Герой со станции Фридрихштрассе

12

Мелкий дождь моросил с серого неба в то утро, когда заслуженный правозащитник Гаральд Вишневский вышел на улицу.

— Подходящая погода для революции, — буркнул он.

Вишневскому нравился тяжелый туман, запах влажной земли, похожий на выстрелы звук каштанов, падающих на крыши автомобилей. Ему казалось совершенно логичным, что по-настоящему поворотные события мировой истории происходили, как правило, в это время года. Осень была временем перехода, упадка и смены вех.

Ни одному здравомыслящему человеку, думал Вишневский, не взбредет в голову устроить революцию летом. Лето слишком теплое и вялое. Зима тоже далеко не идеальна для революции, потому что дни совсем короткие и люди неохотно покидают свои дома. Весной же хочется наслаждаться ароматом яблоневого цвета, влюбляться. Всякого рода гормоны, как говорил Ленин, губят революцион-нын настрой. Или это был Троцкий? Неважно, в лю бом случае остается только осень.

Для профессионального свидетеля времени, та кого как Вишневский, это был пиковый сезон. Его приглашали читать лекции не реже четырех раз в неделю. Дважды по сорок пять минут с перерывом. Или, в сжатой версии, шестьдесят минут без перерыва. Тема его лекций не менялась с девяностого года: «Моя жизнь при диктатуре». Сегодня на десять часов пятнадцать минут в его расписании стоял пятый класс начальной школы имени Германа Гессе в Кёпенике. Как уже выяснил Вишневский, проводить беседы о политике с пятиклассниками было настоящим адом. Так же как и с шести-, семи-, восьми-, девяти- и десятиклассниками. Длительность концентрации внимания у школьников составляла не больше десяти минут, остальное время они либо играли в телефонах, либо болтали. И хотя Вишневский никогда бы не произнес ничего подобного вслух, для себя он отметил, что такой вопиющей недисциплинированности во времена ГДР не было.

У здания школы его встретила госпожа Мёкель, учительница пятого класса. Госпожа Мёкель была очень взволнована. И очень молода. Возможно даже, подумал Вишневский, она родилась намного позже падения Стены.

— Замечательно, что вы пришли, господин Вишневский, исторические личности такого масштаба у нас еще не бывали!

— Ну какая уж там историческая личность… Вы преувеличиваете.

— Нет, вовсе нет! Это же так здорово — вживую увидеть человека, который был там, где творилась мировая история. Я уже все уши директору прожужжала, что необходимо пригласить свидетеля тех событий. Вот в школе имени Мендельсона во Фрид-рихсхагене недавно был выживший узник концентрационного лагеря. Это еще более захватывающе, то есть… не поймите меня неправильно…

— Ну что вы, я понимаю…

— Но этих выживших узников чрезвычайно сложно заполучить, нужно отправлять приглашение за несколько месяцев. Конечно, их осталось совсем мало. Вот почему я так обрадовалась вам, господин Вишневский. Сейчас, в историческую осень, даже правозащитники на дороге не валяются, если позволите так выразиться…

Вишневский вдруг почувствовал сильную усталость, он сосредоточился на одной точке у себя внутри, пока скрипучий голос госпожи Мёкель не стал тише и в конце концов совсем не заглох до невнятного бормотания. Он смотрел, как ее рот неугомонно открывался и закрывался, будто у карпа, выброшенного на берег. Этой технике приглушения Вишневский учился годами на бесконечных заседаниях, форумах, вечерах памяти и конференциях. Он назвал ее методом дельфина, потому что, подобно этим умным животным, он разработал своего рода сонар, позволявший даже из самого глубокого погружения в себя распознавать вопросы, обращенные к нему, и быстро выходить из спящего режима.

Эта техника зарекомендовала себя не только в работе, но и помогала Вишневскому в долгих разговорах с женой. Он считался хорошим слушателем как в профессиональной, так и в приватной сфере.

Главное было не расслабиться слишком сильно и не уснуть, как случилось однажды на заседании правления исторического общества Панкова, почетным членом которого он являлся уже десять лет. Требовалось оставаться бдительным: погруженным в себя, но при этом всегда начеку. Вот сейчас, например, госпожа Мёкель слегка повысила голос, что неизбежно указывало на вопрос. Вишневский мгновенно вернулся к беседе.

— Один вопрос, господин Вишневский, мне немного неловко, но… не разрешите ли до вас дотронуться?

— Что, простите?

— Ну, можно ли мне потрогать, например, вашу руку? — Не дожидаясь ответа, госпожа Мёкель приложила ладонь к левому предплечью Вишневского и горящими глазами взглянула на него. — Вы не представляете, господин Вишневский, что это ятя меня значит. В прошлом году мы с мужем были в Индии и встретили там старого монаха, он приложил к моему лбу руку, и это было так мощно, так самобытно…

Вишневский опешил. К счастью, госпожа Мёкель убрала руку, и они продолжили путь по длинному школьному коридору. Перед тем как открыть дверь в класс, она сказала:

— Мы с ребятами уже немного затрагивали тему разделения Германии, но не ожидайте от них слишком многого.

