Престон П. - Франко. Биография - 1999

Глава 7 СТАНОВЛЕНИЕ КАУДИЛЬО

Август—ноябрь 1936 года

Успешное наступление африканских колонн и предстоящий штурм Талаве-ры заставили Франко перенести свою штаб-квартиру из Севильи в Касерес — в элегантный дворец XVI века Паласио-де-лос-Голфинес-де-Арриба. Ему давно не терпелось выбраться из Севильи, чтобы освободиться от вмешательства в свои дела со стороны Кейпо де Льяно, в присутствии которого Франко всегда чувствовал себя неловко¹. Выбор для новой резиденции роскошных апартаментов обнаружил ревнивое отношение Франко к своему общественному статусу. Здесь Франко начал создавать политический аппарат, который мог бы оперативно вести дела с немцами и итальянцами. Он уже создал дипломатическую службу во главе с Хосе Антонио де Сангронисом. Подполковник Лоренсо Мартинес Фусет исполнял обязанности юрисконсульта и политического секретаря. Время от времени при Франко находился его брат Николас, который курсировал между Касересом и Лиссабоном. Через некоторое время Николас станет доверенным лицом Франко. Милян Астрай заведовал у Франко пропагандой. Уже на этой стадии служба пропаганды беззастенчиво льстила Франко².

Координация «внешней политики» националистов, обеспечение бесперебойных зарубежных военных поставок, общее руководство наступлением африканских колонн — такой огромный объем работы заставлял Франко проводить в штабе долгие часы. Его способность работать в отсутствие удобств, его выносливость, которые он демонстрировал еще молодым офицером, остались при нем, но он стал заметно стареть. Милян Астрай хвастался в разговоре с Чано: «Наш каудильо по четырнадцать часов просиживает за письменным столом, даже в туалет не выходит»³. Когда жена и дочь 23 сентября после двухмесячного пребывания во Франции вернулись в Испанию, им пришлось ждать встречи с отцом и мужем больше часа, поскольку тот принимал важного посетителя. Для семейной жизни у него почти не оставалось времени⁴. Такое сосредоточение на работе и напряжение, возможно, способствовали тому, что поугас его былой оптимизм, но превращение прежнего осторожного Франко в порывистого бывшего героя Африки показывало, что Франко, с одной стороны, почувствовал перспективу власти, с другой — к этому его вынуждало растущее сопротивление противника.

Трудности, замедлявшие темпы наступления африканских колонн, заставили итальянских и германских союзников Франко поторапливаться со своей помощью. Двадцать седьмого августа адмирал Канарис в сопровождении подполковника Вальтера Варлимонта из военного министерства встретился в Риме с Роаттой, чтобы согласовать вопрос о масштабах будущей помощи националистам со стороны Италии и Германии. На следующий день к ним присоединился Чано. Канарис настаивал на том, чтобы вся помощь оказывалась «только генералу Франко, потому что он осуществляет верховное командование операциями». Для совместного итало-германского планирования операций необходимо было признать единого командующего у националистов и с ним иметь дело⁵.

Талаверу окружили тремя колоннами. Слухи о репрессиях в Бадахосе оказали заметную услугу националистам: милиция бежала из города автобусами, «как толпа болельщиков с футбольного матча». Город пал 3 сентября, и там повторилась дикая резня⁶. Пока войска Франко шли по Эстремадуре и входили в Новую Кастилию, Мола начал наступление на баскскую провинцию Гипускоа с целью отрезать ее от Франции. Каждый день итальянские самолеты сбрасывали бомбы на города Ирун и Сан-Себастьян, а флот националистов обстреливал их с моря. Плохо вооруженные и неподготовленные бойцы милиции доблестно защищали Ирун, но 3 сентября их сопротивление было сломлено. Сан-Себастьян пал 12 сентября. Эта победа имела для националистов ключевое значение. Гипускоа была богатой сельскохозяйственной провинцией, но в ней располагались и важные промышленные объекты. Теперь националистская зона протянулась от Пиренейских гор через Кастилию и западную Испанию до крайнего юга. Республиканские провинции Бискайя, Сантандер и Астурия оказались отрезанными от остальной республиканской Испании, и связь между ними могла осуществляться только по воздуху и морю⁷.

Потеря Талаверы и Ируна вызвала падение правительства Хосе Хирала. Ему на смену пришел кабинет Франсиско Ларго Кабальеро, который более полно отражал интересы рабочего класса. Создание более последовательного республиканского правительства и централизация власти помогло усилить сопротивление наступающим колоннам Франко, а среди высшего командования националистов укрепило настроения в пользу создания единого командования. Амбициозность Франко наглядно проявилась в его заявлении немцам в Марокко, где он говорит, что хочет, чтобы его «рассматривали не только как спасителя Испании, но и как спасителя Европы от распространения коммунизма»⁸. Теперь мнение о необходимости единого командующего открывало перед ним новые возможности. Двадцать девятого августа Мола прилетел в Касерес и обсудил с Франко эту проблему⁹.

Тем временем благодаря действиям африканской армии Франко националисты добились новых успехов. Защищенные с юга рекой Тахо, войска Ягуэ обезопасили себе и северный фланг, соединившись с войсками Молы. Дорога на Мадрид была открыта. Следующие две недели республиканцы предпринимали безуспешные контратаки, пытаясь вернуть Талаверу, но Франко продемонстрировал необыкновенное упорство в отстаивании каждого клочка занятой территории. Все же сопротивление усиливалось и наступление замедлялось, и оно оказалось на грани остановки в результате одного весьма важного решения.

Среди массы навалившихся на него проблем Франко успевал думать и об осажденных гарнизонах в Толедо и в Санта-Мария-де-ла-Кабесе в провинции Хаэн. Он часто отправлял свой «дуглас», который пилотировал капитан Айя, с миссиями в обе осажденные крепости. Двадцать второго августа он направил в Алкасар-де-Толедо телеграмму с обещанием прислать подмогу¹⁰. Эту крепость по-прежнему безуспешно осаждали отряды республиканской милиции, тратившие время, силы и боеприпасы, пытаясь овладеть стратегически незначительным бастионом. Тысяча гражданских гвардейцев и фалангистов, занявших толедский Алкасар в первые дни мятежа, захватили с собой в качестве заложников много женщин и детей, семьи известных левых деятелей¹¹. Тем не менее оборону Алкасара националисты превратили в великий символ своего героизма. Реальности осады были приукрашены до неузнаваемости. Особую известность получила почти наверняка выдуманная история о том, будто Москардо позвонили в крепость и сказали, что, если он не сдастся, его сына расстреляют⁴⁹. При этом вопрос о существовании заложников в крепости и об их дальнейшей судьбе был проигнорирован¹².

Войскам Франко потребовалось более двух недель, чтобы на пути к Мадриду преодолеть расстояние от Талаверы до города Санта-Олалья в провинции Толедо¹³. Двадцатого сентября части под командованием Ягуэ захватили город Санта-Олалья и подвергли «примерному наказанию» пленных бойцов милиции¹⁴. Город Македа, лежащий на развилке дорог, одна из которых ведет на север к Мадриду, а другая — на восток к Толедо, 21 сентября также был взят частями Ягуэ. В этот момент, а точнее после взятия Македы, перед Франко встал вопрос — двигать ли африканские колонны на Мадрид или повернуть их на восток, на выручку Толедо. Предстояло принять трудное решение с политическим и военным подтекстом. Пока Ягуэ занимался Санта-Олальей и Маке-дой, Франко, встречался с другими генералами из Хунты национальной обороны и обсуждал с ними проблему необходимости назначить единого главнокомандующего националистических сил. Детали того, где, когда, почему и как принимал Франко решение, достоверно восстановить невероятно трудно, но ключевая роль в этом приписывается Ягуэ.

На следующий день после падения Македы Ягуэ «официально» занемог от переутомления и передал командование Асенсио¹⁵. Высказывалась догадка, что решение Франко освободить Ягуэ с его поста явилось результатом настойчивых просьб Молы, крайне не любившего Ягуэ¹⁶. Но все же представляется маловероятным, что Франко отстранил от командования удачливого Ягуэ по настоянию Молы⁵⁰. Высказывалось также предположение, что замена Ягуэ связана не так с его болезнью, как с его несогласием с решением Франко прервать марш на Мадрид и пойти на Толедо, помочь осажденным в Алкасаре¹⁷. Любая из этих версий имела бы смысл, если бы Франко заменил Ягуэ в наказание за несоблюдение дисциплины. Однако не похоже, чтобы Ягуэ впал в какую-то немилость, потому что сразу после отзыва с фронта он получил звание полковника и вошел в ближайшее окружение Франко¹⁸. К 22 сентября Ягуэ уже был в Па-ласио-де-лос-Голфинес-де-Арриба. Странное местопребывание для человека в немилости¹⁹.

