Престон П. - Франко. Биография - 1999

СТАНОВЛЕНИЕ ЗАГОВОРЩИКА

Франко и Народный фронт, 1936 год

На карьере Франко победа левых на выборах отразилась почти немедленно. Двадцать первого февраля новый военный министр генерал Карлос Мас-келет предложил кабинету ряд кадровых перестановок. Франко направлялся командующим гарнизоном на Канарских островах, Годед — на Балеарских, а Мола стал военным губернатором Памплоны. Франко, разумеется, был удручен, получив этот в общем-то важный пост. Он искренне верил, что, руководя генеральным штабом, имел бы больше возможностей в борьбе с левой угрозой. Как показала его дальнейшая деятельность, опыт октября 1934 года дал ему почувствовать вкус власти. В правительстве это понимали и старались держать его подальше от столицы.

Канарские острова, как и Балеарские, и прежде, до реформ Асаньи, не были выделены в самостоятельные военные округа. Тем не менее оба поста лишь в силу удаленности несколько уступали статусу континентальных военных округов, и должность командующего была генерал-майорской. В конце концов, Франко стоял лишь 23-м среди 24 штатных генерал-майоров. Генерал Мола, который стоял четырьмя пунктами ниже — третьим в списке бригадных генералов, — получив назначение на пост военного губернатора Памплоны, подчинялся командующему гарнизона Сарагосы¹. Франко повезло, что он получил от нового военного министра такой высокий пост, но он счел это понижением и еще одним признаком неуважения со стороны Асаньи. Спустя годы он назвал этот пост «ссылкой» (destierro). Больше всего он переживал, что вся его деятельность по очистке армии от либеральных офицеров пойдет насмарку².

Прежде чем покинуть Мадрид, Франко нанес обязательный визит новому премьер-министру Асанье и президенту республики Алкала Саморе. Сведения об этих двух встречах сохранились лишь в версии Франко, высказанной двоюродному брату Пакону и биографу Хоакину Аррарасу. Судя по ней, он пытался убедить обоих предпринять решительные меры против угрозы коммунизма. Франко, понятно, считал, что для этого ему лучше было бы остаться на посту начальника генштаба. Но основным его мотивом, как и в 1931 году при попытке удержаться во главе военной академии, было его удовлетворение работой и сознание, что он самый подходящий человек для этой должности. Сейчас невозможно сказать, думал ли он при этом о Мадриде как месте, где ему легче было бы принять участие в заговоре.

По мнению Франко, президент Алкала Самора смотрел на ситуацию в стране сквозь розовые очки. Франко говорил ему о нехватке ресурсов на противостояние революции. Президент ответил, что, мол, удалось подавить революцию в Астурии. Тогда Франко заметил: «Вспомните, господин президент, чего стоило остановить ее в Астурии. Если выступления охватят всю страну, то задушить их будет по-настоящему трудно. Потому что армия сегодня лишена элементарных средств для этого и потому что на ключевые посты возвращают генералов, которые не заинтересованы в том, чтобы революция потерпела поражение». Президент не принял намека и только покачал головой. Когда Франко встал, чтобы уйти, Алкала Самора сказал: «Поезжайте спокойно, генерал. Поезжайте спокойно. В Испании не будет коммунизма». На что Франко якобы ответил: «В одном я уверен и за это могу отвечать: как бы ни складывались обстоятельства здесь, там, где буду я, коммунизма не будет».

Потом Франко — как он это сам описывает — устроил выволочку Асанье. Мрачные предсказания генерала, что замена «способных» офицеров республиканцами откроет ворота анархии, Асанья встретил насмешливой улыбкой. И Франко якобы сказал ему в ответ: «Вы делаете ошибку, отсылая меня, потому что в Мадриде я был бы более полезен для армии и для сохранения спокойствия в Испании». Асанья проигнорировал его предложение, заявив: «Я не боюсь восстаний. Я знал о намерениях Санхурхо и мог его остановить, но предпочел увидеть его поражение»³.. Ни дневники Асаньи, ни мемуары Алкала Саморы не содержат никаких упоминаний об этих беседах. Однако даже если эти версии бесед недостоверны, все равно они служат свидетельством тогдашнего состояния Франко, переживаемых им огорчений, его недовольства легкомыслием и опасной безмятежностью Асаньи перед лицом коммунистической угрозы.

Вторично снятый с любимой работы, Франко стал человеком, которого властям надо было опасаться, как никогда. И он не был в одиночестве. Левые победили на выборах с незначительным перевесом, что указывало на существование в испанском обществе состояния неустойчивого равновесия. События недавнего прошлого указывали на то, что дух умиротворения отнюдь не возобладает ни по одну сторону баррикад. После провала усилий Хиля Роблеса и Франко убедить Портелу Вальядареса остаться у власти при поддержке армии правые перестали даже делать вид, что уважают закон и право. Пробил час «ка-тастрофистов». Попытки Хиля Роблеса использовать демократию против нее самой не удались. С этого момента правые будут думать только о том, как свергнуть республику силой, а не взять власть в ней демократическим путем. Созрели предпосылки для серьезного военного заговора.

Накануне отъезда на Канары Франко провел беседы о положении в стране с генералом Хосе Энрике Варелой, полковником Антонио Арандой и другими офицерами, близкими ему по образу мыслей. Но куда бы он ни направлялся, повсюду за ним следовали сотрудники службы безопасности⁴. Восьмого марта, в день перед отъездом в Кадис, первой стадии его путешествия, Франко в доме Хосе Делгадо, известного биржевого маклера и друга Хиля Роблеса, встретился с группой офицеров-диссидентов. Среди них были Мола, Варела, Фанхул и Оргас, а также полковник Валентин Галарса. Обсуждали вопрос о возможности переворота. Все согласились, что мятеж должен возглавить находящийся в изгнании генерал Санхурхо.

Порывистый Варела выступал за дерзкий переворот в самом Мадриде, более вдумчивый Мола предлагал скоординированное выступление гражданских и военных в провинциях. Мола считал, что движение не должно открыто выступать за восстановление монархии. Франко не сказал ничего, кроме глубокомысленного замечания, что выступление вообще не должно носить партийного характера. Он не связывал себя никакими обязательствами. Расстались, решив начать приготовления. Молу избрали старшим, Галарсе поручили поддерживать связь между заговорщиками. Договорились действовать в случаях, если а) Народный фронт распустит гражданскую гвардию или сократит офицерский корпус; б) разразится революция; в) формирование правительства поручат Ларго Кабальеро⁵.

После совещания Франко вместе с семьей и неизменным Паконом направился на вокзал Аточа, чтобы сесть в поезд до Кадиса, где его ждало судно, идущее в Лас-Пальмас. Проводить Франко на вокзал пришли несколько генералов, включая Фанхула и Годеда. Прибыв в Кадис, Франко был поражен тамошним масштабом беспорядков, увидел церкви, подвергшиеся нападениям анархистов. Когда военный губернатор Кадиса сообщил ему, что коммунисты подожгли монастырь рядом с казармами, Франко вышел из себя: «Возможно ли, чтобы войска в казармах смотрели на совершение святотатственного преступления, не пытаясь вмешаться, а вы продолжали сидеть сложа руки, когда узнали о том, что происходит?» Полковник ответил, что гражданские власти приказали ему не вмешиваться. Тогда Франко проворчал: «Такие недостойные приказы не должен исполнять ни один командир нашей армии» — и отказался подать тому на прощанье руку.

