Герой со станции Фридрихштрассе

34

Давно уже Хартунг не писал писем. Да еще ручкой. На бумаге. Бернд одолжил ему блокнот, в котором под белой страницей лежал разлинованный лист, чтобы строчки не съезжали. Несколько раз он начинал, останавливался, перечеркивал написанное и начинал сначала. Слова казались ему неуклюжими и далекими от того, что он действительно хотел сказать. Спустя два часа Хартунг решил больше ничего не зачеркивать, а дать волю своим мыслям и чувствам. Он написал:

Дорогая Паула!

В детстве у меня была книга, в которой одна фея влюбляла друг в друга людей с помощью волшебной пыльцы. Мне всегда казалось это очень удобным, пока однажды я не понял, что в реальной жизни работу феи люди выполняют самостоятельно. Хотя я до сих пор думаю, что эта фея все-таки где-то существует.

Наша с тобой история похожа на один из тех сюжетов, которые мы читали в школе. Ну ты помнишь, басни о животных, а в конце всегда мораль. В нашем случае лис, который на самом деле был обыкновенным хомяком, влюбился в лебедя, который чувствовал себя уткой.

Ладно, это немного запутанно. Слишком много животных, даже для басни. Но я продолжу писать в надежде, что ты все равно поймешь. Так вот: с помощью лжелиса лебедь понимает, что он не утка. Но лебедь еще не знает, что лис на самом деле хомяк. А когда узнает, снова начинает чувствовать себя уткой, и связь с хомяком становится для него невыносимой.

Паула, я знаю, стало еще запутаннее, но просто читай дальше. Теперь к сути. Главный вопрос: не должна ли эта история читаться совсем по-другому? Разве в огромном, необъятном царстве животных не может существовать такого зверя, как хомяколис, который однажды встречает лебедеутку? И между ними вспыхивает жаркий огонь, а искры разлетаются фейерверком. Потому что они наконец нашли друг друга, эти два промежуточных существа, которые всегда были слишком сложными для остальных.

Мораль у этой истории могла бы быть такой: неважно, кем люди себя считают, главное, что горит огонь и искры любви разлетаются фейерверком.

Хотел бы я сейчас видеть твое лицо, по которому так легко читать мысли. Наверное, на нем сейчас выражение как у волнующейся за пациента медсестры. В лучшем случае ты смеешься, пытаясь представить себе хомяколиса.

Сказать, чего мне больше всего не хватает с тех пор, как я видел тебя в последний раз пять дней и восемь часов назад? Это лишь малая часть, на полный список мне просто не хватит бумаги. Поэтому вот несколько пунктов:

твоей левой подмышки, особенно того красивого маленького пятнышка, которое называют родинкой, блеска в твоих глазах непосредственно перед тем, как ты начинаешь смеяться (кстати, я не знаю никого, до кого бы так долго доходили шутки, но благодаря этому я успевал насладиться блеском); той поразительной заинтересованности, с которой ты слушаешь меня, особенно когда мы лежим на твоем синем вельветовом диване, так забавно сплетаясь ногами. Наверное, если бы возле дивана раздевался Брэд Питт, ты бы и тогда не сводила с меня взгляда (что я нахожу удивительным, потому что на Брэда Питта даже я бы посмотрел);

той ребяческой радости, с которой ты крадешь кусочки салями с моей пиццы. Кстати, спасибо, что ешь салями и разделяешь со мной слабость к мясному фаршу (или, по крайней мере, притворяешься);

того, как ты недавно смеялась над собой (после того, как снова долго не могла понять шутку).

Я с легкостью мог бы продолжать этот список бесконечно, но боюсь, что от такого потока похвалы ты станешь самодовольной гусыней, что только усложнит первоначальную дилемму лебедеутки.

На нашем первом свидании на Фридрихштрассе ты сказала, что до сих пор боишься, что вокзал снова перенесет тебя из одной жизни в другую. Что ж, именно это и случилось со мной в тот день, когда мы стояли на перроне. Что я могу сделать, чтобы не потерять эту новообретенную жизнь? Я готов на все, лишь бы снова быть с тобой.

Напишу по-русски: я люблю тебя.

Твой хомяколис