Есть, однако, третья, и, судя по всему, наиболее правдоподобная версия, которая вполне соответствует и состоянию здоровья Ягуэ, и его повышению в звании, и его деятельности в течение последующих нескольких недель. Ягуэ заменили из-за его слабого сердца — у него были проблемы с аортой. Он по-настоящему переутомился, и ему трудно было работать в условиях беспрерывных боевых операций. В знак признания неоценимых заслуг Ягуэ в командовании африканскими колоннами Франко дал ему передышку, повысил в звании и использовал его огромный авторитет в Легионе для решения другой задачи — реализации притязаний Франко на роль главнокомандующего, генералиссимуса. Всегда преданный Ягуэ с головой ушел в выполнение новых задач, и трудно представить, чтобы между ним и Франко имелись серьезные трения.

Франко прекрасно представлял себе военные последствия отвлечения войск на толедское направление. Он терял, может быть, последний шанс ворваться в испанскую столицу до того, как она подготовится к обороне. И Кинделан, и его начальник оперативного отдела штаба, подполковник Антонио Барросо, предупреждали Франко, что поход на Толедо может стоить ему Мадрида. Ягуэ, похоже, выступал против решения Франко активнее всех. Он напомнил Франко его же довод, который он приводил Моле в телеграмме от 11 августа: само приближение его колонн к Мадриду заставит милицию Толедо поспешить двинуться на защиту столицы. Однако безоговорочная преданность Франко заставила его круто изменить свое мнение, как и раньше в вопросе о форсировании Гибралтарского пролива. Франко не согласился с мнением своего штаба, будто промедление в одну неделю подорвет его шансы на взятие Мадрида. Тем не менее он открыто заявил: даже если бы он был уверен, что поход на Толедо будет стоить ему столицы, он все равно сдержит свое обещание освободить осажденный гарнизон²⁰. Он был более заинтересован в политических выгодах, которые он получит от освобождения осажденных в Алкасаре и, чтобы полнее использовать эти выгоды, он хотел иметь Ягуэ рядом с собой, а не на поле боя.

В результате принятого Франко решения в марше на Мадрид произошел перерыв с 21 сентября по 6 октября. Две недели ушли у Франко на освобождение Толедо, принесшего ему значительный политический капитал. В итоге промедления он упустил прекрасный шанс взять Мадрид без особых затруднений, и потом ему пришлось вести его длительную осаду, потому что за это время произошла реорганизация обороны столицы и к республиканцам прибыла помощь из-за рубежа. Именно в это время немцы начали выражать свое нетерпение по поводу «чрезвычайного» и «непонятного» промедления, которое позволило республиканскому правительству тоже получить иностранную помощь²¹. Учитывая, что Франко никогда не переставал напоминать своим союзникам о советской помощи республике, можно только удивляться, как это он вдруг недооценил ее значение для обороны Мадрида. Направив войска в Толедо, Франко думал прежде всего об укреплении своих политических позиций благодаря эмоциональному эху победы, достигнутой там, и раздувания пропагандистского бума, а не о быстром падении республики. Ведь если бы он сразу двинулся на Мадрид, это могло быть представлено как укрепление его собственных политических позиций. Весь процесс выборов каудильо значительно затянулся бы, и тогда победу и власть пришлось бы делить с другими генералами хунты.

Убежденный в твердых промонархистских позициях Франко, Кинделан давно толкал его на то, чтобы тот поднял вопрос о едином главнокомандующем. Но Франко, по крайней мере внешне, проявлял мало интереса к этой проблеме²². Со времени прибытия 19 июля в Тетуан Франко засосали текущие проблемы. Однако по мере их решения росли его самоуверенность и амбиции. Кроме забот об обустройстве армии, которая не имела материально-технической и финансовой поддержки со стороны государства, а потому была лишена возможности бесперебойно обеспечивать солдат и офицеров пищей, оружием и жалованьем, Франко должен был заниматься международными делами, став среди националистов обладателем монополии на импорт оружия и боеприпасов. Только в сентябре, когда появилась потребность в координации общих действий для решающего броска на Мадрид, вопрос об общепризнанном главнокомандующем всеми силами стал в полный рост.

Вера Франко в свои способности убедила его в том, что если суждено появиться единому главнокомандующему, то это должен быть именно он. Франко уже давно представлялся людям из Берлина и Рима как действенный лидер националистов. В начале сентября в ставку Франко прибьша итальянская военная миссия во главе с генералом Марио Роатгой и вручила Франко верительные грамоты, тем самым констатировав де-факто признание со стороны Муссолини его руководящей роли?³. Колебания, проявленные Франко в беседах с Кинделаном и Паконом, отражали скорее недостаток прозорливости, чем излишек скромности. Врожденная осторожность заставляла его опасаться возможных неудач или полного провала, и он старался не показывать вида, что сгорает от желания стать главнокомандующим. К тому же показная неуверенность призвана была успокоить завистливых конкурентов.

С самого начала мятежа Франко проявлял заботу о политическом единстве в националистской зоне. Он был поражен разностильностью экипировки различных военных формирований, когда прибыл в Севилью, и в середине августа 1936 года сказал в беседе с Хосе Мариа Пеманом, что «все должны будут пожертвовать чем-то во имя жесткой дисциплины, которой не угрожают шатания и раскол»²⁴. Однако его тяга к власти в военной и политической сферах развилась в результате давления со стороны Третьего рейха.

В конце августа с Франко встретился Мессершмитт, представитель германского картеля по экспорту военных материалов. В представленном им докладе содержался следующий вывод: «Само собой разумеется, все должно быть по-прежнему сконцентрировано в руках Франко, чтобы у них был лидер, который смог бы сплотить их»²⁵. В середине сентября Йоханнес Бернхардт информировал Франко, что Берлин горит желанием видеть его на посту главы государства. Франко ответил с осторожностью, что, мол, у него нет большого желания влезать в политику. Бернхардт пояснил, что дальнейшие поставки оружия могут быть поставлены под вопрос, если Берлин не сможет иметь дело с лицом, с которым можно вести переговоры и кто возьмет на себя ответственность за выполнение обязательств перед Германией. Характерно, что Франко воздержался от немедленного ответа и вынудил Бернхардта заполнить паузу. Бернхардт добавил, что скоро он вместе с подполковником Вальтером Варлимонтом, главой гитлеровской неофициальной военной миссии, поедет в Берлин докладывать фюреру и Герингу о ходе боевых действий в Испании. Один из вопросов, которые будет обсуждать Варлимонт, — политическое руководство в националистической Испании. Напрашивался вывод: ведущая роль Франко как получателя германской помощи может быть пересмотрена, если Франко не докажет, что прочно держит власть. Разочарованный уклончивым ответом генерала, Бернхардт позже переговорил с Николасом Франко, который обещал повлиять на брата. Поскольку генералом не просто было манипулировать, Николас, скорее всего, лишь намекнул Франсиско, что настал удачный момент заявить о своих претензиях на власть²⁶.

Тем временем Кинделан, Николас Франко, Оргас, Ягуэ и Милян Астрай создали нечто вроде штаба по проведению политической кампании по выдвижению кандидатуры Франко на пост главнокомандующего и главы государства. Из воспоминаний Кинделана явствует, что все это делалось с ведома и одобрения Франко. Франко делал вид, что держится в стороне, чтобы в случае провала мероприятия иметь возможность откреститься. Кинделан предлагал, чтобы для обсуждения этого вопроса собралась Хунта национальной обороны с приглашением других высших генералов-националистов. Встреча была созвана по просьбе Франко. Это ясно указывает на его интерес к проблеме и на его готовность стать кандидатом на такой пост. Выбор приглашенных генералов весьма примечателен. Оргас, Хиль Юсте и Кинделан — все преданные Франко люди, и все — монархисты. После того как Мола прогнал дона Хуана, они лишь во Франко видели человека, который будет держать бразды правления до тех пор, пока победа над республикой не позволит восстановить монархию.

Историческое собрание состоялось 21 сентября, в те дни, когда африканские колонны брали Македу. Встреча произошла в деревянном домике (barracon) рядом с наскоро, построенным аэродромом под Саламанкой. Генерал Кабанель-яс председательствовал, присутствовали члены хунты Франко, Мола, Кейпо де Льяно, Давила, Саликет, полковники Монтанер и Морено Кальдерон, а также три приглашенных генерала. В течение трех с половиной часов утреннего заседания Кинделан и Оргас не смогли перевести дискуссию на тему о главнокомандующем, хотя сделаны три попытки. Протоколов встречи не существует, единственно, что осталось от нее — это записки Кинделана. В них нет никаких указаний на то, что обсуждалось решение о временном прекращении наступления на Мадрид с целью оказать помощь Алкасару-де-Толедо. На обеде в имении Антонио Переса Табернеро, богатого скотовода, Кинделан и Оргас настояли на включении вопроса о главнокомандующем в послеобеденную повестку дня. Удивительно, что Мола поддержал их, сказав: «По-моему, единое командование представляет такой интерес, что если мы по прошествии восьми дней не назовем генералиссимуса⁵¹, то я в дальнейшем не участвую». Когда дебаты возобновились, все вдруг оказались сторонниками рассмотрения вопроса, кроме Кабанельяса, который выступал за коллективное руководство в форме хунты или директории²⁷.

