Герой со станции Фридрихштрассе

07

Когда Хартунг на следующее утро, около одиннадцати, открыл дверь «Кинозвезды», на тротуаре уже собралась приличная толпа. Правда, были это вовсе не клиенты, желающие взять напрокат фильм. Стоило Хартунгу выйти на улицу, к нему тут же бросилась женщина с синим микрофоном в руке. Мигом подтянулись и остальные, и вскоре его окружили фотографы и операторы. Репортеры держали наготове свои блокноты, свет камер слепил глаза.

— Господин Хартунг, — заговорила с ним женщина с синим микрофоном, — как вы себя чувствуете?

Репортер в красном пуховике выкрикнул:

— Это самый масштабный побег за всю историю ГДР! Почему вы так долго молчали? Не хотели огласки? — При этом репортер попытался протиснуться поближе к Хартунгу, отпихивая женщину с микрофоном. Женщина сопротивлялась. Между ними завязалась небольшая потасовка, которой воспользовался мужчина в бежевом плаще, сунув под нос Хартунга диктофон:

— Что вы чувствуете, оказавшись сегодня на станции Фридрихштрассе?

Хартунг стоял в изумлении, думая о том, как часто видел подобные сцены по телевизору — когда журналисты осаждали знаменитостей. Ему всегда казалось, что быть в центре внимания, должно быть, великолепно, а теперь понял, какое это ужасное чувство. Тем более что все эти репортеры не выглядели по-настоящему заинтересованными. Скорее агрессивными, матерыми, ультимативными, как банда малолеток, желающих отнять у тебя бумажник.

Хартунг юркнул обратно в магазин и запер за собой дверь. Из-за прилавка он наблюдал за толпой журналистов: они разговаривали по телефону, курили, покупали кофе в магазине Бернда. Бернд давал развернутый комментарий перед камерой. Ну вот что ему не молчится? Хартунг набрал номер Ландмана и объяснил ситуацию, не спуская глаз с репортеров, которые тем временем удобно устроились на бетонных вазонах напротив «Кинозвезды». — Что мне делать? — прошептал Хартунг. — Они заваливают меня вопросами.

— Без паники! — сказал Ландман, чье беспокойство было слышно даже по телефону. — Ваша история разошлась по всем крупным новостным порталам, так что, очевидно, радио и телевидение не хотят оставаться в стороне.

— Но что мне им говорить? — спросил Хартунг. — Ничего не говорите. Оставайтесь на месте, не отпирайте дверь. Я сейчас же выезжаю в Берлин, вместе решим, что делать дальше.

Хартунг сел за прилавок, в дисководе ноутбука все еще был «Жандарм из Сен-Тропе» — как раз то, что нужно, чтобы отвлечься. Когда на экране появилась блондинка Николь, дочь жандарма Крюшо, Хартунг подумал о Натали. Одна отрада во всем этом деле — дочь позвонила ему.

Примерно через час в заднюю дверь постучали. Теперь эти приставалы начнут осаждать со всех сторон, подумал Хартунг, но, к счастью, это был всего лишь Бернд, прихвативший с собой пару банок пива.

— Миха, там такое творится, будто папа с визитом приехал, — с радостной улыбкой сказал он.

Хартунг устало кивнул:

Что ты им рассказал?

— О, они хотели знать о тебе все. Все, что я узнал о тебе за время нашей дружбы.

— Дружбы?

— Ясное дело, я говорил о тебе только хорошее.

— Что ж, это обнадеживает, — сказал Хартунг.

— Ты же, в конце концов, мне первому поведал эту историю.

— Что?

— Ну, помнишь, пару лет назад мы решили опробовать тот новый вишневый ликер, тогда-то ты и рассказал мне о рейхсбане.

— Должно быть, я сказал, что работал там, но на этом, пожалуй, и все.

— Я тоже деталей уже не припомню, но о Фридрихштрассе речь точно заходила. И об этих стрелках, которыми ты должен был управлять. Все это я вспомнил, прочитав статью. Кстати, еще раз спасибо за доверие. О таком ведь не каждому расскажешь, верно?

