Гестапо. Миф и реальность гитлеровской тайной полиции

Глава 4. Охота на коммунистов

Молодой коммунистический активист Вальтер Хуземанн написал следующее письмо своему отцу в день его казни 13 мая 1943 года:

Будь сильным! Я умираю так же, как и жил: как борец в классовой войне! Легко называть себя коммунистом, пока не приходится проливать за это кровь. Ты покажешь, являешься ли ты им на самом деле, только когда придёт час, когда придётся проявить себя. Я — коммунист, отец.

Подобные коммунисты были самой систематически преследуемой политической группой в нацистской Германии. Сложно было оставаться преданным коммунистом и избегать доносов в гестапо. Большинство коммунистических активистов провели некоторое время в нацистских концлагерях или тюремных камерах за свои политические убеждения в период с 1933 по 1945 год. Их часто подвергали пыткам, избиениям и психологическому давлению.² Только в 1933 году было арестовано 60 000 коммунистов и около 2 000 убито.³

До 1933 года в Германии существовала крупнейшая Коммунистическая партия за пределами Советского Союза. Созданная в 1919 году, Германская коммунистическая партия (КПГ) была страстным голосом революционных слоёв немецкого промышленного рабочего класса. Её возглавлял Эрнст Тельман, прямолинейный и харизматичный «человек из народа». В январе 1933 года в КПГ официально насчитывалось 360 000 членов, средний возраст которых составлял тридцать лет, что подчёркивало её огромную привлекательность для молодых немцев в крупных промышленных городах. Работники сферы образования, специалисты и государственные служащие составляли лишь 10 процентов членов партии.4 В 1929 году женщины составляли лишь 17 процентов членов КПГ, несмотря на то, что партия активно отстаивала права женщин.5 Женщины редко фигурируют в судебных материалах, связанных с коммунистическими группами сопротивления. В исследовании 355 судебных дел коммунистов, рассматривавшихся в период с 1933 по 1935 год в Северо-Вестфальском регионе, было выявлено, что женщины составляли всего 4 процента.6

Типичный член КПГ был молодым мужчиной, полуквалифицированным или неквалифицированным рабочим, живущим в сплоченном рабочем районе крупного промышленного города.7 Именно в «красной цитадели» — монолитных рабочих кварталах Берлина, Штутгарта, Гамбурга, Кельна, Дюссельдорфа и Мюнхенгладбаха — численность членов КПГ была наиболее высокой. На выборах в ноябре 1932 года, последних демократических выборах перед приходом Гитлера к власти, КПГ набрала 37,7 процента голосов в ключевых промышленных районах. Коммунистические активисты считали себя стойкими, самоотверженными, бескомпромиссными солдатами в борьбе с фашизмом.8 У КПГ была военизированная секция под названием «Союз бойцов Красного фронта».9 Она была тесно связана с Революционной профсоюзной оппозицией.10 В рабочих районах существовало множество спонсируемых КПГ спортивных клубов, оркестров, хоров, общественных центров и социальных клубов. Партия также выпускала широкий спектр литературы, включая книги, газеты, периодические издания, листовки и плакаты.

Руководство КПГ поддерживало тесные контакты с советским режимом и Коминтерном – международной организацией, созданной для распространения коммунистических идей. Часто утверждалось, что КПГ была всего лишь «марионеткой» или «подставным лицом» сталинского режима и получала значительную финансовую поддержку от СССР. Однако официальная отчётность КПГ не отражает прямого финансирования со стороны Советского Союза. Партия финансировалась исключительно за счёт членских взносов, пожертвований и доходов от продажи партийных газет и периодических изданий.11

Необходимо понимать, что рабочий класс Германии оказался глубоко расколот вскоре после окончания Первой мировой войны. Это произошло из-за того, что Социал-демократическая партия Германии (СДПГ), самая популярная веймарская рабочая политическая партия, сотрудничала с правыми ренегатами из Добровольческого корпуса и армией для подавления революционного «спартаковского восстания» 1919 года, возглавляемого культовыми коммунистами доктором Карлом Либкнехтом и Розой Люксембург, которые оба были зверски убиты в Берлине. Это событие принесло СДПГ коммунистическое прозвище «социал-фашисты» и привело к разрушительному расколу в рабочем классе. Эта разобщенность левых во многом способствовала приходу Гитлера к власти. Умеренное руководство СДПГ рассматривалось активистами КПГ как состоящее из «реформаторов и соглашателей» с существующим государством. Лидеры и рядовые члены СДПГ были ярыми антикоммунистами, считая членов КПГ просталинскими, нетерпимыми и сектантскими фанатиками. Между ними было мало общего.

В дерзкой коммунистической листовке, выпущенной в день вступления Адольфа Гитлера в должность, его режим был назван «открытой фашистской диктатурой» и содержался призыв к массовым забастовкам. 12 Активисты КПГ с презрением считали, что коалиционное правительство Гитлера вскоре распадётся. 7 февраля 1933 года лидер КПГ Эрнст Тельман произнёс провокационную речь, в которой утверждал, что свергнуть режим Гитлера может только революция, но сомневался в этом. Это оказалось весьма точным предсказанием последовавших событий.

Поджог Рейхстага 27 февраля 1933 года предоставил гитлеровскому режиму идеальный предлог для начала беспрецедентной волны жестокого насилия против Коммунистической партии. В ночь пожара были арестованы 10 000 коммунистов. Коммунистические газеты были закрыты, демонстрации и митинги запрещены. Импровизированные «дикие» концентрационные лагеря СА стали главной площадкой для антикоммунистического насилия. Гестапо, уголовная полиция, суды и местные власти – все они участвовали в этой оргии террора. Насколько первостепенное значение гитлеровский режим придавал уничтожению коммунизма, можно оценить по сохранившимся документам гестапо, из которых следует, что более 80 процентов арестованных в 1933 году были коммунистами.

КПГ официально не была запрещена, но не могла открыто вести агитацию на последних якобы демократических выборах 5 марта 1933 года. За два дня до дня голосования лидер КПГ Эрнст Тельман был взят под стражу. Его держали в одиночной камере, неоднократно допрашивали и часто избивали. Он содержался в различных тюрьмах и концлагерях, пока не был расстрелян по приказу Гитлера 18 августа 1944 года в концлагере Бухенвальд. Несмотря на предшествовавшую выборам жестокую кампанию против коммунистов, КПГ получила на мартовских выборах 4 847 939 голосов, что составило 12,3% от общего числа поданных голосов. КПГ имела право на 81 депутата Рейхстага, но им было запрещено когда-либо занимать свои места.13 Учитывая чрезвычайно жестокие обстоятельства избирательной кампании, результаты голосования КПГ были примечательными и продемонстрировали остаточную лояльность, которой она пользовалась в рабочих районах на начальном этапе правления Гитлера.