Выбор, по существу, ограничивался четырьмя генералами — «cuatro generates», как пелось в республиканской песне. Первый по старшинству, Кабанель-яс, не подходил на роль. Он восстал против диктатуры генерала Примо де Риверы, в 1933 —1935 годах, был депутатом от Радикальной партии, и про него говорили, будто он франкмасон. Во время мятежа 18 июля он не пребывал на посту боевого генерала. Следующий, Кейпо де Льяно, в 1930 году предал Альфонса XIII, а благодаря семейным связям с Алкала Саморой считался в фаворе у республики. Мола, самый младший в табели о рангах, оказался в некотором роде дискредитирован неудачами на ранней стадии мятежа, особенно на фоне ярких успехов африканской армии Франко. Он также знал цену контактов, которые Франко завязал с немцами и итальянцами²⁸.

Когда дело дошло до голосования, кому быть генералиссимусом, оба полковника воздержались, поскольку были ниже званием. Первым выступил Кинделан, предложив доверить общее командование Франко. Его поддержал Мола, далее Оргас и другие, за исключением Кабанельяса. Кабанельяс пояснил, что не может принять участия в выборах на пост, создание которого он не считает нужным²⁹. Хотя Мола и не мог не помнить колебаний Франко по поводу присоединения к заговорщикам в июне и первой половине июля, он воспринял выдвижение своего конкурента с доброй миной. Выходя с собрания, Мола сказал своим адъютантам, что было решено ввести пост генералиссимуса. Они спросили, не его ли назначили на этот пост, и тогда Мола ответил: «Меня?

Почему? Франко». Мола потом пояснил, почему он предложил Франко в генералиссимусы: «Он моложе меня, старше по званию, он бесконечно популярен и знаменит за границей»³⁰. Вскоре после этого Мола сказал монархисту Педро Сайнсу Родригесу, что он поддержал Франко из-за его военных способностей, а также потому, что тот был с самого начала наиболее вероятным победителем. Однако Мола недвусмысленно дал понять, что считает лидерство Франко временным, а он, Мола, будет играть ведущую роль в формировании политики после войны³¹. Много лет спустя, когда Кейпо де Льяно попытался критиковать Франко, монархист Эухенио Вегас Латапье спросил его, почему же он тогда голосовал за него, и Кейпо де Льяно ответил: «А кого нам было предлагать? Кабанельяс не мог им стать. Не говоря о том, что он был республиканцем, все знали, что он масон. Молу мы тоже не могли избрать, потому что тогда мы проиграли бы войну. А у меня была сильно подорвана репутация»³². Тем не менее Кейпо де Льяно не скрывал недовольства принятым решением³³.

Сдержанное отношение некоторых коллег Франко к его возвышению возымело прямое действие на принятие им военных решений. Сейчас невозможно с полной уверенностью сказать, когда точно Франко принял решение повернуть войска на Толедо, а это имеет решающее значение для оценки его мотивов. Его официальный биограф утверждает, не приводя никаких доказательств, что это случилось до упомянутой встречи на аэродроме, на которой он был избран генералиссимусом. Таким образом биограф снимает подозрения, что Франко своим решением повернуть на Толедо хотел нажить политический капитал³⁴. Однако такое решение могло быть принято не раньше взятия Македы, то есть к вечеру 21 сентября. Встреча в Саламанке началась рано утром, и Франко со своим штабом должен был отбыть из Касереса очень рано, чтобы поспеть на встречу. На самом деле можно почти не сомневаться, что решение было принято спустя некоторое время после падения Македы и, следовательно, после генеральской встречи на аэродроме³⁵. В течение трех дней после избрания он не издал ни одного сколько-нибудь значимого приказа³⁶. Когда бы Франко ни принял свое решение, которое секретарь Молы называет «сугубо личным решением», он сделал это, уже будучи главнокомандующим³⁷.

Франко продолжали грызть сомнения по поводу его избрания генералиссимусом. За практически единогласным выбором и выражениями поддержки можно было различить холодность и колебания со стороны части генералов. Оказавшись primus inter pares⁵², он сделал только первый шаг на пути к абсолютной власти, и до цели было еще далеко. В то время даже те, кто голосовал за Франко, считали, что его избрали в целях сохранения единоначалия, что это необходимо для достижения победы в Гражданской войне³⁸. Договоренность о сохранении решения в тайне до его официального утверждения и опубликования бургосской хунтой также говорит об их сомнениях. Излюбленным приемом Франко склонить чашу весов в свою сторону было устроить пропагандистский шум. Так оказалось и с помощью осажденным в толедском Алкасаре. Франко понимал, что с его стороны требуется что-то предпринять, поскольку дни шли, а никакого официального объявления о результатах выборов не появлялось.

Кинделан верно оценил это молчание как отсутствие у генералов, участвовавших во встрече, уверенности в правильности содеянного. Кабанельяс тянул время именно потому, что опасался последствий сосредоточения в руках Франко диктаторских полномочий. Тем временем Николас Франко, прибывший в Ка-серес из Лиссабона, привез известие, что германские и итальянские представители в Португалии в разговоре с ним выразили пожелания своих правительств видеть в Испании единого главнокомандующего, и предпочтительнее, чтобы это был Франко. Николас выполнил также просьбу Йоханнеса Бернхардта и постарался рассеять очевидные колебания брата по поводу принятия на себя политической ответственности. Как предполагал Николас, перспектива стать главой государства, вести переговоры с Гитлером и Муссолини должна была казаться Франко соблазнительной. Но претендовать на такую роль было куда опаснее, чем на место главнокомандующего. Проявляя свою обычную осторожность, Франко предпочитал, чтобы суетились другие, а он бы ждал, пока на него не посыплются почести.

В конце концов Кинделан, Николас Франко, Ягуэ и Милян Астрай выдвинули идею новой встречи, на которой следовало бы ясно определить полномочия нового генералиссимуса, включающие обязанности главы государства. Обеспокоенный нерешительностью брата, Николас попросил Ягуэ нажать на Франко. Двадцать седьмого сентября Ягуэ сказал Франко, что если тот откажется от поста главнокомандующего, то Легион будет подыскивать себе другого лидера. Под этим демаршем Ягуэ подразумевал, что сам будет добиваться всей полноты власти³⁹. Учитывая все это, Франко развернул пропагандистскую кампанию по взятию Алкасара до того, как состоится планируемое собрание.

Высказывались предположения, что на отношении Франко к гарнизону в Толедо сказались горькие воспоминания, оставшиеся после июля 1921 года, когда во время Анвальской катастрофы он не смог помочь гарнизону, запертому в Надоре⁴⁰. Мог повлиять на его выбор и тот факт, что в Толедо он учился. Но все это едва ли оправдывает его решение в чисто военном отношении. Почти несомненно, снятие осады — скорее благородный жест, который напомнил бы легенду о Сиде. Однако, когда так много было поставлено на карту, безжалостный и прагматичный Франко не позволил бы себе поддаться романтике, если бы при этом не приобретал других выгод.

В декабре 1936 года он выдал больше правды, чем собирался, когда сказал португальскому журналисту: «Мы совершили военную ошибку, и совершили намеренно. Для взятия Толедо требовалось отвести наши силы от Мадрида. Для испанских националистов Толедо представлял собой политическую проблему, которую надо было решить»⁴¹. Какими бы мотивами ни руководствовался Франко, его личные амбиции не пострадали, зато для дела националистов это имело серьезные последствия. После того как мадридцы получили возможность организовать оборону, инициатива в войне перешла к республиканцам так же, как в свое время она перешла к мятежникам после переброски через пролив африканской армии Франко.

