Герой со станции Фридрихштрассе

08

Уже поздним вечером Ландман подъехал к «Кинозвезде». Репортеры давно разошлись, оставив после себя лишь несколько пластиковых стаканчиков на тротуаре как напоминание о журналистской своре, протолкавшейся здесь целый день. Ландман остановился, взглянул на затянутое облаками ночное небо, пытаясь собраться с мыслями. Всю дорогу в поезде до Берлина он размышлял. Ему стало ясно, что в одиночку Хартунг не справится с давлением и вниманием журналистов, которые теперь уже не оставят его в покое. Героический эпос о Хартунге продолжал распространяться как лесной пожар, в том числе благодаря социальным сетям. Если вчера Ландман считал, что история скоро забудется, то теперь у него было подозрение, что она только набирает обороты.

Без его помощи у Хартунга, вероятнее всего, сдадут нервы, он проболтается или запутается в показаниях. Упадет еще быстрее, чем поднялся, и утащит с собой на дно Ландмана. По сути, у Ландмана был выбор: либо сейчас же во всем сознаться, либо взять дело в свои руки.

Но сознаваться уже поздно. Даже грамотное признание будет стоить ему карьеры. Поэтому оставалось только наступление. Он не станет безучастно наблюдать за развитием событий. Он сам задаст им верное направление. У него есть документы и есть протагонист. Если им с Хартунгом действовать сообща, все получится.

Но как раз тут и начинались проблемы, поскольку Ландман совершенно не знал Хартунга. Он понятия не имел, как тот ведет себя в стрессовых ситуациях, насколько хитер, насколько изобретателен. И захочет ли вообще участвовать в его затее.

Ландман прекрасно осознавал, что ставки высоки. Он либо окажется на вершине, либо с треском провалится. Возможны даже оба варианта. Но не лучше ли так, чем действовать взвешенно и осторожно и бесконечно оставаться середнячком? Сколько раз Ландмана обгоняли коллеги ничуть не талантливее его! Все потому, что у них было достаточно наглости, потому что они шли напролом. Ландман как-то смотрел документальный фильм о Ники Лауде, который на вопрос о секрете своего успеха ответил: «Нужно решиться быть великим человеком. Потому что иначе вы так и останетесь маленьким». Отныне это станет его девизом. Ландман вдохнул прохладный ночной воздух и почувствовал прилив сил.

Он постучал в дверь видеотеки, Хартунг открыл не сразу.

— Ну что, все успокоилось? — спросил Ландман.

Хартунг зевнул — по всей видимости, уснул за прилавком, на левой щеке виднелся отпечаток скрепки.

— Мне жаль, что мои коллеги вам докучали, — продолжил Ландман, — такого я не ожидал. Если позволите, отныне я буду все координировать.

— Что вы собрались координировать?

— Ну, к примеру, интервью. Я уже подготовил список.

— Вы сказали, мне больше ничего не нужно делать и через две недели обо мне забудут!

— Да, я так думал, но интерес к вашей истории колоссальный, что, по сути, должно вам льстить: только подумайте, для вас сейчас открыты все двери…

— Мне все равно. Не вам же придется выставлять себя идиотом, а мне. Я думал, эти репортеры меня задавят.

— Поэтому мы и должны выбирать. По одному СМИ в каждой области, тогда получится сохранять эксклюзив и запрашивать гонорары.

— Гонорары?

— Да, не горы денег, конечно, но по пятьсот евро за интервью гарантирую. Одно для ежедневной газеты, одно для женского журнала, одно для радиостанции, одно для телевидения и одно для он-лайн-портала. Как вам идея?

— Ну… — замялся Хартунг. — Тогда ведь… что ж, это надо обдумать.

— Нам заранее присылают вопросы, мы вместе по ним проходимся, репетируем ответы. Вот увидите, такие интервью — всего лишь вопрос практики. И никто не упрекнет вас в непрофессионализме. Наоборот, вы будете выглядеть более обаятельным и убедительным, чем если бы вели себя уверенно.

— А если я не смогу ответить на какой-нибудь вопрос?

— Тогда скажете: «Мне не хотелось бы об этом говорить». Или: «Это слишком личное». Что больше подойдет, в зависимости от ситуации. Вас поймут.

— А вы будете на интервью? — спросил Хартунг.

— Это покажется… странным, я ведь журналист, а не пресс-секретарь.