Этот поступок объясняется глубокой религиозностью Франко, унаследованной им от матери. Он безнадежно погряз в своих милитаристско-иерархических предрассудках. От отвращения, которое он испытывал при виде неуважения левых к Богу и Церкви, был один шаг до убеждения, что применение армии для установления общественного порядка — вещь необходимая и оправданная. Еще больше его разозлило, что толпа, пришедшая на причал с оркестром, чтобы проводить нового гражданского губернатора Лас-Пальмаса, пела «Интернационал», а люди в коммунистическом приветствии поднимали сжатые кулаки. Встречаясь на каждом шагу со все новыми свидетельствами восторженной поддержки республики со стороны простого народа, Франко заметил своему кузену, что его товарищи крепко заблуждались, полагаясь на быстрый переворот. «Дело будет очень трудное и очень кровавое и продлится достаточно долго. Но другой дороги нет, если мы хотим быть на шаг впереди коммунистов...»⁶

Судно «Домине» прибыло на Канарские острова 11 марта 1936 года в 7 часов вечера. По прибытии в Лас-Пальмас Франко встретил военный губернатор острова³⁷ генерал Амадо Бальмес. После небольшой автомобильной прогулки по острову Франко с семьей снова сел на «Домине» и 12 марта в 11 часов был на Тенерифе. В порту его встречала толпа сторонников Народного фронта. Местные левые добились проведения однодневной забастовки, чтобы рабочие могли пойти в порт и освистать человека, который подавил восстание горняков Астурии. Франко не обращал внимания на плакаты против «палача Астурии», а, сохраняя спокойствие, попрощался с капитаном, спустился по трапу и поприветствовал роту солдат, встречавшую его. По словам его кузена, это демонстративное хладнокровие произвело впечатление на толпу и вместо издевок послышались аплодисменты⁷.

Франко сразу же засел за подготовку плана обороны островов и особенно мер по подавлению народных волнений. Он также воспользовался возможностями, которые давала служба на Канарских островах, и занялся гольфом и изучением английского. По словам его преподавательницы языка Доры Леннард, он брал уроки трижды в неделю с половины десятого до половины одиннадцатого и учеником был прилежным. Дома он составлял два рассказа в неделю и только раз не выполнил задания из-за загруженности делами. Пять из шести его рассказов были посвящены гольфу, которым Франко очень увлекся. Писать он научился, но разговорный английский ему не давался. Его любимой темой бесед на уроках был Народный фронт, рабски следовавший указаниям агентов Москвы, и воспоминания о временах, проведенных в Сарагосской военной академии⁸.

Пытаясь позже стереть из памяти следы своей нерешительности в те весенние месяцы 1936 года, Франко неоднократно дает понять в своих более поздних интервью, что якобы тогда только и думал о заговоре. Как это часто бывало в его жизни, он перекрашивал реальность. В этой связи весьма примечателен такой факт, противоречащий подобным его высказываниям: в начале июля 1936 года он планировал съездить на отдых в Шотландию потренироваться в игре в гольф⁹.

Помимо гольфа и английского, Франко вместе с Кармен уделял много внимания местной светской жизни. Ввел их в местное общество майор Лоренсо Мартинес Фусет и его жена. Мартинес Фусет, военный юрист, человек с дружелюбным, общительным характером, стал здесь его наперсником¹⁰. Иначе Франко пришлось бы испытать трудности, поскольку он находился под наблюдением. Его корреспонденцию перлюстрировали, телефонные разговоры прослушивали, за ним следила и полиция, и партии Народного фронта. Это Показывало, что его опасалось и центральное правительство, и местные левые. В штабе Франко даже поговаривали о возможности покушения на его жизнь. Пакон и начальник штаба полковник Теодуло Гонсалес Пераль организовали круглосуточную охрану Франко. Говорили, что Франко с гордостью похвалялся: «Москва приговорила меня к смерти два года назад»¹¹. Если он действительно так говорил, то это скорее отражение позиции женевского журнала, чем деятельности Кремля.

Несмотря на конспирацию, которой Франко окружил свою деятельность на Канарских островах, о нем открыто говорили, как о главе надвигающегося переворота¹². Профашистские и антиреспубликанские фразы, иногда звучавшие в его публичных выступлениях, дают основания полагать, что он не всегда был так осторожен, как полагают. Во время военного парада в честь пятой годовщины Второй республики Франко разговаривал с итальянским консулом на Канарах и громко восхищался Муссолини и его методами управления Италией. Особенно ему импонировала политика итальянцев в Абиссинии; он говорил, с каким нетерпением ждал известия о падении Аддис-Абебы. И он, судя по свидетельствам, намеренно говорил громко, чтобы его слышал британский консул. На следующий день итальянский консул нанес визит Франко, поблагодарил его за сказанные накануне слова и был очень обрадован, когда, движимый анти-британскими настроениями, Франко заговорил о своих симпатиях к Италии как «новой, молодой, мощной державе, укрепляющей свое положение в Средиземном море, которое до этого было озером, где хозяйничали британцы». Франко также говорил о том, что Гибралтар может быть взят под контроль с помощью современной артиллерии, расположенной на испанской территории, и расписывал, с какой легкостью корабли в гибралтарской бухте могут быть уничтожены с воздуха¹³.

Двадцать седьмого апреля Рамон Серрано Суньер совершил поездку на Канарские острова с трудной миссией убедить свояка снять свою кандидатуру в Куэнке на повторных парламентских выборах. После так называемых «выборов Народного фронта» 16 февраля 1936 года парламентская комиссия, занимавшаяся проверкой итогов (comisidn de actas), признала недействительными итоги выборов в ряде провинций. Одной из них оказалась и Куэнка, где обнаружили фальшивые бюллетени. После того, как поддельные голоса вычли, получилось, что ни один из партийных списков не набрал положенных для победы 40 процентов голосов¹⁴. Перевыборы назначили на начало мая 1936 года, и правые выставили в Куэнке список кандидатов, возглавляемый Хосе Антонио Примо де Риверой и генералом Франко. Лидера Фаланги включили в надежде обеспечить ему парламентский иммунитет, что дало бы ему возможность выйти из тюрьмы, где он сидел с 17 марта¹⁵.

В истории с включением кандидатуры Франко в список, объявленный 23 апреля, значительная роль принадлежала Серрано Суньеру¹⁶. Двадцатого апреля Франко в письме к лидеру СЭДА выразил заинтересованность стать кандидатом на повторных выборах, предпочтительно в Куэнке. Хиль Роблес обсудил этот вопрос с Серрано Суньером. Когда кандидатура Франко была одобрена, Серрано Суньер немедленно выехал на Канарские острова, чтобы проинформировать свояка. Из солидарности лидер монархистов Антонио Гойкоэчеа предложил снять собственную кандидатуру из списка правых, но Хиль Роблес приказал уйти в тень провинциальному лидеру СЭДА Мануэлю Касанове. Поддержку, которую оказали Франко две организации — СЭДА и Испанское обновление, — не разделила Фаланга, третья политическая партия правых, участвовавшая в повторных выборах в Куэнке. Когда опубликовали откорректированный список правых кандидатов, к Хилю Роблесу пришел Мигель Примо де Ривера и сообщил ему, что его брат против нового списка и считает включение Франко «грубой ошибкой».

Поскольку в перевыборах (в Гранаде) участвовал другой военный — Варела, — Хосе Антонио Примо де Ривера, видя столь явное благоволение правых к армии, счел за лучшее не испытывать судьбу. После своей встречи с Франко накануне февральских выборов он стал рассматривать перспективу попадания генерала в кортесы как несчастье. Он пригрозил снять свою кандидатуру в Куэнке, если из списка не уберут Франко — чего Хиль Роблес сделать был не в силах. Попытки различных лидеров правого крыла, включая Серрано Суньера, убедить вождя фалангистов не выступать против Франко закончились неудачей. Хосе Антонио сказал Серрано Суньеру: «Это дело совсем не для него и, учитывая, что сейчас заваривается кое-что порешительнее парламентских баталий, пусть остается на своей территории, а мне оставит эту, на которой я себя уже проявил». Тогда Серрано с,чел себя обязанным проинформировать Франко о позиции главного фалангиста. Серрано Суньеру удалось убедить свояка, что парламентские схватки и дебаты — не его занятие. Рассуждения о том, что в парламенте он может подорвать свой авторитет, оказались верным ходом. Двадцать седьмого апреля Франко снял свою кандидатуру, а Мануэля Касанову вернули в список¹⁷. Последующие события показали, что Франко не забыл и не простил отношения к себе фалангисгского лидера.

