Престон П. - Франко. Биография - 1999

Глава 6 СТАНОВЛЕНИЕ ГЕНЕРАЛИССИМУСА

Июль — август 1936года

Нет никакого сомнения в том, что нелепая фигура Франко — маленького, рано растолстевшего — тем не менее оказывала большое воздействие на окружающих и поднимала их моральный дух. Это его качество сыграет крайне важную роль в победе националистов и поставит его во главе мятежников. Стряхнув с себя наконец весеннее оцепенение, он на время обрел прежнюю смелость и склонность к авантюрам, вернул себе те качества, которые так хорошо послужили ему на пути к званию генерала. Они помогли ему в начале восстания, принесли победы в первые месяцы Гражданской войны и подняли впоследствии к порогу абсолютной власти. А потом снова заявит о себе осторожность.

Когда в половине восьмого утра воскресенья 19 июля он въехал в Тетуан, на улицах стояли люди и выкрикивали «Вива Эспанья!» и «Вива Франко!». В верховном комиссариате офицеры устроили ему пышную встречу с оркестром. Первым делом он написал обращение к мятежникам Марокко и всей Испании. Самоуверенность Франко била в этом обращении через край. Начав с утверждения, что «Испания спасена», он заканчивал безгранично самонадеянным, в своем духе, заявлением: «Слепая вера, никаких сомнений, неистощимая энергия и никаких колебаний — этого требует Отечество. Движение сметет все на своем пути, и нет человеческой силы, способной остановить его». Постоянно передаваемое местными радиостанциями, оно возымело скорый эффект, подняв дух мятежников. Когда во второй половине дня он прибыл в Сеуту, обстановка, царившая там, предвещала скорее легкий победоносный марш, чем кровавую бойню. Он поехал в штаб Легиона в Дар-Риффьене. Примерно за шестнадцать лет до этого он впервые оказался там в качестве заместителя командира вновь образованного войскового формирования. Он не мог не подумать о судьбе, когда услышал, как солдаты восторженно скандируют: «Франко! Франко! Франко!» Ягуэ произнес короткую эмоциональную речь: «Вот они, те же, что и тогда... Великолепные и готовые на все. Ты, Франко, который столько раз вел их к победе, возглавь их вновь во имя чести Испании». И только что прибывший глава мятежников, едва не плача, обнял Ягуэ и обратился к легионерам. Он предположил, что они соскучились по боям, и тут же увеличил им жалованье, и без того вдвое большее, чем в регулярной армии, на одну песету в день¹.

Этот практичный жест показал, что за риторикой он не забывал о необходимости укрепить поддержку со стороны тех, на кого ему придется опираться в последующие несколько критических недель. Сразу по прибытии в верховный комиссариат он провел совещание с участием полковников Сайнса де Буруаги, Бейгбедера и Мартина Морено, где шел разговор о вербовке добровольцев из числа марокканцев².

По возвращении из Дар-Риффьена в Тетуан, он предпринял шаги по обеспечению лояльности местного населения, вручив великому визирю высшую испанскую награду за храбрость — Большой крест святого Фернандо с лаврами. Такой награды Сиди Ахмед эль-Гамниа удостоился за подавление анти-испанских беспорядков в Тетуане³. Это награждение облегчит в дальнейшем вербовку марокканских наемников для боев в Испании⁴.

Готовность использовать марокканцев в Испании Франко продемонстрировал еще в октябре 1934 года. Звериную жестокость Легион и «регуларес» вновь проявят во время кровавого наступления на Мадрид в октябре 1936 года. Но для Франко это было, несомненно, обычное военное решение. Легион и «регуларес» относились к самым боеспособным частям испанских вооруженных сил, и Франко считал их применение вполне нормальным делом и не испытывал при этом никаких сомнений морального толка. Самыми эпическими страницами испанской истории, глубоко вошедшими в национальную культуру, стали годы борьбы против мавров с 711-го по 1492 годы. В новейшие времена завоевание Марокканского протектората обошлось Испании в десятки тысяч потерянных там жизней. Посему использование марокканских наемников могло быть для их противников в Испании чревато последствиями. Это заодно показывает, насколько превратно понималось националистами чувство патриотизма, и свидетельствует об их готовности победить любой ценой.

Франко верил, что он восстал ради спасения Отечества — или, точнее, своей версии этого понятия — от проникновения в страну коммунизма и все средства для этого бьши хороши. Либералов и рабочих, голосовавших за Народный фронт, он не считал своими «соотечественниками». Участие Франко в астурийской кампании 1934 года позволяет предположить, что он станет относиться к рабочей милиции, которая будет препятствовать его продвижению на Мадрид, как к марокканским племенам, которые он усмирял с 1912-го по 1925 год. На первой стадии он будет вести себя так, словно воюет не с испанцами, а с расовонеполноценным врагом. Везде, где пройдут его марокканские наемники, они будут сеять страх и ужас, грабить взятые города и деревни, хватать и насиловать женщин, убивать пленных и глумиться над трупами⁵. Франко предполагал, что так и будет, и написал книгу, в которой ясно высказывал свое одобрение подобным действиям⁶. Если у него и возникали угрызения совести, то они, несомненно, таяли от сознания огромной важности задачи, которую он поставил перед собой и своими товарищами по мятежу. Франко знал, что если они проиграют, то будут расстреляны. В этой связи африканская армия оказалась бесценным приобретением, войсками террора, потери в которых не вызывали политических последствий⁷. Значение террора при достижении сиюминутных и долговременных целей Франко уловил инстинктивно. В течение Гражданской войны и после нее те из его врагов, кто останется в живых, будут сломлены страхом, не решатся перейти в оппозицию, будут искать спасения в политической апатии.

Присоединение к мятежу Франко, известного своей холодной решимостью и уверенностью в себе, и его выступление во главе испанских сил в Марокко подняло моральный дух заговорщиков по всей стране. «Таймс» назвала его «братом известного авиатора» и «генералом-перебежчиком». Правительство республики 19 июля лишило его воинского звания⁸. Из двадцати одного действующего генерал-майора лишь четверо выступили против правительства — Франко, Годед, Кейпо и Кабанельяс⁹. Многие офицеры сделали свой выбор, услышав о присоединении к мятежу Франко¹⁰. Не один испанский офицер воскликнул при этом в порыве радости: «Франкито с нами! Мы победили!» (Franquito estd con nosotros! Hemos ganado!)¹¹ Они ошибались, считая победу уже завоеванной, и лишь Франко был среди них исключением: он считал, что война продлится пару месяцев. Путчисты же рассчитывали на молниеносный успех и установление военной директории по типу той, что создал Примо де Ривера в 1923 году. Они не учли мощи сопротивления рабочего класса.

Тем не менее на первых порах два способных генерала, Франко и Мола, действовали успешно. Пока Франко на юге испанской территории опирался на жестоких марокканцев, Мола на севере пользовался поддержкой наваррских карлистов из гражданских. В Памплоне прокарлистски настроенное население превратило переворот в празднество, высыпав на улицы и выкрикивая: «Да здравствует Христос-Вседержитель!» (Viva Cristo Rey!) Успех там и там вдохновил мятежников на наступление на Мадрид с двух сторон.

Восемнадцатого июля такая стратегия казалась еще делом будущего. Восстание увенчалось успехом только на севере и северо-западе Испании, а также в отдельных изолированных очагах на юге — в районах, где правые победили на выборах. В Галисии и в глубоко католических районах Старой Кастилии и Леона, где правые пользовались массовой поддержкой,' сопротивление мятежу было незначительным. Торговые города, находившиеся под сильным влиянием Церкви — Бургос, Саламанка, Самора, Сеговия и Авила — пали почти без борьбы. В Вальядолиде же, после того как генералы Андрес Сали-кет и Мигель Понте арестовали командующего VII военным округом генерала Николаса Молеро, их людям с помощью местной фалангисгской милиции почти сутки пришлось подавлять сопротивление железнодорожных рабочих, поддерживавших социалистов¹². А в сельских районах Андалусии, где основную массу населения составляли безземельные сельскохозяйственные рабочие, власть оказалась у левых. В южных городах было иначе. В Кадисе рабочие объявили всеобщую забастовку, и город оказался в их руках, но на выручку путчистам пришли подкрепления из Марокко под командованием генералов Хосе Лопеса Пинто и Хосе Энрике Варелы и установили контроль над городом. Кордова, Уэльва, Севилья и Гранада пали лишь после ожесточенного сопротивления. В Севилье, столице Андалусии и самом революционном городе на юге Испании, власть захватил долговязый неуравновешенный Кейпо де Льяно и кучка его сообщников по заговору. Обманом и наглостью они захватили штаб местной дивизии. Кейпо считался республиканцем, пока Алкала Самору — его свойственника — не сместили с президентского поста, после чего Кейпо возненавидел режим лютой ненавистью. Возможно, искупая свое республиканское прошлое, он, как все ренегаты, вскоре прославится своей жестокостью, впервые продемонстрированной им в рабочих кварталах Севильи во время подавления сопротивления мятежу¹³.