Продвижение ее и без того уже значительно замедлилось. На преодоление 80 километров от Талаверы до Толедо ей потребовалось примерно столько же времени, сколько на 400 километров пути от Севильи до Талаверы — свидетельство того, что на стороне республики стали постепенно появляться подготовленные бойцы⁴². Уже одно это должно бы заставить поторопиться с наступлением на столицу. Тем не менее 25 сентября три колонны марокканской армии, командиром которой накануне был назначен ветеран колониальных войн и приверженец карлистов генерал Варела, приступили к броску на юг, к Толедо. Под командованием полковника Асенсио, майора Кастехона и полковника Фернандеса Баррбна они перерезали дорогу на Мадрид, а на следующий день вышли на оборонительные рубежи города. После ожесточенного боя милиция начала отступать. Двадцать седьмого сентября иностранным военным корреспондентам, которым до этого позволялось «участвовать» в самых кровавых боях этой войны, не разрешили сопровождать атакующих легионеров и «регуларес». Те снова устроили бойню. Пленных не брали. Улицы были завалены трупами, струйки крови собирались в лужи. Американский журналист Уэбб Миллер рассказывал послу США, что видел обезглавленные трупы бойцов милиции. В больнице Святого Иоанна Крестителя в беспомощных раненых республиканцев бросали гранаты. На следующий день, 28 сентября, генерал Варела вступил в Алкасар, где Москардо встретил его лаконичным рапортом: «В Алкасаре без перемен, мой генерал» (Sin novedad en el Alcazar, mi general)⁴³.

Воскресным вечером 27 сентября в честь толедской победы Франко, Ягуэ и Милян Астрай выступили в Касересе с балкона Паласио-де-лос-Гольфинес с речами перед восторженно ревущей толпой. Франко говорил неуверенно, его подрагивающий голос отнюдь не воодушевлял собравшихся. Ягуэ под впечатлением волнующего разговора, который он имел с Франко чуть раньше в этот день, увлекся и выступал с энтузиазмом. Он горячо заявил о Франко: «Завтра он будет нашим генералиссимусом, главой государства». Милян Астрай сказал: «Наш народ, наша армия, ведомые Франко, идут к победе». Парадом прошли фалангисты и легионеры, оркестр играл гимн Легиона «Женихи смерти» (Los novios de la muerte) и песню фалангистов «Лицом к солнцу» (Cara ai sol). Толпа скандировала: «Франко! Франко! Франко!» Сцены народного ликования в самых ярких красках были расписаны в прессе националистской зоны⁴⁴.

Пока перед дворцом ораторы распаляли толпу, Николас Франко и Кинделан составляли план завтрашней встречи хунты, на которой предстояло установить полномочия нового генералиссимуса. Ягуэ уже сделал свое дело, объявив в своей речи, что Легион хочет видеть Франко главнокомандующим. Николас Франко и Кинделан продолжали разыгрывать эту роль, позаботившись, чтобы по прибытии на аэродром в Саламанке Франко был встречен почетным караулом, состоящим не только из авиаторов, но и из подразделений карлистских «рекетес» и фалангистов. Таким образом, встречу предваряла демонстрация политической и военной силы Франко с элементами устрашающей символики⁴⁵. В понедельник утром 28 сентября Франко, Оргас, Кинделан и Ягуэ вылетели в Саламанку, «полные решимости», по словам Кинделана, «любой ценой достигнуть своих патриотических целей»⁵³.

На утреннем заседании одни генералы не проявили склонности обсуждать вопрос о полномочиях главнокомандующего; другие выступали за перенос принятия решения по этому вопросу на несколько недель. В конце концов они в обстановке единодушия (истинного или показного) согласились сделать Франко главнокомандующим. Но в их намерениях не было и намека на то, что ему доверяется политическое руководство. Считалось, что скоро падет Мадрид и вот-вот война окончится, и генералы не были настроены возлагать на Франко широкие полномочия, поскольку подозревали, что потом убедить его отказаться от них будет трудно. Однако Кинделан настаивал на обсуждении и даже зачитал проект декрета. В соответствии с его первой статьей предусматривалось подчинение главнокомандующему армии, флота и авиации, во второй говорилось, что главнокомандующий будет называться генералиссимусом, а в третьей — что пост генералиссимуса предусматривает наделение Франко функциями главы государства, «пока длится война». Последняя фраза гарантировала Франко поддержку генералов-монархистов. Предложение о роспуске Хунты национальной обороны было встречено враждебно, особенно со стороны Молы. Он признавал, что Франко был выше всех по профессиональным качествам, но это вовсе не значило, что он был готов вручить ему абсолютную политическую власть. Даже Оргас колебался, не зная, стоит ли поддерживать Кинделана.

За обедом Кинделан и Ягуэ стали обрабатывать своих товарищей, описывая сцены ликования в Касересе. Несомненно, Ягуэ напирал на волю Легиона, а Николас Франко подчеркивал заинтересованность немцев в принятии декрета. Перед вторым, дневным, заседанием Кейпо и Мола отправились в свои штабы. Наконец с трудом было достигнуто соглашение, что Франко будет главой правительства и генералиссимусом. Кабанельяс обязался за два дня придать соглашению законную силу⁴⁶. Покидая встречу, воодушевленный Франко сказал гостеприимному хозяину, Антонио Пересу Табернеро: «Это самый важный момент в моей жизни»⁴⁷. Кабанельяс, по-прежнему охваченный сомнениями, решился подписать декрет только к ночи 28 сентября и только после длительных телефонных консультаций с Молой и Кейпо. По словам сына Кабанельяса, Кейпо де Льяно сказал: «Франко — свинья⁵⁴. Мне он никогда не нравился и не нравится. Придется играть в эту игру, пока он не зарвется». Более осторожный Мола пояснил, что не испытывает радости от такого выбора, но альтернативы Франко не видит⁴⁸.

Кабанельяс доверил профессору международного права Хосе Янгуасу-и-Мессиа составить текст декрета — официального документа хунты, оформляющего принятое решение. В первой статье было сказано, что «во исполнение соглашения, достигнутого Хунтой национальной обороны, Главой правительства Испанского государства провозглашается Его Высокопревосходительство господин генерал-майор Дон Франсиско Баамонде, который примет на себя всю власть в новом Государстве». Поговаривали, что, перед тем как быть напечатанным, текст декрета был подделан самим Франко либо его братом. Рамон Гаррига, который позже будет состоять в пресс-службе Франко в Бургосе, утверждал, будто Франко, прочитав текст, вычеркнул упоминание о том, что он будет главой правительства временно — «пока длится война»; потом текст был передан на подписание Кабанельясу. Но в подделке не было особой необходимости. Приняв по декрету пост главы правительства испанского государства, Франко тут же стал именовать себя просто главой государства, присвоив себе соответственно и всю полноту власти. Надежды монархистов, таких, как Кинделан, Оргас или Янгуас, оказались обманутыми. Достигнув пика власти, Франко и не помышлял передавать ее в течение своей жизни королю, хотя все время умело подпитывал надежды монархистов⁴⁹. Вся националистская пресса объявила, что Франко провозглашен главой испанского государства (Jefe del Estado Espanol). Только карлистская «Дьярио де Наварра» совершила «грех», назвав Франко главой правительства испанского государства (Jefe del Gobiemo del Estado Espanol)⁵⁰.

Кабанельяс говорил по поводу назначения Франко: «Вы сами не знаете, что вы натворили, потому что вы не знаете его так, как я, поскольку он был под моим началом в африканской армии и командовал подразделением в моей колонне; и если, как вы того хотите, ему будет отдана Испания, он посчитает ее своей и никому не позволит заменить себя ни во время войны, ни после нее до самой смерти»⁵¹. Слова Кабанельяса потрясающе схожи с оценкой, сделанной позже полковником Сехисмундо Касадо, тоже бывшим «африканцем»: «Франко олицетворяет собой мышление «терсио», вот и все. Нам говорили: «Возьми столько-то человек, займи такую-то позицию и не трогайся оттуда, пока не получишь нового приказа». Франко занял государственные позиции, и поскольку у него нет командира, он с них не тронется»⁵².

Франко получил неисчислимый политический капитал благодаря решению отвернуть от Мадрида. Двумя днями позже было заново инсценировано освобождение Алкасара, и кинозрители мира видели на экранах Франко, расхаживающего по камням вместе с изможденным Москардо. Москардо перед камерами повторяет Франко свою знаменитую фразу: «без перемен» (sin novedad)⁵³. За одну ночь генералиссимус Франко приобрел международную известность, стал военным символом националистов. В националистской зоне Испании его представляли не иначе как спасителем осажденных героев. Должно быть, немалую радость ему доставило признание его сходства с великими героями-воите-лями средневековой Испании.

Эту аналогию поддерживала и Церковь в высказанном 30 сентября длинном пастырском послании под названием «Два города», которое составил епископ Саламанки доктор Энрике Пла-и-Деньел. Церковь уже давно стояла на стороне мятежников, но никогда не давала таких однозначных оценок, как Пла-и-День-ел. Его вдохновило благословение, данное 14 сентября Папой Пием XI испанским беженцам в Кастелгандолфо, в нем Папа называл действия националистов христианским героизмом, а поступки республиканцев диким варварством. Пла-и-Деньел процитировал из святого Августина, чтобы провести разницу между земным городом (республиканская зона), где господствуют ненависть, анархия и коммунизм, и небесным городом (националистская зона), где правят любовь Господня, героизм и мученичество. В первый раз выражение «крестовый поход» было использовано применительно к Гражданской войне в Испании⁵⁴.