Несмотря на официальный запрет 14 июля 1933 года, КПГ дерзко призывала рабочий класс продолжать сопротивление нацистскому режиму. Печатное слово было ключевым оружием в коммунистической борьбе с нацистами, поскольку вооруженная борьба или терроризм были исключены. Газеты, периодические издания и особенно листовки были основой подпольной пропаганды КПГ. Тираж многих листовок превышал 10 000 экземпляров. Коммунистическая ежедневная газета «Роте Фане» («Красное знамя») продолжала нелегально издаваться в период с 1933 по 1935 год. 13 октября 1933 года распространение «предательской литературы» было объявлено преступлением, караемым смертной казнью, пожизненным заключением или пятнадцатью годами тюремного заключения.

В 1934 году гестапо изъяло ошеломляющее количество коммунистических листовок – 1 238 202, а в 1935 году – ещё 1 670 300. Это показывает, насколько активно гестапо преследовало коммунистов. Согласно сохранившимся документам КПГ, в 1935 году было выпущено 2 миллиона экземпляров газет. Большая часть нелегальной литературы КПГ издавалась за пределами Германии, а затем ввозилась контрабандой. Некоторые публикации КПГ часто были странными, включая изъятую гестапо в 1934 году книгу под названием «70 утверждённых рецептов», приготовленную, несомненно, из подходящих ненацистских ингредиентов.14 Оглядываясь назад, можно сказать, что коммунистическая одержимость изготовлением и распространением антинацистских листовок была обречена на провал, поскольку те, кто их получал, обычно передавали их в гестапо.15

В июне 1933 года циркулярное письмо КПГ продолжало звучать в явно оптимистичном тоне:

Героическая борьба нашей партии против гитлеровской диктатуры уже приносит плоды. Нам удалось – несмотря на кровавый фашистский террор и гибель десятков тысяч наших лучших товарищей – сплотить партию… Теперь, в иных условиях фашистской диктатуры, наши истинно большевистские кадры вырастают в мужественных, решительных классовых вождей масс.

В том же месяце, когда было распространено это письмо, многочисленные рабочие общины подверглись молниеносным облавам гестапо. В берлинском пригороде Кёпеник семьдесят коммунистов были убиты в ходе, как утверждал нацистский режим, подавления вооружённого восстания. В июле 1933 года шестеро коммунистов были приговорены к смертной казни за убийство двух членов СА в уличной драке в Кёльне четырьмя месяцами ранее. Казни осуждённых за убийства проводились с помощью ручного топора.17 Гестапо смогло проводить облавы на коммунистов ещё более систематически после того, как штаб-квартира КПГ была разгромлена, а списки членов партии конфискованы.

Очевидно, что гестапо в охоте на коммунистов также помогали информаторы, внедрившиеся в группы сопротивления КПГ, как позже вспоминал видный партийный активист Якоб Цорн:

Поначалу мы вели сопротивление относительно открыто. Мы не уделяли должного внимания правилам конспирации, которые необходимо соблюдать, противостоя столь жестокому врагу. Думаю, именно поэтому мы понесли столь тяжёлые потери. Целые полчища информаторов проникли в ряды колеблющихся в партии, людей, поддавшихся подкупу, – таких людей всегда найдёшь. Почти за каждым судебным процессом в Кёльне стоял информатор, принадлежавший к рабочему движению.18

Всего за шесть коротких месяцев 1933 года крупнейший и наиболее организованный рабочий класс среди всех крупных промышленных стран Европы был резко ослаблен. Ханна Гальм, убеждённая коммунистка, наблюдала за изменениями, которые нацистское правление привнесло в её родной город:

Я не узнавал город. Оффенбах под свастикой! Флаги со свастикой повсюду. Рыночная площадь была просто потрясающая. Мы спустились в рабочий квартал, откуда пришли наши [коммунистические] голоса. Флаги со свастикой в ​​каждом окне. Это было тяжело выносить. Это было глубокое разочарование. Откуда, чёрт возьми, они взяли столько флагов? Ну, мы-то знаем, конечно. Было много отчаяния. Конечно, было. Мы не могли понять, как это произошло.19

Целью жестокой волны нацистского террора было не только уничтожение ключевых функционеров КПГ, но и предупреждение рабочего класса о смертельной опасности, которая грозила ему, если он продолжит помогать коммунистам. 2 февраля 1934 года Йон Шер, член Политбюро КПГ, был убит гестаповцами в своей камере, оставив Франца Далема единственным руководителем КПГ на свободе. Остальные ключевые фигуры, за исключением заключенного Эрнста Тельмана, уже бежали в изгнание. В эпоху нацизма ряд стран стали убежищем для изгнанных немецких коммунистов, в частности, Франция, Голландия, Бельгия и особенно коммунистический Советский Союз.

Члены КПГ считали СССР образцовой коммунистической системой.20 Согласно статье 22 Конституции СССР 1925 года, политическое убежище предоставлялось любому, кто был вынужден покинуть свою страну из-за «революционной деятельности». На практике визы выдавались только активным и проверенным коммунистам.21 По оценкам, 3000 членов КПГ жили в изгнании в Советском Союзе после прихода Гитлера к власти. Многие ведущие немецкие эмигранты останавливались в роскошном отеле «Люкс» в Москве, где также находилась резиденция Коминтерна. Сталинская Россия не оказалась тем безопасным убежищем, которое немецкие коммунисты идеалистически предполагали. Из шестидесяти восьми ведущих деятелей КПГ, бежавших из гитлеровской Германии в Советский Союз, сорок восемь были убиты. В целом, 70 процентов немецких коммунистов-эмигрантов были убиты в жестоких политических чистках Сталина. Сталинский режим считал их слишком преданными идеям интернационализма, закреплённым в Коминтерне, или же представлял их сторонниками идей Льва Троцкого. Весьма иронично, что Сталин несёт ответственность за большее количество смертей ведущих деятелей КПГ, чем Гитлер.22

Лишь незначительному меньшинству немецких коммунистических эмигрантов удалось вернуться в Германию живыми. Вернувшиеся сталкивались с административными преследованиями и попадали под пристальное внимание гестапо. Луиза Фёглер (род. 1904) была одной из вернувшихся немецких эмигранток. Она жила в Советском Союзе с 1931 года со своим мужем Карлом, слесарем, который был активным членом КПГ в эпоху Веймарской республики.23 В 1937 году Луиза, портниха по профессии, жила в общежитии в Дюссельдорфе для репатриированных немцев, когда гестапо начало расследование ее жизни в изгнании в СССР. Луиза происходила из богатой австрийской семьи среднего класса, но они подвергли ее остракизму после того, как она вышла замуж за немецкого коммуниста и переехала в Советский Союз. В 1936 году пара подала заявление на получение советского гражданства, но российские власти им отказали. Луиза не дала гестапо никаких объяснений относительно того, почему прошения пары о гражданстве были отклонены. По возвращении в Германию Карл был немедленно объявлен гестапо «врагом государства» и помещён под «охрану» в местный концлагерь. Его так и не освободили.