В крупных городах и промышленных центрах — Мадриде, Барселоне, Валенсии и Бильбао — народ, видя нерешительность республиканского правительства, сам взял власть, то там, то тут нанося поражения мятежникам. В Мадриде генерал Рафаэль Вильегас, который должен был возглавить мятеж, спрятался в убежище и послал своего заместителя генерала Фанхула командовать пунктом, удерживаемым мятежниками — казармами «Монтанья». Их окружили вооруженные рабочие, схватили Фанхула, судили его и казнили¹⁴. Нанеся поражение мятежникам в казармах «Монтанья», вооруженные массы двинулись на юг, чтобы помешать успеху восстания в Толедо. Вместе с верными республике войсками они овладели городом. Однако мятежники во главе с командующим гарнизоном полковником Хосе Москардо укрылись в Алка-саре, неприступной крепости, которая господствовала над городом и давала возможность удерживать контроль над рекой Тахо, охватывающей город с востока, юга и запада.

Мятеж потерпел поражение и в Барселоне, в результате чего заговорщики лишились одного из своих самых способных генералов — Мануэля Годеда, потенциального военного и политического конкурента Франко. В Барселоне Компанис отказался раздать оружие республиканцам, но арсенал был захвачен членами Национальной конфедерации трудящихся. Утром 19 июля войска мятежников вышли из казарм и направились маршем в центр города. Их встретили анархисты и гражданская гвардия, которая твердо встала на сторону правительства. Члены НКТ пошли на штурм казарм «Атарасанас» (Atarazanas), где расположился штаб мятежников. Когда Годед на гидросамолете прилетел с Балеарских островов, чтобы присоединиться к мятежникам, восстание уже было подавлено. Взятый в плен, он вынужден был обратиться по радио к мятежникам с призывом сложить оружие. Провал мятежа в Барселоне был жизненно важен для правительства, поскольку это означало, что Каталония остается лояльной¹⁵.

В Стране Басков с ее резким делением на католическое крестьянство и ра-бочих-социалистов поддержка национальных чаяний со стороны республики склонила чашу весов на ее сторону. Как и предвидел Франко, роль гражданской гвардии и частей особого назначения сыграли решающую роль. Там, где полицейские формирования остались верными правительству, как это было в большинстве крупных городов, заговорщики потерпели поражение. В Сарагосе, оплоте НКТ, где этого не произошло, совместные действия полиции и военных позволили мятежникам овладеть городом до того, как анархо-синдика-листские массы пришли в движение. В Овьедо командующий гарнизоном полковник Антонио Аранда взял контроль над городом хитростью. Он заверил и Мадрид, и местные астурийские левые силы в своей лояльности республике. Узнав об этом, несколько тысяч горняков тогда отправились на защиту Мадрид да. В Понферраде они попали в засаду, устроенную гражданской гвардией, и многие были убиты. Аранда, переговорив с Молой по телефону, заявил о поддержке мятежников. На следующий день Овьедо оказался окружен разъяренными горняками¹⁶. Захват мятежниками Овьедо, Сарагосы и столиц провинций Андалусии был враждебно принят народом, и стало ясно, что мятежникам не удастся овладеть Испанией без полномасштабной войны.

Три дня спустя после начала мятежа в руках заговорщиков находилась примерно треть Испании, включая Галисию, Леон, Старую Кастилию, Арагон и часть Эстремадуры, а также изолированные анклавы в Овьедо, Севилье и Кордове. Крайне важное значение имела Галисия — из-за ее портов, хорошего снабжения продуктами и в качестве плацдарма для наступления на Астурию. В руках мятежников оказались районы с развитым аграрным сектором, но основные промышленные центры Испании остались под контролем республиканцев. У них было легитимное правительство и большая армия, хотя ее лояльность была под сомнением и вряд ли ее можно было использовать в полном масштабе. Правительство же отличалось нерешительностью. Вскоре мятежники получили обнадеживающий сигнал — Касарес Кирога вышел в отставку и был сформирован кабинет, склонный к компромиссу с мятежниками; президент Асанья провел консультации с умеренным республиканцем Диего Мартинесом Баррио, с социалистами Ларго Кабальеро и Прьето и со своим другом, консервативным республиканцем Фелипе Санчесом Романом. В качестве основы для компромисса Санчес Роман предлагал пакет мер, включавший запрет на забастовки и роспуск левой милиции. В итоге родилось центристское правительство Мартинеса Баррио. Убежденные, что правительство капитулирует в ответ на требования военных, мятежники серьезно не рассматривали его предложения¹⁷.

На самом деле не только предводитель мятежников генерал Мола, но и левые республиканские силы не были готовы к сделке. Когда в 2 часа ночи 19 июля Мартинес Баррио позвонил Моле, тот ответил хотя и вежливым, но твердым отказом. Предложение занять пост в правительстве Мола отверг, сказав, что уже слишком поздно и любая договоренность означала бы предательство в отношении их приверженцев¹⁸. На другой день Мартинес Баррио был заменен Хосе Хиралом, сторонником Асаньи. После того как военный министр, генерал Хосе Миаха, безуспешно попытался уговорить Молу сложить оружие, Хирал в создавшейся ситуации принял кардинальное решение раздать оружие рабочим. После этого основная тяжесть по защите республики легла на плечи левой милиции. Революция, которую Франко, как он считал, пытался предотвратить, оказалась спровоцированной его военным мятежом. Взяв в руки оружие, левые подхватили власть, брошенную буржуазным политическим истеблишментом, который на глазах рассыпался. Левые республиканцы из среднего класса, умеренные социалисты и даже коммунисты пытались сдержать натиск масс в рамках буржуазной республики. До мая 1937 года им это было еще по силам.

Но в государстве, подвергаемом атакам со стороны части своей армии и больше не способном доверять даже тем, кто заявлял о своей лояльности, с разделенными полицейской и юридической системами, власть на местах постепенно переходила к появлявшимся на свет временным революционным органам. В таких условиях центральные власти в первые месяцы гражданской войны не могли предотвращать беззаконие со стороны экстремистских элементов в отношении лиц с консервативными политическими убеждениями. Задним числом мятежники попытались использовать эти факты для оправдания своего выступления. То, что коммунисты в конце концов сыграли ведущую роль в восстановлении порядка и подавлении революции, не было принято во внимание Франко и его сподвижниками, которые видели свою цель именно в спасении Испании от коммунистической угрозы. Это было основной политической целью, в обобщенном виде выдвигавшейся заговорщиками. Собственная декларация Франко, составленная на Канарских островах перед отбытием в Африку, заканчивалась словами: «Братство, Свобода и Равенство». Да и многие заявления офицеров заканчивались лозунгом «Да здравствует республика!». Самое большое отступление от демократии они видели в военной диктатуре, принявшей форму директории¹⁹.

Различными были и военные прогнозы. Например, генерал Обргас считал, что мятежники достигнут своей цели в течение нескольких часов, максимум — дней²⁰. Мола, понимая стратегическую важность овладения Мадридом и допуская возможность неудачи там мятежников, выдвигал идею двойного наступления на столицу: из Наварры и с юга, и рассчитывал завершить его недели за две-три. Оборот, который дело приняло с самых первых дней, посеял сомнения в умах самых смелых оптимистов. Среди заговорщиков практически только Франко, убежденный в решающем значении для успеха позиции гражданской гвардии, был настроен реалистически. Но даже он не предполагал, что война продлится дольше чем до середины сентября. Тем не менее он спокойно отнесся к разочарованиям первых дней, стараясь изыскать новые возможности продолжения войны и убеждая свое окружение питать «слепую веру» в победу. Не подлежит сомнению, что его «слепая вера» была искренней. Она являлась отражением и его темперамента, и его давней, еще по временам Африки, убежденности в том, что более высокий моральный дух — основа победы в любой битве. С первых дней службы в Легионе он верил и в то, что моральный дух должен подкрепляться железной дисциплиной. Категоричный оптимизм его первых выступлений по радио Тетуана сопровождался жесткими угрозами в адрес тех, кто посмеет выступить против мятежников. Двадцать первого июля он пообещал, что организаторы «проявлений вандализма» (hechos vanddlicos) из Народного фронта будут «примерно наказаны». Двадцать второго июля он сказал, что «тем, кто сопротивляется нам, надеясь сдаться в последнюю минуту, пощады не будет»²¹.

Не имея полных сведений о ходе мятежа по всей стране, Франко расположил свой штаб в помещении верховного комиссариата в Тетуане. Один из первых инцидентов наглядно продемонстрировал его методы насаждения железной дисциплины, с помощью которой он рассчитывал укрепить волю к победе. По прибытии в Тетуан ему сообщили, что его двоюродный брат майор Рикардо де ла Пуэнте Баамонде арестован и отдан под трибунал за то, что пытался защитить аэродром Тетуана от мятежников. Когда же он убедился в невозможности этого, то вывел из строя находящиеся там самолеты. По словам племянницы Франко, он и Рикардо де ла Пуэнте были друг для друга скорее родными, а не двоюродными братьями. Когда они стали взрослыми, между ними возникли политические разногласия. Во время восстания в Астурии Франко снял Рикардо с должности и в горячке однажды воскликнул: «Когда-нибудь мне придется тебя расстрелять». Де ла Пуэнте приговорили к смерти, и Франко ничего не сделал, чтобы спасти брата. Франко считал, что помилование явилось бы признаком слабости, а этого он не мог себе позволить. Не желая, правда, брать на себя ответственность за вынесение смертного приговора родственнику, он на короткое время передал командование Оргасу и оставил последнее слово за ним²².

