Престон П. - Франко. Биография - 1999

Глава 4 ПРИ ВЛАСТИ

Франко и Вторая республика, —1936годы

Наступил период правления коалиции центристов и правых, который испанские левые нарекли «черным двухлетием»; для Франко после двух лет прозябания выглянуло солнце. После жестоких, на его взгляд, притеснений со стороны Асаньи сорокадвухлетний генерал вновь стал объектом пристального внимания, какого он не ощущал со времен диктатуры. Причины этого были очевидны. Он являлся наиболее прославленным молодым генералом с правыми взглядами, к тому же не был запятнан коллаборационизмом с республикой. Свалившиеся на него теперь блага и почести, часто намеренно преувеличенные, совпали с резкой поляризацией политической жизни Испании.

В своей победе на ноябрьских выборах 1933 года правые увидели шанс перевести назад стрелки часов истории и свести на нет реформы, предпринятые коалиционным правительством республиканцев и социалистов. Экономический кризис углублялся, на семь занятых приходился один безработный — на юге это соотношение составляло четыре к одному, — а правительства одно за другим занимались ревизией реформ. Такая политика не могла не породить у трудящихся масс города и деревни чувства безысходности, чреватого вооруженными выступлениями. Работодатели и землевладельцы отпраздновали победу на выборах снижением зарплаты, массовыми увольнениями членов профсоюзов, повышением квартирной платы. На трудовое законодательство, принятое при предыдущих правительствах, попросту не обращали внимания.

Рядовые социалисты тяжело переживали поражение на выборах, среди них усиливалось возмущение грубейшим произволом предпринимателей, и в этой обстановке лидеры социалистов прибегли к тактике революционной фразы в тщетной надежде припугнуть правых и заставить их отказаться от наступления на права трудящихся, а также оказать давление на президента республики Ни-сето Алкала Самору, с тем чтобы тот назначил досрочные выборы. В конечном итоге это только укрепило правых, и особенно высшее армейское руководство, во мнении, что левой угрозе можно противостоять только с помощью сильных авторитарных мер.

Несмотря на то, что католическая СЭДА оказалась крупнейшей партией в кортесах, Алкала Самора поручил формировать правительство не ее лидеру Хосе Мариа Хилю Роблесу. Президент подозревал исключительно умного и энергичного Хиля Роблеса в намерении создать авторитарное корпоративное государство и обратился к циничному и продажному Алехандро Jleppycy, лидеру радикалов, второй по представительству в парламенте партии, становившейся все более консервативной. Однако жаждавшие власти радикалы Jleppyca всецело зависели от голосов СЭДА и стали марионетками Хиля Роблеса. В обмен на поддержку жесткой социальной политики, которой требовали богатые сторонники СЭДА, кабинет был отдан «на разграбление» радикалам. Социалисты возмущались коррупцией радикалов, но первыми выступили не они, а сторонники анархистов. С безответственной наивностью на 8 декабря 1933 года было назначено восстание. Однако правительство было предупреждено о планах анархо-синдикалистов и быстро ввело в стране «тревожное положение» (estado de alarma), предтечу военного положения (estado de guerra). Лидеров анархистских организаций НКТ и ФАИ (Federacidn Anarquista Ibėrica) арестовали, ввели цензуру в печати, закрыли профсоюзные центры.

В традиционно анархистских регионах — Арагоне, Риохе, Каталонии, Леванте, некоторых частях Андалусии и Галисии — прошли спорадические забастовки, были спущены с рельсов несколько поездов, совершены нападения на посты гражданской гвардии. После отдельных стычек с гражданской гвардией и частями особого назначения скоро были подавлены революционные выступления в Мадриде, Барселоне и центрах провинций Андалусия, Аликанте и Валенсия. В Арагоне же и в столице этой провинции Сарагосе восстание увенчалось некоторым успехом. Рабочие-анархисты возводили баррикады, нападали на государственные здания, вступали в вооруженные стычки с силами правопорядка. Правительство направило в провинцию несколько рот солдат, и подавление восстания с помощью танков заняло четыре дня¹. После восстания многие наиболее правые офицеры окрепли в своем убеждении, что каким бы консервативным ни было правительство, с республикой надо кончать².

Проблемы с подавлением восстания привели 23 января 1933 года к отставке министра внутренних дел Мануэля Рико Авельо, который собрал вещи и перебрался в Марокко верховным комиссаром. На его место пришел Диего Мартинес Баррио, военный министр, который, в свою очередь, был заменен приятелем Jleppyca, консервативным депутатом радикальной партии Диего Идальго, который понимал больше в сельском хозяйстве, чем в военных вопросах³⁴. Однако он с подкупающей непосредственностью признавался в недостатке у него военных знаний и в необходимости советов со стороны профессионалов³. Он приобрел симпатии военных тем, что смягчил последствия некоторых мер Асаньи и вовсе отменил другие⁴. Новый министр не провел в должности и недели, а Франко уже познакомился с ним, будучи в начале февраля 1934 года в Мадриде. Молодой генерал явно произвел впечатление на Идальго, и в конце марта 1934 года министр представил кабинету предложение о присвоении Франко звания генерал-майора (General de Division), которое было одобрено. Франко снова стал самым молодым в Испании генералом⁵. Идальго, рассчитывавший на благодарность со стороны Франко, был неприятно поражен, получив от того лишь сдержанную телеграмму. Позже, вспоминая об этом, Идальго писал: «Я никогда не видел его ни радостным, ни подавленным»⁶.

Отношения между Франко и Идальго окрепли в июне во время четырехдневного визита министра на Балеарские острова, где Франко продолжал оставаться командующим. На Идальго произвели впечатление высокая работоспособность генерала, его внимание к мелочам, хладнокровие при решении различных проблем. Один инцидент навсегда врезался ему в память. У министра была привычка при посещении гарнизонов просить командира освободить какого-нибудь проштрафившегося военнослужащего из-под ареста. Во время визита на Балеары там под арестом находился только один офицер. Франко отказался выпустить его, сказав: «Если министр мне приказывает, я сделаю это, но если он только просит — нет». Когда Идальго спросил, что за ужасное преступление совершил арестованный, Франко ответил: «Наихудшее, которое может совершить офицер, — ударил солдата». Весьма примечательно, что это сказал человек, который в свое время велел расстрелять солдата за демонстративный отказ от пищи. На самом деле оба инцидента указывают на-его приверженность воинской дисциплине. Франко произвел такое впечатление на Идальго, что министр, вопреки протоколу, пригласил его перед отъездом из Пальма-де-Мальорки составить ему компанию на горных учениях в провинции Леон⁷.

В 1934 году Франко стал фаворитом радикалов, а когда политическая обстановка стала накаляться, то на него сделало ставку и агрессивное правое крыло СЭДА. Внимание со стороны Идальго разительно контрастировало с отношением, которое Франко испытал к себе со стороны Асаньи. Более того; поскольку правительство радикалов, опиравшееся в кортесах на поддержку СЭДА, проводило консервативную политику в социальной области и разгоняло один профсоюз за другим, республиканский режим начал принимать в глазах Франко более-менее приемлемые формы. Многим консерваторам ситуация в Испании перестала казаться катастрофической, перестали быть актуальными и их рецепты решения проблем. Но крайне правые не унимались и продолжали готовиться к насильственным методам борьбы. Наиболее воинственным формированием ультраправых были карлисты из организации «Традиционалистское братство», раскольнической группировки роялистов, которая отвергала либеральную ересь конституционных монархистов и выступала за теократическое государство под властью воителей-священников. Карлисты накапливали оружие, укреплялись на севере. Весной 1934 года Фал Конде, секретарь движения, вербовал добровольцев в Андалусии. Карлисты вместе с фашистской Испанской фалангой (Falange Espanola) и влиятельным движением «альфонсистов» — приверженцев Альфонса XIII и генерала Примо де Риверы — составили своеобразное крыло правых «катастрофистов». Они назывались так потому, что ставили своей целью разрушить республику путем какого-нибудь катаклизма, а не в рамках закона, за что выступала партия СЭДА. Их планы осуществятся летом 1936 года.

