть продавалась с аукциона. Прево платил королю определенную сумму вперед, а затем с лихвой компенсировал себе потраченные деньги, собирая государственные подати и судебные штрафы в своем округе. Такая система была удобна для королевской власти, которая получала заранее определенную сумму, но была порочна из-за многочисленных злоупотреблений, так как у прево возникал соблазн угнетать жителей вверенного ему округа, чтобы получить как можно большую прибыль. Прево также стремились сделать свой пост наследственным, а народ постоянно требовал, чтобы прево находились под под контролем королевской власти и не были откупщиками.

После первого эксперимента с превотством Лаон, которое в 1331 году было передано под прямое управление королевских чиновников, Филипп ордонансом от 15 февраля 1346 года, последовавшим за ассамблеей трех сословий, состоявшейся 2 февраля[385], объявил о своем намерении поступить также с остальными превотствами. 20 января 1347 года он запретил сдавать их на откуп, и передавал под управление королевских чиновников, но эта мера оказалась настолько малоэффективной, что королю пришлось пойти на попятную, иначе он рисковал поставить под угрозу поступления в казну. Принцип получения должности на откуп с аукциона был восстановлен ордонансом от 22 июня 1349 года. Так что эта реформа, которая должна была помочь Филиппу возродить в народе свою популярности, провалилась из-за растущих финансовых потребностей государства.

Руководствуясь необходимостью экономии средств, король также издал ряд ордонансов, направленных на сокращение числа государственных служащих и ограничение их набора. 8 апреля 1342 года был принят закон, ограничивающий число сержантов сотней человек, нотариусов — тридцатью, а мэтров запросов в Парламент — шестью[386]. В соответствии с этим документом набор нотариусов также подлежал утверждению Парламентом и канцлером, который должен был проверять их квалификацию. Ордонанс, запрещавший назначать бальи, сенешалей или великих офицеров короны по просьбе членов Совета, стал попыткой борьбы с кумовством, которое подрывало монархию, поскольку приводило к появлению слишком большого числа служащих, зачастую некомпетентных[387]. В январе 1348 года Филипп отстранил от должностей многих своих приближенных, после того как появились слухи о растратах, и ввел новые стандарты набора чиновников[388].

Парламент, необходимый помощник правительства, также был реформирован рядом постановлений. В декабре 1344 года был принят закон, определявший сферу его юрисдикции и подробно описывавший процедуры подачи апелляций, отсрочек и явок[389]. Спустя несколько месяцев, 11 марта 1345 года, Филипп обнародовал основополагающий ордонанс, положивший конец ежегодному обновлению состава суда и стабилизировавший его кадровый состав, что ознаменовало собой зарождение парламентского чиновничества. До этого в Парламенте заседали советники короля или бывшие бальи или сенешали, которые таким образом были повышены по службе. Отныне же они должны были назначаться после проверки их квалификации. Их число было точно определено: в Большой палате, подчиненной трем президентам, должно было заседать тридцать членов, пятнадцать мирян и пятнадцать клириков; в Палате прошений — восемь членов, пять клириков и три мирянина; в Палата дознаний — сорок членов, двадцать четыре клирика и шестнадцать мирян[390].

Законодательная деятельность Филиппа запомнилась прежде всего его великим ордонансом о лесах, обнародованным в Брюнуа 29 мая 1346 года. Поскольку в нем впервые подчеркивалась необходимость учитывать "способность леса к воспроизводству" при его использовании, этот текст считается первым Лесным кодексом в истории Франции[391]. В то время леса представляли собой огромный источник богатства как для народа, так и для короля[392]. Прежде всего, леса дополняли сельскохозяйственные угодья и вырубались там, где это было необходимо, а также предоставляли крестьянам место для выпаса скота и сбора хвороста. Они также служили источником дичи, мясо которой употреблялось в пищу, а шкуры и меха использовались для изготовления одежды[393]. Дрова заготавливались по системе affouage, которая предоставлялась жителям в обмен на плату сеньору. Леса также служили источником древесины для столярных, бондарных и корабельных работ, а также для производства древесного угля и топлива для солеварен[394]. Начиная с XII века именно лес обеспечивал стеклоделов необходимыми для их ремесла ингредиентами: глиной, топливом и песком.