Пока Франко укреплял контроль над Марокко, на другом берегу пролива дела у националистов не клеились. Потеря Фанхула в Мадриде и Годеда в Барселоне стала сильным ударом по заговорщикам²³. Мола и другие мятежники с нетерпением ждали приезда из Португалии ссыльного Санхурхо, чтобы тот возглавил победный марш на Мадрид. Но на рассвете 21 июля они получили известие, что генерал при странных обстоятельствах погиб²⁴. Девятнадцатого июля нарочный Молы, монархист и гуляка, классный летчик Хуан Антонио Ансаль-до, принимавший участие в организации фалангисгских террористических банд, прибыл в летний дом в Эшториле, где жил генерал Санхурхо²⁵. Представляется странным, что для миссии по возвращению Санхурхо был выбран маленький биплан «Пусс-Мот», тем более что перевозивший Франко самолет «Драгон рапид» только что приземлился в Лиссабоне. Можно было бы ехать и по земле. Прибыв, Ансальдо театрально объявил группе сподвижников Санхурхо, что предоставляет себя в распоряжение главы испанского государства. Растроганный этой сценой, Санхурхо согласился отправиться в путь вместе с Ансальдо на его крошечном аэроплане²⁶.

Но возникла проблема с португальскими властями. Хотя Санхурхо находился в стране легально как турист, однако правительство Португалии не захотело иметь неприятности с Мадридом. И Ансальдо вынужден был пройти все таможенные формальности и отбыть из аэропорта Санта-Крус в одиночестве. Ему пришлось потом, 20 июля, возвращаться в Эшторил, забирать Санхурхо и взлетать с заброшенного ипподрома «Ла Маринья» в Бока-ду-Инферну (Уста ада), близ Каскаэша. Мало того, что Санхурхо и сам весил немало, он взял с собой, как говорил Ансальдо, большой чемодан с несколькими комплектами формы и наградами для церемониального въезда в Мадрид. Перегруженный аэроплан не успел набрать высоту, задел за деревья близ расположенной рощи, упал и загорелся. Санхурхо погиб, а пилот остался жив²⁷. Однако по другой версии, катастрофа случилась в результате взрыва бомбы, подложенной анархистами²⁸.

Какой бы ни была причина, смерть Санхурхо сильно повлияла на ход войны и карьеру генерала Франко. Все заговорщики были единодушны, признавая Санхурхо своим вождем. Теперь, после его гибели, когда уже не было Фанхула и Годеда, Мола остался единственным генералом — конкурентом Франко. Позиция командующего африканской армией была более предпочтительной по сравнению с положением Молы как «директора» восстания, тем более что вскоре армия Франко станет краеугольным камнем в успехе националистов. С началом войны вооруженные формирования на полуоЪтрове, насчитывавшие примерно сто тридцать тысяч в армии и тридцать три тысячи в гражданской гвардии, разделились примерно поровну между мятежниками и республиканцами. Против закаленной в боях колониальной армии у новоиспеченной милиции и необученных призывников, не имевших к тому же добротной службы тыла и опытного командования, было мало шансов²⁹. Еще одним потенциальным конкурентом Франко в борьбе за лидерство над мятежниками являлся вождь фалангистов Хосе Антонио Примо де Ривера, но он сидел в республиканской тюрьме в Аликанте.

В эти первые дни восстания вряд ли Франко заглядывал так далеко — основная его цель была — победа в войне. Смерть Санхурхо стала еще одним предупреждением заговорщикам, что дело еще далеко не выиграно. Провалы восставших в Мадриде, Барселоне, Валенсии, Малаге и Бильбао вынудили путчистов думать над планом постепенного завоевания Испании. Поскольку Мадрид виделся им центром сопротивления республиканцев, их стратегия выразилась в наступлении на испанскую столицу войсками Молы с севера и африканскими частями Франко с юга. Мятежники, однако, столкнулись с непредвиденными проблемами. Продвижение Молы застопорилось в связи с необходимостью послать войска в Сан-Себастьян и Арагон. К тому же смешанные колонны из карлистских «реке-тес» и фалангистов, посланных Молой на Мадрид, были остановлены на севере в ущелье Сомосьерра, и на северо-западе, в Альто-дель-Леоне, наскоро созданной столичной рабочей милицией. Северной группировке мятежников противостояли также находившиеся под республиканским контролем провинция Сантандер, область Астурия и Страна Басков; к тому же восставшие испытывали недостаток оружия и боеприпасов.

А Франко приходилось думать о том, как перебросить войска на европейский континент: Заговорщики были с самого начала уверены в поддержке ВМС, но их расчеты разбились о бунт рядового состава флота. Оказавшись перед неприятной перспективой оказаться заблокированным в Марокко, Франко проявил ледяное спокойствие. Его железные нервы не давали ему склоняться под ударами судьбы, обрушившимися на мятежников. Даже самые плохие известия не портили ему сна³⁰. Оптимизм Франко и его настрой на победу пронизывали его интервью, которое он дал 27 июля в Тетуане американскому репортеру Джею

Аллену. Аллен спросил Франко, сколько будет продолжаться кровопролитие — теперь, когда путч провалился. И Франко ответил: «Не может быть никакого компромисса, никакого перемирия. Я буду продолжать готовить наступление на Мадрид. Буду наступать. Возьму столицу. Я спасу Испанию от марксизма любой ценой». Франко отрицал, что мятеж зашел в тупик. «Я столкнулся со сложностями: отказ флота был чувствительным ударом, но я буду продолжать наступление. Постепенно мои войска умиротворят страну, и все это вскоре будет казаться кошмарным сном». Аллен спросил: «Не значит ли это, что придется Перебить пол-Испании?» На что Франко ответил с улыбкой: «Повторяю: любой ценой»³¹.

Восемнадцатого июля, еще до прибытия Франко в Тетуан, эсминец «Чур-рука», два торговых парохода — «Кабо Эспартель» и «Ласаро» — и паром перебросили из Марокко в Кадис 220 человек военных. Однако через несколько часов команда «Чурруки», как и экипажи других кораблей, отказалась выполнять приказы своих офицеров-заговорщиков. Девятнадцатого июля канонерская лодка «Дато» и паромное судно доставили из Марокко в Алхесирас еще 170 человек. В последующие дни лишь считаные единицы смогли пересечь пролив на марокканских фелюгах с треугольными полосатыми парусами³². Но они решительным образом повлияли на успех мятежа в Кадисе, Алхесирасе и Jla-Линеа. Спустя несколько часов после своего прибытия в Тетуан Франко уже обсуждал с кузеном Паконом и полковником Ягуэ проблему, как переправить Легион через Гибралтарский пролив. Однако счастье и тут улыбнулось Франко. Во-первых, власти в Гибралтаре прониклись симпатией к делу Франко и отказались оказывать портовые услуги республиканскому флоту. Во-вторых, генерал-монархист Альфредо Кинделан, родоначальник испанских военно-воздушных сил и один из главных заговорщиков, прибыл в Кадис в качестве связника Молы. Вышло так, что связь с Молой у него прервалась, и он вошел в контакт с командованием прибывших из Марокко частей. Из Ал-хесираса он позвонил Франко, и тот назначил его командиром своей авиации³³. Помощь Кинделана в организации переброски через пролив оказалась весьма кстати.

Отрезанный морем от Испании, Франко с подачи Кинделана загорелся необычной по тому времени идеей перебросить армию через пролив по воздуху и таким образом пробить брешь в морской блокаде³⁴. Те несколько самолетов, что имелись в Тетуане, были повреждены майором де ла Пуэнте Баамонде. Их удалось отремонтировать, а позже к ним присоединилось несколько единиц авиации из Севильи. Немногие легионеры, которых удалось перебросить по воздуху, были доставлены на аэродром Таблада в Севилье и помогли упрочить контроль Кейпо де Льяно над городом³⁵. После этого с утренней зари до позднего вечера три трехмоторных транспортных самолета «Фоккер-УН/ЬЗш» и одна летающая лодка «Дорнье J-Wal» совершали челночные рейсы над морем. Каждый самолет делал четыре рейса в день, фоккеры брали на борт по шестнадцать. — двадцать солдат с оружием, а дорнье — двенадцать с посадкой на воду в Алхесирасском заливе. Двадцать пятого июля у Франко появился еще «Дуглас-2», способный брать на борт двадцать пять человек, а в конце месяца — еще одна летающая лодка «Дорнье J-Wal»³⁶.