Тридцать первого марта 1934 года два представителя карл истов вместе с лидером альфонсистской монархической партии Испанское обновление (Renovation Espanola) Антонио Гойкоэчеа и генералом Баррерой посетили Рим и встретились с Муссолини. Там они подписали документы, по которым им на проведение восстания были обещаны деньги и оружие⁸. В мае 1934 года харизматический лидер монархистов Хосе Кальво Сотело получил амнистию и после трех лет изгнания в результате кампании «дела об ответственности» вернулся в Испанию. С этого момента ультраправая пресса, продолжая критиковать Хиля Роблеса за недостаточную твердость, заговорила о необходимости «завоевать государство».

Хотя осторожный Франко дистанцировался от генералов, участвовавших в монархических заговорах, он разделял в определенной мере их взгляды. В области политических, социальных и экономических идей он находился по-прежнему под влиянием журнала «Антан интернасьональ», который он получал из Женевы. Весной 1934 года он подписался еще на один экземпляр, за собственные деньги и отправил 16 мая в Женеву письмо, где благодарил авторов «за осуществляемую ими большую работу по защите от коммунизма» и выражал желание содействовать «в собственной стране этому великому делу»⁹. Редакция журнала была ультраправой организацией, которая к этому времени установила контакты с «Антикоминтерном» д-ра Геббельса, мастерски подбирала влиятельных людей, убежденных в необходимости применения силовых методов в борьбе с коммунизмом, устанавливала с ними контакты и снабжала сообщениями о предстоящем наступлении коммунистов. Обилие прошедших в 1934 году стачек, рассмотренных через призму публикаций в журнале, убедили Франко в том, что наступление коммунистов на Испанию уже началось¹⁰.

Если Франко вел себя осмотрительно даже в отношении крайне правых монархических заговорщиков, то еще меньше ему хотелось иметь дело с нарождавшимися фашистскими группировками. Молодежное движение Хиля Роблеса — Молодежь Народного действия (Juventud de Accion Popular), или сокращенно ХАП проводило митинги фашистского типа, на которых Хиля Роблеса приветствовали криками «Хефе! Хефе! Хефе!» (Jefe — шеф, вождь — испанский эквивалент итальянского «дуче»), надеясь, что он может начать поход на Мадрид и захватить власть. Однако правые «катастрофисты» не принимали всерьез движение ХАП. Надежды монархистов были скорее связаны с откровенно фашистской Фалангой, во главе которой стоял Хосе Антонио Примо де Ривера. Ее рассматривали в качестве возможной базы для формирования ударных отрядов. Землевладелец с юга, аристократ, человек верхушки социальной пирамиды и, главное, сын покойного диктатора, Хосе Антонио Примо де Ривера являлся для правящих классов гарантией того, что испанский фашизм не выйдет из-под их контроля, как это случилось в Германии и Италии. До 1936 года Фаланга оставалась маловлиятельной организацией, способной разве что на акты вандализма, проводимые с целью нагнетания напряженности, но в конце концов приведшей к Гражданской войне. Хосе Антонио являлся близким другом Рамона Серрано Суньера, свояка Франко, но, несмотря на все попытки Серрано сблизить их с Франко, осторожный генерал и экспансивный плейбой так никогда и не станут друзьями.

В первой половине 1934 года Франко проявлял минимальный интерес к политике. В конце февраля его мать Пилар Баамонде де Франко решила совершить паломничество в Рим. Франко поехал в Мадрид, чтобы проводить ее до Валенсии и посадить на судно в Италию. Но, оказавшись в столице, она заболела воспалением легких. Проболев около десяти дней, она скончалась 28 февраля, в возрасте 66 лет. Все, кто был рядом с ним в то время, единодушно утверждают, что эта потеря крайне глубоко подействовала на Франсиско, хотя последние двадцать семь лет он и не жил рядом с матерью. Но до последних ее дней он боготворил мать¹¹.

Вне семьи он не показывал, как на него подействовала утрата. После смерти матери он снял в Мадриде просторные апартаменты, где они с женой регулярно принимали генералов, известных правых политиков и представителей овьедской знати, когда те находились проездом в столице. Наиболее привычным видом отдыха для Франсиско и Кармен были посещения кинотеатров и «блошиного рынка» (Rastro) в поисках предметов старины. Их часто сопровождала его любимая племянница Пилар Хараис Франко¹².

В то время как Франко занимался семьей и служебными делами, политическая температура в Испании поднималась. Левые весьма болезненно воспринимали усиление фашизма и были полны решимости не повторить участи своих итальянских, германских и австрийских единомышленников. Подстрекаемый Хилем Роблесом, министр внутренних дел радикал Рафаэль Саласар (Salazar) Алонсо старался вытеснить социалистов из местных органов исполнительной власти и провоцировал профсоюзы на самоубийственные забастовки. Линия на ликвидацию даже тех небольших достижений, которых добилась в 1931— 1933 годах коалиция республиканцев и социалистов, привела к тому, что 23 апреля была объявлена амнистия лицам, обвиненным р преступлениях диктатуры, — таким, как Кальво Сотело и участники мятежа 10 августа 1932 года, включая самого Санхурхо. JIeppyc подал в отставку в знак протеста против того, что Алкала Самора заколебался, прежде чем подписать закон об амнистии. Пока JIeppyc пытался руководить из-за кулис, один из его помощников, Рикардо Сампер, стал премьер-министром. Социалисты и республиканцы расценили этот шаг как сигнал армии действовать, если только ей перестанет нравиться политическая ситуация¹³. Левые и до того с подозрением относились к зависимости радикалов от голосов СЭДА, поскольку монархист Хиль Роблес отказался подтвердить свою лояльность республике.

В течение всего 1934 года политическая напряженность нарастала. Сменявшие друг друга кабинеты радикалов не могли рассеять подозрений, что являются просто-напросто троянскими конями Хиля Роблеса. То и дело угрожая отказать радикалам в поддержке, Хиль Роблес вызвал серию правительственных кризисов, в результате чего радикальный кабинет приобретал все более заметную правую окраску. Каждый раз все новые либерально настроенные члены партии Jleppyca вынуждены были покидать свои посты в правительстве, которое все более и более зависело от прихоти СЭДА. Саласар Алонсо весной и летом 1934 года спровоцировал забастовки, а затем нанес удары по самым сильным профсоюзам. Правительство расширяло фронт наступления на наиболее преданных республике сторонников, а затем повело атаки на басков и еще более решительно — на каталонцев.

Каталонское региональное правительство, или «Женералитат» (Generalitat), находилось под влиянием левой Республиканской партии (Esquerra) во главе с Луисом Компанисом (Companys). В апреле Компанис провел Закон об аграрной реформе (Ley de Cultivos), призванный защитить арендаторов от произвола землевладельцев. Хотя Мадрид объявил реформу неконституционной, Компанис пошел дальше и ратифицировал закон. Тогда же правительство начало посягать на налоговые привилегии басков, а чтобы не допустить выражений протеста населением, запретило баскам проводить муниципальные выборы. Этот диктат центральной власти еще более укрепил опасения левых по сползанию республики вправо. Беспокойство возросло еще больше после того, как Саласар Алонсо спровоцировал и подавил крупную забастовку общенационального масштаба, организованную летом социалистическим профсоюзом сельскохозяйственных рабочих. Были произведены сотни арестов профсоюзных вожаков, а тысячи крестьян были депортированы: людьми набивали грузовики, отвозили их за сотни километров и бросали, предоставляя добираться домой как придется, без еды и без денег. А на уборке урожая использовали военнослужащих. Закрывались ассоциации рабочих, в городские советы вместо выбранных левых представителей в нарушение законов вводили назначенцев правительства. В испанской провинции часы истории показывали на двадцатые годы¹⁴.

Политика реванша, проводимая правительствами радикалов и вдохновляемая партией СЭДА, расколола Испанию. Левые усматривали признаки фашизма в любой акции правых, а правым, как и многим офицерам, чудился запах коммунистической революции в каждой демонстрации или забастовке. Социалистическая и фалангисгская молодежь устраивали перестрелки на улицах городов. Наступление правительства на региональную автономию и все более вызывающее поведение СЭДА вынуждали часть социалистов связывать свои надежды с революционным восстанием, которое должно было предотвратить неотвратимо приближающуюся гибель республики. В то же время правые считали, что если социалистов спровоцировать на восстание, то появится хороший предлог разделаться с ними окончательно.