Левые, в частности Прьето, считали, что Франко хочет использовать парламентскую скамью, чтобы возглавить военный заговор. Такое толкование казалось весьма логичным и действительно было озвучено франкистской пропагандой, когда вовсю шла Гражданская война. Однако вопрос остается открытым: действительно ли Франко стремился занять место в парламенте, чтобы, перебравшись на материк, играть ключевую роль в подготовке заговора, или он руководствовался более эгоистическими соображениями. Хиль Роблес полагал, что переход Франко в политику отражал его сомнения в успехе военного восстания. Не связывая себя окончательно с заговором, он ^отел обеспечить себе место в политической жизни, а дальше — выжидать¹⁸. Фан-хул высказал подобное мнение в беседе с Басилио Альваресом (Alvarez), который в 1931 и 1933 годах был депутатом парламента от радикалов в Оренсе: «Может быть, Франко хочет заручиться парламентским иммунитетом, чтобы оградить себя от каких-либо неприятностей со стороны правительства или дисциплинарного наказания»¹⁹.

История с Куэнкой стала для Франко постоянным источником неприятных воспоминаний — это ясно из того, как ее трактовали в дальнейшем сам Франко и его пропаганда. Не прошло и года, а Франко уже переписал ее руками своего официального биографа Хоакина Аррараса. По новой версии, изложенной в 1937 году, правые партии предложили Франко место в списке кандидатов от провинции Куэнка, чтобы защитить его от преследований и предоставить ему свободу действий «по организации обороны Испании». Франко «публично отверг» предложение, потому что он не верил в честность избирательной процедуры и ничего не ждал от республиканского парламента²⁰. Эта нелепая версия подразумевала, что если бы избирательная система работала честно, то

Франко пошел бы на выборы. Позже, в 1940 году, Аррарас убрал это нечаянное свидетельство веры в демократию и заявил, что Франко снял свою кандидатуру из-за «превратного толкования» этого случая²¹. Десять лет спустя Франко в речи перед фалангисгской молодежной организацией Куэнки уже заявлял, что его желание стать депутатом парламента было вызвано «опасностями, грозившими Родине»²².

К началу 60-х годов Франко даже не допускал и намека на то, что искал убежища в депутатском статусе. Теперь, описывая события в третьем лице, он изображает их так, будто бы «генерал Франко искал пути легально покинуть архипелаг, что позволило бы ему установить более тесные контакты с гарнизонами и лично присутствовать в тех местах, где для Движения существовала опасность потерпеть неудачу*. Тут уж Франко вовсе переворачивает историю. Он записывает себе в заслугу тот факт, что Хосе Антонио Примо де Ривера оказался в правом списке. Это попросту неправда. Также неправда, что Фанхул вышел из списка, чтобы уступить место ему, Франко, хотя на самом деле тот сделал этот шаг ради Хосе Антонио. Франко объясняет причины снятия им своей кандидатуры тем, что утром того дня, когда собирались официально объявить выставленные кандидатуры, он получил телеграмму от заинтересованных лиц (los afectados), где говорилось, что его кандидатура не может быть поддержана, поскольку его репутация подмочена (quemado)²³.

Вполне понятно, что Франко не хотел упоминать о своих раздорах с лидером Фаланги. Ведь после 1937 года националистская пропаганда вовсю работала, чтобы сделать Франко в глазах приверженцев Фаланги наследником Хосе Антонио. Равным образом, стараясь показать свою главенствующую роль в подготовке переворота, Франко, сам того не желая, разоблачает себя в желании приуменьшить посмертную славу Молы как единственного руководителя восстания. В третьей версии эпизода с выборами в Куэнке — наиболее правдоподобной — Аррарас пишет, что Франко снял свою кандидатуру «потому, что предпочел выполнять профессиональные обязанности, так как таким путем, по его мнению, он мог лучше послужить национальным интересам». На все упоминания о трениях между Франко и Хосе Антонио Примо де Риверой было наложено табу²⁴.

После того как Франко снял свою кандидатуру в Куэнке, оценку левыми мотивов поведения Франко дал в своей яркой речи Индалесио Прьето. Он сказал о возможности заговора военных, о том, что «генерал Франко, с его молодостью, с его способностями, с его многочисленными друзьями в армии, — это человек, который в любой момент мог бы возглавить с максимальными шансами на успех... это дело». Но, по мнению Прьето, это не входило в планы Франко, и он высказал догадку, что другие правые заговорщики стараются дать ему парламентскую неприкосновенность, чтобы облегчить его превращение в «каудильо военного переворота»²⁵.

Что касается самих выборов, то в последнюю минуту они были объявлены продолжением предыдущих. По избирательному закону кандидатами могли стать те, кто на объявленных недействительными выборах получил не менее 8 процентов голосов. Так что новые кандидаты не могли бы быть допущены к выборам контрольной избирательной комиссией провинции (Junta del Censo). Таким образом, Хосе Антонио Примо де Ривера, получивший достаточное число голосов, не попал в кортесы²⁶.

Правительство показало себя беспомощным перед лицом растущего забастовочного движения и не хотело даже слышать ничего о военном заговоре. В кабинет входили только республиканцы, потому что лидер социалистов Ларго Кабальеро отказался войти с ними в коалицию, связывая свои надежды с двумя нежизнеспособными сценариями: или республиканцы быстро докажут неспособность провести в жизнь свою программу реформ и будут вынуждены дать дорогу однопартийному кабинету социалистов, или произойдет фашистский путч, который будет сметен народной революцией. В мае Ларго употребил свое огромное влияние в руководстве Социалистической партии, чтобы воспрепятствовать формированию правительства под руководством более реалистичного Прьето. Пока Асанья оставался премьер-министром, правительство располагало все же опорой на различные политические силы. Но вот Асанья и Прьето решают убрать относительно консервативного президента Алкала Самору, чтобы получить на самом верху команду единомышленников. В соответствии с этим замыслом Асанья должен был стать президентом, а Прьето — премьер-министром. Первая часть плана сработала, но на втором этапе Ларго Кабальеро выступил против Прьето и тому не удалось преодолеть сопротивления социалистов. Последствия оказались катастрофическими. Был упущен последний шанс избежать гражданской войны. Испания лишилась опытного и умного премьер-министра, а, сделавшись президентом, Асанья стал все больше отходить от активной политики. Новый премьер-министр, Сантьяго Касарес Кирога, страдавший туберкулезом, не обладал той решимостью и энергией, которые требовались для управления страной в той ситуации.

Трудящиеся города и деревни ждали улучшения своего положения в результате победы на выборах, а получили только рост безработицы. К возмущению хозяев предприятий на работе восстанавливали профсоюзных активистов, уволенных после астурийских событий. Обнищавшие крестьяне то тут, то там захватывали земли и сами проводили обещанные правительством реформы. Землевладельцев особенно тревожил тот факт, что со стороны сельскохозяйственных рабочих уже не было привычного рабского послушания, люди не собирались дать обмануть себя, как это произошло в 1931 — 1933 годах. Многие землевладельцы уезжали в Севилью и Мадрид и даже в Биарриц или Париж, где присоединялись к правым заговорам. Некоторые оказывали заговорщикам финансовую помощь, другие с нетерпением ждали осуществления переворота.