Гестапо допросило ещё нескольких немецких эмигрантов о деятельности Фёглеров в СССР. В январе 1938 года Йозеф Зольмиц и его жена представили изобличающие улики против пары. Они заявили, что были активными коммунистами во время проживания в Советском Союзе. Луиза написала две антинацистские статьи, опубликованные в советских газетах. В одной из них были подробности её четырёхнедельного отпуска в гитлеровской Германии в 1936 году. Рабочий класс, писала она в статье, голодал, а её бывшая родина изображалась как «один большой концентрационный лагерь». В августе 1938 года Алоизия Карн, которая также знала пару по их жизни в Ворошиловграде на Украине во время их изгнания, была допрошена сотрудниками гестапо в Вене.24 По её словам, пара была «убеждёнными коммунистами» всё время, что она знала их в России. Зарубежное отделение нацистской партии (Auslandsorganisation NSDAP-AO) также подтвердило, что пара писала антинацистские статьи, которые появлялись в советской прессе.

Луизу Фёглер четыре раза допрашивали в гестапо. Она признала, что её муж Карл был активным членом КПГ в Германии до их отъезда. Карл был предан прежде всего делу Советов в борьбе с нацистской Германией. Она также не отрицала своих симпатий к коммунизму и СССР. Она подтвердила, что действительно посетила Мангейм на четыре недели летом 1936 года. Продажа недвижимости, принадлежавшей супругам в этом городе, была главной целью этого визита. Во время поездки у неё сложилось впечатление, что безработица в гитлеровской Германии оставалась очень высокой, несмотря на всю нацистскую пропаганду. Она отрицала, что когда-либо писала антинацистские статьи в советской прессе.

Луиза заявила, что показания супругов Зольмиц следует игнорировать. Она отметила, что госпожа Зольмиц не только была еврейкой, но и завидовала новым платьям, которые она привезла из Германии. Луиза утверждала, что госпожа Зольмиц посмотрела на неё, когда она была в одном из новых платьев, и сказала: «Вы прекрасный пример процветания немецкой экономики». Все обвинения, выдвинутые супругами Зольмиц, были продиктованы личной злобой, добавила она. Гестапо решило принять версию событий, изложенную Луизой. В августе 1938 года было решено не предпринимать дальнейших действий против Луизы, но ей было рекомендовано не работать в компаниях, связанных с военной промышленностью.

На этом история не закончилась. В августе 1941 года представительница организации «Немецкая женская работа» (Deutsches Frauenwerk), поддерживавшей нацистов, отправила в гестапо письмо, касающееся Луизы. В нём говорилось, что она всё ещё живёт в Дюссельдорфе вместе со своей девятилетней дочерью и работает портнихой, имея весьма богатую клиентуру. Луиза Фёглер описывается в письме как «умная, хорошо образованная и осторожная». Однако этому противопоставлялось утверждение, что она «ведёт себя как коммунистка», хотя никаких конкретных подробностей о том, что это значит, не приводилось. В письме также подчёркивалось, что Луиза близко подружилась с некой «госпожой Селлихт», русской женой другого немца, вернувшегося из Советского Союза, муж которой также содержался под стражей по подозрению в коммунистической деятельности. Автор письма настоятельно рекомендовал гестапо установить за этими двумя женщинами самое пристальное наблюдение на том основании, что они «явно симпатизируют коммунистам».

В сентябре 1941 года гестапо ответило. В нём отмечалось, что Луиза и госпожа Зеллихт в течение последних шести месяцев находились под пристальным наблюдением сотрудников гестапо и функционеров нацистской партии, но никаких доказательств их коммунистической деятельности обнаружено не было. В письме также говорилось, что Луиза поддерживала тесные контакты с местным лидером нацистской партии, который поддержал петицию об освобождении её мужа, всё ещё находившегося в нацистском концентрационном лагере.25

Трудно сказать, оставалась ли Луиза коммунистической активисткой. Она, несомненно, поддерживала сталинский режим, живя в СССР. Историки, изучавшие причины возвращения немецких эмигрантов в Советский Союз, подчёркивают, что страх перед сталинскими репрессиями и разочарование в Советском Союзе были двумя ключевыми мотивирующими факторами.26 Однако Фёглеры вернулись только потому, что их просьба о предоставлении советского гражданства была неожиданно отклонена. Тот факт, что столько времени было уделено наблюдению за личной жизнью Луизы, говорит о том, что гестапо считало реальной возможность её участия в советском шпионаже или деятельности коммунистического сопротивления, и они явно опасались раскрытия возможной советской шпионской сети, если оставят её на свободе.

К активным коммунистам-сопротивникам относились не так снисходительно, как к Луизе Фёглер. Судьба Евы Марии Бух гораздо типичнее. Ева (родилась в 1921 году) в Берлине изучала иностранные языки в Университете имени Гумбольдта, когда связалась с известной группой социалистов-сопротивников «Шульце-Бойзен-Гарнак», которая имела связи в Министерстве авиации, университетах и ​​государственных учреждениях и подозревалась в передаче секретной разведывательной информации Советскому Союзу.27 Гестапо называло эту группу «Красной капеллой». 10 октября 1942 года Ева была арестована гестапо после того, как выяснилось, что она написала и перевела листовку, призывавшую французских иностранных рабов к агитации против нацистского режима.

Когда на допросе гестаповец сказал ей, что с ней обойдутся снисходительнее, если она назовёт имена других членов группы, она ответила: «Это сделает меня настолько низкой и развращенной, насколько вы хотите, чтобы я выглядела». Судья, подводя итоги дела, заявил, что Ева проявила «хитрость католички и подрывную деятельность коммунистки». Её приговорили к смертной казни. В день казни она написала родителям в прощальном письме следующие слова: «Мне жаль, что я не смогла избавить вас от этого ужаснейшего горя. Но хорошо, что всё так обернулось. Во мне царил такой проклятый конфликт; последние месяцы, пережив его, дали ответ. Теперь всё спокойно и мирно».28

Такие отважные коммунистические активисты, как Ева Бух, часто фигурируют в архивах гестапо. Мемуары Рудольфа Гогеля, лидера коммунистического профсоюза служащих, дают хорошее представление о проблемах, с которыми сталкивались те, кто участвовал в активной подпольной коммунистической деятельности. Он утверждал, что после «Ночи длинных ножей» КПГ пыталась обратиться к недовольным членам СА в Дюссельдорфе. Результаты оказались катастрофическими. Активисты КПГ были один за другим разоблачены членами СА, с которыми они по глупости подружились. К октябрю 1935 года из 422 ключевых функционеров КПГ, когда Гитлер пришел к власти, 219 находились под стражей, 125 бежали в изгнание, 24 были убиты и 42 покинули партию; остальные 12 все еще находились на свободе.29 Было подсчитано, что только 10 процентов из первоначальных 360 000 членов КПГ в 1933 году продолжали активно участвовать в подпольной коммунистической деятельности к 1935 году.