Молодежное движение ХАП Хиля Роблеса провело 9 сентября митинг в Ко-вадонге, в Астурии, где в 732 году произошла битва, считающаяся отправной точкой долгой Реконкисты — войны по «отвоеванию» Испании у мавров. Символическая аналогия между устремлениями правых и традиционными испанскими ценностями, а также проведение параллели между рабочим классом и арабскими завоевателями были хитроумной уловкой, имевшей целью привлечь на свою сторону симпатии военных. Этот спектакль был репетицией другого — франкистской интерпретации Реконкисты после 1936 года, в которой сам Франко исполнял роль средневекового короля-воителя. На митинге с воинственной речью выступил Хиль Роблес. Он говорил о необходимости сокрушить «сепаратистский бунт» каталонских и баскских националистов¹⁵. Прожженный политик с хорошим стратегическим чутьем, Хиль Роблес знал, что левые считают его фашистом и решительно настроены не допустить прихода СЭДА к власти. И он специально подталкивал СЭДА к вхождению в правительство, чтобы спровоцировать социалистов на выступление. Так оно и случилось. Министры СЭДА вошли в кабинет, и в Астурии произошли волнения, подавленные армией¹⁶. Хиль Роблес потом скажет: «Я сказал себе: «Я могу дать Испании три месяца видимого спокойствия, если не войду в правительство. Но если войду в него, разразится революция. Так пусть разражается, пока она не подготовлена, пока она нас не затопила. Вот что сделало Народное действие: подтолкнуло выступление, вышло ему навстречу: действуя из правительства, безжалостно подавило революцию»¹⁷.

В сентябре Франко покинул Балеарские острова и по приглашения Диего Идальго отправился в качестве технического советника министра на маневры в Леон. Маневры состоялись в конце месяца, и командовал ими генерал Эдуардо Лопес Очоа. Так как Лопес Очоа находился в оппозиции Примо де Ривере и был замешан в военном мятеже декабря 1930 года, Франко относился к нему более чем холодно. Вполне вероятно, что задуманные в конце весны широкомасштабные маневры были частью далеко идущих планов Саласара Алонсо, Идальго и Хиля Роблеса по разгрому левых. Маневры проходили недалеко от Астурии и на такой же примерно местности. Астурия же была оплотом левых сил, где они собирались дать последний бой с целью помешать приходу СЭДА к власти¹⁸. В ретроспективе представляется больше чем совпадением тот факт, что военный министр пригласил Франко в качестве личного советника на учения, а потом поручил ему подавить революционную стачку.

Неясно, зачем министру понадобился «личный технический советник», если у него под началом были Лопес Очоа и другие высшие офицеры, включая начальника генерального штаба. С другой стороны, если его главной заботой было использовать армию для разгрома левых сил, то на роль советника в этом вопросе Франко действительно больше подходил, чем Лопес Очоа или генерал Карлос Маскелет, начальник генштаба. Первый биограф Франко, Хоакин Аррарас, утверждал, что, когда Идальго приглашал Франко приехать с Балеар на материк, «истинным намерением Идальго было обеспечить присутствие Франко в Мадриде на его стороне, если настанут опасные дни»¹⁹. Не подлежит сомнению, что Идальго знал о возможности восстания. В конце августа он поручил генералу Фанхулу расследовать случаи пропажи стрелкового оружия с государственных заводов²⁰. Потом, в начале сентября, когда некоторые члены кабинета склонялись к отмене упомянутых маневров, Идальго настоял на их проведении, как было запланировано, именно в связи с нависшей левой угрозой. За три дня до начала маневров он приказал 3 полку, расквартированному в Овьедо, не покидать астурийской столицы, потому что ожидались революционные выступления²¹. Более того, потрясающая оперативность, с которой части Легиона будут потом переброшены из Африки в Астурию и поступят в распоряжение Франко, показывает, что все готовилось заблаговременно.

На правом фланге испанской политической жизни часто обсуждался вопрос о готовности армии выступить против левых, если теми будут предприняты какие-то шаги. Саласар Алонсо говорил об этом и на заседаниях кабинета, и в интервью. Секретные контакты того времени между СЭДА и высшими военными руководителями вселяли в политиков убежденность, что армия уверена в своих силах и способности сокрушить восстание левых, спровоцированное вхождением СЭДА в правительство²². Интересно, что во время маневров Хосе Антонио Примо де Ривера сделал попытку установить более тесные отношения с Франко. Чувствуя приближение решающих событий и предвидя, что Франко будет играть в них далеко не последнюю роль, глава Фаланги направил генералу паническое письмо³⁵, в котором утверждал, что социалисты вот-вот победят и их приход будет равнозначен «иностранному вторжению», поскольку Франция воспользуется случаем и аннексирует Каталонию. Весьма показательно, насколько в то время Франко был уверен в Диего Идальго: он прочел письмо Хосе Антонио без всякого интереса и даже не потрудился ответить ему²³.

Тем не менее скоро Франко окажется втянутым в центр политической круговерти. 26 сентября Хиль Роблес сделал свой ход, объявив, что СЭДА больше не может поддерживать правительство меньшинства. Как и положено в таких случаях, Леррус сформировал новый кабинет, в который включил трех министров партии СЭДА. Недовольство проявили даже консервативные республиканцы. ВСТ призвал ко всеобщей забастовке. На большей части Испании оперативные действия властей, объявивших чрезвычайное положение и арестовавших замешкавшихся социалистических лидеров, позволили сорвать забастовку²⁴. В Барселоне события развивались более драматично. Подталкиваемый националистами и обеспокоенный событиями в Мадриде, Компанис в знак протеста против предательства интересов республики объявил о создании независимого каталонского государства «в рамках Федеративной Республики Испании». Это заявление относилось к чистой риторике, поскольку региональное правительство, или «Женералитат», было обречено после того, как Компанис отказался вооружить рабочих. Тщетную попытку встать на защиту эфемерной «Каталонской республики» предприняла группа офицеров местных служб безопасности, но их сопротивление было скоро подавлено²⁵. Единственным местом, где левым удалось продержаться, оказалась Астурия. Там в низах спонтанно возникли революционные комитеты, и под их воздействием социалистические лидеры были вынуждены принять участие в совместных действиях ВСТ, НКТ и, с некоторым опозданием, коммунистов, объединившихся в Рабочий альянс (Alianza Obrera)²⁶.

Во время сентябрьских маневров Франко испросил у министра разрешение, прежде чем вернуться на Балеарские острова, съездить в Овьедо по семейным делам — он собирался продать там кое-какую землю, принадлежавшую его жене. Однако он не успел выехать из Мадрида, потому что в Астурии разразилась забастовка. Диего Идальго решил, что Франко останется в министерстве в качестве его личного советника²⁷. Ситуация все ухудшалась, и 5 октября гражданский губернатор Астурии передал управление регионом военному коменданту

Овьедо полковнику Альфредо Наварро, который тут же ввел военное положение. Во время напряженного заседания кабинета 6 октября, на котором председательствовал президент Алкала Самора, было решено поставить генерала Лопеса Очоа во главе войск, посланных на подавление революционных выступлений астурийских горняков. Назначение Лопеса Очоа объяснялось тем, что он выполнял обязанности генерального инспектора армии в этом регионе и пользовался репутацией верного республиканца. Лопес Очоа потом поведал социалисту Хуан-Симеону Видарте, что Алкала Самора попросил его взять на себя эту миссию именно потому, что надеялся таким образом обойтись малой кровью. В результате у президента возникли серьезные трения с Идальго, Саласаром Алонсо и тремя новыми министрами от СЭДА, за которыми стоял Хиль Роблес, выступавший за посылку в Астурию Франко. Они пытались добыть для Франко пост начальника генерального штаба, который тогда занимал либерал Маскелета, друг Асаньи, но безуспешно²⁸.

Хотя предложение поставить Франко во главе войск в Астурии официально было отвергнуто Алкала Саморой, неофициально Диего Идальго возложил на Франко ответственность за операцию. Франко выпал шанс почувствовать дурманящий вкус политической власти. Министр использовал своего «советника» и как теневого начальника генерального штаба, послушно подписывая все приказы, которые готовил Франко²⁹. Неофициальные полномочия Франко распространялись на более широкие сферы, чем могло показаться. По Декрету о военном положении обязанности по надзору за соблюдением законов и порядка, в обычной обстановке относившиеся к функциям министерства внутренних дел, передавались военным. Всецело положившись на Франко, Идальго практически передал ему контроль над обоими министерствами³⁰. Желание военного министра держать Франко при себе в Мадриде вполне понятно. Он преклонялся перед Франко, а Франко хорошо знал Астурию — ее географию, коммуникации, дислокацию войск. Франко служил в Астурии и принимал участие в подавлении всеобщей забастовки еще в 1917 году, а после женитьбы на Кармен регулярно бывал там. Но жестокость, с которой Франко осуществлял репрессии в Астурии, наложила особый отпечаток на развитие событий в этой исторической области, чего могло бы не быть, если бы ситуацию контролировали официальные лица министерства.