Все же возможности воздушного моста были крайне ограничены, и Франко и его кузен были более всего озабочены тем, что Мола войдет в Мадрид раньше них. Как-то Франко сказал: «В сентябре мы вернемся на Канарские острова, счастливые и довольные после быстрой победы над коммунизмом»³⁷. Еще до начала германской и итальянской военной помощи Франко был весьма удовлетворен, как Кинделан, энергичный майор Хулио Гарсиа де Касерес и другие пилоты ВВС, ставшие на сторону мятежников, буквально творили чудеса. Они восстановили испорченные летающие лодки, восемь устаревших легких бомбардировщиков «Бреге-XIX» и два истребителя «Нюпор-52». На них, по замыслу Франко, предполагалось возложить задачу сеять панику среди неопытных матросов республиканских кораблей, когда Франко примет решение пересечь пролив по воде³⁸. Франко оценил вклад Кинделана и 18 августа сделал его главнокомандующим ВВС (General Jefe del Aire)³⁹.

Еще не успел наладиться воздушный мост, а Франко начал искать другие пути прорыва морской блокады. Вечером 20 июля он созвал свой штаб. Присутствовали Ягуэ, Бейгбедер, Сайнс де Буруага и Кинделан, а также ряд офицеров флота и авиации. Получив заверения со стороны Кинделана, что имеющиеся в распоряжении самолеты способны вступить в бой с вражескими кораблями, Франко решил при первой же возможности направить морской конвой из Сеуты. Он отверг возражения Ягуэ и присутствующих морских офицеров, которых весьма смущала угроза со стороны республиканского флота. Франко, как всегда убежденный в важности влияния морального фактора на исход боя, считал, что команды республиканских кораблей, лишенные опытных офицеров — штурманов, механиков, артиллеристов — не представляют большой опасности. Он признал, что опасения его штабистов имеют основания, но заявил: «Я должен перебраться туда, и я переберусь». Это был тот редкий случай, когда Франко — осторожный, планировавший операции с учетом каждой мелочи — пошел на отчаянный риск. Он выступил против проведения операции ночью, потому что в таком случае лишался главного преимущества — возможности устрашения команд республиканских кораблей атаками с воздуха. Уточнение даты отправления конвоя отложили до времен, когда националисты будут иметь лучшее прикрытие с воздуха и соберут побольше информации о передвижениях республиканского флота⁴⁰. Впоследствии операцию назначили на 5 августа.

В конечном счете перерастание мятежа в долгую изнурительную войну пошло на пользу Франко, сыграло на укрепление его позиций и его личной диктатуры. Поначалу, однако, изоляция Франко в Африке позволила Моле взять политическое руководство мятежом в свои руки, хотя в мыслях Франко, возможно, видел себя в лавровом венке победителя и считал себя, когда Санхурхо погиб, главой мятежников. Об этом Франко сообщил немцам и итальянцам. Однако развитие событий на севере поставило под угрозу его амбиции.

Девятнадцатого июля, после объявления военного положения в Памплоне, Мола набросал более подробную версию документа об учреждении военной директории и о ее Политике корпоративности⁴¹. Двадцать третьего июля в Бургосе он создал Хунту национальной обороны из семи человек под номинальным руководством генерала Кабанельяса — после смерти Санхурхо самого старшего по списку генерал-майора из лагеря националистов. В хунту входили генералы Мола, Мигель Понте, Фидель Давила и Андрес Саликет, а также два полковника генштаба — Федерико Монтанер и Фернандо Морено Кальдерон. Мола хотел включить в нее и несколько гражданских лиц из Испанского обновления⁴². Кабанельяс с 1933-го по 1935 год был депутатом Радикальной партии Лерруса от провинции Хаэн и потому рассматривался своими коллегами как опасный либерал. Его руководящий пост в хунте объяснялся не только его старшинством, но и желанием Молы отделаться от его активного вмешательства в командование войсками сарагосского региона. Мола сам посетил 23 июля Сарагосу, и ему не понравилось, что Кабанельяс сдерживает полное подавление оппозиции и намеревается использовать бывших членов Радикальной партии при формировании муниципальных органов управления⁴³. Двадцать четвертого июля хунта объявила Франко главнокомандующим вооруженных сил на юге. Первого августа Франсиско Морено

Фернандес был назначен адмиралом и командующим соединением кораблей, которые не поддержали республику, и включен в состав хунты⁴⁴.

Только 3 августа, после того как передовые части армии Франко пересекли Гибралтарский пролив, его включили в состав бургосской хунты вместе с Кей-по де Льяно и Оргасом. Функции хунты казались крайне неопределенными. Действительно, полномочия Кабанельяса были не более чем символическими. В Севилье Кейпо быстро создал де-факто нечто вроде феодальной резиденции, откуда управлял большей частью юга⁴⁵. Между Франко и Кейпо существовала потенциальная основа для трений. Кейпо недолюбливал Франко как личность, а Франко не доверял Кейпо как одному из генералов, предавших монархию в 1931 году. Появились и более веские причины напряженности между ними. Кейпо хотел бросить прибывшие из Африки войска на расширение зоны в треугольнике Севилья — Уэлва — Кадис, которую он контролировал, и на завоевание Андалусии, в центральной и восточной областях которой революционеры пытались проводить процесс коллективизации⁴⁶. Франко же строил совсем иные планы и попросту игнорировал мнение Кейпо.

Натолкнувшись на препятствия при переброске марокканской армии в Испанию, Франко решил обратиться за помощью к правым силам за рубежом. Девятнадцатого июля «Драгон рапид» по дороге обратно в Лондон залетел в Лиссабон, а затем в Марсель. На его борту летел Луис Болин с бумагами, наскоро нацарапанными Франко и дававшими Болину полномочия вести переговоры о закупке самолетов и боеприпасов. В Марселе Болин покинул «Драгон рапид» и отправился в Рим поездом⁴⁷. Первые же попытки Франко получить помощь из-за рубежа оказались успешными, хотя и потребовали нескольких дней беготни и нервного напряжения. Причем этим Франко был вынужден заниматься сам, поскольку ни Болин, ни монархистские эмиссары, посланные Молой, не смогли договориться с Муссолини, который с подозрением относился к испанским правым, то и дело заявляя, что у них вот-вот начнется революция⁴⁸.

Пока Болин путешествовал, Франко 20 июля побеседовал с итальянским военным атташе в Танжере майором Джузеппе Луккарди и попросил его содействия в получении транспортных самолетов. Луккарди телеграфировал в Рим, в службу военной разведки, где сильно сомневались в целесообразности помоши испанским мятежникам. Муссолини полностью разделял эти сомнения⁴⁹. Двадцать первого июля Франко вновь встретился с майором Луккарди и сетовал на невероятные трудности переброски войск через пролив. На Луккарди разговор с Франко произвел впечатление, и он добился встречи Франко с полномочным посланником Италии в Танжере Пьером-Филиппо де Росси дель Лион Неро. Двадцать второго июля Франко убедил того направить в Рим телеграмму с просьбой предоставить мятежникам двенадцать бомбардировщиков или гражданских транспортных самолетов. Муссолини просто черкнул голубым карандашом «Нет» под текстом телеграммы. На пришедшей следом и проникнутой отчаянием телеграмме дуче написал: «В досье»⁵⁰. Тем временем 21 июля в Рим приехал Болин. Вначале они с маркизом де Виана, у которого на руках было рекомендательное письмо от изгнанного короля Альфонса XIII, были радушно приняты новым итальянским министром иностранных дел графом Галеаццо Чано. Болин еще находился под впечатлением недавней беседы с Франко в Касабланке и стал убеждать Чано, что теперь, после смерти Санхурхо, Франко будет бесспорным лидером мятежников. Чано собрался было поддержать Болина, но после консультации с Муссолини отказался пойти ему навстречу⁵¹. Но Чано заинтриговала телеграмма де Росси из Танжера с просьбой внимательно отнестись к притязаниям Франко на власть⁵².

Чано еще переваривал информацию из Танжера, а 25 июля в Рим прибыла авторитетная делегация от генерала Молы. Не ведая о попытках Франко получить итальянскую помощь, Мола 22 июля созвал на совещание шестерых известных монархистов⁴³. Мола подчеркнул острую необходимость в иностранной помощи, и на совещании было решено направить Хосе Игнасио Эскобара, аристократа и владельца газеты «Эпока», в Берлин, а Антонио Гойкоэчеа, подписавшего пакт с Муссолини в марте 1934 года, главой делегации в Рим. На переговорах делегации Гойкоэчеа с Чано выяснилось, что Молу больше интересуют патроны, чем самолеты⁵³. Просьбы Молы не шли ни в какое сравнение с грандиозными запросами Франко. Муссолини к этому времени заинтересовался ситуацией в Испании, поскольку получил данные, что французы собираются оказать помощь республике⁵⁴. В пику французам, а не в ответ на усилия Франко в Танжере и старания монархистов в Риме, Чано наконец 28 июля удовлетворил просьбу Франко, поставив мятежникам двенадцать бомбардировщиков «Савойя-Маркетти S.81 Пипистрелло»⁵⁵.