Под энергичным руководством генерала Молы заговор против республики быстро разрастался. Готовился он более тщательно, чем предыдущие попытки переворота. Заговорщики сделали выводы из уроков «санхурхады» 10 августа 1932 года. Они учли, что одного их желания мало, если их не поддерживает гражданская гвардия, а пролетариат готов прибегнуть к мощному оружию всеобщей забастовки. Мола — высокий, в очках — приобрел богатый опыт в бытность в 1930—1931 годах директором службы безопасности и занимался организацией заговора с воодушевлением.. Смелый, с чертами авантюриста, он не боялся опасностей²⁷. Памплона была отличным местом, чтобы оттуда руководить заговором, поскольку там разместилась штаб-квартира наиболее воинственной группировки ультраправых — карлистов²⁸. Мола не испытывал недостатка в деятельных и опытных помощниках. Через Валентина Галарсу, которого среди заговорщиков звали «техником» (ei tėcnico), Мола мог опираться на правую подпольную организацию «Испанского военного союза». Первую свою директиву, составленную в апреле, он назвал: «Цель, методы и пути». В ней, учитывая недостатки в подготовке «санхурхады», он подробно остановился на организации разветвленной поддержки переворота со стороны гражданских лиц и особенно на необходимости политического террора: «Акция должна быть крайне агрессивной, чтобы подавить сильного и хорошо организованного врага как можно скорее. Конечно, все лидеры политических партий, обществ и профсоюзов, не сочувствующих Движению, будут заключены в тюрьму; указанные лица будут подвергнуты примерному наказанию, чтобы подавить волнения или забастовки»²⁹.

В середине мая Молу тайно посетил подполковник Сеги из штаба армии, находящейся в Марокко, с известием, что местный гарнизон готов к восстанию. Из офицеров-«африканцев» наибольшие надежды Мола связывал с Ягуэ, неутомимо работавшим над подготовкой восстания. В мае же с Молой встречались генералы, которым предстояло сыграть решающую роль в Гражданской войне: глава карабинеров, изувер Гонсало Кейпо де Льяно, аскетичный монархист Альфредо Кинделан, связующая фигура с заговорщиками в ВВС, и весельчак Мигель Кабанельяс, командующий Сарагосским военным округом³⁰. Обо всем этом Франко знал через Галарсу. Франкистская пропаганда после 1939 года прилагала серьезные усилия, чтобы скрыть факт практического неучастия Франко в подготовке заговора, и распространила версию, будто Франко дважды в неделю обменивался посланиями с Галарсой. При этом ссылались на некие тридцать шифрованных писем, которые так и не были найдены³¹. На самом деле Франко отнюдь не был охвачен энтузиазмом, что ясно видно из его разговора с неисправимым оптимистом Оргасом, сосланным на Канары ранней весной: «Ты здорово ошибаешься, это будет бесконечно трудным и очень кровавым делом. Не вся армия на нашей стороне. Вмешательство гражданской гвардии представляется сомнительным, и многие офицеры встанут на сторону конституционной власти, некоторые потому, что так удобней, другие в силу своих убеждений. Нельзя забывать, что солдату, восставшему против власти, нельзя ни повернуть назад, ни сдаться, потому что его не задумываясь расстреляют»³². В конце мая Хиль Роблес жаловался американскому журналисту Эдварду Ноблафу (Edward Knoblaugh), что Франко отказался возглавить переворот и вроде бы даже сказал: «Всех вод Мансанареса не хватит, чтобы смыть пятна позора с такого выступления». Если не считать, что был выбран образ отнюдь не бурной реки под Мадридом, то это и другие замечания Франко свидетельствуют о том, что у него не выходил из головы опыт «санхурхады»³³. Развернуться в обратную сторону, передумать Франко не мог, и в голове у него, должно быть, бродили мрачные мысли.

Подготовка переворота шла полным ходом, и осторожность Франко стала выводить из себя его друзей-«африканцев». Двадцать пятого мая Мола составил вторую директиву заговорщикам — широкий стратегический план региональных восстаний с последующим координированным наступлением на Мадрид из провинций³⁴. Ясно, что заполучить Франко на свою сторону было бы в этой ситуации большой удачей для путчистов. Тридцатого мая Годед послал на Канарские острова капитана Бартоломе Барбу с заданием убедить Франко присоединиться к заговорщикам, отказавшись от своего «излишнего благоразумия». Полковник Ягуэ говорил Серрано Суньеру, что расстроен неподобающей осторожностью Франко и его нежеланием рискнуть³⁵. Да и сам Серрано Суньер был ошарашен, услышав от Франко, что тот перенес бы свою резиденцию на юг Франции и оттуда руководил бы заговором. Учитывая значение генерала Молы в подготовке переворота, вопрос о руководстве восстанием со стороны Франко не стоял. Подтекст был ясен: Франко хотел обеспечить возможность отступления в случае провала³⁶. Отсюда следует, что отнюдь не безоглядная приверженность идее восстания руководила им, когда он выдвигал свою кандидатуру на выборах в Куэнке.

Заговорщики делали расчет на страх средних и высших классов перед волной грядущего насилия, грозящего захлестнуть общество. Панику среди них старательно сеяли правая пресса, парламентские выступления пройдохи Хиля Роблеса и воинственного монархического лидера Хосе Кальво Сотело. Осуждая беспорядки, они приводили примеры стычек на улицах, которые в действительности были спровоцированы фалангисгскими террористическими группами. Деятельность фалангисгских банд финансировали те же монархисты, которые стояли и за заговорщиками. Поразительно быстрый рост рядов Фаланги стал лакмусовой бумажкой перемен в политическом климате страны, в частности разочарования средних классов в деятельности СЭДА. Более того, одурманенная духом насилия, молодежь из ХАП в массовом порядке переходила к фалангистам. Но усиление фалангистов вызывало и ответную реакцию — укрепление социалистического движения Ларго Кабальеро. Отравленный лестью со стороны коммунистов — «Правда» нарекла его «испанским Лениным», — он саботировал попытки Прьето найти мирный выход из ситуации. Ларго разъезжал по Испании, выступая на митингах и под приветственные выкрики толп рабочих предсказывая триумф грядущей революции. Первомайские демонстрации, поднятые над головой в приветствии сжатые кулаки, революционная риторика, выпады против Прьето — все это использовалось правой прессой для нагнетания атмосферы страха среди обывателей, для внушения им мысли, что только военный переворот может спасти Испанию от хаоса.

Некоторые факторы облегчали задачу заговорщиков. Правительство не отреагировало решительным образом на неоднократные предупреждения о заговоре. В начале июня Касарес Кирога взялся обезглавить заговор в Марокко, сняв командиров двух легионов, из которых состоял теперь «терсио». Второго июня он снял полковника Ягуэ — командира второго легиона (Segunda Legion), а на следующий день отстранил от командования первым легионом (Primera Legion) его друга-заговорщика подполковника Эли (Heli) Роландо де Телью. Когда 12 июня Ягуэ прибыл на прием к министру, Касарес Кирога предложил ему на выбор либо незначительный пост в Испании, либо приятную деятельность военного атташе за границей. По прошествии сорока восьми часов, данных Ягуэ на размышление, Касарес все же уступил настойчивому желанию Ягуэ остаться в Марокко. Это было большой политической ошибкой, в результате которой Ягуэ стал одной из ключевых фигур в заговоре³⁷. Судьба улыбнулась и главному заговорщику. Генеральный директор службы безопасности Алонсо Мальол решил проверить деятельность Молы. Третьего июня Мальол без предупреждения появился' в Памплоне в сопровождении дюжины грузовиков с полицейскими и предпринял обыск — якобы,с целью обнаружения контрабандного оружия из Франции. Но Молу предупредил о визите Галарса, а того — сочувствующий правым офицер полиции Сантьяго Мартин Багенас. Мола успел принять меры и никаких признаков заговора Мальол не обнаружил³⁸.