Текст послания показали Франко еще до опубликования. Он не только одобрил его, но и в соответствии с ним подправил собственную риторику, чтобы выжать из послания максимум политической выгоды. Использовав идею религиозного крестового похода, Франко мог выставлять себя не только защитником Испании, но и религии вообще. Не говоря о том, что это льстило его самолюбию, такой пропагандистский прием мог дать огромную пользу в плане международной поддержки дела мятежников⁵⁵. Например, многие члены британского парламента от консервативной партии стали поддерживать Франко после того, как он начал переходить от фашистских лозунгов к христианским. Сэр Генри Пейдж Крофт, депутат от округа Борнмут, назвал его «отважным и благородным христианином», а капитан Рэмси, от округа Пиблз, посчитал, что Франко «борется за христианское дело против антихриста». Такие люди исподь-зовали свое влияние в банковских кругах и в правительстве, чтобы ориентировать британскую политику на поддержку националистов⁵⁶.

Первого октября был провозглашен новый глава государства. Помпезность, с какой проходила процедура, трудно было представить себе еще десять недель назад. Перед зданием штаба военного округа в Бургосе приезда Франко ожидал почетный караул из солдат, а также из бойцов фалангисгской и карлистской милиции. Огромная толпа взорвалась овациями и приветственными выкриками, когда на площадь выкатил автомобиль Франко. В «тронном» зале, в присутствии дипломатов Италии, Германии и Португалии, Кабанельяс официально передал явно довольному Франко полномочия Хунты национальной обороны. Человек совершенно невпечатляющей внешности — тучнеющий коротышка, с лысиной и двойным подбородком, — Франко стоял в стороне на возвышении. Кабанельяс произнес: «Господин глава правительства испанского государства! Именем Хунты национальной обороны я передаю вам абсолютную власть в государстве».

Франко выпалил свой ответ с надменным видом, королевским самодовольством и уже появившейся властностью: «Мой генерал, господа генералы и руководители Хунты! Вам есть чем гордиться, вы получили Испанию раздробленной, а вручаете мне Испанию, сплотившуюся вокруг единого и великого идеала. Победа на нашей стороне. Вы передаете Испанию в мои руки, и я заверяю вас, что мой пульс не собьется, а рука всегда будет твердой...» После церемонии он вышел на балкон и произнес речь перед морем рук, поднятых в фашистском приветствии. Высокопарный тон здесь сменился разглагольствованиями о необходимости социальных реформ, отражавшими его стремление попасть в тон со своими нацистскими и фашистскими покровителями. Его циничным обещаниям долгое время будет суждено оставаться невыполненными. «Наше дело требует жертв от каждого — особенно от тех, у кого что-то есть, — в интересах неимущих. Мы не остановимся до тех пор, пока будет хоть один дом без света и хоть один испанец — без хлеба». Куда более правдивым оказалось его заявление в тот вечер по радио «Кастилия», что он собирается установить в Испании тоталитарное государство⁵⁷.

С этого дня, как говорилось, Франко именовал себя только главой государства (Jefe del Estado). Правда, на этой стадии у него было не так много этого самого государства. Его надо было создавать немедленно, пусть даже с малыми шансами на быструю удачу. Бургосская хунта была распущена, и ее место заняла Государственно-административная хунта (Junta Tecnica del Estado), которую возглавил генерал Фидель Давила⁵⁵. Генерал Оргас стал верховным комиссаром в Марокко, и в его задачу входило обеспечивать приток в армию националистов марокканских наемников. Государственно-административная хунта находилась в Бургосе, а Франко расположил свою штаб-квартиру в Саламанке, поближе к Мадридскому фронту (но не слишком близко), в часе езды от Португалии — на случай, если дела обернутся плохо. Моле было поручено командовать Северной армией, сформированной из его войск, дополненных африканскими частями. Кейпо де Льяно получил под свое начало Южную армию, которую составили отдельные части, действовавшие в Андалусии, Бадахосе и Марокко. Кабанельясу в наказание за его прохладное отношение к выдвижению Франко дали чисто символический пост инспектора армии. У Франко редко находилось время, чтобы принять его у себя в Саламанке. Несомненно, он не мог забыть, что Кабанельяс когда-то был его начальником и, как в свое время Санхурхо, обычно звал его Франкито⁵⁸. Не терпел он и других людей, которые когда-то стояли выше него, например, Хиля Роблеса, впавшего в немилость у нового главы государства⁵⁶.

После избрания националистским лидером он первым делом направил выспренние телеграммы Гитлеру и Рудольфу Гессу. Гитлер ответил ему, похоже, лишь устно, через германского дипломата, графа Дю Мулен-Эккарта (Du Moulin-Eckart), которого Франко принял 6 октября. Гитлер считал, что окажет Франко большую услугу, если до взятия Мадрида не будет официально признавать националистское правительство. Франко выразил «сердечную благодарность фюреру и бесконечное восхищение им и новой Германией». Дю Мулена впечатлил искренний восторг, который производила на Франко нацистская Германия. Он докладывал: «Сердечность, с которой Франко выражал свое благоговение перед фюрером и свои симпатии к Германии, и та дружественность, с которой он меня принимал, не позволяют ни на минуту усомниться в искренности его отношения к нам»⁵⁹.

После этого в националистской зоне началась массовая, в типично фашистском стиле, пропагандистская кампания по превращению Франко в фигуру общенационального масштаба. Эквивалентом титулов «фюрер» и «дуче» выбрали слово «каудилво», которое к тому же указывало на параллель между Франко и полководцами средневековой Испании. Франко, как и они, считал себя воином Господним, сражающимся против неверных, которые хотят разрушить национальную веру и культуру⁵⁷⁶⁰. Все газеты националистской зоны были обязаны выходить с лозунгом «Одно отечество, одно государство, один каудильо» (Una Patria, un Estado, un Caudillo) под названием газеты — копия гитлеровского «Один народ, один рейх, один фюрер» (Ein Volk, ein Reich, ein Fiihrer). Стали ритуальными и все более частыми скандирования: «Франко! Франко! Франко!» Повсюду распространялись тексты выступлений Франко.

Почти сразу же по вступлении Франко на пост его брат Николас предпринял попытку организовать франкистскую партию — по аналогии с Патриотическим союзом (Union Patriotica) Примо де Риверы. Предполагалось, что в нее войдут консерваторы из СЭДА, поэтому действия Николаса были встречены в штыки фалангистами. Учитывая, что Фаланга в это время быстро росла, братья поняли, что их действия оказались преждевременными, и забросили свою идею⁶¹. Вообще во всем происходящем усматривается ирония истории: неограниченные полномочия были предоставлены Франко в надежде на близкую победу. На самом деле победа националистов отодвинулась далеко в будущее. Отчасти это зависело не от каудильо, а от таких факторов, как прибытие Интернациональных бригад и русских танков и самолетов, как создание Народной армии. Однако даже в том, что такие вещи смогли произойти, можно усмотреть вину самого Франко, который примерно на две недели задержал поход на Мадрид, вернувшись в Толедо, потратив время на празднества в честь своего восхождения на вершину власти. Позже станет похоже, будто Франко будет заинтересован в затягивании войны, чтобы иметь время уничтожить своих политических противников справа и слева и укрепить механизмы своей власти.

После того как Франко сделался главой государства и к нему оказались прикованы взгляды всей националистской Испании, франкистские пропагандисты стали лепить из него образ католического крестоносца, вовсю напирать на его религиозность. С 4 октября 1936 года у. него появился и оставался до конца жизни личный священник, отец Хосе Мариа Буларт⁶². Каждый день Франко начинался с мессы — в этом была и политическая игра, и сказывалось влияние доньи Кармен. Дабы ублажить жену, вечерами, когда позволяло время, он читал с ней вечернюю молитву — хотя, по крайней мере на этой стадии своей карьеры, без особого удовольствия⁶³. Нельзя с полной уверенностью утверждать, что влияние Кармен Поло сказалось на росте амбиций ее мужа; то же касается роли, которую сыграло в жизни Франко послание епископа Пла-и-Деньела, в котором содержалось упоминание о крестовом походе. Но донья

Кармен верила в его божественную миссию, а серьезная церковная поддержка могла убедить в этом и Франко⁶⁴.