— Верно, Бернд, только самым близким друзьям, — смиренно согласился Хартунг, и они вместе досмотрели, как жандарм Крюшо ловит бандитов, укравших картину Рембрандта. Но Хартунг никак не мог сосредоточиться на фильме, его мысли постоянно улетали прочь. И почему он все-таки не настоял на том, чтобы Ландман исправил статью? Конечно, возвращать деньги было бы очень неприятно, но только ли в деньгах дело?

В заднюю дверь вновь постучали — Беата принесла тарелку с булочками.

— Для нашего героя, — прощебетала она, подошла к Хартунгу и посмотрела на него так, будто видела впервые. — Знаешь, а я совсем не удивлена, что ты способен на такие поступки, — сказала она. А поскольку Хартунг не успел среагировать, продолжила оживленно восхищаться характерной брутальностью восточногерманских мужчин, которые предпочитают делать, а не чесать языком. Прямо как ее бывший парень Мирко, музыкант из Галле, который обожал котлеты, мог сам поменять вентили на батарее отопления и предпочитал мочиться на открытом воздухе. — С Мирко я чувствовала себя как за каменной стеной, он был таким… Сильный, простой, настоящий мужчина. Не какой-то там дохляк.

Хартунг машинально кивнул, он прекрасно помнил Мирко, бахвалистого мачо, паразита, полгода прожившего за счет Беаты, прежде чем бесследно исчезнуть. Пока Беата зарабатывала на новую гитару Мирко, тот периодически захаживал в видеотеку и брал напрокат порнофильм. Всегда один и тот же, на протяжении месяцев. Из чистого любопытства Хартунг тоже решил его глянуть. Если он правильно помнил, сюжет развивался вокруг паренька, заблудившегося в горах и нашедшего пристанище у пышнотелой горной крестьянки, которая ублажала его на своей прочной крестьянской кровати. Вот тебе и брутальность восточногерманских мужчин, думал Хартунг.

— Ну же, попробуй, — сказала Беата и многозначительно улыбнулась.

Беате было за сорок, она родилась в Гельзенкирхене и скорее случайно, чем намеренно, попала в Берлин в конце девяностых. Она работала помощницей руководителя мебельной фирмы и была приятнейшим человеком из всех, кого знал Хартунг. К несчастью, Беата имела ужасный вкус относительно мужчин, и это привело к тому, что как-то раз она оказалась и в его постели. Оба сразу поняли, что совершили ошибку, и без лишних слов постарались забыть об этом как можно быстрее.

С тех пор они поддерживали друг друга во время «жизненных неурядиц», как говорил Хартунг. Сам он прекрасно понимал, что склонен скорее причинять страдания другим, чем страдать сам. Женщины любили его, потому что с ним было весело, и за счет густых волос и мальчишеского озорства в глазах выглядел он моложе своих лет. Как и любой мало-мальски сообразительный мужчина, Хартунг в какой-то момент вывел теорию своей личной жизни, суть которой заключалась в том, что с тех пор, как Таня от него ушла, он не мог подпустить к себе никакую другую женщину. Он был навеки меченым, его великое страдание ни за что не могли перевесить страдания помельче, которые он причинял время от времени из соображений самозащиты. Таким образом он сохранял баланс своих страданий.

А Беата иногда по-дружески напоминала ему, что с момента коварного предательства Тани прошло уже двадцать семь лет и что он тем временем достиг возраста, когда в отношениях уместна определенная зрелость чувств. Да, она была крайне дипломатична и ждала той же чуткости от Хартунга, чтобы тот не рушил ее самообман окончательно.

— Спасибо за булочки, — сказал Хартунг.

— На здоровье. — Она снова загадочно улыбнулась.

— Что случилось? Ты какая-то странная, — заметил Хартунг.

— Я тронута и взволнована, Михаэль, не буду скрывать. Я плакала, читая, что они делали с тобой в тюрьме. Я больше никогда и ни за что не смогу на тебя злиться. Наверное, я и прежде не могла, но теперь-то подавно. — Беата замолчала, не в силах говорить из-за подступивших слез.

— Ну, ну, — успокоил ее Хартунг.

Он обнял Беату. Она прижалась к нему, ее лицо горело. Хартунг чувствовал себя предателем, он не заслуживал ее сострадания. И в то же время он был тронут ее эмоциями и, вероятно, даже готов был бы рассказать ей что угодно, лишь бы она снова заплакала, переживая о нем. Он не гордился этим, но не мог ничего с собой поделать.