Причины неудач республиканских властей в попытках пресечь заговор помогает объяснить одна из загадок того периода — странное письмо-предупреждение Касаресу Кироге, направленное ему генералом Франко 23 июня 1936 года. В этом путаном и двусмысленном письме Франко предупреждал премьер-министра, что армия настроена враждебно к режиму, но дело можно поправить, если должным образом потрафить военным. В письме сделан упор на двух вопросах. Первый — это недавнее объявление о возвращении в действующую армию офицеров, которых в октябре 1934 года судили и приговорили к смертной казни за участие в защите «Каталонской республики». Реабилитация этих офицеров претила Франко, горячему приверженцу воинской дисциплины³⁹. Второй причиной неудовольствия Франко были случаи назначения на высокие военные посты по соображениям идеологии. Он, видимо, имел в виду отстранение Эли Роландо де Тельи от командования одним из легионов «терсио» и чуть не произошедшее отстранение Ягуэ. Франко информировал Касареса Кирогу, что замена этих превосходных офицеров выскочками-подхалимами нарушает законы армейской иерархии и вызывает сильное неудовольствие в офицерской среде. Несомненно, свой перевод из генерального штаба на Канарские острова он рассматривал как самый вопиющий случай такого рода.

Потом он написал явную ложь, которая — парадокс! — шла действительно от сердца. По его словам, движение, которое было организовано Молой и о сути которого он прекрасно знал, являлось просто-напросто защитной реакцией военных, имеющих право защищать собственное видение проблем соотношения общенациональных интересов с конкретным политическим строем. «Те, кто утверждают, будто армия неверна республике, говорят Вам неправду; те, кто выдумывает заговоры в угоду собственным темным планам, обманывают Вас. Те, что превращают обеспокоенность, честь и патриотизм офицеров в символы заговора и нелояльности, служат дурную службу Родине». Приверженность закону и порядку, которые Франко разделял со своими товарищами, подсказала ему посоветовать Касаресу полагаться на советы «тех генералов и офицеров, которые, чуждые политическим страстям, живут в контакте со своими подчиненными и озабочены их проблемами и моралью». Свое имя он при этом не называл, но намек был весьма прозрачным⁴⁰.

Письмо было шедевром двусмысленности. В нем явно угадывался намек на то, что,' если Касарес вернет Франко на верхушку властной пирамиды, заговоры прекратятся. На этой стадии Франко со всей очевидностью предпочитал установить тот порядок, который соответствовал его идеалам, с помощью правительственных санкций, а не путем переворота, в результате которого можно потерять все. Позже его апологеты извели немало чернил, чтобы показать, будто это письмо было мастерской попыткой Франко-заговорщика сбить Касареса со следа и убедить его прекратить увольнения заговорщиков и замену их на верных республике людей и смелым предупреждением лояльного офицера, которое оказалось проигнорировано военным министром⁴¹. На самом деле письмо имело ту же цель, что и обращение Франко к Портеле в середине февраля. Франко был готов подавить революционные беспорядки, как он это сделал в Астурии в 1934 году, и теперь в осторожных выражениях предлагал свои услуги. И если, мол, Касарес примет его предложение, то не будет никакой необходимости в восстании. Таковы были тогдашние воззрения Франко⁴².

Правительство Народного фронта не разделяло мнения о необходимости подавления народных масс. Во всяком случае, Касарес не обратил должного внимания на записку Франко. Если бы обратил, то дальнейший ход событий был бы наверняка совсем иным. Если Франко имел основания для такого письма, Касарес должен был бы разделить его озабоченность. Если же, по его мнению, Франко злоупотребил своим положением, то нужно было бы применить против Франко дисциплинарные меры. Отсутствие реакции со стороны премьер-министра только укрепило Франко в выборе пути сопротивления режиму.

Письмо Франко — это типичный пример его поразительного самомнения, его уверенности в праве говорить за всю армию. В то же время масса околичностей в письме отразила ту самую непостижимую хитрость (retranca) галисийских крестьян. Когда Франко писал это письмо, он еще не стоял в строю заговорщиков. Желание Франко быть среди победителей, не подвергая себя риску, вряд ли делало его харизматическим лидером, хотя в этих его повадках можно обнаружить источник его лавирования во время Второй мировой войны. Одновременно с письмом Касаресу генерал Франко направил письма двум армейским коллегам: полковнику Мигелю Кампинсу, своему помощнику по Сарагосской академии, ныне командиру легкого пехотного батальона в Каталонии, и полковнику Франсиско Мартину Морено, начальнику штаба испанских войск в Марокко, с которым Франко служил, когда был там командующим. Как ясно видно из писем, Франко, еще формально не находясь в рядах заговорщиков, выражал беспокойство, что политическая ситуация может значительно ухудшиться, и армии придется вмешаться. И спрашивал, пойдут ли они вместе с ним, если такое случится. Мартин Морено в ответ написал, что если Франко прибудет в Тетуан, то он готов встать под его начало — «но ни под чье другое». Кампинс, напротив, ответил, что он лоялен правительству и республике и возражает против вмешательства армии. Тем самым он подписал себе смертный приговор⁴³.

Спустя несколько дней после того, как Франко отправил письмо Касаресу, произошло распределение ролей между заговорщиками. Франко должен был поднять восстание в Марокко. Кабанельяс брал на себя Сарагосу, Мола — Наварру и Бургос, Саликет — Вальядолид, Вильегас — Мадрид, Гонсалес Карраско — Бургос, Годед — Валенсию, хотя Годеда больше привлекал Бургос⁴⁴. Мола и другие заговорщики не хотели выступать без Франко. Он пользовался огромным влиянием в офицерском корпусе. Ведь ему довелось быть начальником и военной академии, и генерального штаба. Он также пользовался полным доверием испанских частей в Марокко. Переворот имел мало шансов на успех без участия в нем марокканской армии, и Франко был самым очевидным претендентом на место ее командующего. Но в начале лета 1936 года Франко все еще ждал приглашения от правительства. Кальво Сотело часто ловил Серрано Сунь-ера в коридорах кортесов и приставал с вопросами: «О чем думает твой свояк? Что он делает? Он разве не понимает, что поставлено на карту?»⁴⁵

Нежелание четко определить свою позицию и осторожность в контактах привели к тому, что среди друзей Франко заработал насмешливое прозвище Мисс Канарские Острова-36. Санхурхо, по-прежнему обиженный на Франко за его отказ присоединиться к нему в 1932 году, сказал, что «Франко не сделает ничего, что бы его скомпрометировало, он будет всегда оставаться в тени, потому что он хитрый (сисо)». Слышали также, как Санхурхо говорил, что восстание все равно произойдет — «с Франкито или без него»⁴⁶. Было много хороших генералов, которые участвовали в заговоре, и еще больше таких, которые не участвовали. Колебания Франко раздражали Молу и Санхурхо не потому, что они теряли компетентного военачальника и не могли решить каких-то технических проблем. Им нужно было иметь этого человека в своей команде, так как они понимали, что его согласие положительно повлияет на многих других. Он был «светофором военной политики», как выразился Хосе Мариа Пеман³⁸⁴⁷.

Когда Франко сделал свой выбор, ему была отведена важная роль, но не решающая. На место главы государства в случае успеха прочили Санхурхо. Как техническому организатору и руководителю переворота, Моле в случае победы отводилась решающая политическая роль. Далее шел целый список генералов, которых распределили по регионам, среди которых Франко отводилось Марокко. Некоторые из генералов были равными по рангу Франко — в частности Фанхул (Мадрид) и Годед (Барселона). Не считая Санхурхо и Молы в новом государстве впереди Франко стояли еще два харизматических лидера из крайне правых — Хосе Кальво Сотело и Хосе Антонио Примо де Ривера. Если принять во внимание осторожность Франко, можно судить, что весной и в начале лета 1936 года он не проявлял особых амбиций. Когда Санхурхо как-то спросил, какую награду хотят получить его товарищи-заговорщики, Франко выбрал место верховного комиссара в Марокко⁴⁸. Когда же ситуация изменится, Франко тут же, не колеблясь, возьмет себе много больше.