Поверив в свои особые отношения с божественным провидением, став более изолированным от окружающей обстановки и нагруженным властью и ответственностью, он сделался подчеркнуто религиозным⁵⁸. Возможно, он искренне искал в религии душевного успокоения, но его повышенная религиозность показывала также, что он отчетливо понимал, какую неизмеримую помощь Католическая церковь могла оказать ему для получения международной и внутренней поддержки. На рост генералиссимуса в его собственных глазах существенно повлияло официальное одобрение и благословение со стороны Церкви. Вопрос состоял не в широкой поддержке со стороны Католической церкви дела националистов, а в том, что Франко получил признание со стороны Церкви как защитник религии. Энергия, с которой Франко добивался такого признания, была не меньше той, с которой Франко начал демонстрировать свои претензии на статус монарха. Религиозный ритуал играл важнейшую роль в подъеме авторитета фигуры короля в великие времена зарождения современной Испании. Веря, что он является наследником и продолжателем мифического золотого века, Франко считал само собой разумеющейся всестороннюю поддержку Церковью его правления. Соответственно с этим, он присвоил себе монаршью прерогативу входить и выходить из церквей под балдахином (bajo palio).

Первого октября примас Испании кардинал Исидро Гома-и-Томас прислал Франко телеграмму с поздравлением по случаю освобождения Алкасара и возведения его на пост руководителя государства. Второго октября Франко ответил ему одним из самых своих высокопарных посланий. Оно начиналось словами: «Принимая полномочия Главы Испанского Государства со всеми вытекающими из этого обязанностями, я не мог бы получить при этом большей помощи, чем благословение Вашего Преосвященства»⁶⁵. Это стало началом тесных взаимоотношений между ним и кардиналом Гома.

Друзья-генералы были несколько ошарашены той легкостью, с которой новый генералиссимус установил дистанцию между собой и окружающими и стал проявлять прямо-таки королевские замашки. Своей штаб-квартирой он избрал епископский дворец Саламанки, который ему любезно уступил Пла-и-Деньел. Через две недели после прихода Франко к власти посетители дворца, который стал известен как штаб-квартира (cuartel general), обязаны были одеваться для приема в подобающие костюмы⁶⁶. Франко вечно находился в окружении марокканской гвардии (Guardia Mora), которая будет повсюду сопровождать его до конца 50-х годов. Одетые в сверкающую форму, они, словно статуи, стояли по всему дворцу — наглядное выражение азиатского деспотизма в действии. Приехали немецкие специалисты и соорудили во дворце бомбоубежище⁶⁷. Портреты Франко были везде — на стенах зданий в учреждениях и школах. Кроме портретов, на стенах появились написанные по трафарету лозунги типа «Цезари были непобедимыми генералами. Франко!» Все ведущие пропагандисты были задействованы, чтобы раздувать миф о политическом и военном гении Франко. Восхваление и лесть приняли такие масштабы, которые не могли не сказаться дурно на его личности⁶⁸.

Пытаясь превратить наспех сколоченный чиновничий аппарат, более-менее справлявшийся с делами в военное время, в государственный аппарат, Франко сделал несколько ошибок при подборе сотрудников. Наконец это предприятие взял в свои руки его свояк Рамон Серрано Суньер. Брат генералиссимуса Николас был, возможно, мастер делать королей, но у него плохо получалось руководить канцелярией. Благодаря своему родству с генералиссимусом и работе бок о бок с ним, в соседнем кабинете, Николас скоро приобрел громадную власть. Своим поведением он куда больше напоминал отца, чем брата, слыл известным бонвиваном, чей богемный и хаотический образ жизни приводил в замешательство всех знавших его. Он вставал в час дня, до трех принимал посетителей, потом исчезал на обед до семи, а там начиналась вечерняя жизнь. Появившись в своем кабинете к полуночи, он мог работать до четырех-пяти утра и часто заставлял посетителей ждать его по семь-восемь часов. Учитывая его отношения с генералиссимусом, мало кто роптал, хотя такая практика особенно бесила немцев⁶⁹. И, несмотря на свою власть и высочайшее покровительство, он ничего или почти ничего не сделал для создания управленческой инфраструктуры.

Но еще более катастрофические последствия имело назначение руководителем службы прессы и пропаганды Миляна Астрая. Возможно, Франко нравилось угодничество Миляна, но деятельность того была контрпродуктивной. Уже через несколько дней после прихода Франко к власти Милян начал восхвалять его как человека, «ниспосланного Богом повести Испанию к освобождению и величию», как человека, «который спас ситуацию во время республиканского восстания в Хаке» и «величайшего стратега века»⁷⁰. Он руководил пресс-службой как казармой, созывая журналистов свистком и инструктируя их как легионеров перед операцией. Франко, похоже, считал Миляна Астрая чем-то вроде талисмана, приносящего удачу, но глупости последнего нанесли делу националистов большой вред⁷¹. Милян на удивление неудачно подбирал себе помощников. Поскольку после перелета на «Драгон рапиде» между Франко и Луисом Болином установились хорошие отношения, Милян назначил последнего руководить прессой на юге националистской зоны и удостоил его почетного звания капитана Легиона⁷². Болин начал носить военную форму и вовсю использовать ее. Он пытался регулировать информационный поток путем запугивания иностранных журналистов. С подачи Миляна Астрая он постоянно угрожал иностранным журналистам расстрелом. Особенно широкую известность получил случай с заключением за решетку Артура Кёстлера (Arthur Koestler), вызвавший международный скандал, только после которого журналист был освобожден из тюрьмы. Потом вышла в свет книга Кёстлера «Испанский завет», и в итоге Болин впал в немилость⁷³.

Печатью на севере управлял человек с дурной славой — капитан Гонсало де Агилера, граф Альба-и-Йелтес, бывший кавалерист, большой любитель поло. Его взяли на должность за фанатизм и за прекрасное знание английского, немецкого и французского языков. Капитан Агилера принес больше вреда, чем пользы, своими скандальными высказываниями, которые журналисты очень любили цитировать. Многие из его высказываний были просто выражением мнения офицерства. Как-то перед иностранными корреспондентами он назвал испанские массы — «животными», обосновывая необходимость «убивать, убивать и убивать». Он хвастал перед журналистами, что в день начала Гражданской войны самолично убил шесть своих рабочих — «чтобы показать- пример другим». Он объяснял тем, кто имел желание его слушать, что глубинной причиной Гражданской войны стало изобретение канализации: «Раньше отбросы общества уничтожались различными очень полезными болезнями; а теперь все выживают и, конечно, их слишком много». «Если бы у нас не было канализации в Мадриде, Барселоне и Бильбао, все эти красные предводители попере-дохли бы еще в детстве и теперь не возбуждали бы толпу и не проливали бы добрую испанскую кровь. Когда война закончится, мы уничтожим канализацию. Наилучший контроль за рождаемостью в Испании — это тот, который Бог пожелал нам дать. Канализация — роскошь, которую получат только те, кто этого заслуживает, хозяева Испании, а не рабское быдло»⁷⁴. Он считал, что мужья имеют право пристреливать неверных жен. Сопровождая влиятельную журналистку Вирджинию Каулс (Cowles), Агилера то и дело сбивался на сексуальные темы и отвлекался от них, чтобы произнести нечто вроде: «Хорошие ребята эти немцы, но немного слишком серьезные; такое впечатление, что около них никогда не бывает женщин, но я думаю, они не за этим сюда приехали. Если они перебьют достаточно красных, мы сможем им все простить»⁷⁵.

Милян вряд ли подходил на роль человека, который должен представлять «новое государство» Франко внешнему миру, и это стало особенно очевидным 12 октября 1936 года во время празднования в Саламанке годовщины открытия Христофором Колумбом Америки. По-королевски величественная церемония как бы подчеркивала вечность «нового государства». В кафедральном соборе была воздвигнута трибуна для почетных гостей. Франко не присутствовал, но его представляли генерал Варела и донья Кармен. С проповедью выступил доминиканский священник отец Фраиле. Он воздал хвалу Франко за восстановление «духа единой, великой, имперской Испании». Затем торжества продолжились в здании университета под председательством пожизненного ректора (Rector РегрёШо), 72-летнего философа и романиста Мигеля де Унамуно. Тот заявил, что председательствует от имени генерала Франко, который занят неотложными делами.