Бомбардировщики взлетели с аэродрома Кальяри, главного города Сардинии, ранним утром 30 июля. Из-за необычно сильного встречного ветра у трех самолетов кончилось горючее. Один упал в море, другой разбился при вынужденной посадке в алжирском местечке Уджа (Oudja), а третий целым и невредимым приземлился во французской зоне Марокко, где его конфисковали⁵⁶. Тридцатого июля Франко сообщили, что оставшиеся девять самолетов приземлились на аэродроме в Надоре. Однако они не могли летать, пока из Кальяри не пришел танкер с высокооктановым бензином для их двигателей «Альфа-Ромео». Поскольку испанцев, которые смогли бы пилотировать бомбардировщики, не хватало, итальянские летчики были зачислены в Испанский иностранный легион⁵⁷. Вскоре стали поступать и германские самолеты, и операция по переброске солдат марокканской армии через пролив пошла быстрее.

История с переговорами об оказании итальянской помощи показывает, что Франко захватил инициативу в свои руки и уже не собирался выпускать ее. Эта история показывает и то, что Муссолини и Чано безоговорочно сделали ставку на Франко, а не на Молу. Кстати, в своих телеграммах де Росси употреблял термины «франкистский мятеж» и «движение Франко»⁵⁸. И в контактах с немцами Франко преуспел больше Молы. Вообще-то Мола еще прежде Франко делал ставку на немцев, но его эмиссары запутались в клубке берлинской бюрократии нижнего уровня. Напротив, Франко удалось заручиться поддержкой энергичного нациста, проживавшего в Марокко, который имел хорошие контакты по партийной линии через «Auslandorganisation»⁴⁴. Более того, как и в случае с итальянцами, немцев привлек тот факт, что Франко командовал наиболее боеспособными соединениями испанской армии⁵⁹.

Первые попытки Франко получить германскую помощь не кажутся амбициозными. В его штабе в Тетуане контакты с немцами осуществлял Бейгбедер. И вот 22 июля Франко и Бейгбедер обратились в германское консульство в Тетуане с просьбой отправить телеграмму почитателю Франко генералу Эриху Кюленталю, германскому военному атташе во Франции и Испании, имевшему резиденцию в Париже. В телеграмме содержалась просьба направить в Испанское Марокко десять военно-транспортных самолетов с немецкими экипажами. Заканчивалась она словами: «Контракт будет подписан после. Очень срочно! Во имя генерала Франко и Испании». Умеренный тон телеграммы не мог подстегнуть немцев на оказание необходимой Франко официальной помощи. Она пришла в Берлин рано утром 23 июля и встретила прохладный прием⁶⁰. После этой телеграммы Франко решил напрямую обратиться к Гитлеру.

Двадцать первого июля, за день до отправки телеграммы Кюленталю, Франко встретился с немецким бизнесменом, жителем Марокко по имени Йоханнес Эберхард Франц Бернхардт. Он был активистом нацистской партии и другом Молы, Ягуэ, Бейгбедера и других «африканцев». Бернхардту довелось стать ключевой фигурой в вопросе оказания германской военной помощи испанским националистам. Послав телеграмму Кюленталю, Франко не успокоился и решил в тот же день, 22 июля, прибегнуть к помощи Бернхардта, чтобы официально обратиться к правителям Третьего рейха выделить транспортные самолеты. Бернхардт информировал об этом ортсгруппенляйтера нацистской партии в Марокко, еще одного местного немца, бизнесмена Адольфа Лангенхайма⁶¹. Лангенхайм с неохотой согласился поехать в Германию вместе с Бернхардтом и капитаном Франсиско Аррансом (Arranz), начальником штаба франкистских карликовых ВВС⁶². Исполнение плана облегчалось прибытием 23 июля в Тетуан почтового «Юнкерса-52/Зш» компании «Люфтганза», который по приказу Франко был реквизирован Оргасом в Лас-Пальмасе 20 июля. Миссия Бернхардта была довольно-таки смелой инициативой со стороны Франко, который, став получателем германской помощи, совершил гигантский шаг на пути к абсолютной власти..

Когда 24 июля компания прибыла в Германию, Гитлер находился на вилле Ванфрид, где когда-то жил Вагнер. Он приехал туда, чтобы присутствовать на ежегодном вагнеровском фестивале в Байройте. В МИДе Германии делегации дали от ворот поворот, так как опасались международных последствий от прецедента оказания помощи испанским военным мятежникам. Однако ее принял Эрнст Вильгельм Боле (Bohle), шеф зарубежной сети нацистской партии. Он устроил ей поездку в Баварию и встречу с Рудольфом Гессом, а тот в свою очередь организовал им встречу с фюрером⁶³. Гитлер принял эмиссаров Франко вечером 25 июля после представления «Зигфрида», которым дирижировал Вильгельм Фюртвенглер. У эмиссаров было короткое письмо Франко, содержавшее просьбу поставить стрелковое оружие, истребители, транспортные самолеты и зенитные орудия. Вначале Гитлер, ознакомившись с письмом, не проявил особого энтузиазма, но потом в ходе двухчасового монолога он довел себя до состояния неистового воодушевления и, хотя заметил, что у испанских мятежников нет денег, воскликнув: «Так войну не начинают!» — после нескончаемых разглагольствований о большевистской угрозе принял-таки положительное решение. Гитлер тут же вызвал военного министра Вернера фон Бломберга и министра авиации Германа Геринга и сообщил им о своей готовности начать операцию, которая получит название «Волшебство огня» (Unternehmen Feuer-zauber), и дать Франко двадцать самолетов вместо запрошенных десяти. Выбор названия операции объясняется тем, что Гитлер продолжал оставаться под впечатлением музыки, которая сопровождает прохождение Зигфрида через языки пламени, когда он идет освобождать Брунгильду. Геринг выразил было некоторую озабоченность, указывая на рискованность операции, но потом стал горячим ее сторонником⁶⁴.

Риббентроп поначалу считал, что рейху не стоит ввязываться в испанские дела, дабы не осложнять отношения с Англией. Гитлер, однако, оставался непреклонен в своем решении остановить коммунизм⁶⁵. Фюрер твердо придерживался мнения, что операция должна проводиться тайно. Для этого надо создать частные компании по организации помощи Испании и получить через них впоследствии платежи. Эта идея воплотилась в деятельности двух компаний,

HISMA и ROWAK, осуществлявшейся в форме бартера⁴⁵. Хотя это не предусматривалось сделкой, вскоре поставки испанских руд станут существенным фактором в программе перевооружения Германии и важнейшим элементом отношений между Франко и Германией⁶⁶.

Предполагают, что Гитлер советовался с адмиралом Канарисом, загадочным шефом абвера — германской военной разведки. Энергичный Канарис хорошо знал Испанию, проведя там известное время в качестве секретного агента во время Первой мировой войны, и бегло говорил по-испански. Не похоже, чтобы он был в Байройте во время визита Бернхардта, но раз Гитлер решил помочь Франко, то Канарис должен был стать связующим звеном, что вызывало раздражение Геринга. Канарис регулярно посещал Испанию для решения различных проблем, и в результате этих визитов у него установились личные отношения с Франко⁶⁷. Канарис быстро взял под свой контроль германскую помощь Испании. С 4 августа он поддерживал связь со свежеиспеченным генералом Марио Роаттой, щеголеватым шефом итальянской военной разведки. В конце месяца они договорились, что итальянская и германская помощь будет направляться исключительно Франко⁶⁸.

Несмотря на все попытки Молы опередить Франко, именно тот стал человеком, известным загранице и пользующимся ее поддержкой⁶⁹. Различия в отношениях того и другого с немцами были довольно значительны. Эмиссары Франко имели прямой выход на нацистскую партию, приезжали с внушающими доверие документами и внушительными запросами. Посланник Молы, Хосе Игнасио Эскобар, не имел ни соответствующих бумаг, ни особых просьб кроме обычных поставок патронов. Эскобару приходилось искать старые контакты среди германского дипкорпуса, в целом отрицательно настроенного к авантюре в Испании. По информации, которую клали на стол германским руководителям, Франко был явно ведущим генералом среди мятежников, амбициозным, вызывающим доверие, тогда как Мола казался посредственным профессионалом, лишенным видения перспектив⁷⁰. Намерения Франко проглядываются в его лживой реплике из разговора с Лангенхаймом, будто он заправляет в директорате, состоящем из него, Молы и Кейпо де Льяно⁷¹.