В отчете гестапо от октября 1935 года восхвалялась храбрость тех коммунистов, которые продолжали, казалось бы, безнадежную подпольную борьбу:

В ходе многочисленных расследований деятельности групп КПГ, проводившихся в последние месяцы, неоднократно отмечалась самоотверженная готовность всех сторонников нелегальной КПГ, которые были готовы заполнить любую брешь в своих рядах и занять место арестованных товарищей, не боясь высоких тюремных сроков. Эта готовность к жертвам ради коммунистической идеи доходила до того, что убеждённые коммунисты снова и снова жертвовали жизнью, чтобы избежать предательства своих товарищей.30

В некоторых рабочих районах солидарность с коммунистическим делом было нелегко погасить. 24 марта 1937 года Адам Шефер, известный активист КПГ, был застрелен в бараке концлагеря Дахау охранником СС, который заявил, что на него напал. Изрешеченное пулями тело Шефера было передано его скорбящей семье для захоронения. 29 марта похороны Шефера состоялись в рабочем районе Висбадена. Огромная толпа, около 800 человек, пришла, чтобы отдать последние почести этому местному герою-коммунисту. На похороны был направлен сотрудник гестапо, чтобы присутствовать инкогнито. В своем отчете он утверждал, что 75 процентов присутствующих были бывшими известными членами КПГ. Местный активист КПГ возложил огромный венок на могилу в знак символической солидарности рабочего класса с павшим товарищем. Вскоре этот человек был взят гестапо под «превентивный арест».31

Насколько широко распространились подобные открытые публичные демонстрации коммунистического сопротивления в рабочих районах, подсчитать очень сложно. Некоторые активисты КПГ считали, что положение коммунистов резко изменилось в конце 1930-х годов. Якоб Цорн, один из видных функционеров КПГ, арестованный в 1934 году и освобожденный в 1937 году, нарисовал весьма мрачную картину коммунистического сопротивления конца 1930-х годов. «Я видел, насколько ослабло сопротивление», — отмечал он. «Число жертв было огромным. Поэтому это было не то возрождение, которое было огромным, масштабным в 1933–1934 годах. Потери, понесенные партией [КПГ], антифашизмом в целом, позволили сохранить сопротивление сравнительно небольшим».32

Данные об арестах коммунистов гестапо свидетельствуют о резком снижении активности коммунистического сопротивления. В 1936 году было арестовано 11 678 коммунистов. В 1937 году их число сократилось до 8068, а затем ещё больше упало до 3800 в 1938 году.33 В Дрездене, согласно данным КПГ за январь 1936 года, в городе оставалось всего 75 активных членов.34 Аналогичная картина наблюдалась и в других местах. Подпольные отчёты SOPADE, составленные активистами СДПГ, показали, что к концу 1930-х годов большинство рабочего класса неохотно приняло нацистский режим как «факт жизни», как показано в следующем отчёте от июля 1938 года:

Общее настроение в Германии характеризуется политическим безразличием. Большая часть населения совершенно отупела и не желает ничего слышать о политике… Самое шокирующее – это невежество широких кругов относительно того, что происходит на самом деле. Они полностью убеждены, что концлагерей больше нет; они просто не хотят верить, что нацисты обращаются со своими противниками с беспощадной жестокостью. Они не хотят верить в это, потому что это было бы для них слишком ужасно, и они предпочитают закрывать на это глаза.35

На фоне растущей апатии рабочего класса коммунистическое диссидентское поведение становилось всё более индивидуалистичным. Гестапо всё больше полагалось на общественность, чтобы разоблачать всё меньше прокоммунистических смутьянов. Каролина Крупп (родилась в 1905 году) из рабочего промышленного города Эссен в Рурской области упорно оставалась убеждённой коммунисткой в ​​эпоху нацизма. Она жила со своим мужем Эрихом в квартире на первом этаже очень большого дома в Эссене, разделённого на несколько квартир.36 14 апреля 1937 года её арестовали за то, что её сосед Карл Мутт, безработный сапожник, донес в гестапо, что Каролина неоднократно делала прокоммунистические высказывания и даже использовала советский красный флаг в качестве скатерти на своём обеденном столе. Когда Каролина услышала, как её сосед Карл слушает речь Адольфа Гитлера, транслировавшуюся по немецкому национальному радио во время Олимпийских игр 1936 года, она побежала наверх, в его квартиру на втором этаже, постучала в дверь и громко крикнула: «Выключи эту дрянь!». Услышав, как другая соседка жалуется на нехватку денег на масло, она презрительно сказала ей: «Ты сама виновата в своих трудностях, ведь ты голосовала за Гитлера».

Расследование гестапо вскоре выявило нарастающую напряжённость почти между всеми жильцами дома. Карл Мут рассказал гестапо, что знал семью Крупп с 1930 года. Затем он признался, что настоящей причиной его осуждения Каролины было то, что она и её муж Эрих часто издевались над ним и вступали в частые споры и разногласия с ним и многими другими жильцами. Мария Граф, которая была помощницей матери Каролины, сообщила гестапо, что история о красном флаге на обеденном столе была правдой. Каролина, по всей видимости, была давней сторонницей КПГ до прихода Гитлера к власти.

Мария вспомнила, что много раз видела Каролину с красным флагом на митингах КПГ в Веймарскую республику. Пожилая жительница по имени Роза Барр утверждала, что всем известно о членстве Каролины в КПГ, и утверждала, что Каролина однажды сказала ей, что записала своих детей в организации Гитлерюгенда только для того, чтобы создать впечатление, будто она теперь лояльна нацистскому режиму. Герман Габлон, который также жил в этом же доме, сказал, что никогда не был свидетелем ссор между Каролиной и другими жильцами, но его дочь рассказывала ему о них. Он считал, что все обвинения в адрес Каролины относительно её неизменной преданности коммунистическому делу были правдой. Смотритель дома подтвердил, что Каролина оказывала деструктивное влияние, и отметил, что она часто участвовала в спорах с жильцами в общей прачечной.

Гестапо устроило Каролине длительный допрос. Она отвергла все обвинения своих обвинителей. Она подчеркнула, что, поскольку её муж был функционером Германского трудового фронта, а дети – членами Гитлерюгенда, это доказывает её лояльность к Национальному сообществу. «Эти обвинения – не что иное, как постыдный акт мести», – добавила она. В ходе дальнейшего допроса она призналась, что когда-то была членом социалистической СДПГ, но не КПГ.