Пошли речи о величии имперского прошлого Испании и о будущем величии. Один из ораторов, Франсиско Малдонадо де Гевара, говорил о Гражданской войне как о борьбе Испании за свои традиционные и вечные ценности против анти-Испании красных, басков и каталонцев и, похоже, разозлил Унамуно, который уже пострадал от «логики террора», пережив аресты и убийства друзей и за неделю до этого посетив Франко в епископском дворце и тщетно просив за нескольких брошенных в тюрьму знакомых⁷⁶. Человеконенавистнический тон речи Малдонадо спровоцировал какого-то легионера выкрикнуть «Да здравствует смерть!» (Viva la muerte) — боевой клич Легиона. Потом вмешался Милян Астрай, троекратно выкрикнув «Испания!» — а в ответ услышав ритуальный ответ националистов: «Единая! Великая! Свободная!» Унамуно осудил необузданное восхваление войны и репрессий. Он сказал, что «гражданская война — война нецивилизованная»⁵⁹, что «победить — это не убедить» (veneer no es convencer), что каталонцы и баски не больше антииспанцы, чем присутствующие на церемонии. «Я баск и посвятил всю свою жизнь преподаванию вам испанского языка, которого вы не знаете». В этот момент его перебил рассвирепевший Милян Астрай. Он встал и начал оправдывать мятеж, все больше вводя себя в раж. Унамуно стоял на своем. Он указал, что лозунг «Да здравствует смерть» носит пустой и некрофилический характер. Милян закричал: «Смерть интеллектуалам!» На это Унамуно ответил, что он находится в храме науки и здесь такие слова звучат кощунственно.

В зале поднялся шум. Телохранители Миляна Астрая стали угрожать Унамуно, но тут вмешалась донья Кармен. Проявив разум и немалую смелость, она взяла уважаемого профессора за руку, вывела его из зала и отвезла домой на официальном автомобиле. Двое свидетелей этой сцены утверждали, правда, что Милян Астрай сам велел Унамуно взять жену главы государства и уйти⁷⁷. В Саламанке в то время царила такая атмосфера страха, что от Унамуно отвернулись все его знакомые, а коллеги настояли на его уходе из университета⁷⁸. Репрессированный, находясь фактически под домашним арестом, столкнувшись с «коллективным помешательством» и «моральным самоубийством Испании», он умер в конце декабря 1936 года⁷⁹. Тем не менее на похоронах его превозносили как фалангисгского героя⁸⁰. Почти тридцать лет спустя Франко в разговоре с кузеном сказал, что поведение Унамуно было «достаточно досадным, недопустимым на патриотической церемонии, в такой знаменательный день, в националистской Испании, которая сражалась на поле боя с жестоким врагом и преодолевала огромные трудности на пути к победе». Он все еще рассматривал поведение Миляна Астрая как абсолютно оправданный ответ на провокацию. Все же тогда Франко счел за благо убрать Миляна Астрая с его поста⁸¹.

Инцидент с Унамуно практически не повлиял на процесс укрепления положения Франко в качестве бесспорного лидера. Политические события разворачивались для последнего благоприятно. В ходе штурма Мадрида генералиссимусу нечаянно улыбнулась фортуна по принципу: «не было бы счастья, да несчастье помогло». Наступление на столицу и хвастливое заявление Молы по радио о том, что близится захват ее «пятой колонной» — тайными сторонниками националистов, — вызвали в Мадриде панику. В качестве ответных мер последовали жестокие расправы над правыми — как отдельными диверсантами, так и большими группами заключенных мадридских тюрем, которых вывезли в Паракуэльос-де-Харама и уничтожили⁸². Среди жертв массовой расправы над националистами оказался один из потенциальных соперников Франко в борьбе за политическое лидерство — Хосе Антонио Примо де Ривера. Фалангистский вождь находился в республиканской тюрьме в Аликанте с момента своего ареста 14 марта 1936 года. Его бегство или обмен бьыи не таким уж и невозможным делом⁶⁰, хотя, учитывая его высокое положение, отнюдь не простым. Однако в данном случае Франко не проявил активности, и ни того ни другого не случилось.

Это и понятно. Франко нуждался в Фаланге для политической мобилизации гражданского населения, а также для демонстрации единства его идеалов с германскими и итальянскими союзниками. Однако, если бы харизматический лидер Фаланги Хосе Антонио Примо де Ривера вдруг очутился в Саламанке, то Франко не смог бы распоряжаться и манипулировать Фалангой так, как он это делал впоследствии. В конце концов, Хосе Антонио с некоторых пор стал проявлять осторожность в вопросе о тесном сотрудничестве с армией, потому что опасался, что Фалангу будут использовать просто в качестве пушечного мяса и модной идеологической декорации. В своем последнем интервью, которое он дал 3 октября 1936 года Джею Аллену и которое было опубликовано 9 октября в «Чикаго дейли трибюн» и 24 октября в «Ньюс кроникл», фалангистский лидер выразил недовольство тем, что предпочтение отдается защите традиционных ценностей в ущерб радикальному социальному сдвигу, проповедуемому его партией⁸³. Даже если принять во внимание, что Хосе Антонио перебарщивает со своей революционностью, чтобы отчасти угодить своим тюремщикам, все равно расхождение с политическими планами Франко очевидно. На самом же деле, как поведал Аллен американскому послу Клоду Боуэрсу, Хосе Антонио вел себя вызывающе, и Аллену пришлось сократить интервью «из-за потрясающе неблагоразумных высказываний Примо»⁸⁴.

Франко, как человек, прошедший все ступеньки социальной лестницы, казалось бы, должен был преклоняться перед харизматическим и светским Хосе Антонио, который к тому же был сыном генерала Примо де Риверы. Однако, несмотря на многолетние старания Рамона Серрано Суньера, их отношения так и не сложились. Хосе Антонио смотрел на Франко как на помпезного, поглощенного собой сверхосторожного, почти трусливого, человека. Их отношения окончательно испортились весной 1936 года во время повторных выборов в Куэнке, когда Хосе Антонио самым решительным образом воспротивился включению генерала в список кандидатов от правых сил. Этого Франко никогда ему не простил.

Еще не будучи лидером националистов, Франко обдумывал планы объединения различных политических течений внутри националистской коалиции вокруг единого центра. В конце августа он сказал Мессершмитту, что партии СЭДА предстоит исчезнуть. Шестого октября, в беседе с графом Дю Мулен-Эккартом, новый глава государства информировал посетившего его дипломата, что в тот момент его больше всего занимала проблема «унификации идеи» и создания «общей идеологии» в армии, Фаланге, в среде монархистов и в СЭДА. Он доверительно сообщил своему визитеру, что придется действовать с оглядкой. Если принять во внимание собственный консерватизм Франко и связь элиты националистской коалиции со старым порядком, такая осторожность действительно была необходима. Унификацию можно было осуществить лишь посредством политического разоружения многочисленной и громкоголосой Фаланги. Теперь, после смерти фалангистского лидера, это становилось возможным.

Попытки освободить Хосе Антонио все же предцринимались, и Франко, хотя и с неохотой, давал на них свое согласие, поскольку не дать его — значило рисковать добрым отношением к себе со стороны Фаланги, которая оказывала полувоенную и политическую помощь во всей мятежной зоне. Вначале дело освобождения своего вождя возглавили изолированные группы фалангистов в Аликанте. Потом, в начале сентября, были предприняты более серьезные попытки — в то время страну посетили немцы, рассматривавшие Фалангу как испанский компонент будущего нового мирового порядка. Германская помощь в деле освобождения лидера фалангистов была оговорена на самом высоком уровне, и немцы получили заверения, что операция одобрена генералом Франко.

Прецеденты такого рода уже имели место. Так, Франко просил немцев о помощи в освобождении родственников Исабель Паскуал де Побил, жены его брата Николаса. Благодаря усилиям Ханса Иоахима фон Кноблоха, германского консула в Аликанте, восемнадцать родственников Паскуал де Побил под видом немецких моряков были взяты на борт германского военного корабля. И при попытке освободить фалангистского лидера ставка делалась на взаимодействие между командами стоявших в порту Аликанте германских кораблей и фон Кноблохом. Кноблох действовал в контакте с подвижным, нервным фалангистом Агустином Аснаром; у них был разработан примитивный план освободить Примо де Риверу за взятку. План провалился, Аснара схватили, но он чудом спасся. На фон Кноблоха было совершено покушение, и после этого, 4 октября, республиканцы выдворили его из Аликанте⁸⁵.

Прибыв 6 октября в Севилью, фон Кноблох и Аснар возобновили попытки освободить Хосе Антонио. Фон Кноблох разработал план подкупа республиканского гражданского губернатора Аликанте, а Аснар готовил побег фалангистского лидера. Обоих принял Франко. Поблагодарив фон Кноблоха за вывоз из Аликанте родственников своего брата Николаса, Франко дал добро на дальнейшие попытки спасения Хосе Антонио. Однако это устное позволение Франко дал скрепя сердце. Фон Кноблох вернулся в Аликанте, чтобы продолжать осуществление своего плана, а Франко сообщил германским властям, что настаивает на ряде условий: спасать Хосе Антонио следует без выкупа; если же платить все-таки придется, то следует поторговаться; фон Кноблох не должен принимать участия в операции. Эти странные условия существенно уменьшали шансы на успех, но немцев они не остановили. Потом от Франко поступили еще более странные инструкции: в случае успеха операции факт освобождения Хосе Антонио должен храниться в секрете; в случае освобождения ему не следует находиться вместе с фон Кноблохом — главным связующим звеном с фа-лангистским руководством; его должен будет допросить человек, назначенный самим Франко; его не должны высаживать⁶¹ в националистской зоне без разрешения Франко. Франко сообщил немцам, что есть сомнения в психическом здоровье Примо де Риверы. И операция оказалась сорванной⁸⁶.