Вопрос о действиях Франко во время мятежа был впервые поставлен в директиве Молы по Марокко. Полковник Ягуэ должен был возглавлять там восстание до прибытия «авторитетного генерала». Таким генералом должен быть Франко, и Ягуэ написал ему, прося принять это решение. Вместе с депутатом от СЭДА Франсиско Эррерой они решили лишить Франко путей к отступлению, послав к нему самолет, который должен был перебросить его за 1200 километров с Канарских островов в Марокко. Франсиско Эррера, близкий друг Хиля Роблеса, осуществлял связь между заговорщиками в Испании и в Марокко. Ягуэ был весьма предан Франко, поскольку после событий в Астурии его перевели из Марокко в Мадрид, в 1-й пехотный полк, и лишь благодаря личному вмешательству Франко он вернулся в Сеуту⁴⁹. После встречи с Ягуэ 29 июня в Сеуте Эррера пустился в дальнее и утомительное путешествие в Памплону, чтобы, прибыв туда 1 июля, договориться насчет самолета для Франко. Кроме того что замысел Ягуэ и Эрреры требовал решения финансовых и технических проблем, Мола не был уверен, что Франко даст свое согласие на участие в восстании.

После консультаций с Кинделаном Франко 3 июля принял этот план. Эррера предложил съездить в Биарриц, переговорить там со ссыльными испанскими монархистами и убедить их финансировать перелет. Четвертого июля он разговаривал с бизнесменом Хуаном Марчем, миллионером, который должен был знать Франко по Балеарским островам. Тот согласился дать деньги. Затем Эррера связался с маркизом Лука де Тена, владельцем газеты «А-бэ-сэ», и попросил его содействия. Марч передал маркизу бланк чека, и тот выехал в Париж. Прибыв туда 5 июля, он позвонил Луису Болину, английскому корреспонденту своей газеты, и велел тому арендовать гидроплан, способный перелететь с Канарских островов в Марокко. Болин, в свою очередь, позвонил испанскому авиаконструктору и политическому деятелю Хуану де ла Сьерве (Cierva), жившему в Лондоне. Ла Сьерва прилетел в Париж и сообщил Лука де Тене, что подходящего гидроплана нет. Он же порекомендовал воспользоваться самолетом «Де Хэвиллэнд драгон рапид». Хорошо зная мир частной британской авиации, ла Сьерва посоветовал арендовать самолет у компании «Олли (ОНеу) эр сервисис», находящейся в лондонском районе Кройдон. Шестого июля Болин поехал в Кройдон и нанял «Драгон рапид»³⁹⁵⁰.

Для маскировки ла Сьерва и Болин решили взять в самолет несколько человек, якобы отправляющихся на курорт. Восьмого июля Болин поехал в Мидхерст в графстве Сассекс, чтобы встретиться с Хью Поллардом, отставным армейским офицером и большим любителем приключений. Поллард, его 19-летняя дочь Дай-ана и ее подруга Дороти Уотсон должны были лететь в качестве таких «туристов». Самолет вылетел из Кройдона рано утром 11 июля, ведомый Уильямом Генри Беббом, бывшим летчиком королевских ВВС. Несмотря на плохую погоду, в 10.30 утра самолет прибыл в Бордо, где Болина с дальнейшими указаниями ждали Лука де Тена и еще один монархист-заговорщик. Сделав посадки в Эшпиньо (Espinho), в Северной Португалии, и в Лиссабоне, они прибыли в Касабланку на следующий день, 12 июля⁵¹.

Приближалась дата перелета в Марокко, и Франко одолевали все более серьезные сомнения, вызванные воспоминаниями об августе 1932 года. Восьмого июля Альфредо Кинделану удалось поговорить с Франко по телефону, и Кинделан пришел в ужас, узнав, что Франко еще не готов присоединиться к заговору. Мола узнал об этом двумя днями позже⁵². В тот же день, когда «Драгон рапид» прилетел в Касабланку, Франко направил в Мадрид шифрованное послание Киндела-ну для передачи Моле. Там было написано: «недостаточно широкая география» (geografia росо extensa), что означало отказ Франко присоединиться к восстанию, поскольку сложились неблагоприятные для восстания условия. Кинделан получил это послание 13 июля. На другой день он переправил его в Памплону Моле, выбрав курьером очаровательную женщину по имени Элена Медина Гарвей. Мола пришел в ярость. Поостыв, он разыскал летчика Хуана Антонио Ансальдо и велел ему доставить в Марокко генерала Санхурхо, чтобы тот выполнял функции Франко. Мадридским заговорщикам сообщили, что на Франко рассчитывать нечего. Однако двумя днями позже в Мадриде узнали о долгожданном согласии Франко присоединиться к ним⁵³.

Причиной внезапного изменения позиции Франко явились драматические события в Мадриде. Днем 12 июля фалангисты застрелили лейтенанта Хосе дель Кастильо из республиканской полиции особого назначения. Кастильо числился под номером два в «черном списке», составленном будто бы ультраправым Испанским военным союзом — организацией офицеров-заговорщиков, связанных с Испанским обновлением. Первый в «черном списке» — капитан Карлос Фараудо — был убит еще раньше. Разъяренные друзья Кастильо решили отомстить. Им не удалось найти Хиля Роблеса, который в это время отдыхал в Биаррице, и утром следующего дня они похитили и убили Кальво Сотело. Вечером 13 июля делегация социалистов и коммунистов во главе с Индалесио Прьето пришла к Касаресу с требованием раздать рабочим’оружие, пока не начался военный мятеж. Премьер-министр отказался, но он не мог не видеть, что началась война.

Политические страсти, закипевшие после обнаружения тела Кальво Сотело, сыграли на руку военным заговорщикам. Они восприняли убийство как сигнал спасать Испанию от катастрофы, что можно было сделать, по их мнению, только вмешательством армии. Этот случай определил выбор многих колеблющихся, включая Франко. Когда утром 13 июля полковник Гонсалес Перал принес ему это известие, Франко воскликнул: «У Отечества появился еще один мученик. Больше ждать нельзя. Это сигнал!»⁵⁴ Кипя от возмущения, он сказал своему двоюродному брату, что дальнейшее промедление только усугубит проблему, поскольку утеряна всякая вера в способность правительства контролировать ситуацию. Вскоре после этого Франко послал телеграмму Моле. Позже в тот же день он велел Пакону купить два билета — жене и дочери — на германский пароход «Вальди» (Waldi), выходивший из Лас-Пальмаса курсом на Гавр и Гамбург⁵⁵. Однако его предусмотрительность не распространилась на других родственников. Сестра жены Сита Поло, преодолев огромные опасности, все же сумела бежать с детьми из Мадрида, а Пилар Хараис, племянница Франко, попала в тюрьму с новорожденным сыном⁵⁶.

Преподавательница английского языка писала потом: «В то утро, когда до нас дошло известие об убийстве Кальво Сотело, Франко пришел на урок, и я увидела совсем другого человека. Он постарел на десять лет, не спал, видно, всю ночь. Впервые он утратил железный контроль над собой и неизменную безмятежность... Урок ему давался с видимым напряжением»⁵⁷. Предположение Доры Леннард о бессонной ночи весьма похоже на правду, если учесть, что Франко после известия об убийстве Кальво Сотело пришлось быстро принимать кардинальные решения⁴⁰, а это не могло не сопровождаться мучительными сомнениями, о чем свидетельствуют предпринятые им в этот день меры по обеспечению безопасности жены и дочери.