Офицер гестапо отметил в своём отчёте, что Каролина была «бесчестной женщиной», которая признавалась в чём-либо только тогда, когда ей предъявляли «неопровержимые доказательства». Руководителю нацистской партии округа Эссен было предложено предоставить отчёт о политической благонадёжности семьи Крупп. Он описал Каролину как «вздорную» и «политически неблагонадёжную». Также было установлено, что ни Каролина, ни Эрих никогда не были членами КПГ, но в период Веймарской республики активно участвовали в деятельности социалистической СДПГ. В конце этого длительного расследования офицер гестапо, занимавшийся этим делом, пришёл к выводу, что коммунистические симпатии Каролины были совершенно очевидны. Он убедился, что выдвинутые против неё обвинения не были мотивированы местью, а выражали искреннюю и всеобщую обеспокоенность в доме политической лояльностью Каролины Национальному сообществу. Никаких доказательств того, что Каролина по-прежнему принимала активное участие в коммунистическом подполье, представлено не было, однако гестапо обвинило ее в «подготовке государственной измены» и отправило на суд в «Особый суд» в Дортмунде, где ее приговорили к короткому сроку тюремного заключения.37 Гестапо решило показать Каролине, что нацистский режим нетерпим к явным диссидентским коммунистическим взглядам.

Другой сторонник коммунистов, Петер Пенк (родился в 1915 году), жил в промышленном городе Мюнхенгладбах на Западном Рейне.38 Он был католиком, как и большинство жителей города.39 У КПГ было больше всего сторонников в районе, окружающем местные хлопчатобумажные и текстильные фабрики. Петер работал на одной из них прядильщиком хлопка. 2 мая 1937 года была разбита витрина местного магазина, принадлежавшего Бураю Кузменту, еврею из Польши. Владелец магазина заявил, что это нападение совершили три человека. Он опознал двоих из них в местном пабе: Михаэля Дорфа и Арнольда Зиглера. Гестапо арестовало обоих. Они отрицали какую-либо причастность, но назвали преступником Петера Пенка. Вскоре появились и другие свидетели. Все они описали Петера как известного местного коммунистического активиста и нарушителя общественного порядка. Гестапо решило не рассматривать инцидент как мотивированный антисемитизмом. Вместо этого офицер гестапо, возглавлявший расследование, заявил, что это был известный коммунистический трюк: нападать на еврейские магазины и перекладывать вину на местных нацистских штурмовиков. «Общественность легко склонна обвинять [нацистское] движение в подобных [антисемитских] преступлениях», — отметил он в своём отчёте об инциденте. Это утверждение не было подкреплено конкретными примерами нападений коммунистов на еврейские магазины.

Гестапо вызвало Петера Пенка на допрос. Он отрицал какую-либо симпатию к коммунистическим доктринам. Он был убежденным национал-социалистом, сказал он, и членом Гитлерюгенда с 1931 по 1933 год. Он ушёл только потому, что потерял работу и не мог позволить себе необходимую форму и снаряжение ГЮ. Офицер гестапо попросил Петера объяснить, как вообще разбили витрину. Он сказал, что весь день провёл в пивном зале и выпил в общей сложности около двадцати кружек пива. Он шёл домой, очень пьяный, потерял равновесие и случайно упал на окно. Поднявшись, он пнул окно в полном отчаянии, а затем пошёл домой спать после своего запоя.

Гестапо сочло рассказ Петера совершенно «недостоверным». Были изучены его предыдущие дела. Он был семь раз осуждён за уголовные преступления, в частности, за кражу и контрабанду. Его репутация верного сторонника Национальной общины, согласно отчёту гестапо, была «значительно подорвана» чередой мелких правонарушений. В ходе расследования не было обнаружено никаких доказательств каких-либо политически мотивированных преступлений.

Гестапо попросило Михаэля Дорфа, который выпивал с Петером в день инцидента, изложить свою версию событий. По словам Дорфа, Петер был не так уж пьян, как утверждал, когда вышел из пивной. Вскоре в рассказе Петера начали выявляться и другие несоответствия. Он никогда не был членом Гитлерюгенда и не был ярым сторонником национал-социализма, как он утверждал на допросе. Гестапо решило, что ответом может стать короткий и сильный электрошок. Петера не доставили в уголовный суд за разбитое окно, а поместили под стражу на семь дней. В день освобождения Петер подписал заявление, в котором обещал в будущем не делать никаких заявлений и не предпринимать никаких действий против нацистского правительства.

Это обещание Петер не смог сдержать. 18 октября 1938 года, через полтора года после инцидента с разбитым окном, на Петера снова донесли в гестапо. Местная официантка рассказала, что он не только произнёс длинную прокоммунистическую тираду в переполненном пивном зале Мюнхенгладбаха, но и выкрикнул «Хайль Москва!» (Да здравствует Москва). Три дня спустя его арестовало гестапо, и он шестнадцать дней находился под «превентивным арестом» в камере дюссельдорфской тюрьмы, пока велось расследование инцидента.

Гестапо допросило несколько человек. Первой допрошенной свидетельницей была Гертруда Энгель, дочь хозяйки пивной. Именно она первоначально дала показания. В тот день она работала официанткой в ​​баре. Петер заказал и выпил несколько кружек пива, но затем отказался платить. Завязалась бурная ссора, во время которой Петер обозвал мать Гертруды «старой каргой». Затем он разразился длинной гневной речью, адресованной всем остальным посетителям бара, критикуя «агрессивную» внешнюю политику Гитлера и «коррумпированную» ежегодную нацистскую программу «Зимней помощи» (Winterhilfswerk), которая использовала общественные пожертвования для финансирования помощи пенсионерам и малоимущим в сельской местности.

Петер Шоманн, местный трубочист, подтвердил рассказ Гертруды. По его словам, Петер был известным убеждённым сторонником коммунистов. Во время своей антинацистской речи Петер спросил всех посетителей паба, не присоединятся ли они к нему и не «поднимут оружие против Гитлера». Когда все ответили: «Ни за что», Петер обозвал их «идиотами и трусами». Затем он обозвал Шоманна «негодяем» и дал ему пощёчину, после чего сказал другой группе посетителей у бара: «Если вы все скажете „Хайль Гитлер“, вы все придурки и трусы. Я говорю „Хайль Мускау“, и самое главное, что мы [коммунисты] продолжаем движение».

Сорокаоднолетний владелец магазина по имени Вильгельм Херсон рассказал гестапо, что во время своего продолжительного пьяного выступления Петер также утверждал, что капиталисты и нацистские лидеры живут на широкую ногу за счёт вычетов из заработной платы рабочих. Херсон возразил, что, как ветеран, сражавшийся за Германию в Первой мировой войне, он «немедленно выступит в поход, если Гитлер призовёт нацию к оружию». Петер назвал Вильгельма «идиотом».

На продолжительном допросе в гестапо Петера попросили объяснить свои действия в пивной. Он сказал, что в тот день был совершенно пьян и совершенно не помнил, что произошло. Он потерял работу в 1932 году, в разгар Великой депрессии, но затем вступил в нацистскую трудовую повинность и устроился прядильщиком хлопка. Он утверждал, что у него нет оснований винить гитлеровское правительство, и отрицал, что когда-либо симпатизировал КПГ.