Решение Гитлера направить Франко двадцать бомбардировщиков помогло повернуть ход мятежа, неудачно начавшегося и перераставшего в кровавую и затяжную Гражданскую войну, хотя было ясно, что Франко перебросит своих солдат через пролив и без германской помощи. Десять «Юнкерсов-52/Зт», загруженных вооружением и оборудованием для двадцати обещанных самолетов были отгружены в Гамбурге 31 июля и доставлены морем в Кадис 11 августа. Другие десять, замаскированные под гражданские транспортные самолеты, совершили перелет в Испанское Марокко с 29 июля по 9 августа. Все везли с собой техников и запчасти⁷². Двадцать девятого июля довольный Франко телеграфировал Моле: «Сегодня прибывает первый транспортный самолет... Они будут прибывать по два в день, пока их число не достигнет двадцати. Ожидаю также шесть истребителей и двадцать пулеметов». Телеграмма заканчивалась на триумфальной ноте: «Мы хозяева положения. Да здравствует Испания!» Все самолеты, кроме одного, который сбился с курса и сел на республиканской территории, благополучно прибыли к Франко⁷³.

Несмотря на улучшение переброски войск по воздушному мосту, есть изрядная доля преувеличения в многократно цитировавшихся словах Гитлера, произнесенных в 1942 году, о том, что «Франко следует воздвигнуть монумент во славу «юнкерсов», и испанская революция должна благодарить эти самолеты за свою победу»⁷⁴. «Юнкерсы» были только частью воздушного моста, хотя и весьма существенной. На этой стадии мятежа не менее важным оказался неиссякаемый оптимизм Франко, который помогал поддерживать высокий моральный дух в войсках и укреплял его авторитет среди мятежников по всей Испании. В Бургосе Мола сильно переживал, что африканская армия все еще не переправлена в Испанию. Он телеграфировал Франко 25 июля, что подумывает отойти за реку Дуэро, после того как его первая атака на Мадрид была отбита. Франко ответил ему с характерными для него твердостью и оптимизмом: «Держитесь стойко. Победа будет за нами»⁷⁵.

Первого августа Франко снова направил Моле телеграмму: «Мы успешно проведем конвой, крайне важный для нашего наступления»⁷⁶. Второго августа в сопровождении Пакона Франко вылетел в Севилью, чтобы оживить подготовку марша на Мадрид, которую вел полковник Мартин Морено. Начало марша намечалось на этот день⁷⁷. Франко мог убедиться, что даже с использованием итальянских и германских транспортных самолетов воздушный мост работает медленно. Реализация плана морского конвоя была намечена на 2 августа, потом сдвинута еще на один день, но и этот срок выдержать не удалось. Вернувшись 3 августа в Марокко, Франко собрал свой штаб, чтобы назначить новую дату для броска его флотилии через пролив. Франко настаивал на том, чтобы конвой с войсками отправился из Сеуты на заре 5 августа, несмотря на возражения Ягуэ и офицеров флота. Убежденный в неопытности команд республиканских кораблей, Франко оставил без внимания все их возражения⁷⁸. Он также знал, что республиканским ВМС будут мешать германские корабли, патрулирующие марокканские берега⁷⁹. После совещания 4 августа он послал Моле еще одну ободряющую телеграмму⁸⁰.

Утром 5 августа самолеты Франко совершили налет на республиканские корабли в заливе, и конвой двинулся в путь, но вынужден был вернуться из-за густого тумана. Франко тем временем позвонил Кинделану в Алхесирас и попросил, чтобы тот обратился к британским властям Гибралтара с ходатайством запретить заход в порт республиканского эсминца «Лепанто». Там положительно отнеслись к этой просьбе и разрешили эсминцу только спустить на берег убитых и раненых и уйти из порта. Конвой из паромов и военных кораблей с тремя тысячами солдат на борту снова вышел в море уже к вечеру. Франко наблюдал за выходом с горы Эль-Ачо (El Hacho). Прикрытие с воздуха состояло из двух гидропланов «Дорнье», бомбардировщиков «Савойя-81» и шести истребителей «Бреге». Республиканские корабли, хотя и находились на расстоянии прямой видимости, но, подвергаемые атакам с воздуха, мало чем могли помешать проходу конвоя. Успех так называемого «конвоя победы» довел численность солдат, переправленных через пролив, до восьми тысяч, и к тому же с ним было доставлено огромное количество снаряжения и боеприпасов⁸¹.

Успешное проведение конвоя явилось сильнейшим психологическим ударом по республике. Новость об участии в боевых действиях жестокой африканской армии подрывала моральный дух республиканцев и, напротив, поднимала настроение в националистской зоне. К 6 августа суда с войсками уже регулярно пересекали пролив под прикрытием итальянских летчиков. Немцы подослали шесть истребителей «Хейнкель-51» и девяносто пять добровольцев — пилотов и механиков из люфтваффе. В течение недели начались регулярные поставки мятежникам оружия и боеприпасов от Гитлера и Муссолини. Воздушный мост такого масштаба был первым в мире и представлял стратегическую новинку, придуманную генералом Франко, что немало способствовало росту его престижа. С июля по октябрь 1936 года было совершено 868 вылетов и перевезено около четырнадцати тысяч солдат и офицеров, 44 артиллерийских орудия и 500 тонн снаряжения и боеприпасов⁸².

В это время Мола допустил серьезную политическую промашку, повлиявшую на соотношение сил внутри националистского лагеря. Первого августа в Бургос на автомашине «бентли» с собственным шофером приехал наследник испанского престола, третий сын Альфонса XIII, высокий и добродушный Хуан Бурбон⁴⁶. Горя желанием сражаться на стороне националистов, он оставил свой дом в Канне 31 июля — в день, когда его жена донья Мария де лас Мерседес произвела на свет дочь. Мола приказал гражданской гвардии принять меры, чтобы Хуан Бурбон немедленно покинул Испанию. Мола сделал это поспешно, не посоветовавшись со своими коллегами-генералами, тем самым продемонстрировав неуклюжесть и свои антимонархические настроения. В результате этого инцидента офицеры-монархисты стали больше ориентироваться на Франко⁸³. Напротив, когда Франко позже совершил аналогичный шаг, не дав дону Хуану поступить добровольцем во флот и служить на крейсере «Балеарес», он позаботился о том, чтобы представить свой шаг как стремление не дать наследнику трона скомпрометировать себя, поскольку принц должен быть «королем всех испанцев», и не воевать против части своих подданных⁸⁴.

Два дня спустя после «конвоя победы» Франко прилетел в Севилью и разместил свою штаб-квартиру в великолепном дворце маркизы де Яндури⁸⁵. Резиденция Франко разительно отличалась от скромной обители Кейпо, и великолепие дворца нужно было отнюдь не для военных потребностей, а чтобы лишний раз подчеркнуть политические амбиции Франко. Он стал использовать «Дуг-лас-2» для полетов на фронт или на консультации с Молой⁸⁶. В Севилье он начал подбирать кадры для будущего генерального штаба. Помимо двух адъютантов — Пакона и майора артиллерии Карлоса Диаса Варелы, — тут были полковник Мартин Морено, генерал Кинделан и только что прибывший генерал Милян Астрай⁸⁷. Это стало показателем того, что его армия стала набирать обороты.

Еще до «конвоя победы», 1 августа, Франко приказал колонне под командованием решительного подполковника Карлоса Асенсио Кабанильяса занять Мериду и передать семь миллионов патронов войскам генерала Молы. Колонна отправилась в воскресенье 2 августа на грузовиках, которые предоставил Кейпо де Льяно, и за первые два дня продвинулась на восемьдесят километров. Натолкнувшись на сопротивление слабо подготовленной и плохо вооруженной республиканской милиции, они за четыре дня пробились в Алмендралехо, в провинции Бадахос. За колонной Асенсио 3 августа двинулась другая колонна, под командованием майора Антонио Кастехона, которой удалось несколько продвинуться на восток, а 7 августа — третья, которую вел подполковник Эли Роландо де Телья. Франко 3 августа телеграфировал Моле, четко заявив, что конечная цель этих колонн — Мадрид. После нервотрепки предыдущих двух недель, прошедших в попытках добиться помощи из-за рубежа и переправить войска через Гибралтарский пролив, Франко теперь был близок к состоянию эйфории.

Франко поставил Ягуэ координировать действия всех трех колонн. Он приказал колоннам с трех направлений ударить по Мериде, городу, существовавшему еще со времен Римской империи, важному узлу между Севильей и Португалией. Легионеры двигались по дороге, а марокканские «регуларес» — по обеим ее сторонам, чтобы охватить с флангов республиканцев, если те попытаются оказать сопротивление. Имея преимущество в воздухе, где наступавших прикрывали самолеты «Савойя-81», пилотируемые летчиками итальянских ВВС, и «Юнкерсы-52» с пилотами люфтваффе, колонны легко брали деревни и города провинций Севилья и Бадахос — Эль-Реал-де-ла-Хару, Монестерио, Льере-ну, Сафру, Лос-Сантос-де-Маймону, — уничтожая левых и подозреваемых в симпатиях к Народному фронту, сея на своем пути ужас и смерть. Казнить схваченных сельских милиционеров на их языке называлось «дать им аграрную реформу». После взятия Алмендралехо была расстреляна тысяча пленных, среди которых были сто женщин. Мериду взяли 10 августа. Немногим более чем за неделю франкистские войска продвинулись на 200 километров. Вскоре после этого состоялось их первое соприкосновение с силами генерала Молы⁸⁸. Таким образом, две части мятежной Испании соединились и превратились в так называемую националистическую зону.