Позже франкистская пропаганда использовала убийство Кальво Сотело для оправдания мятежа, замалчивая тот факт, что на самом деле мятеж 17—18 июля готовился задолго до того. В результате этого убийства заговорщики лишились сильного и харизматического лидера. Правый деятель с широкими взглядами и большим политическим опытом, Кальво Сотело был бы высшим гражданским лицом в руководстве страны после переворота, совсем не таким, как неприметные персоны, к услугам которых будет прибегать потом Франко. Невозможно не думать о том, какое влияние оказала бы личность Кальво Сотело на развитие государства. В результате его смерти был устранен важный политический соперник Франко — хотя в то время наверняка никто не мог представить это событие в таком историческом ракурсе.

Коротко говоря, убийство Кальво Сотело стало поводом для восстания. «Драгон рапид» оставил Болина в Касабланке и далее взял курс на Канарские острова. Четырнадцатого июля в 14.40 он прибыл в аэропорт Гандо близ Лас-Пальмаса на острове Гран-Канария. Хью Поллард с двумя девушками сел на паром до Тенерифе, где он должен был сообщить о своем прибытии, явившись в клинику «Коста» с паролем «Галисия приветствует Францию» (Galicia saluda a Francia). Летчик Бебб остался на острове Гран-Канария ждать дальнейших инструкций от неизвестного ему эмиссара, который должен был дать знать о себе паролем «Матт и Джефф». Тем временем в 2 часа ночи 15 июля в номере отеля города Санта-Крус-де-Тенерифе, где жил Пакон, появился прилизанный дипломат Хосе Антонио Сангронис (Sangroniz) с последними новостями и сообщил дату начала восстания. Утром, в половине восьмого, Поллард пошел в клинику, где встретился с врачом Луисом Габардой, майором военно-медицинской службы, который от имени Франко велел Полларду возвращаться в отель и ждать эмиссара от Франко с инструкциями⁵⁸.

Франко же столкнулся с проблемами, оказавшимися поважнее удовлетворения его амбиций. Штаб-квартира командующего войсками Канарских островов, располагалась в местечке Санта-Крус на острове Тенерифе, а самолет «Драгон рапид» приземлился на острове Гран-Канария — отчасти потому, что он ближе к африканскому материку, но прежде всего по той причине, что Тенерифе окутывали низкие облака и густой туман. Из Санта-Круса на остров Гран-Канария Франко мог перебраться, только получив разрешение военного министра. Просьба совершить поездку с инспекционной целью, скорее всего, не сработала бы, так как очередная инспекция проводилась всего недели две назад. Восстание же было намечено на 18 июля, и, чтобы успеть в Марокко, следовало лететь в тот же день. Именно так оно и получилось, но никому из биографов, похоже, не кажется странным, что «Драгон рапид» направили на Гран-Канарию в уверенности, что Франко наверняка сумеет оказаться там. И то, что так произошло, стало результатом либо невероятного совпадения, либо грязной игры.

Утром 16 июля Франко не явился на урок английского⁵⁹. В то же утро с генералом Амадо Балмесом, командующим войсками на Гран-Канарии, произошел несчастный случай во время стрельбы в тире. У него якобы заело пистолет, и, пытаясь разобраться с ним, Балмес повернул его дулом к себе, и тогда раздался выстрел⁶⁰. Такой поворот событий как нельзя лучше устраивал Франко, и, чтобы предотвратить возможные слухи об убийстве, в дальнейших публикациях Балмес представляется франкистскими биографами как одна из важных фигур заговора и близкий друг Франко. Балмес якобы должен был организовать переворот в Лас-Пальмасе, посему на его место и поставили весьма кстати сосланного туда Оргаса⁶¹. Странно, однако, что Балмес так никогда и не попал в пантеон героев крестового похода. И совсем странно, что, несмотря на поступивший из Мадрида отказ в поездке Франко с инспекцией на Гран-Канарию, сам он и его ближайшее окружение не сомневались, что окажутся в Лас-Пальмасе. Некоторые источники полагают, что Балмес был лояльным по отношению к республике офицером и членом Антифашистского республиканского воинского союза (Union Militar Republicana Antifascista) и что он отказался поддаться давлению и примкнуть к мятежу⁶². Если это так, то его жизнь, как и жизнь многих других офицеров-республиканцев, стала картой в грязной политической игре. Сейчас уже невозможно достоверно установить, было ли это несчастным случаем, убийством или самоубийством.

С уверенностью можно сказать лишь одно: он погиб в весьма подходящий момент. Обязанность возглавить похоронные процедуры послужила для Франко хорошим предлогом для поездки. Франко набрался решимости отправиться туда, на Гран-Канарию, не запрашивая разрешения, так как боялся, что все равно может не получить его. Кузен убедил его, что будет менее подозрительно, если он позвонит в министерство и поставит в известность заместителя министра, генерала де ла Круса Боульосу. Франко согласился. Совет оказался кстати — замминистра выразил удивление, что Франко не позвонил раньше и не доложил о смерти Балмеса. Франко отговорился тем, что хотел собрать более полную информацию о случившемся. Де ла Крус Боульоса дал Франко разрешение провести похороны. С Тенерифе Франко отбыл на почтовом пароходике «Вьера-и-Клавихо» после полуночи с 16-го на 17 июля в сопровождении жены, дочери, подполковника Франко Сальгадо-Араухо, майора Лоренсо Мартинеса Фусета и еще пяти офицеров. В Лас-Пальмас они прибыли в пятницу 17 июля в 8.30 утра. Поллард вернулся в Лас-Пальмас тем же судном. Перед отъездом с Тенерифе Франко вручил полковнику Гонсалесу Пералю текст заявления о военном восстании, которое надлежало зачитать на следующее утро. Бебб и Поллард вместе с генералом Оргасом делали последние приготовления к похоронам, которые заняли почти всю первую половину дня. Потом Франко взял жену и дочь и покатал их по городу. Позже они пообедали вместе с Пако-ном и Оргасом⁶³.

Восстание одновременно по всей Испании планировалось начать на следующее утро. Однако опасения, что заговорщиков в Марокко могут арестовать, заставили их начать раньше — вечером 17 июля. Поднялись гарнизоны в Мелилье, Тетуане и Сеуте. В 4 часа утра Франко разбудили в отеле и сообщили новость. Полковник Луис Соланс, подполковник Сеги и полковник Дарйо Га-сапо (Gazapo) захватили Мелилью «именем Франко» и арестовали командующего войсками в Марокко генерала-республиканца Гомеса Морато. Ягуэ взял на себя Сеуту, а полковники Эдуардо Сайнс де Буруага, Хуан Бейгбедер и Карлос Асенсио Кабанильяс захватили Тетуан. Франко должен был испытывать благодарность к Бейгбедеру, прекрасному знатоку местных условий, за то, что он взял под контроль верховный комиссариат и тем самым обеспечил терпимое отношение марокканцев к мятежу⁶⁴.

Услышав об их успехе, Франко направился вместе с двоюродным братом и майором Мартинесом Фусетом в штаб гарнизона Лас-Пальмаса и послал за Оргасом. Оттуда он направил командирам всех восьми военных округов континентальной Испании и в другие важные центры телеграммы со следующим текстом: «Слава африканской армии. Испания превыше всего. Прими восторженные приветствия наших гарнизонов, которые в этот исторический момент присоединяются к тебе и другим нашим товарищам на полуострове. Слепо верим в нашу победу. Да здравствует Испания с честью. Генерал Франко». Новость о том, что Франко и марокканские части встали на сторону мятежников, подействовала на заговорщиков по всей Испании, как воинственный клич. Рассылка телеграмм недвусмысленно указывала на то, что Франко присвоил себе центральную роль в восстании по всей стране. В 5 часов утра 18 июля он подписал указ о введении военного положения. Его зачитывала по Лас-Пальмасу пехотная рота под звуки труб и барабанов. Примерно в это же время в штабе раздался телефонный звонок из Мадрида и растерянный заместитель военного министра, генерал де ла Крус Боульоса, попросил к телефону Франко. Майор Мартинес Фусет ответил, что Франко проверяет казармы⁶⁵.