Мысль о том, что подавлением забастовок должен заниматься военный, принадлежала, естественно, Франко. Она была развитием тех основополагающих идей о роли военных в политике, которые он впитал еще в годы обучения в Толедской академии. Это был шаг к «золотым» годам диктатуры генерала Примо де Риверы, и Франко воспринимал как должное признание его способностей и положения. Астурийский опыт оказал сильнейшее воздействие на формирование его убежденности в своем мессианском предназначении, в том, что он рожден управлять. После победы Народного фронта в феврале 1936 года, он на время вынужден был отказаться от подобных методов* но вновь принял их на вооружение в ходе Гражданской войны.

Решение Идальго прибегнуть к услугам Франко объяснялось также недоверием — не без влияния Хиля Роблеса — к генералу Маскелету и другим либеральным офицерам в военном министерстве, которые составляли ближайшее окружение Асаньи³¹. В то время необычное положение Франко вызвало критику со стороны заместителя военного министра, генерала Луиса Кастельо (Castello)³². Желание Франко принять участие в событиях в Астурии объяснялось его убеждением, навеянным женевским «Антан интернасьональ», что восстание рабочих «специально подготовлено агентами Москвы» и что социалисты «думают, что благодаря опыту и техническому руководству коммунистов они смогут установить диктатуру»³³. Такое убеждение, несомненно, значительно облегчило ему принятие решения использовать войска против гражданского населения Испании, как если бы это был внешний враг.

В комнате телеграфной связи военного министерства Франко расположил свое небольшое подразделение, в которое входили он сам, его кузен Пакон и два морских офицера — капитан 1 ранга Франсиско Морено Фернандес и капитан-лейтенант Пабло Руис Марсет. Не имея официального статуса, они работали в гражданской одежде. В течение двух недель они управляли передвижением войск, кораблей и поездов, участвовавших в операции по подавлению восстания. Франко даже руководил обстрелами побережья военными кораблями, используя телефон в Мадриде для связи между крейсером «Либертад» и сухопутными силами в Хихоне³⁴. Не обремененный гуманностью, которая удержала бы других, более либеральных военных руководителей, от использования всей мощи вооруженных сил против гражданского населения, Франко решал проблемы с ледяной жестокостью.

Идеалом правых, который вдохновлял и Франко, являлась Реконкиста — освобождение Испании от мавров. Сомневаясь в готовности рекрутов из рабочего класса стрелять по восставшим и не желая распространения революции по всей материковой части страны в результате ослабления гарнизонов, Франко перебросил в Астурию — единственную область Испании, над которой никогда не развевался флаг с полумесяцем, — марокканских наемников. Бросая против рабочих марокканцев, он не испытывал никаких угрызений совести, поскольку видел в рабочих массах те же рифские племена, с которыми сражался в Марокко. «Эта война — война пограничная, — говорил он журналистам, — и фронты ее — социализм, коммунизм и все другие формы атак на цивилизацию с целью заменить ее варварством»³⁵. Две «бандеры» Легиона и два «табора» «регуларес» были переброшены в Астурию с необычной для испанской армии оперативностью.

Когда стало известно, что один из офицеров африканских частей, подполковник Мигель Лопес Браво, выразил сомнения в правомерности обстрелов гражданского населения, Франко порекомендовал немедленно сместить его с должности. Все африканские части он поставил под контроль своего однокурсника по Толедо и близкого друга полковника Хуана Ягуэ. Он также приказал сместить с поста командира военно-воздушной базы в Леоне своего кузена и друга детства майора Рикардо де ла Пуэнте Баамонде, так как заподозрил его в симпатиях к астурийским горнякам, поскольку тот приказывает своим пилотам не стрелять по стачечникам в Овьедо. И почти тут же Франко приказал провести бомбардировки с воздуха и артобстрелы рабочих кварталов горняцких городов. Некоторые либеральные генералы сочли эти приказы излишне жестокими³⁶.

Потери среди женщин и детей и зверства, совершаемые марокканскими частями под командованием Ягуэ, значительно подорвали моральный дух по существу безоружных революционеров. Ягуэ послал своего гонца к Франко и Хилю Роблесу в Мадрид, с жалобой на гуманное отношение Лопеса Очоа к горнякам. Лопес Очоа заключил соглашение с лидером горняков Белармино Томасом об организованной и бескровной капитуляции горняков, чем также уронил себя в глазах Франко³⁷. И напротив, в течение всей операции, сопровождавшейся жестокостями военных из африканских частей, Франко демонстрировал полное доверие к Ягуэ. Когда Хихон и Овьедо вновь оказались в руках правительственных войск, там бьши произведены скорые суды и расправы над рабочими³⁸.

Но на этом Франко не остановился. Горняки сдались, но Идальго и Франко не считали, что все задачи решены, пока не арестованы и не наказаны все организаторы забастовки. Идальго «получил совет» — предположительно от

Франко, — после чего развернулись полицейские операции под руководством печально знаменитого майора гражданской гвардии Лисардо Довала, который 1 ноября был назначен «представителем военного министерства по вопросам поддержания общественного порядка в провинциях Астурия и Леон». Довал считался экспертом по проблемам подрывной деятельности. Его слава крестоносца — борца против левых сил — создала ему популярность в высших и средних слоях общества провинции. Ему были предоставлены особые полномочия, позволявшие ему действовать бесконтрольно и подминать любые законы. Франко знал, что Довал будет действовать жестоко и получать от этого удовольствие. Кое-кто предполагал, что Франко не знал о таких наклонностях в характере Довала и о его репутации палача³⁹. В это невозможно поверить, потому что Франко был знаком с ним с детских лет в Эль-Ферроле, общался с ним в Пехотной академии в Толедо и в Астурии в 1917 году.

Правая пресса представляла Франко, а не Лопеса Очоа настоящим победителем в борьбе с революционерами и организатором быстрой победы. Диего Идальго не скупился на похвалы в адрес Франко, восхищался его военным мастерством. В газетах Франко называли «спасителем республики»⁴⁰. Действительно, мероприятия Франко в кризисной обстановке отличались эффективностью, но вряд ли о них можно говорить в превосходной степени. Его тактика была, однако, интересна тем, что представляла собой набросок его методов, который он развил в период Гражданской войны. Она была основана на создании перевеса на определенном участке и полном подавлении врага, а также, как видно из использования им людей типа Ягуэ и Довала, в насаждении страха в неприятельских порядках⁴¹.

После победы над астурийскими повстанцами для Лерруса и Хиля Роблеса встала проблема вынесения смертных приговоров астурийским революционерам и офицерам, которые встали на защиту недолго жившей «Каталонской республики». Франко самым внимательным образом следил именно за процессами по обвинениям в военном мятеже. Двенадцатого октября 1934 года судили офицеров, поддержавших восстание в Каталонии, и всех приговорили к смерти. Сержанта Диего Ва'скеса (Va'zquez), который перешел на сторону бастующих в Астурии, судили и приговорили к смертной казни 3 января 1935 года⁴². Правые в основной своей массе шумели, взывая к мести, но Алкала Самора выступал за помилование осужденных; к этому же склонялся и Леррус. Многие правые призывали Хиля Роблеса прекратить в связи с этим поддержку правительства со стороны СЭДА. Но тот отказался сделать это из опасения, что Алкала Самора приведет к власти более либеральный кабинет.

Франко всегда был решительным сторонником самых строгих приговоров военным мятежникам и требовал полного соблюдения норм военной юстиции. Поэтому он считал, что Хиль Роблес делает большую ошибку. Временному поверенному в делах Италии Джейсеру Челезиа (Geisser Celesia) он говорил: «Победа за нами, и не подвергнуть примерному наказанию бунтовщиков, сурово не покарать вдохновителей революции и виновников стольких жертв среди военных — значило бы попрать законные права военного сословия и вдохновить экстремистов на новые шаги»⁴³. Осужденные на смерть были в конце концов помилованы, и это в немалой степени повлияло на решение Франко принять участие в военном мятеже 1936 года, положившем начало Гражданской войне.