— А если мы скажем, что я настаиваю на вашем присутствии? Потому что вы лучше ориентируетесь в документах и я не хочу ничего напутать;

Ландман задумался. Почему бы и нет. Таким образом он будет стоять у руля и сможет вмешаться, если вдруг возникнут лишние вопросы, с которыми Хартунг не справится.

— Ладно, это можно устроить. Главное — придерживаться того, что написано в статье.

— Даже того, что не совсем… ну вы понимаете?

— Вы имеете в виду незначительные искажения?

— Да, именно их.

— Не стоит мучиться угрызениями совести, господин Хартунг. Вы не лжете, вы просто недоговариваете — это большая разница. Вы сломали предохранительный болт на стрелке — факт. Сто двадцать семь граждан ГДР попали на запад — факт. Вы сидели в тюрьме Штази — факт. А все остальное — детали.

— А паук?

— Отвечайте: «Это слишком личное, мне тяжело об этом говорить». Или что-то в этом роде.

— И на этом все кончится?

— Непременно. Завтра мы подготовимся, послезавтра у нас день на все интервью. Каждый получит, что хочет. И вас оставят в покое.

Хартунг, казалось, расслабился. Он взял в холодильнике две бутылки пива, мужчины выпили. Ландман тоже почувствовал, что волнение утихает. В последние несколько дней он почти не спал, был напряжен и раздражителен. Все вокруг вертелось, приходилось незамедлительно реагировать и все время быть начеку. Этим вечером он впервые почувствовал, что контролирует ситуацию.

Все пройдет замечательно, — сказал он больше себе, чем Хартунгу. — Интервью ведь не экзамен, можете говорить о чем хотите. О жизни в ГДР, например. О том, как вы страдали.

— Ну что значит страдал. Было плохое и было хорошее, наверное, как и везде.

— Но не везде ты заперт за Стеной, за тобой следит Штази и нельзя купить джинсы.

— Это верно, — согласился Хартунг, — но о таком думаешь не каждый день. Да и привыкаешь ко многому. Порой мне кажется, что вся наша жизнь — одна большая привычка.

— Это очень интересная мысль, господин Хартунг, почти философская. Но было бы лучше, если бы на интервью вы рассказали немного о ваших страданиях. Именно этого ждут на западе, понимаете?

— Да, понимаю. Но это сложно…

— Нет, прошу, только не усложняйте. Просто, конкретно, коротко. Истории из детского сада, например. Как вам приходилось красить танки, петь русские песни и синхронно писать в горшок. Это растрогает людей, это запоминающиеся образы: маленькие невинные детки, которых муштруют, готовят к будням социализма.

Хартунг задумался о своем детсадовском времени, но не припомнил ни танков, ни походов на горшок по команде. Вспомнилось только, что иногда можно было выпить безалкогольного «Фасс-браузе» со вкусом ясменника, что на спортивные состязания он по какой-то причине нарядился ковбоем и это, разумеется, не повысило его шансы в забеге на шестьдесят метров. Он вспомнил роте грютце с ванильным соусом, штрейзелькухен прямо с противня. А главное — грудь госпожи Нучке, его воспитательницы. У нее была очень большая грудь, которая впечатлила Хартунга прежде всего потому, что его мать — когда-то единственный для него ориентир в плане груди — была сложена совершенно иначе. Он чувствовал мамину грудь, только когда сидел, прижавшись, у нее на коленях. Ощущения же от сидения на коленях у госпожи Нучке были совсем другие. Его голова будто лежала на большой теплой подушке. А еще госпожа Нучке пела с ним веселые песенки, в основном о животных, не похожих на других. Хартунгу особенно запомнилась песня о медвежонке, который не любил мед, из-за чего его все дразнили. Когда госпожа Нучке пела, ее тело вибрировало. Свитер пах стиральным порошком и сладкими духами, а на ногтях был вишневый лак. Именно так в то время Хартунг представлял себе счастье.

Однако ему каждый раз приходилось добиваться счастья заново, потому что госпожа Нучке брала к себе на колени не всех, а только самых непослушных. Хартунг быстро это понял и, когда группа начинала петь, дергал девочек за волосы или бил мальчиков кулаком в живот. Если это не помогало, он горланил что было мочи «Зайчик в норке», пока остальные не смолкнут и раздраженная госпожа Нучке наконец не посадит его к себе на колени. В детском саду Хартунг считался агрессивным и жестоким, многие родители опасались за своих детей. А это был всего лишь его способ занять местечко получше. Можно сказать, крик о любви.

— Что ж, — сказал Хартунг, — если подумать, немного я все же страдал.

Ландман понимающе кивнул.