Парты в кабинете были составлены в большой круг. Госпожа Мёкель попросила Вишневского сесть на стул в центре класса, а потом обратилась к ученикам:

— Итак, на прошлом уроке я уже рассказывала вам, что Германия раньше была разделена стеной. По одну сторону от стены люди жили свободно и в достатке, а по другую — в неволе и нищете. Помните, как называлась неблагополучная часть?

Одна девочка подняла руку.

— Да, Мелани, — сказала госпожа Мёкель.

— Восток.

— Правильно, это была восточная часть. Но как называлась страна, дети?

В классе стояла звенящая тишина, ученики со скукой смотрели в пустоту.

— Ну же, давайте, мы же с вами это обсуждали, — сказала госпожа Мёкель. — Ладно, я вам помогу, эта страна называлась ГДР. И господин Вишневский, который сегодня нас посетил, жил в той стране и был очень недоволен и опечален тяготами жизни в ГДР. Но господин Вишневский был очень храбрым и боролся против злых правителей той страны.

Руку поднял мальчик:

— А как вы боролись?

Вишневский немного подумал.

— Словами.

— А-а, — разочарованно сказал мальчик.

— Я раздавал листовки на Александерплац, за что меня арестовали и бросили в тюрьму. А случилось это потому…

— И как вам было в тюрьме? — спросила девочка.

Вишневский со страданием в глазах оглядел класс, он решил думать о чем-то приятном, о чем-то, что могло бы придать ему сил. Вот только в голову ничего не приходило. Девочка все еще смотрела на него.

— Я… ну, это было… было тяжело. Я был совсем один и очень боялся.

Руку поднял другой мальчик:

— Вас пытали?

— Нет, к счастью, нет, но…

— По телевизору недавно показывали человека, который тоже жил в ГДР и сидел в тюрьме. Его пытали, — сказал мальчик.

— Да, очень жаль того мужчину, я…

— Ему не давали спать и не кормили, а еще избивали. Но он все равно никого не сдал.

— Это достойно восхищения, не каждый подобное выдержит.

— А вы, значит, кого-то сдали? — спросил мальчик.

— Йонас! — вмешалась учительница. — Что за вопросы? Я же сказала, что господин Вишневский был очень храбрым.

— А вы раньше были нищим? — спросил следующий мальчик.

— Нет, нищим я не был.

— Но ведь госпожа Мёкель сказала, что у вас там все жили в нищете.

Вишневский начинал злиться. На эту учительницу, на этих школьников, на этот день и эту осень. На самого себя. Он сделал глубокий вдох, стараясь успокоиться.

— Может, мы и были беднее некоторых людей с запада, но у нас не было ни безработных, ни бездомных. Жилье и еда обходились дешево. Дети ездили в летние лагеря, а в школе на переменах нам давали клубничное и шоколадное молоко.

Вишневский, к собственному удивлению, вдруг заговорил классическими аргументами ностальгирующих по ГДР, обычно это не входило в его программу. Но подобные вопросы его раздражали. К тому же ему правда очень нравились перерывы на молоко в школе. Ему казалось странным, что все эти сопляки с непереносимостью лактозы, включая их нервозных родителей, объявили чуть ли не ядом старое доброе цельное молоко. Вишневский готов был поспорить, что в ГДР не существовало никакой непереносимости лактозы. Да, было много других проблем и форм нетерпимости. Но никто не дрожал от страха перед стаканом молока.

— К слову, давали еще и ванильное молоко, — сказал Вишневский, — оно было самым вкусным. А на обед в школе нас сытно кормили, после чего мы играли на продленке, а не торчали в одиночестве дома за компьютером, как сейчас. Мы играли в футбол в парке, общались, целовались на площадке для настольного тенниса. Мы не были одни, мы всегда были вместе. Не существовало частных репетиторов, мы сами помогали друг другу с уроками.

Отличное было время! — Вишневский вдруг почувствовал себя очень хорошо.

Девочка подняла руку:

— Если тогда было так хорошо, почему же вы боролись против всего этого?

— Да не против этого я боролся! — прикрикнул Вишневский. — Не против этого! Я боролся против узости мышления, против принуждения, против запрета на инакомыслие, против всей мерзости! Вы и представить не можете, каково жить при диктатуре! Хотя порой мне кажется, что вы тоже живете при диктатуре — при диктатуре своих смартфонов, лайков и фальшивых друзей! И, честно говоря, прошлая диктатура мне нравилась больше! Удивлены, да?! Удивлены?!

Вишневский смотрел в испуганные лица детей. На мгновение в классе воцарилась полная тишина. Пока госпожа Мёкель не сказала:

— Что ж, это было очень оживленное погружение в историю. Благодарю, господин Вишневский.