Гестапо пришло к выводу, что свидетели по делу говорили правду, а Петер лгал. Несмотря на это, а возможно, и потому, что он уже провёл почти три недели в тюрьме, Петер был освобождён до окончательного решения прокурора о дальнейших действиях по делу. Падение Петера продолжалось. 13 декабря 1938 года его снова арестовали. На этот раз обвинение было уголовным. Он управлял автомобилем в состоянии алкогольного опьянения и сбил пешехода, причинив ему «телесные повреждения».40 9 января 1939 года отделение гестапо в Мюнхенгладбахе сообщило штаб-квартире в Дюссельдорфе, что дело, связанное с обвинениями в пабе, прекращается. Однако старший прокурор договорился с местными военными властями о немедленном призыве Петера на службу в немецкую армию.41

Имелись явные доказательства того, что Петер Пенк придерживался стойких прокоммунистических взглядов, но его преступная деятельность, включая кражи, вандализм, вождение в нетрезвом виде, нападения и контрабанду, была столь же серьёзной. Гестапо обращалось с ним с поразительной снисходительностью. Вдобавок ко всему, он был серьёзно пьян и нарушал общественный порядок. В конечном счёте, решение прокурора заключалось в принудительной службе в немецкой армии. Учитывая антиавторитарный характер Петера, трудно представить, что жёсткая дисциплина армейской жизни могла положить конец его конфликту с нацистской системой. Дальнейшая судьба Петера неизвестна.

К 1937 году, по мере усиления перевооружения армии, коммунистическое рабочее сопротивление переместилось на заводы и строительные площадки. Случаи прогулов, медлительности и саботажа стали постоянной проблемой на военных заводах.42 В июне 1936 года 262 рабочих устроили семнадцатиминутную забастовку на заводе Opel в Рюссельсхайме в знак протеста против снижения заработной платы. Это привело к аресту гестапо всех лидеров восстания. Аналогичные забастовки в этот период прошли в Берлине, Дортмунде и Гамбурге.43 Разведывательный отчёт дюссельдорфского гестапо за 1937 год вызвал опасения по поводу роста недовольства рабочих:

После заводских собраний, на которых выступали ораторы от Трудового фронта, некоторые из которых, впрочем, были довольно неуклюжи в своих заявлениях, недовольство рабочих стало очевидным в ходе последующих обсуждений. На одном довольно крупном заводе оратор от Трудового фронта приветствовал рабочих немецким [нацистским] приветствием, но в ответ рабочие лишь невнятно пробормотали что-то. Когда оратор завершил заводской парад немецким приветствием, ему ответили громко и отчётливо, но рабочие дали понять, что они использовали немецкое приветствие только потому, что оно завершало заводской парад. Перемещение рабочих внутри разных заводов, вызванное нехваткой сырья, создаёт ещё более благоприятную почву для подрывной деятельности КПГ против рабочих.44

Очевидно, что многие активисты КПГ были полны решимости подорвать программу перевооружения. Одним из таких людей был Антон Кендрикс (род. 1887), чернорабочий из Мюнхенгладбаха и убеждённый коммунист. Он жил в Фирзене, городе примерно в восьми километрах от своего родного города. Антон был католиком. В его семейном положении в досье гестапо указано «разведён».45 Летом и осенью 1938 года он работал в строительной компании «Цюблин» на строительстве военных укреплений на западной границе Германии.46

Людвиг Эсслингер был бригадиром на стройке, на которой работало около ста сорока рабочих. Они жили в импровизированных бараках рядом с стройплощадкой. Работа была изнурительной, рабочий день длинным, а оплата мизерной. Вскоре среди небольшой группы недовольных рабочих возникли недовольные ропоты по поводу условий труда на стройплощадке. Проблемы достигли критической точки однажды в пятницу днём осенью 1938 года, когда трое рабочих (Федер, Блёдель и Гланцер) без разрешения покинули стройплощадку и направились в местную пивную. Когда они вернулись со своей несанкционированной попойки, бригадир сообщил им, что им удержат зарплату за день. Услышав это, все трое разозлились и стали очень агрессивными. Они пригрозили избить Эсслингера и заявили, что больше не будут работать, если он выполнит свою угрозу не платить им.

Начальник участка сообщил об этом в гестапо. Несколько рабочих были допрошены. Эмиль Шулер сообщил гестапо, что Антон, который даже не был причастен к пьяному инциденту, был настоящим зачинщиком всего недовольства рабочих на участке. По имеющимся данным, он неделями жаловался рабочим на долгий рабочий день и низкую зарплату и начал кампанию сплетни, направленную на подрыв авторитета руководства. Эту же историю подтвердил другой рабочий по имени Курт Дорнер, утверждавший, что Кендрикс избил его за отказ присоединиться к забастовке. Он добавил, что все четверо рабочих, возглавлявших протест, были активными коммунистами. Другой рабочий по имени Вильгельм Геллинг утверждал, что зачинщики постоянно издевались и подстрекали всех рабочих на участке. Во время ночных смен они постоянно отвлекали рабочих от важной работы по перевооружению. Вильгельм также слышал, как Гланцер, слушая радиообращение Адольфа Гитлера, сказал: «Фюрер может поцеловать меня в задницу».

28 октября 1938 года гестапо допросило Антона Кендрикса, который признал, что все обвинения его коллег, включая обвинения в жестоком обращении, были правдой, но отрицал поддержку КПГ. Федер был допрошен в тот же день и отрицал выражение каких-либо коммунистических взглядов. На следующий день допросили Гленцера. Он признал, что в 1931 году отбывал двухдневный тюремный срок за распространение коммунистических листовок. Он сказал, что никогда не был членом КПГ, но признал, что был «активным сторонником» Коммунистической партии до 1936 года, хотя уже не был тем ярым «боевым сторонником», каким был до 1933 года. Он также признал обвинения в издевательствах, но заявил, что Федер и Кендрикс были зачинщиками рабочего недовольства на стройке.

29 октября 1938 года в заключительном отчёте гестапо отмечалось, что Кендрикс был активным членом КПГ с 1927 года. В нём делался вывод о том, что все три руководителя рабочих беспорядков на фабрике, скорее всего, были связаны с местной подпольной коммунистической группой, однако эта связь не была полностью подтверждена. Кендрикс и Гланцер были заключены в тюрьму до января 1939 года, а Федер – до марта того же года. Блёдель, участвовавший в первой послеобеденной попойке, вообще избежал наказания.