Террор, которым сопровождалось наступление марокканцев и легионеров на Мадрид, был одним из самых сильных видов оружия националистов. После захвата африканскими частями любого города или деревни они перебивали пленных и насиловали женщин⁸⁹. Ужас перед ними, увеличивался после каждой их маленькой победы. Если к этому добавить умение африканской армии воевать среди низкорослой растительности, то понятно, почему армия Франко поначалу добивалась большего, чем войско Молы. Наспех сколоченная республиканская милиция отчаянно сопротивлялась, особенно когда у нее было прикрытие в виде домов или деревьев. Однако бойцы милиции не были обучены пользоваться особенностями рельефа местности, уходу за оружием и обращению с ним. Если возникал слушок, что их окружают марокканцы, они обращались в бегство, бросая оружие⁹⁰. Франко прекрасно знал о превосходстве националистов над необученными и слабо вооруженными бойцами милиции, и они со своим начальником штаба полковником Франсиско Мартином Морено планировали операции с учетом этого фактора. На необходимость запугивания и террора, что именовалось эвфемизмом «прессинг» (castigo), особо указывалось в письменных приказах⁹¹.

Учитывая железную дисциплину, которую насаждал Франко, маловероятно, что жестокость была стихийным фактором, нечаянным побочным следствием войны. В действиях войск Франко о спонтанности не могло быть и речи. Когда ему сообщили о доблести группы членов фалангисгской милиции, без приказа захвативших какие-то республиканские укрепления, Франко сказал, что в другой раз за подобные действия они будут расстреляны. И добавил: «Хотя бы потом мне пришлось самому возложить на их гробы кресты Святого Фернандо»⁹². В конце августа он похвалялся перед эмиссаром из Германии мерами, принятыми его людьми «для подавления всякого коммунистического движения»⁹³. Массовые убийства приносили выгоду с нескольких точек зрения: они доставляли удовольствие кровожадным солдатам африканских колонн, истреблялись потенциальные враги — анархисты, социалисты и коммунисты, — которых Франко презирал как сброд, и, главное, они порождали у противника чувство парализующего волю страха.

Одиннадцатого августа Франко написал Моле чрезвычайно важное письмо, в котором выражал надежду на быстрое окончание войны и излагал свое видение способов достижения победы. Он считал, что ключевым должно стать взятие Мадрида, но подчеркивал необходимость подавления всякого сопротивления «в оккупированных зонах», особенно в Андалусии. Франко ошибочно полагал, что быстрое взятие Мадрида вынудит прекратить сопротивление в Леванте, Арагоне, на севере и в Каталонии. Он предлагал заставить Мадрид сдаться, «взяв его в сжимающееся кольцо, лишив его воды, авиасообщения, перерезав коммуникации». И заканчивал он письмо словами: «Я не знал, что в Толедо еще обороняются. Наступление наших войск, чье направление в целом соответствует тому, о котором ты говоришь, ослабит давление на них и облегчит положение Толедо, не нужно будет отвлекать силы, которые могут пригодиться»⁹⁴. Это важное замечание, если учесть, что потом вместо Мадрида он поведет войска на Толедо.

Пока Франко писал свое письмо, Мола сетовал на трудности со связью⁹⁵. Телефонная связь между Севильей и Бургосом была восстановлена сразу после взятия Мериды. Одиннадцатого августа оба генерала переговорили по телефону. Явно игнорируя возможные политические последствия, Мола согласился с Франко, что нет смысла дублировать налаженные контакты Франко с заграницей, и передал тому контроль над поставками оружия и снаряжения из-за рубежа. Политические приверженцы Молы поразились его наивности. Хосе Игнасио Эскобар спросил его, подтвердил ли он тем самым в разговоре по телефону, что главой движения является Франко. Мола простодушно ответил: «Этот вопрос будет решен в подходящий момент. Между нами с Франко нет стычек или столкновения амбиций. У нас полное взаимопонимание, и предоставление ему решения вопроса о приобретении оружия за границей имело своей целью исключительно избежать дублирования усилий, которое отразилось бы на службе». Когда Эскобар стал утверждать, что Мола ставит себя во второстепенное положение в отношениях с немцами, Мола отверг это утверждение. На самом деле контроль над поставками оружия гарантированно означал, что Франко, а не Мола, будет главным при взятии столицы — со всеми вытекающими последствиями⁹⁶.

После взятия Мериды войска Ягуэ повернули обратно на юго-запад, к Португалии, чтобы атаковать Бадахос, столицу Эстремадуры — город на берегу реки Гуадианы близ границы с Португалией. Оказавшись в окружении, многочисленные, но плохо вооруженные бойцы левых сил, стянувшиеся сюда под напором наступающих колонн националистов, удерживали его в своих руках благодаря мощным крепостным стенам. Основную часть регулярных войск местного гарнизона перебросили на укрепление Мадридского фронта⁹⁷. Если бы Ягуэ пошел на Мадрид, местный гарнизон вряд ли смог бы серьезно угрожать ему с тыла. Считалось, что решение Франко повернуть колонну Ягуэ на Бадахос было стратегической ошибкой, которая задержала наступление и позволила правительству организовать оборону Мадрида. Историки режима Франко возлагают всю вину на Ягуэ, но в подобном решении просматривается скорее осторожность Франко, чем импульсивность Ягуэ. Все основные решения принимал Франко, а Ягуэ оставалось лишь проводить их в жизнь. Франко держал под личным контролем ход операции по взятию Мериды и вечером 10 августа принял в своей штаб-квартире Ягуэ, чтобы обсудить с ним вопрос об осаде Бадахоса и о последующих шагах⁹⁸. Франко хотел захватить Бадахос, чтобы завершить соединение двух территорий националистской зоны и полностью обезопасить левый фланг наступающих колонн.

Четырнадцатого августа после интенсивного артобстрела и бомбардировки с воздуха легионеры Ягуэ с большими потерями одолели крепостные стены. Потом началось дикое избиение, во время которого около двух тысяч человек было расстреляно, в том числе гражданских лиц, не имевших никакого отношения к милиции. По словам биографа Ягуэ, «в пароксизме войны» невозможно отличить мирного жителя от бойца милиции. Этим оправдывается мысль, что расстреливать пленных — вполне приемлемое дело". Легионеры и «регуларес» устроили настоящую кровавую оргию, сопровождавшуюся повальными грабежами. Улицы были завалены трупами. Один очевидец назвал увиденное сценой «запустения и ужаса». Остыв от боя, националисты согнали на арену для боя быков две тысячи пленных. Тех, у кого на плече находили следы, оставляемые прикладом при отдаче, расстреливали. Стрельба продолжалась несколько недель. Ягуэ сказал американскому журналисту Джону Уайтекеру, который сопровождал его до Мадрида: «Конечно, мы расстреляли их. А чего вы ждали? Воображали, что я потащу с собой четыре тысячи красных, когда моя колонна и без того борется со временем? Воображали, что оставлю их на свободе у себя в тылу и позволю им снова сделать Бадахос красным?»¹⁰⁰. На деле дикая резня, развязанная в Бадахосе, вызвана традициями, существовавшими в марокканской армии, и злостью «африканцев», натолкнувшихся на серьезное сопротивление и впервые понесших крупные потери. События в Бадахосе показали то, что произойдет, когда колонны достигнут Мадрида. Легионеры и «регуларес» получили в Бадахосе урок: победы в городах не даются так же легко, как на открытой местности. Националисты не придали этому факту большого значения, но упорное сопротивление республиканцев, кажется, несколько пошатнуло прежний оптимизм Франко.

Потенциальные трудности, ждавшие националистов под Мадридом, были пока дальними тучами, которые не могли затмить тех выгод, которые Франко получил в результате взятия Бадахоса. Теперь наконец он получил беспрепятственный доступ к границам с Португалией — главному союзнику националистов. С самого начала Антониу де Оливейра Салазар позволял мятежникам использовать португальскую территорию для связи между северной и южной частями националистской зоны¹⁰¹. Но теперь открывался доступ к прямой португальской помощи. Вот почему Франко решил прежде бросить войска в провинцию Бадахос, а не сразу из Севильи идти на Мадрид через Сьерра-Морену, Кордову и Ла-Мангу⁴⁷¹⁰².