Это богатство лесных угодий было источником зависти. Леса принадлежали сеньорам, которые регулировали туда доступ и использование. Права пользования (заготовка дров, выпас скота, охота, рыбалка и т. д.) зависели от уплаты пошлины или закреплялись в хартиях, заключаемых между общиной и ее сеньором. Поэтому короли, принцы и сеньоры создали специальную администрацию для управления своими лесами. Как правило, она опиралась на грюйера, которому помогали лесничии или сержанты, которые осуществляли охрану, выделение участков для вырубки и продажи и следившие за состоянием лесных угодий.

При таком многообразии видов использования, угроза полного сведения лесов существовала уже давно: еще в середине XII века Сугерий, аббат Сен-Дени, с трудом находил достаточно большие балки, для восстановления своего аббатства; в конце XIII века необходимость сохранения хотя бы части лесов стала одной из причин на запрет их вырубки. Французские короли озаботились этим вопросом еще при Филиппе II Августе, который в 1219 году регламентировал вырубку древесины в королевских лесах на продажу. В 1291 году Филипп IV Красивый учредил должности мэтров вод и лесов, которые отвечали за предоставление прав пользования, а также следили за исполнением королевских постановлений.

Ордонанс 1346 года завершил процесс регулирования пользования лесами, который длился несколько десятилетий, так в ордонансах Филиппа V, обнародованных в июне 1319 и мае 1320 года, уже говорилось о необходимости защиты лесных ресурсов. В 1341 году Филипп VI назначил комиссию по реформированию лесов, которую возглавили Регно де Жири, мэтр вод и лесов, и Гийом Фонтен, королевский клирик. Ордонанс 1346 года установил число мэтров вод и лесов в десять человек на все королевство и уточнил их полномочия, которые до этого времени были слишком размытыми[395]. Он также урегулировал вопрос об их жаловании и правах пользования королевскими лесами, а также касался подчиненных им служащих — сержантов, вигье, грюеров и шателенов, которые отныне должны были действовать в соответствии с указаниями королевского правительства[396].

В четвертой статье ордонанса был затронут вопрос об воспроизводстве лесных ресурсов, что перекликается с проблемами современного мира: "Хозяева вышеупомянутых лесов […] должны исследовать и посещать все леса и перелески и контролировать вырубки, которые должны там проводиться, заботясь о том, чтобы указанные леса вечно поддерживались в хорошем состоянии". Однако было бы опрометчиво искать в этом экологическую повестку. Потребность верфей, которые сначала были призваны поставлять корабли для крестовых походов, а затем строить и обновлять флот во время Столетней войны, привлекла внимание к трудностям добычи древесины и рискам истощения лесных ресурсов. Напомним, что Николя Бегюше, ставший в 1340 году генерал-капитаном, до того как возглавить флот, был мэтром вод и лесов. Таким образом, ордонанс, изданный Филиппом, был ответом на насущные потребности: спрос на древесину был самым большим до XVII века, когда Жану-Батисту Кольберу, для укрепления королевского флота (1669), пришлось составить полную опись лесов.

Большое количество ордонансов, изданных во время правления Филиппа VI, показывает, что повседневные заботы не только не ограничивали законодательную деятельность короля, но и стимулировали ее, поскольку мобилизация королевства требовала укрепления и рационализации институтов власти. В условиях войны расширение контроля над всем королевством выглядело вполне оправданным. Это достигалось путем созыва всех боеспособных мужчин в армию, введения налогов и принятия основополагающих ордонансов, охватывающих все более широкие области — правосудие, чеканка монет, частные войны, регулирование ярмарок и рыболовства, феодальная помощь, ростовщичество, должности и чиновники, реквизиции и т. д. Война ускорила централизацию власти, которая происходила на протяжении десятилетий, и тем самым способствовал развитию королевского суверенитета.