Удивительно наблюдать, как группа убеждённых коммунистов пыталась спровоцировать недовольство рабочих на проекте, связанном с национальной обороной. Приговоры, которые им были вынесены, были весьма мягкими. Давление, оказываемое на рабочих для их поддержки на стройке, заключалось не в убеждении, а в угрозах издевательства и насилия. Дело дошло до гестапо, поскольку небольшая группа мятежных рабочих, находясь в состоянии алкогольного опьянения, угрожала напасть на бригадира. Как только об этом сообщили начальнику стройки, он быстро отреагировал и вызвал гестапо. Молчаливое большинство рабочих, теперь уже не подвергавшихся запугиванию со стороны рабочих, сочло возможным донести на протестующих в гестапо.47

Во многих случаях гестапо часто было трудно отличить «диссидентское» поведение от подлинного коммунистического сопротивления. Расследование гестапо над Хайнцем Васшерманом (род. 1921) и группой фабричных учеников является ярким примером. Хайнц был родом из Эссена и был учеником ткача шёлка.48 Его обвинили в том, что он был главарем группы молодых рабочих, которые написали антинацистские лозунги на дверях туалетов двух фабрик в Эссене. Дело началось с того, что директор шёлковой фабрики Гера в Эссене сообщил местному Трудовому фронту об обнаружении «коммунистических сочинений» в туалетах. Лозунги «Расстрелять Гитлера», «Повесить Геринга», «Да здравствует Тельман» (заключённый лидер КПГ) и «Да здравствует Москва» были найдены нацарапанными на нескольких дверях туалетов на фабрике Гера. 16 декабря 1937 года в туалетах был обнаружен рисунок индейца, смотрящего на красную звезду — символ Советского Союза — над лозунгом «Взгляд в будущее». Вся эта информация была передана в гестапо 5 января 1938 года.

Гестапо связало этот случай с аналогичной волной антинацистских граффити, обнаруженной в 1937 году на соседнем заводе, принадлежавшем компании Colsmann. Лозунг «Русские придут в Германию» и другие подобные просоветские высказывания были обнаружены на дверях нескольких туалетов. Директор завода заявил, что «подобная клевета серьёзно нарушает трудовой мир на нашем заводе». Поскольку туалетами пользовалось так много рабочих, гестапо не смогло установить истинных виновников, и дело было закрыто.

Ганс Циндель, лидер цехового отделения Трудового фронта на фабрике Gehr, сообщил гестапо, что автором прокоммунистических лозунгов мог быть Рудольф Кельман, так как он заметил, что тот никогда не отдавал нацистского приветствия и, как правило, считался коллегами по работе несимпатичным к нацистам. Кельман был допрошен гестапо. Он отрицал, что когда-либо был членом КПГ. Он обнаружил рисунок индейца в туалете, был возмущен этим и затем немедленно сообщил об этом бригадиру на фабрике. Другой рабочий по имени Вильгельм Френц сказал, что Кельман действительно обнаружил граффити в туалете, но Френц считал Кельмана прокоммунистическим «ворчуном и нытиком» и поставил под сомнение его утверждение, что тот был возмущен граффити.

Гестапо допросило многих рабочих на фабрике, пытаясь выяснить, кто виноват. Хайнц Дрезден, пронацистский член Гитлерюгенда, отрицал, что писал что-либо на дверях туалета. Герман Штайн, другой член Гитлерюгенда, признал, что в октябре 1937 года написал свое имя на двери туалета, но отрицал, что написал какие-либо другие лозунги, найденные в туалетах. Он утверждал, что Хайнц Васшерман нарисовал изображение индейца и написал под ним слова «Взгляд в будущее». Он также утверждал, что Васшерман нарисовал изображение виселицы на другой двери туалета над словами «Россия сегодня». Это был явно антисоветский лозунг и явная отсылка к жестоким сталинским чисткам. Его нельзя было рассматривать как антинацистский.

Ганс Циндель, представитель завода DAF, сообщил гестапо, что надписи на дверях туалетов были всего лишь «юношеской шалостью», а не свидетельством крупной коммунистической активности сопротивления на заводе. Он считал, что Кильман, вероятно, подбил других молодых учеников на граффити, но сомневался, что у него хватит художественных способностей нарисовать фигурку индейца. Пятнадцатилетний ученик Ганс Гудланд признался, что нарисовал контуры голов «краснокожих» на дверях нескольких туалетов, но не написал под ними никаких лозунгов. Другой молодой ученик, Фридрих Вольф, сказал, что видел на двери голову индейца (очевидно, нарисованную Гудландом), и заметил, что советская красная звезда и лозунг были добавлены несколько дней спустя. Хайнц Васшерман дважды подвергался допросам в гестапо. Он отрицал, что нарисовал фигурку индейца, но признал, что написал под ней лозунг. Он отрицал, что это было прокоммунистическое заявление. На втором этапе допроса он признался, что тоже нарисовал голову индейца.

Все подозреваемые ученики были арестованы 12 января 1938 года и заключены в тюрьму Эльберфельда, в то время как гестапо продолжало допрашивать других свидетелей. В ходе последующих допросов гестапо обнаружило, что все мальчики договорились не выдавать друг друга. У каждого из них были взяты образцы почерка и сравнены с граффити на дверях туалета. Сравнив почерк на двери с почерками всех рабочих, гестапо пришло к выводу, что граффити определённо написал Густав Филих. Во время запоздалого допроса Филих признался, что все граффити, за исключением изображения индейца, действительно написал он. Он заверил гестапо, что сделал это в качестве детской шалости, а не по политическим мотивам.

В заключительном отчёте гестапо от 8 января 1938 года, хотя и упоминаются восемь подозреваемых, в качестве главных виновников названы только трое: Густав Филих, Фридрих Валлес (ещё один человек, ранее не допрошенный) и Хайнц Васшерман. Было возбуждено уголовное дело против всех троих. Гестапо решило выяснить биографию их родителей. Было отмечено, что отцы Валлеса и Филиха были безработными представителями рабочего класса и получали государственное пособие. Однако никаких намёков на какую-либо причастность к коммунизму в семьях обвиняемых не было. В положительном отзыве отмечалось, что мать Валлеса была членом нацистской женской организации «NS-Frauenschaft».

После этого масштабного расследования, отнявшего огромное количество времени у всех участвовавших в нем сотрудников гестапо по совершенно пустяковому делу, все трое юношей были освобождены из тюрьмы в течение нескольких дней после ареста, а дело против них было прекращено прокурором 18 марта 1938 года.49

Подписание нацистско-советского пакта 23 августа 1939 года стало ключевым моментом в антинацистском коммунистическом сопротивлении в Германии. Два дня спустя руководство КПГ опубликовало официальное заявление, в котором этот неожиданный поворот событий получил позитивную оценку:

Немецкие трудящиеся, и особенно немецкие рабочие, должны поддержать мирную политику Советского Союза, стать на сторону всех народов, угнетаемых и подвергаемых угрозам со стороны нацистов, и должны вести борьбу, как никогда раньше, за заключение мирных пактов с Польшей и Румынией, с Францией и Англией и со всеми народами, которым угрожает гитлеровская агрессивная политика.

Несмотря на этот непостижимый идеологический разворот Сталина, симпатии коммунистов к Советскому Союзу оставались очень сильными. Яркий пример – случай Эриха Вайса (род. 1900) из Ремшайда, города на юге промышленного Рура. Эрих был женатым католиком. Свою профессию он указал как «истребитель вредителей». 51 Он, несомненно, был убеждённым сторонником КПГ ещё со времён Веймарской республики. В его досье гестапо указаны четыре судимости, включая незаконное хранение оружия и «подготовку к государственной измене». С августа по сентябрь 1933 года он содержался под стражей, а затем был приговорён к девяти месяцам тюремного заключения за покупку оружия для коммунистических групп сопротивления. Вайс был досрочно освобождён в связи с всеобщей нацистской амнистией для политических заключённых, вступившей в силу в декабре 1933 года.