Следующая попытка освободить Примо де Риверу исходила от Рамона Ка-саньяса Паланки, руководителя (Jefe) Фаланги в Марокко. Он предложил обменять его на жену и дочерей генерала Миахи, которые содержались в заключении в Мелилье. Франко, по-видимому, не разрешил предоставить участникам переговоров официальных полномочий, хотя позже он согласился, чтобы семья генерала Миахи была обменена на семью карлиста Хоакйна Бау. Каудильо отказался также разрешить другому фалангисту, Максимиано Гарсйа Венеро, развернуть международную кампанию за спасение жизни Хосе Антонио⁸⁷. Франко сорвал и старания Хосе Фината, графа де Майалде, друга Хосе Антонио. Май-алде был женат на внучке графа де Романонеса и сумел убедить почтенного политика употребить свои контакты с французским правительством и убедить Блюма вступиться перед Мадридом за Примо де Риверу. Франко задержал Романонеса с отъездом во Францию, а там подоспело и объявление смертного приговора⁸⁸.

Хосе Антонио Примо де Ривера был расстрелян в тюрьме Аликанте 20 ноября 1936 года. Франко тут же раскрутил пропагандистскую машину, чтобы извлечь максимум выгоды из смерти героя, а в душе радовался, что теперь не надо будет терпеть присутствие этого человека. Известие о казни пришло в штаб-квартиру Франко вскоре после того, как она состоялась⁸⁹. Во всяком случае, 21 ноября об этом написали националистские и французские газеты. Вплоть до 16 ноября 1938 года Франко публично предпочитал демонстрировать, будтб не верит, что Хосе Антонио мертв. Пока Франко проводил политические мероприятия, направленные на укрепление своей власти, ему был нужнее «живой» фалангистский лидер. После объявления о его смерти события могли бы развиваться так, что вопрос о новом лидере Фаланги встал бы раньше, чем Франко успел бы укрепить собственные позиции. Временный лидер Фаланги, горячий, но. недалекий Мануэль Эдилья (Hedilla), допустил тактическую ошибку, идя на поводу Франко. Первое сообщение о казни совпало с проведением 21 ноября в Саламанке III Национального совета Испанской фаланги и ХОНС — Хунт национально-синдикалистского наступления (JONS — las Juntas de la Ofensiva Nacional Sindicalista), но Эдилья не объявил там о смерти лидера в тщетной, но основанной на многочисленных слухах надежде, что их Хосе Антонио каким-то чудом удалось спастись. А после этого Франко уже имел дело с обезглавленной Фалангой⁹⁰.

В отношении Франко к «отсутствующему» Хосе Антонио Примо де Ривере ярко проявился до странности убогий ход его мыслей. В 1937 году он говорил Серрано Суньеру: «Возможно, они передали его русским, а те, возможно, кастрировали его»⁹¹. Франко использовал культ «отсутствующего» (ausente), чтобы поставить Фалангу под свой контроль. Вся фалангисгская символика и аксессуары были употреблены на то, чтобы замаскировать ее быстрое идеологическое разоружение. Некоторые работы Примо де Риверы оказались под негласным запретом, а ставший на его место Эдилья в 1937 году будет брошен в тюрьму и приговорен к смертной казни. Пропаганда представляла Франко в качестве истинного наследника Хосе Антонио, а в сугубо личных беседах каудильо высказывал свое презрение к фалангисгскому лидеру. Серрано Суньер однажды убедился, что одной похвалы в адрес Хосе Антонио достаточно, чтобы вывести Франко из себя. Как-то генералиссимус взорвался: «Видишь, вечно носятся с этим мальчишкой, будто он невесть что из себя представлял» (Lo ves, siempre а vueltas con la figūra de ese muchacho сото cosa extraordinaria). В другой раз Франко с видимым удовольствием сообщил, будто у него есть доказательства того, что Примо де Ривера умер как трус⁹².

Возможно, Хосе Антонио пытался каким-то образом предотвратить всеобщую бойню, но остается вопросом, удалось бы ему добиться такой цели в господствовавшей тогда атмосфере истерии? Этот человек был безусловно открыт идее национального примирения, от которой Франко был бесконечно далек не только во время войны, но и в последующие тридцать пять лет. В последние дни своей жизни Хосе Антонио в тюремной камере делал наброски состава и политики правительства «национального согласия», первым актом которого была бы всеобщая амнистия. Его отношение к Франко ясно проявилось в его комментариях по поводу последствий военной победы, которая, как считал Хосе Антонио, будет способствовать только консервации прошлого. Он видел в такой победе триумф «группы генералов с благородными устремлениями», но с угнетающе посредственным «уровнем политического мышления», приверженных «банальным простым истинам», опирающимся «на 1) непримиримый, грубый и неприятный древний карлизм; 2) консервативные классы, продажные, близорукие и трусливые; 3) аграрный и финансовый капитализм».

Бумаги, где Хосе Антонио изложил эти мысли, через военного коменданта Аликанте, полковника Сикардо, были направлены Прьето. Потом лидер социалистов переправил копии двум душеприказчикам Хосе Антонио — Рамону Серрано Суньеру и Раймундо Фернандесу Куэсте — в надежде вызвать разброд среди фалангистских пуристов. Это оказалось политической ошибкой. Поскольку Хосе Антонио был мертв, то значимость Серрано Суньера и Фернандеса Куэсты, как его душеприказчиков, выросла и дала им авторитет, который они использовали в интересах политики Франко⁹³. Доведись Хосе Антонио Примо де Ривере попасть в Саламанку, он наверняка стал бы критиком, и влиятельным критиком Франко. Тогда использование генералиссимусом в своих целях Фаланги в качестве готовой политической базы стало бы куда более затруднительным делом⁹⁴. Однако вовсе не следует допускать, что генерал Франко не спровадил бы куда-нибудь и Примо де Риверу, как он это сделал со многими другими.

Совсем другим было отношение Франко к своим родственникам — тут он проявлял живое участие и пренебрегал всеми принципами. Прецедентов такого покровительства в годы Гражданской войны было предостаточно, а после войны под его крылом так называемый «клан Франко» стал весьма преуспевать. Одним из примеров его готовности оказать протекцию своим близким была помощь родственникам Николаса по линии его жены. Всех поразила реабилитация его брата, левого экстремиста Рамона, несмотря на бурное противодействие некоторых важных военных чинов. В сентябре 1936 года Рамон Франко, который был в то время испанским военно-воздушным атташе в Вашингтоне, написал своему другу в Барселону, спрашивав, как его примут в республиканской зоне. Асанья вроде бы сказал их общему знакомому, что «пусть не приезжает, ему тут будет плохо». Не долго думая, Рамон решает ехать в националистскую зону, узнав, что брат стал главой государства⁹⁵.

Несмотря на свое активное анархистское и франкмасонское прошлое и несмотря на свое участие в различных революционных акциях, за которые другие платили жизнью, Рамон был радушно принят братом. В Севилье Кейпо де Льяно уже казнил Бласа Инфанте, андалусского адвоката-националиста, который вместе с Рамоном стоял в списке кандидатов-революционеров на выборах 1931 года. Обостренная озабоченность тем, как отреагируют на его поступок окружающие, которая помешала Франко в самом начале мятежа вступиться за своего двоюродного брата Рикардо де ла Пуэнте Баамонде, исчезла у Франко, когда речь зашла о родном брате. Рамона послали на Мальорку командовать там националистскими силами и дали звание подполковника. Это вызвало брожение в ВВС и стало причиной раздоров между Франко и Кинделаном, столько сделавшим для возвышения самого Франко. Двадцать шестого ноября Кинделан направил в адрес генералиссимуса письмо с решительным протестом против такого шага. В письме, написанном с соблюдением правил вежливости, признается право Франко отдавать такие приказы, какие он считает нужным, но Кинделан пишет о «личной обиде» в связи с тем, что с ним даже не проконсультировались. Он также пишет о недовольстве авиаторов-националистов, мнения которых в отношении этого назначения находились в диапазоне «от тех, которые согласны, чтобы он занимался авиационными делами за пределами Испании, до тех, которые требуют, чтобы его расстреляли»⁹⁶. Франко просто проигнорировал письмо и позже отомстил Кинделану, освободившись от него в конце войны. Франко пользовался своей властью с искусством и жестокостью Борджиа.