Четырнадцатого августа генерал Мигель Кампинс, бывший когда-то другом Франко и его заместителем по военной академии в Сарагосе, предстал перед трибуналом в Севилье по обвинению в «бунте». Председательствовал на трибунале генерал Хосе Лопес Пинто. Кампинса приговорили к смертной казни и 16 августа расстреляли¹⁰³. Его преступление состояло в том, что он отказался подчиниться приказу Кейпо от 18 июля о введении военного положения в Гранаде и опоздал на два дня в присоединении к восстанию. Франко не смог помешать Кейпо де Льяно расстрелять Кампинса. По воспоминаниям двоюродного брата Франко, Кампинс хотя и отказался выполнить приказ Кейпо, телеграфировал Франко о своей готовности встать под его начало. Франко написал Кейпо несколько писем, прося его проявить милосердие к Кампинсу. Кейпо просто рвал их, а Франко не стал слишком настаивать, опасаясь нарушить единство в лагере националистов¹⁰⁴. По воспоминаниям сестры Франко, Пилар, он был крайне удручен смертью своего друга¹⁰⁵. Решимость Кейпо казнить Кампинса несмотря на просьбы о помиловании, отражает и его жестокий характер, и старую неприязнь к Франко. Франко отомстил Кейпо в 1937 году, когда проигнорировал просьбы Кейпо помиловать его друга, генерала Доминго Батета, которого приговорили к смерти за то, что он выступил в Бургосе против мятежа¹⁰⁶.

Пока шел суд над Кампинсом, Франко сделал хитрый ход, который поднял его акции в глазах испанских правых. Пятнадцатого июля в Севилье, стоя рядом с Кейпо, он объявил о решении принять монархический красно-желто-красный флаг. Кейпо проглотил пилюлю, не желая привлекать внимание к своим республиканским настроениям. С генералом Молой, который всего пару недель назад прогнал наследника престола, даже не удосужились об этом посоветоваться. С тяжелым сердцем генерал Кабанельяс подписал две недели спустя декрет Хунты национальной обороны об использовании монархического флага¹⁰⁷. Франко удалось представить себя в глазах консерваторов и монархистов в качестве единственно надежного лица среди верхушки мятежных генералов. Это было явным свидетельством того, что, пока другие думали только о будущей победе, Франко копил политический капитал.

Мола и Франко вообще разительно отличались друг от друга не только по своим политическим взглядам, но и по темпераменту. По словам секретаря Молы, Хосе Мариа Ирибаррена, «Мола не был холодным, невозмутимым, непроницаемым генералом. Это был человек, лицо которого отражало переживания данного момента, а напряженные нервы восставали против препятствий»¹⁰⁸. Мола, казалось, нисколько не заботился о собственной безопасности, ходил по Бургосу один, без сопровождения, переодевшись в гражданскую одежду. В его штаб-квартире было полно всякого люда, приходившего туда в любое время¹⁰⁹. Кейпо де Льяно тоже спокойно относился к наплыву посетителей. Франко же, напротив, имел телохранителя и ввел строгие меры безопасности в своей штаб-квартире. Посетителей тщательно обыскивали, а во время интервью и бесед дверь кабинета распахивали настежь и охранник наблюдал за происходящим там¹¹⁰.

Те, кого он принимал, видели перед собой отнюдь не грозного полководца. Повадки Франко, его глаза, мягкий голос, внешнее спокойствие многим давали основание усматривать в нем нечто женственное. Джон Уайтекер, известный американский журналист, описывал Франко так: «Низкого роста, руки как женские и всегда влажные. Очень робкий, всегда настораживается, вступая в разговор. Голос резковатый и высокий, что несколько странно при его манере говорить тихо, почти шепотом»¹¹¹. Женственность в его внешности часто отмечали его почитатели. «Глаза являются самой примечательной частью его лица. Они типично испанские — большие, сияющие, с длинными ресницами. Обычно они несколько задумчиво улыбаются, но я видел в них сверкание решимости, и мне говорили, хотя я сам этого и не видел, что, когда он приходит в бешенство, они могут быть холодными и жесткими как сталь»¹¹².

Нелегкими были переговоры Франко в Севилье с Кейпо де Льяно, который с трудом скрывал свое пренебрежение к человеку, стоявшему ниже него в табели о рангах. Мола, напротив, находился с Франко в хороших отношениях¹¹³. В середине августа немецкий агент прислал адмиралу Канарису сообщение из штаба Франко. Из него явствует: хрупкий «галисиец» укрепляет свои позиции и оправдывает опасения приверженцев Молы насчет того, что 11 августа тот пропустил Франко вперед. В своем сообщении агент делает вывод, что германская помощь испанцам должна направляться через Франко¹¹⁴. Мола по-прежнему признавал приоритет Франко в вопросах иностранных поставок вооружений и преимущество его войск в боевой подготовке. Их переписка в августе показывает, что Франко выступал в качестве распорядителя щедро поступавшей к нему финансовой помощи и зарубежного военного снаряжения. Франко гордился тем, что если бы он не обеспечивал своевременную оплату военных поставок, то мало чего добились бы националисты. Он мог себе позволить заказать самолеты и для Молы¹¹⁵.

Шестнадцатого августа Франко в сопровождении Кинделана прилетел в Бургос. Мола не мог, конечно, не заметить, с каким необыкновенным восторгом местное население встречает его товарища. Архиепископ устроил торжественную службу в кафедральном соборе¹¹⁶. В тот же вечер во время ужина Франко буквально лучился оптимизмом по поводу хода военных действий. Единственным поводом для беспокойства, о чем он упомянул в разговоре с Молой, было отсутствие известий от жены и дочери¹¹⁷. После ужина Франко и Мола на несколько часов заперлись вдвоем. Хотя никаких решений они не принимали, обоим было ясно, что эффективное ведение войны требует единого военного руководства¹¹⁸. Было также ясно, что необходимо какое-то подобие центрального дипломатического и политического аппарата. Франко и его маленький штаб работали не покладая рук, чтобы обеспечить бесперебойное материально-техническое снабжение из-за рубежа. Бургосская хунта, имевшая обыкновение заседать поздно по вечерам и ночью, тоже была завалена делами¹¹⁹. Учитывая монополию Франко в контактах с немцами и итальянцами и безостановочное наступление его африканских колонн, Мола, должно быть, понимал, что передача Франко полной власти, по существу, неизбежна. Штаб Франко блефовал, вовсю убеждая немцев, что победа в Эстремадуре сделала Франко несомненным главнокомандующим. «Главнокомандующим» называли его португальские и некоторые другие иностранные газеты — предположительно на основе информации, поставляемой из штаб-квартиры Франко. Португальский консул в Севилье называл Франко с середины августа не иначе как «верховным главнокомандующим испанской армией»¹²⁰.

Моле пришлось принять эту точку зрения. Двадцатого августа он направил Франко телеграмму, где подчеркивал, что его войска испытывают трудности на Мадридском фронте, и спрашивал у Франко о его планах наступления на столицу. Если бы Франко отложил свое наступление, Мола перенес бы центр тяжести своих действий на другой фронт¹²¹. Текст телеграммы отражает скорее желание Молы скоординировать военные усилия в интересах общего дела, чем почтительность и субординацию в отношении более авторитетного лица. Моле была чужда борьба за власть, но тремя днями позже он во всей грубой наготе увидел, как Франко стремительно укрепляет свои позиции. Двадцать первого августа Молу с доброй вестью посетил в Вальядолиде Йоханнес Бернхардт: с нетерпением ожидаемые немецкие пулеметы и боеприпасы идут железной дорогой из Лиссабона. Но радости у Молы существенно поубавилось, когда Бернхардт сказал ему: «Я получил приказ передать вам, что вы получаете все это оружие не от Германии, а от генерала Франко». Мола даже побелел, но вынужден был согласиться. С генералом Хельмутом Вильбергом, которого Гитлер назначил главой комитета по координации операции «Волшебство огня», уже было согласовано, что германские поставки будут направляться только по запросам Франко и в указанные им порты¹²².

После взятия Бадахоса три колонны Ягуэ стали быстро продвигаться на северо-восток в направлении столицы. Колонна де Тельи шла по направлению Трухильо, а колонна Кастехона спешно передвигалась южнее де Тельи в направлении Гуадалупе. К 17 августа де Телья достиг моста через реку Тахо в населенном пункте Альмарас и вскоре после этого появился в городе Навальмораль-де-ла-Мата на границе с провинцией Толедо. Двадцать первого августа колонна Кастехона взяла Гуадалупе. Кастехон, де Телья и Асенсио соединились 27 августа у последнего важного пункта на дороге к Мадриду — города Талавера-де-ла-Рейна. За две недели они продвинулись на триста километров¹²³.

Несмотря на заметные успехи, телеграмма Франко Моле дает основания полагать, что его безудержный оптимизм поубавился вследствие сопротивления республиканцев. Франко отметил, что при наступлении на город Талавера-де-ла-Рейн опасался фланговой атаки в районе городов Вильянуэва-де-ла-Серена и Оропеса. «Хорошо защищенный городок может сдержать наступление. Сокращение моих сил до шести тысяч человек и необходимость охранять растянувшиеся коммуникации, а также фланговые атаки ограничивают мобильность». Он начертал Моле дальнейший путь наступления: к пересечению дорог в Македе, провинция Толедо, потом из Македы по диагонали на северо-восток в Наваль-карнеро, и далее — на Мадрид⁴⁸¹²⁴. Через месяц эта стратегия, которую Франко изложил Моле, будет отвергнута ради того, чтобы стать бесспорным генералиссимусом.