Однако в 1934 году Франко еще был противником вмешательства военных в политику. Его участие в подавлении восстания в Астурии придало ему уверенность в том, что консерваторы в руководстве республики не прочь прибегнуть к его услугам, чтобы держать левых в узде. Его оптимизм разделяли отнюдь не все его товарищи по оружию. Фанхул и Годед обсуждали с верхушкой СЭДА возможность военного путча в связи с отменой смертных приговоров. Сам Хиль Роблес передал им через посредника, что СЭДА поддержит путч. Сошлись на том, что оба военных переговорят с другими генералами и командующими ключевыми гарнизонами и выяснят, насколько реально «отправить Алкала Самору за границу». Они изложили свою идею Франко и по его реакции поняли, что переворот не получит нужной поддержки⁴⁴.

Так же сдерживающе действовал Франко и на других потенциальных путчистов. В конце октября Хорхе Вигон и полковник Валентин Галарса сочли, что настал момент начать военный мятеж, который они готовили с осени 1932 года. По их плану монархист Хуан Антонио Ансалдо должен был слетать в Португалию, взять на борт Санхурхо и доставить его в окрестности Овьедо, где свести того с Ягуэ. Предполагалось, что Санхурхо и Ягуэ вдвоем быстро убедят основную часть армии присоединиться к ним в восстании против республики. Заговорщики сидели в доме Педро Сайнса Родригеса в ожидании приказа действовать, когда к ним приехал журналист Хуан Пухол и сообщил, что в военном министерстве он говорил с Франко, который счел момент для выступления неподходящим⁴⁵. Чувствуя в себе силу, достаточную, чтобы справиться с левыми, Франко совершенно не хотел рисковать карьерой ради плохо подготовленного переворота. Тот факт, что другие высокие армейские чины на сей раз со вниманием отнеслись к его мнению, чего не случилось в 1932 году, показало ему, что его авторитет в результате событий в Астурии значительно вырос.

Удовлетворенный подавлением восстания в Астурии, Хиль Роблес продолжал изыскивать возможности для усиления своего влияния на политику в стране, поэтому присоединился к Кальво Сотело, который высмеивал правительство радикалов за его слабость. Среди прочих в жертву был принесен и Диего Идальго⁴⁶. С 16 ноября 1934 года по 3 апреля 1935 года пост военного министра находился в руках премьер-министра Алехандро JTeppyca. Он наградил Франко Большим крестом за боевые заслуги (Gran Cruz de Mėrito Militar) и оставил его чрезвычайным советником министерства до февраля 1935 года. Jleppyc собрался было пожаловать Франко пост верховного комиссара в Марокко, но Алкала Самора предостерег его от этого шага⁴⁷. Тогда Jleppyc сохранил на посту верховного комиссара консервативного республиканца Мануэля Рико Авельо, а Франко сделал командующим испанскими войсками в Марокко.

Хотя Франко был разочарован, не получив поста верховного комиссара, он все же считал должность командующего африканскими частями достойной платой за его участие в подавлении революции. Как он сам писал, армия в Марокко составляла наиболее важную часть вооруженных сил⁴⁸. По прибытии он поспешил уведомить женевскую редакцию о переадресовке подписки⁴⁹. Хотя ему предстояло пробыть в Марокко неполных три месяца, это был период, о котором он всегда вспоминал с удовольствием. Он еще более укрепил свои позиции в марокканских частях и установил новые важные контакты, что помогло ему потом, в начале Гражданской войны. Его отношения с верховным комиссаром Рико Авельо были сродни тем, что он поддерживал с Диего Идальго. Верховный комиссар, признавая свое полное неведение в марокканских делах, во всем полагался на советы Франко. Франко также прекрасно сработался с начальником штаба испанских войск в Марокко полковником Франсиско Мартином Морено. Это тоже очень пригодилось в 1936 году⁵⁰.

На пути к гражданской междуусобице уже не могло быть отступления от позиций октября 1934-го. Восстание в Астурии испугало средние и высшие слои общества. Равным образом расправы, к которым призывали правые и которые осуществила коалиция радикалов и СЭДА, убедили многих левых, что новые разногласия на выборах недопустимы. Деятельность Франко по подавлению восстания получила огласку, и с этого момента правые будут смотреть на него как на своего потенциального спасителя, а левые — как на врага. И сам Франко сделал кое-какие выводы из событий в Астурии: он твердо решил для себя, что левых нельзя допускать к власти, даже если они победят демократическим путем⁵¹.

После октября 1934 года за пятнадцать месяцев консервативные правительства ничего не сделали, чтобы притушить ненависть, порожденную как самим восстанием, так и жестоким его подавлением. СЭДА утверждала, что устранит потребность в революции путем проведения умеренных земельной и налоговой реформ. Даже если в устах небольшой группы светских католиков эти обещания звучали искренне, то все равно предложенные ограниченные реформы были заблокированы непримиримым ультраправым большинством партии. В тюрьмах оставались томиться тысячи политических заключенных, вопрос об автономии Каталонии был отложен, развернулась злобная кампания очернительства Асаньи, организаторы которой тщетно пытались обвинить его в подготовке революции в Каталонии. В результате Асанья превратился в символ пострадавших от расправ⁵².

СЭДА сделала большой шаг в направлении своей цели — законным путем установить авторитарное корпоративное государство, — когда 6 мая 1935 года пять «сэдистов» (Cedistas) вошли в правительство Лерруса вместе со своим «хефе» в качестве военного министра. Хиль Роблес тут же назначил на высокие посты известных противников республиканского строя. Франко был отозван из Марокко и стал начальником генерального штаба, Годед стал генеральным инспектором и командующим военно-воздушными силами, а Фанхула поставили заместителем военного министра. Президент Алкала Самора противился назначению Франко, не раз повторяя, что «молодые генералы мечтают стать вождями фашистов». В конце концов перед угрозой отставки Лерруса и Хиля Роблеса президент сдался⁵³. Между Франко и Годедом шло острое соперничество, усугубляемое взаимной неприязнью. Годед хотел стать начальником генштаба; слышали, как он говорил, что подождет промахов Франко⁵⁴.

В середине 1935 года Франко был еще достаточно далек от мысли о выступлении против республики. Глупо было полагать, что он только и думал, как о свержении республиканского режима. Он имел пост, который считал вполне соответствующим его заслугам, и с удовольствием отдавался любимой профессии. Он остался доволен тремя месяцами, проведенными в Марокко, и хотя с неохотой покидал интересную работу, новая должность привлекала его еще больше. Доказав в октябре 1934 года, что успешно справляется с ней, он вовсе не горел желанием готовить мятежи. Во всяком случае, неудачный путч Санхурхо 10 августа 1932 года глубоко врезался ему в память. К тому же, учитывая его хорошие отношения с Хилем Роблесом, он вполне комфортно чувствовал себя на работе⁵⁵.

В кабинете начальника генерального штаба Франко проводил долгие часы над выполнением поставленной перед собой задачи: «исправлением реформ Асаньи и возвращением вооруженным силам внутреннего удовлетворения, утраченного с приходом республики». Он даже забросил семью, засиживаясь на службе до глубокой ночи, работая по выходным и праздникам⁵⁶. Запрет Асаньи на присвоение званий за заслуги был отменен. Многих лояльных республике офицеров уволили в запас или сняли с должностей за их «нежелательную идеологию». Офицеры, известные своим враждебным отношением к республике, напротив, были возвращены на службу, восстановлены в прежних должностях или даже повышены. Эмилио Мола получил пост командующего войсками в Мелилье, а вскоре после этого — и всей группировкой в Марокко. Хосе Энрике Варела получил генеральское звание. Наградами и повышениями были отмечены офицеры, отличившиеся при подавлении октябрьского восстания⁵⁷. Хиль Роблес и Франко тайно вызвали Молу в Мадрид для подготовки детального плана использования колониальной армии в метрополии в случае, если левые учинят новые беспорядки⁵⁸.