В 5.15 утра 18 июля радио Лас-Пальмаса начало передавать манифест Франко. Текст, оказавшийся не совсем удачным, впоследствии приписали Лоренсо Мартинесу Фусету⁶⁶, хотя на экземпляре, посланном на радиостанцию, была собственноручная приписка Франко: «Да будет проклят тот, кто вместо того, чтобы исполнить свой долг, предаст Испанию. Генерал Франко». В манифесте Франко не прокламировал приверженности ни республике, ни монархии, а восстание оправдывал исключительно необходимостью положить конец анархии и тем самым защитить отечество. В нем необходимость акции объяснялась также якобы вакуумом власти в Мадриде. Кое-что было сплошной выдумкой: там, в частности, утверждалось, что Конституция превратилась в клочок бумаги, правительство неспособно защитить границы Испании, «в то время как в сердце Испании можно услышать призывы зарубежных радиостанций к разрушениям на нашей земле и к ее разделу». Манифест угрожал «беспощадной войной против злоупотребляющих на ниве политики» и обещал, что «энергичность в поддержании порядка будет пропорциональна ожесточенности оказываемого сопротивления»⁶⁷.

Франко лично связался с верными офицерами на острове, и по его приказу они установили контроль над почтой, телеграфной и телефонной связью, электро- и радиостанциями, системой водоснабжения. Трудности возникли с местным командиром гражданской гвардии полковником Бараибаром, которого пришлось долго уговаривать присоединиться к мятежу⁶⁸. Тем временем Франко, его семья и группа его соратников по мятежу подверглись серьезной опасности. У здания муниципалитета собралась толпа, из порта в город подтягивались группы рабочих. Пакону удалось помешать соединиться этим двум группам, и, используя легкую артиллерию, к 7 часам утра толпу удалось рассеять. Потом к осажденным мятежникам присоединились отставные офицеры, фалангисты и другие правые, которым раздали оружие. Ситуация оставалась напряженной, и Франко хотелось поскорее отправиться в Африку. Командование на Канарах он передал Оргасу. Кармен Поло и Карменсита Франко в сопровождении верных людей были отправлены в порт и укрыты на борту корабля «Уад Арсила», пока не подошел немецкий лайнер «Вальди», доставивший их в Гавр⁴¹⁶⁹.

На острове еще продолжались столкновения, а сам Франко в 11 часов утра на военном катере отправился в аэропорт Гандо, где его ждал «Драгон рапид» Бебба, поскольку по дорогам через населенные пункты, контролируемые Народным фронтом, добраться туда было практически невозможно. Катер подошел максимально близко к берегу, и моряки переправили Франко и его компанию на берег⁷⁰. Восемнадцатого июля в 14.05 самолет взлетел и взял курс на Марокко. Говорили, что, опасаясь быть перехваченным, Франко вез с собой письмо на имя премьер-министра. В нем он будто бы писал о намерении прибыть в Мадрид, чтобы сражаться на стороне республики⁷¹. Это противоречит тому факту, что Франко имел при себе паспорт на имя Сангрониса и собирался выдавать себя за испанского дипломата. К тому же он был одет в темно-серый гражданский костюм. Пакон был в белом костюме, а свои воинские документы оба выбросили⁷². Франко для конспирации надел очки и по дороге сбрил усы.

В отношении деталей перелета нет единого мнения. Аррарас и Болин «одели» Франко в темно-серый костюм, а по словам Франко Сальгадо-Араухо, оба они были одеты в белые летние костюмы. В это легче поверить, чем в рассказ Хиллса, который утверждал, будто Франко переоделся в арабскую одежду, или Крозьера, который сюда добавляет и тюрбан. Арабский бурнус — весьма странный наряд для человека, путешествующего с испанским дипломатическим паспортом. Франко Сальгадо-Араухо утверждает, что они сложили военную форму в чемодан и выкинули его с борта самолета. Судя по тому, как трудно выбросить чемодан из самолета на лету, и по тому, что из самолета оба вышли в военной форме, память Пакона, похоже, изменила ему. Есть противоречия и в описаниях, когда и где он сбрил усы — в полете или во время остановки в Касабланке. Пакон и Аррарас относят событие на борт самолета, однако сомнительно, чтобы Франко смог побриться в условиях тряски и падений в воздушные ямы. Луис Болин, который в Касабланке жил с Франко в одном номере, утверждает, что он побрился там⁷³. Как бы то ни было, Кейпо де Льяно позже едко шутил, что единственное, чем Франко пожертвовал ради Испании, были его усы⁷⁴.

Во второй половине дня они сделали остановку в Агадире, где с трудом смогли заправиться. Потом «Драгон рапид» взял курс на Касабланку, куда они прилетели поздно вечером и были немало удивлены отсутствием посадочных огней. Топливо было на исходе; и на борту возникло беспокойство. Официально аэропорт был закрыт, но Болин заранее подкупил там служащего. Огни же не горели из-за того, что перегорели предохранители. Приземлились благополучно и за ужином решили, по совету Бебба, отложить полет на север до утра. Несколько часов провели в отеле. Девятнадцатого июля на рассвете самолет взял курс на Тетуан. Франко, почти не спавший трое суток, в 5 утра был полон энергии. Когда самолет пересек границу Испанркого Марокко, Франко и Пакон вновь переоделись в военную форму. Не зная, что их ждет внизу, они стали кружить над аэродромом Тетуана, пока не увидели подполковника Эдуардо Сайнса де Буруагу, старого друга Франко, «африканца». Убедившись, что все в порядке, Франко закричал: «Можем садиться, вижу блондина» (Podemos aterrizar, he visto ai rubito) — и они сели, с восторгом встреченные ожидавшими их мятежниками⁷⁵.

Тут же, узнав об острой нехватке самолетов у мятежников, Франко решил, что Болин полетит с Беббом на «Драгон рапиде» в Лиссабон, проинформирует Санхурхо, а потом направится в Рим за помощью. Через два часа после посадки, в 9.00, «Драгон рапид» вылетел в Лиссабон с Болином на борту, который вез бумагу от генерала Франко. Текст гласил: «Я уполномочиваю дона Луиса Антонио Болина провести в Англии, Германии или Италии переговоры о срочной закупке самолетов и авиационного оборудования для испанской немарксистской армии». Когда Болин попросил уточнить детали, Франко приписал карандашом внизу листа: «12 бомбардировщиков, 3 истребителя с бомбами (и оборудованием для бомбометания) от 50 до 100 килограммов. Тысячу 50-килограммовых бомб и еще 100 штук весом 500 килограммов». В Лиссабоне Болин получил полномочия для.выполнения своей миссии еще и со стороны Санхурхо. Двадцатого июля самолет вылетел из Лиссабона в Биарриц, а 21 июля Бебб⁴² доставил Болина в Марсель, откуда тот направился в Рим просить Муссолини оказать военную помощь⁷⁶.

Оперативность, с которой Франко обратился за иностранной военной помощью, является красноречивым свидетельством его самоуверенности и амбициозности. Санхурхо был убежден, что Франко не мечтает ни о чем большем, как о должности верховного комиссара в Марокко. Однако опыт, полученный Франко во время подавления восстания в Астурии, заставил его оценить свои способности по более высокой мерке и поднять планку своих запросов. Как далеко заходили его амбиции, не мог бы сказать и он сам. Ситуация будет быстро меняться с уходом со сцены конкурентов, налаживанием отношений с немцами и итальянцами, колебаниями границ контролируемой мятежниками зоны. Всегда отличавшийся гибкостью, Франко подправит свои устремления в ходе драматического развития событий и появления более соблазнительных перспектив.