Алкала Самора относился крайне подозрительно к шагам Хиля Роблеса по укреплению позиций офицеров-антиреспубликанцев и по передаче контроля над гражданской гвардией и полицией из компетенции министерства внутренних дел в военное министерство. В то же время реформы, затеянные Асаньей в части моторизации армии, повышения ее технической оснащенности, продолжались⁵⁹. Кабинет СЭДА и радикалов заинтересованно относился к улучшению снабжения армии и повышению ее эффективности перед лицом возможности новых выступлений левых. Составной частью планов перевооружения являлись поставки из Германии, и Франко, как начальник генштаба, принимал участие в установлении контактов с немецкими производителями оружия⁶⁰. Не подлежит сомнению, что на своей новой работе он чувствовал себя не хуже, чем в свое время в должности начальника академии в Сарагосе. После 1936 года их пути с Хилем Роблесом разойдутся, но пока отношения складывались в духе сотрудничества и взаимного уважения. Как и Диего Идальго, и Мануэль Рико Авельо, Хиль Роблес признавал свою некомпетентность в военных делах и с удовольствием передоверил Франко решение профессиональных вопросов. Франко потом вспоминал время, когда командовал генштабом, с большим удовлетворением, так как проделанная им на этом посту работа во многом облегчила потом националистам успех в Гражданской войне⁶¹.

Поборов сомнения, летом 1935 года Франко через полковника Валентина Галарсу установил контакт с «Испанским военным союзом», сокращенно УМЭ — ультраправой подпольной организацией, во главе которой стоял его бывший подчиненный капитан Бартоломе Барба Эрнандес. Галарса, который ведал в УМЭ связями с гарнизонами по всей стране, информировал Франко о моральном состоянии войск и готовности организации к действиям. Задним числом Франко рассматривал свое сближение с УМЭ как шаг, направленный на предотвращение организации преждевременного путча «по образцу военного мятежа (pronunciamiento) прошлого века»⁶². Это вполне похоже на Франко — участвовать только во всесторонне подготовленной военной акции.

Двенадцатого октября 1935 года в Риме произошло бракосочетание Хуана Бурбона, сына Альфонса XIII. По этому случаю масса монархистов, включая заговорщиков из «Испанского действия», таких, как Хуан Кальво Сотело, Хорхе Вигон, Эухенио Вегас Латапье, Хуан Антонио Ансальдо, устремилась в Италию. Франко среди них не было. Однако он внес свою долю в свадебный подарок от имени офицеров, которые были в свое время камергерами двора Альфонса XIII⁶³.

Контакт Франко с УМЭ указывал на его озабоченность ростом единства и боевого духа левых сил, несмотря на понесенные ими потери в результате репрессий. Обнищание крестьянских масс и рабочего класса, жестокое преследование участников октябрьского восстания и нападки на Мануэля Асанью — все это укрепляло солидарность левых сил всех оттенков. Серия многолюдных митингов, прокатившихся по стране во второй половине 1935 года, на которых выступал Асанья, стремление к единству, проявленное сотнями тысяч их участников, сплотили людей и привели к созданию Народного фронта.

Крошечная Испанская коммунистическая партия присоединилась к Народному фронту, этой предвыборной коалиции, которая, вопреки утверждениям правой пропаганды и материалам, почерпнутым Франко в «Антан интернасьо-наль», являлась не креатурой Коминтерна, а воссозданием союза республиканцев и социалистов. Левые и левоцентристские силы объединились на базе программы, включавшей в себя требования амнистии политическим заключенным, свободы профсоюзов, проведения фундаментальных реформ в социальной сфере и в области образования. Однако одобрение 2 августа 1935 года VII конгрессом Коминтерна стратегии Народного фронта было использовано журналом «Антан интернасьональ» в качестве доказательства подготовки Москвой революции в Испании⁶⁴.

Тактика Хиля Роблеса по сбрасыванию одного за другим правительств радикалов завершилась осенью двумя финансовыми скандалами, в которых оказались замешаны сподвижники Лерруса. В середине сентября Алкала Самора поручил сформировать правительство консервативному республиканцу Хоакину Чапапрьете. Радикальная партия находилась на грани развала, и Хиль Роблес 9 декабря 1935 года спровоцировал отставку Чапапрьеты в надежде, что сформировать правительство попросят его, Хиля Роблеса. Однако Алкала Самора не верил в преданность Хиля Роблеса республиканской идее. И вот 11 декабря, встретившись с президентом, Хиль Роблес с негодованием узнает, что ему вновь не предлагают стать премьер-министром. Алкала Самора подчеркнул на встрече, что неустойчивость правительств указывает на необходимость новых выборов. Хилю Роблесу было трудно спорить с президентом и утверждать, что теперь, мол, стабильность восстановится: ведь тогда придется признать, что именно он, Хиль Роблес, способствовал падению прежних правительств. На сей раз Хиль Роблес переиграл. Президент настолько не доверял ему, что во время последовавшего политического кризиса велел окружить военное министерство частями гражданской гвардии, а ключевые гарнизоны и аэропорты поставить под постоянное наблюдение⁶⁵.

У Хиля Роблеса был выбор: либо' оставаться в правительстве, чтобы партии СЭДА не рисковать на выборах, либо организовать переворот. Он попытался объединить оба варианта. В тот же вечер он послал своего человека к Камбо, лидеру Каталонской лиги, и предложил тому войти вместе с СЭДА и радикалами в коалиционное правительство. Камбо отказался. Сам Хиль Роблес обсуждал в здании военного министерства сложившуюся ситуацию с Фанхулом. Фанхул с энтузиазмом сообщил, что они с генералом Варелой готовы хоть этой же ночью вывести на улицы Мадрида войска столичного гарнизона и помешать планам президента распустить кортесы. Масса офицеров выражала готовность присоединиться к ним, особенно если выступление получит благословение военного министра, что будет воспринято как приказ. Однако Хиль Роблес не был уверен в успехе акции, поскольку она наверняка вызовет сопротивление руководимых социалистами и анархистами масс. Тем не менее он сказал Фанхулу, что если армия считает своим долгом пойти на переворот, то он не собирается стоять на ее пути и со своей стороны обеспечит преемственность в управлении страной во время переворота. Некоторые сомнения все же оставались, и он посоветовал Фанхулу, прежде чем принимать окончательное решение, обсудить свои планы с Франко и другими генералами. Потом Хиль Роблес провел бессонную ночь, пока Фанхул, Варела, Годед и Франко взвешивали шансы на успех. Все понимали, какие возникнут трудности если гражданская гвардия и полиция выступят против переворота. А вероятность такого поворота событий была велика⁶⁶.

Кальво Сотело, прикованный к постели острым приступом ишиаса, такжё направил к Франко, Годеду и Фанхулу своего посланца, Хуана Антонио Ансаль-до, чтобы уговорить их поддержать переворот и сорвать планы Алкала Саморы. Франко, однако, убедил своих товарищей, что, учитывая возможность встретить мощное сопротивление, как во время октябрьских событий, армия еще не готова к перевороту⁶⁷. Когда молодой заговорщик, монархист граф де лос Андес позвонил в Мадрид из Биаррица, чтобы осведомиться о деталях ожидаемого переворота,-Ансальдо ответил: «Наши генералы, и особенно галисиец³⁶, говорят, что они не отвечают за своих людей и что момент еще не настал»⁶⁸. Правительство Хоакина Чапапрьеты было заменено временным кабинетом Мануэля Пор-телы Вальядареса, и 12 декабря Хиль Роблес оказался вынужденным «с чувством бесконечной горечи» покинуть военное министерство. Когда 14 декабря сотрудники министерства прощались с Хилем Роблесом, Франко произнес краткую речь и со слезами на глазах заявил, что «армия никогда не находилась под лучшим командованием, чем в этот период»⁶⁹.

Хосе Антонио Примо де Ривера встретил приход более либерального кабинета министров тем, что направил 27 декабря своего заместителя Раймундо Фернандеса Куэсту в Толедо к полковнику Хосе Москардо, тамошнему военному губернатору и начальнику Пехотной академии (Escuela Central de Gimnasia) с диким предложением — чтобы несколько сот фалангистских боевиков присоединились к кадетам в Толедо и вместе с ними начали мятеж. Здравый смысл должен был подсказать Москардо, что это была неразумная затея. Однако он решил все же посоветоваться с Франко. И вот, оставив Фернандеса Куэсту ждать в Толедо, он выехал в Мадрид на консультацию с начальником генерального штаба, который, как и следовало ожидать, объяснил ему, что и план непрактичный, и время выбрано не то⁷⁰.

Франко открыто выразил неприязнь к штатским, которые своей партизанщиной хотят оттеснить на задний план «самых заслуженных офицеров». Москардо был не единственным офицером, которые приходили к Франко с нелепыми предложениями и которых тот называл «простачками». Он объяснял им, что опережать события — верная гарантия провала. Дело армии — сохранять единство и дисциплину, чтобы быть готовой вмешаться, если вдруг республика докажет свою несостоятельность. Армия не должна выходить на арену, пока население не будет готово к этому⁷¹. После того как кресло военного министра вместо Хиля Роблеса занял генерал Николас Молеро, Франко остался начальником генштаба. Как и его предшественник, Молеро был доволен тем, как Франко выполняет свои обязанности. Франко писал своему другу 14 января 1936 года: «Я по-прежнему на своем посту и не думаю, что меня заменят». Его удовлетворение своим положением и природная осторожность способствовали отказу от авантюр заговорщиков⁷².

Выборы были намечены на 16 февраля 1936 года. В течение января ходили стойкие слухи о готовящемся военном перевороте с участием Франко, поэтому в один из поздних вечеров временно исполнявший обязанности премьер-министра Мануэль Портела Вальядарес направил в военное министерство директора службы безопасности Висенте Сантьяго, чтобы тот встретился с Франко и попытался прояснить ситуацию. Начальник генштаба оставался все тем же осторожным человеком, который несколько дней назад встречался с Москардо. Его ответ носил уклончивый характер: «Слухи абсолютно ложные; я не строю заговоров и не собираюсь этого делать, пока для Испании не существует коммунистической опасности; и чтобы еще больше успокоить вас, я даю вам честное слово со всеми гарантиями, которые вытекают из него для товарищей по оружию. Пока вы являетесь директором службы безопасности, я полностью убежден, что закон и порядок, имеющие столь важное значение для всех испанцев и прежде всего для армии, не будут попраны. Наше дело — сотрудничать». Директор «сегуридад» произнес затем нечто до жути пророческое: «Если когда-нибудь обстоятельства, о которых вы говорите, подтолкнут вас на выступление, то смею предсказать, что, если вы не победите за двое суток, последуют такие беды, каких никогда не видела ни Испанская, ни какая другая революция». Франко ответил: «Мы не сделаем той ошибки, что совершил Примо де Ривера, поставив армию управлять страной»⁷³. О том, что Франко не предполагал приводить к власти после переворота военное правительство, говорят проведенные им в тот же период беседы с Годедом и Фан-хулом о планах создать правительство во главе с Хилем Роблесом. Но эта идея была отвергнута как недостаточно надежная.

Как и следовало ожидать, предвыборная кампания проходила в атмосфере острейшей борьбы. Возможности вести пропаганду у правых были неизмеримо выше. Фонды, которыми они располагали, во много раз перекрывали средства левых, опиравшихся на обнищавшие слои населения. Но Франко был убежден в обратном. Он полагал, что левые купаются в золоте, присланном из Москвы, и в деньгах, украденных во время событий октября 1934 года⁷⁴. Партия СЭДА выпустила десять тысяч плакатов и пятьдесят миллионов листовок. Ее предвыборная деятельность выглядела как борьба не на жизнь, а на смерть между добром и злом, между созиданием и разрушением. Народный фронт делал главный упор на угрозу фашизма и на необходимость амнистии всех заключенных — участников октябрьских событий.

Некоторое время Франко не было в Испании, так как он выезжал в Лондон на похороны Георга V. Выбор пал на него потому, что он занимал высокий пост, а кроме того, когда-то служил в 5-м пехотном полку, почетным полковником которого был король Англии. В среду 28 января он присутствовал на похоронной церемонии в Вестминстерском аббатстве, а потом вместе с другими высокопоставленными лицами сопровождал гроб к месту погребения в церковь Святого Георгия в Виндзоре⁷⁵. На обратном пути, в проливе Ла-МанШ, на борту парома, он произнес несколько важных фраз в присутствии майора Антонио Барросо, испанского военного атташе в Париже, который сопровождал Франко в этой поездке. Он сказал Барросо, что Народный фронт — это детище Коминтерна и троянский конь в его планах установить коммунизм в Испании. Он также сказал, что Мола и Годед тоже обеспокоены и все зависит от того, какие шаги предпримет Народный фронт в случае победы на выборах. А армия должна быть готовой вмешаться, если необходимо⁷⁶.

Начальник генштаба вернулся в Мадрид 5 февраля. Инстинктивная осторожность Франко не покинула его и во время встречи с Хосе Антонио Примо де Риверой, которая состоялась в доме отца и братьев Рамона Серрано Суньера в середине февраля, перед самыми выборами. Вожак Фаланги был поглощен идеей необходимости вмешательства армии и последующего прихода к власти национального правительства с целью предотвращения сползания к социалистической революции. Несмотря на обаяние молодого лидера фашистов, которое делало его любимцем высшего общества, на Франко он никогда не производил хорошего впечатления. Во время встречи Франко уходил от прямых ответов, делал упор на околичности, был себе на уме. Он не забыл того идиотского плана, который Хосе Антонио Примо де Ривера незадолго до этого излагал полковнику Москардо. Франко отнюдь не собирался всерьез входить в альянс с молодым фалангисгским вождем, которого не уважал и который не пользовался популярностью в народе. Франко уходил от существа вопроса, разглагольствовал на отвлеченные темы, в результате чего у Хосе Антонио пропали все надежды уговорить Франко, и он с раздражением произнес: «Мой отец, со всеми своими недостатками, политическими ошибками — совсем другое дело. Он был гуманен, решителен, благороден. А эта публика...»⁷⁷

Выборы состоялись 16 февраля и закончились с небольшим перевесом Народного фронта в общем количестве проголосовавших, но по числу мест, полу-ченых в кортесах, победа была триумфальной⁷⁸. В ранние часы 17 февраля, когда стали поступать первые сведения, ликование масс достигло таких масштабов, что в рядах правых возникла паника. Франко и Хиль Роблес в тесном взаимодействии пытались предотвратить утверждение результатов голосования. Главным объектом своих усилий они выбрали премьер-министра Портелу, который имел также портфель министра внутренних дел. Хиль Роблес и Франко отдавали себе отчет в том, какое решающее значение имеет его согласие не подавать в отставку и оставаться на своем посту, ибо тогда гражданская гвардия и части особого назначения (Guardias de Asalto) не стали бы препятствовать мерам армии по восстановлению «порядка».

Около 3.15 утра 17 февраля Хиль Роблес появился в министерстве по делам правительства (Ministerio de la Gobernacidn) и попросил Портелу принять его. Лидер СЭДА возмутился, узнав, что Портела уехал в свои апартаменты в отеле «Палас». Портелу разбудили и сообщили, что Хиль Роблес ждет встречи с ним. Три четверти часа спустя премьер-министр прибыл. Хиль Роблес от имени всех правых сил сказал премьер-министру, что победа Народного фронта означает начало разгула насилия и анархии и попросил его ввести военное положение. Портела ответил, что его задача заключалась в исполнении обязанностей главы правительства до выборов — и ничего больше. На него, однако, подействовали доводы Хиля Роблеса, и он согласился объявить «тревожное положение» и попросить Алкала Самору поддержать декреты об отмене конституционных гарантий и введении военного положения⁷⁹.

Одновременно Хиль Роблес послал своего личного секретаря графа де Пенью (Репа) Кастильо к своему бывшему помощнику майору Мануэлю Карраско Верде и поручить тому встретиться с Франко. Карраско должен был проинформировать Франко о происходящем и попросить, чтобы тот использовал весь свой авторитет для поддержки Хиля Роблеса в попытках удержать Портелу от отставки и пустил в ход армию. Карраско разбудил находившегося дома начальника генштаба и передал ему просьбу Хиля Роблеса. Франко тут же решил, что результаты выборов являются первым шагом в реализации плана Коминтерна по установлению коммунистического режима в Испании. В соответствии с этим он велел Карраско предупредить полковника Галарсу, чтобы ключевые офицеры «Испанского военного союза» привели свои гарнизоны в боевую готовность. Потом Франко позвонил генералу Себастьяну Посасу (Pozas), командиру гражданской гвардии, старому «африканцу», лояльному тем не менее республике. Франко сказал, что результаты выборов означают приход хаоса и революции и предложил Посасу — в выражениях, в которых было почти невозможно разобраться, — присоединиться к армии в ее мерах по наведению порядка. Посас попытался рассеять страхи Франко и спокойно ответил ему, что толпы на улицах — это всего лишь «законное выражение республиканцами своей радости».

Франко был разочарован холодным ответом Посаса. Новые толпы на улицах, сжатые кулаки, вскидываемые в знак приветствия, побудили его к дальнейшим действиям. Франко сделал попытку оказать давление на военного министра генерала Николаса Молеро. Он приехал к нему и безуспешно пытался убедить его взять на себя инициативу и объявить военное положение. Вняв наконец доводам Франко о коммунистической угрозе, Молеро согласился уговорить Портелу созвать заседание кабинета и обсудить вопрос о введении военного положения. Молеро позвонил Портеле и по подсказке Франко уго-ворил-таки его собрать утром кабинет. Франко был убежден, что кабинет созвали именно благодаря его давлению на Молеро. Но скорее всего, заседание и так состоялось бы⁸⁰.

Франко решил, что надо убедить Портелу употребить власть и приказать Посасу выставить гражданскую гвардию против населения. Он связался с их общим другом Наталио Ривасом, чтобы выяснить, не сможет ли тот организовать ему встречу с Портелой. Часам к десяти Франко удалось договориться о встрече с Портелой, но тот согласился принять генерала не раньше семи часов вечера. В полдень собрался кабинет под председательством Алкала Саморы и, как и обещал Портела Хилю Роблесу, объявил о введении «тревожного положения» сроком на восемь дней. Было также одобрено предложение — и президент подписал соответствующий декрет — о введении военного положения в качестве возможной меры, но его реализацию оставили на усмотрение Порте-лы⁸¹. Франко удалился в свой рабочий кабинет, где ему сообщили о нескольких мелких беспорядках, происшедших в утренние часы. Тогда он направил своего эмиссара к генералу Посасу и попросил того уже более прямо, чем несколько часов назад, использовать своих людей, чтобы «подавить революционные силы». Посас снова отказался. Генерал Молеро был совершенно бездеятелен, и военным министерством фактически управлял Франко. Он поговорил с генералами Годедом и Родригесом дель Баррио и поинтересовался, можно ли в случае необходимости положиться на войска, находящиеся под их командованием. Вскоре после окончания заседания кабинета Франко сам взялся за реализацию декрета о военном положении, о существовании которого Франко узнал от присутствовавшего на заседании Молеро⁸².

Хотя декрет не был опубликован, Франко призывал местных командующих к объявлению военного положения. Он не без успеха сумел вернуть себе роль, которую играл во время астурийского кризиса, взяв на себя фактически обязанности военного министра и министра внутренних дел. Но теперь не было, как в 1934 году, восстания рабочих, военное положение не было официально введено, и Франко не пользовался абсолютным доверием, как во времена Диего Идальго. Он явно превысил полномочия начальника генштаба, взяв на себя обязанности шефа гражданской гвардии. Тем не менее Франко продолжал следовать своим предубеждениям, и согласно приказам, исходившим из его кабинета, военное положение ввели в Сарагосе, Валенсии, Овьедо и Аликанте и чуть было не ввели в Уэске, Кордове и Гранаде⁸³. Очень немногие командиры поддержали его инициативу; большинство отвечало, что их офицеры не поддержат этих мер, если не выступят гражданская гвардия и части особого назначения. Когда командиры частей гражданской гвардии звонили в Мадрид и спрашивали, правда ли, что там введено военное положение, Посас отвечал отрицательно⁸⁴. Инициатива Франко провалилась.

Поэтому, когда Франко в 7 часов вечера встретился с премьер-министром, он решил вести двойную игру. В самых изысканных выражениях Франко сказал Портеле, что в связи с угрозой сформирования правительства Народного фронта он предлагает премьер-министру, если тот не подаст в отставку, поддержку армии и свою лично. Он разъяснил, что согласие Портелы устранит основное препятствие, удерживающее армию: опасения офицеров оказаться лицом к лицу с полицией и гражданской гвардией. «Армии не хватает в данный момент морального единства, чтобы взяться за это дело. Ваше вмешательство необходимо, так как Посас подчиняется вам и вы можете мобилизовать безграничные ресурсы государства, силы общества и правопорядка...» Однако значительное время этой краткой беседы Франко потратил, стараясь убедить премьер-министра, что лично он не участвует ни в каких заговорах. Франко сказал политическому секретарю Портелы, его племяннику Хосе Марти де Ве-сесу, что сам он абсолютно безразличен к политике и занимается исключительно своими военными делами⁸⁵.

Несмотря на решительный отказ Портелы воспользоваться поддержкой со стороны Хиля Роблеса и Франко, попытки организовать выступление военных продолжались. Ключевой проблемой оставалась позиция гражданской гвардии. Вечером 17 февраля в контексте предпринятых в этот день усилий Франко генерал Годед попытался вывести на улицу войска казармы «Монтанья» в Мадриде. Однако офицеры отказались бунтовать, если не получат гарантий от гражданской гвардии не выступать против них. В правительственных кругах считали, что Франко тесно связан с акцией Годеда. Посас был убежден — его мысль разделял и генерал Мигель Нуньес де Прадо, шеф полиции, — что Франко плетет заговор. Однако 18 февраля оба заверили Пор-телу, что «гражданская гвардия выступит против всякой попытки военного мятежа (militarada)», а Посас еще и окружил подразделениями гражданской гвардии все подозрительные гарнизоны⁸⁶. Незадолго до полуночи 18 февраля Хосе Кальво Сотело и воинственный карлист Хоакин Бау приехали к Порте-ле в отель «Палас» с уговорами, чтобы премьер-министр призвал Франко, офицеров мадридского гарнизона и гражданской гвардии навести порядок⁸⁷. Вся эта возня вокруг Портелы и провал акции Годеда подтвердили подозрения Франко, что армия еще не готова к мятежу.

Последняя безнадежная попытка была предпринята Хилем Роблесом, который тайком встретился с Портелой в половине девятого утра 19 февраля на обочине дороги из Чамартина в Алькобендас в окрестностях столицы⁸⁸. Но все попытки Хиля Роблеса, Кальво Сотело и Франко сломить решимость Портелы и остальных членов кабинета уйти в отставку не увенчались успехом. Более того, они, по всей вероятности, скорее так напугали министров, что лишь укрепили их в этом мнении. Девятнадцатого февраля в 10.30 утра правительство согласилось немедленно передать власть Асанье, не дожидаясь открытия кортесов. Прежде чем Портела успел сообщить об этом решении Алкала Саморе, его известили, что его целый час в министерстве по делам правительства дожидается генерал Франко. За время ожидания Франко сказал секретарю Портелы, что хотя он вне политики, но угроза общественному порядку требует установления военного положения, декрет о котором Портела носит в кармане. Марти де Весес ответил, что такой шаг расколет армию. Франко доверительным тоном сообщил, что использование Легиона и «регуларес» позволит сохранить единство армии. Эта ремарка не только снова подтвердила его готовность использовать колониальную армию на родине, но и показала его убежденнрсть в том, что без этого шага не одержишь решающей победы над левыми. Когда его пригласили в кабинет премьер-министра, Франко снова повел ту же игру, которую начал предыдущим вечером. Он продолжал доказывать свою непричастность к заговору, но, помня о своей неудаче с Посасом, снова попросил Портелу не подавать в отставку. Однако Портела оставался на прежних позициях, и вскоре после встречи с Франко он доложил о своем решении Алкала Саморе⁸⁹.

К огорчению правых, да и к своему собственному неудовольствию, Асанья был вынужден принять власть раньше времени, уже к вечеру 19 февраля. Франко, возможно, неплохо прикрыл себе тылы, но факт оставался фактом: в период кризиса 17—19 февраля он, как никогда, оказался близок к участию в военном путче. Его остановила только твердая позиция генералов Посаса и Нуньеса де Прадо. Так что нечему удивляться, что с возвращением Асаньи на пост премьер-министра Франкй пришлось убраться с должности начальника генерального штаба. Это был поворотный момент, превративший его затаенное недовольство в открытую оппозицию республике.