После освобождения Эрих Вайс полностью исчезает из записей гестапо, пока не совершает трагическую ошибку. Это произошло 31 августа 1939 года, за день до вторжения Германии в Польшу, положившего начало Второй мировой войне. По дороге домой в машине Эриха быстро заканчивался бензин. Он остановился на местной заправке и обнаружил, что бензина нет. Молодой человек, полный добрых намерений, предложил воспользоваться ручным насосом, чтобы перекачать бензин из своей машины в бензобак Эриха. Затем они разговорились о текущем международном кризисе. Эрих сказал молодому человеку, что, если его заставят вступить в немецкую армию, он не захочет стрелять во внешних врагов. «Германия проиграет войну», — добавил он. «Сталин приедет в Берлин играть «Интернационал», и это будет очень смешно».

Некто по имени «Герр Туманн» подслушал этот разговор, записал номер автомобиля Эриха и сообщил о случившемся в гестапо. Вайса арестовали, но он отрицал, что когда-либо делал пораженческие заявления, в которых его обвиняли. Гестапо ему не поверило. Его обвинили в «подготовке государственной измены» и поместили под стражу на шесть месяцев. 1 марта 1940 года Высший земельный суд города Хамм, расположенного в северо-восточной части Рура, приговорил Эриха Вайса к трём годам тюремного заключения как коммунистического активиста. Казалось бы, безобидный разговор, подслушанный на заправке, стал главным доказательством, использованным для вынесения приговора. Эриха освободили только в 1942 году, а 1 декабря 1942 года его снова поместили под стражу по подозрению в постоянных симпатиях к коммунистам. В январе 1943 года Эрих был отправлен в печально известный концлагерь Дахау. Его дальнейшая судьба неизвестна. На первый взгляд неосторожные высказывания Эриха на заправочной станции могли показаться совершенно незначительными, однако его прошлое, связанное с серьезной подпольной коммунистической деятельностью, привело к тому, что гестапо исключило его из обращения на весь военный период.

Другой коммунист, Алоис Фок (род. 1891), родом из Дуйсбурга, промышленного города в западной части Рура, откуда легко добраться до Дюссельдорфа, столицы земли Северный Рейн-Вестфалия, подвергся гораздо более снисходительному отношению со стороны гестапо. Он указал своё вероисповедание как католик, семейное положение как «разведён», а род занятий как «моряк». Он участвовал в работах по внутреннему судоходству на Рейне.53 Алоис был убеждённым сторонником КПГ до 1933 года. Он был арестован гестапо в мае 1933 года по подозрению в сотрудничестве с движением сопротивления КПГ против гитлеровского режима, но обвинения были сняты из-за «отсутствия улик». 5 октября 1939 года его снова арестовало гестапо, потому что группа членов нацистской партии подслушала, как он оскорбительно отзывался об Адольфе Гитлере в пивной в Рурорте, рабочем районе Дуйсбурга, где жили доки. «Гитлер на грани краха», — якобы сказал он собутыльникам, — «он цепляется за договор с Россией».

Гестапо приступило к детальному расследованию политической благонадежности Алоиса Фока. Было допрошено несколько свидетелей. Три члена нацистской партии дали показания относительно взглядов, высказанных Алоисом в пивном зале накануне нападения Германии на Польшу 1 сентября 1939 года. Из пивного зала по национальному радио транслировалась речь Адольфа Гитлера. В непосредственной близости от других посетителей было слышно, как Алоис открыто восхвалял советского лидера Иосифа Сталина, называя его самым талантливым государственным деятелем мира. «Я бы никогда не пошел на фронт, — продолжил он. — Я бы предпочел выстрелить себе в голову».

Местный нацистский лидер сообщил, что Алоис Фок работал лоцманом на реке и пользовался уважением коллег, которые, по-видимому, находились «под его чарами». Другие изображали его как «коммуниста-бунтаря», часто призывавшего коллег добиваться повышения оплаты и улучшения условий труда. Местное отделение Трудового фронта (DAF) утверждало, что Алоис и его коллега по имени «Франц» лоббировали бельгийских и голландских моряков, выступая против введения фиксированной еженедельной заработной платы, которая положила конец щедрым выплатам за сверхурочные. По имеющимся данным, к этой агитации присоединились ещё десять иностранных рабочих.

Вооружённые этими доказательствами, гестапо допросило Алоиса Фока. Он отрицал, что когда-либо был членом КПГ, но был готов признать, что посещал митинги партии в Веймарский период, а также митинги СДПГ «от скуки». Он категорически отрицал, что отказывался принять новые правила фиксированной заработной платы на своей работе или что он был каким-то подпольным профсоюзным агитатором или коммунистом-сопротивленцем. Что касается разговоров в пивной, Алоис утверждал, что его взгляды были искажены теми, кто его разоблачил. На самом деле он говорил не о том, что нацистско-советский пакт был победой Сталина, а о том, что он принёс «большую выгоду» Германии.

Месяц спустя гестапо освободило Алоиса Вока, не предъявив ему никаких обвинений.54 Они явно были обеспокоены про-

Советские комментарии, которые Алоис сделал в пивном зале, а также дополнительные обвинения в том, что он мог действовать в качестве неофициального профсоюзного доверенного лица, в конечном итоге решили, что он не представляет серьезной угрозы для Национального сообщества, хотя его неизменная близость к коммунистическому делу была твердо установлена.

Начало Второй мировой войны привело к возрождению немецкого патриотизма, затронувшему даже некоторых из тех, кто ранее выступал против режима. Это ощущалось даже в рабочих общинах, ранее сопротивлявшихся притягательности национал-социализма. Характерный пример – случай Вильгельма Штрука (род. 1905) из Мёрша, небольшого городка в долине Верхнего Рейна. Он был женат, указал свою профессию как «художник» и утверждал, что не принадлежит ни к какой религии.55

Вильгельм годами самоотверженно боролся за дело коммунизма. Его жена Анна также была убеждённой коммунисткой. Осенью 1932 года Вильгельм стал членом КПГ в районе Гамбург-Альтона. Он уже был активным членом «Бойцов Красного фронта» (Rotfrontkämpferbund-RFB), военизированного объединения, тесно связанного с КПГ. Оно принимало активное участие в ожесточённых уличных боях с нацистами ещё до прихода Гитлера к власти. Эрих Хонеккер, впоследствии ставший лидером послевоенного восточногерманского коммунистического режима (ГДР), был членом этой организации, которая была даже запрещена в 1929 году веймарским правительством во главе с СДПГ.

Члены RFB были одними из первых арестованных в ходе антикоммунистических облав СА и гестапо в первые месяцы правления Гитлера. Вильгельм Штрук находился под стражей с 27 апреля по 5 мая 1933 года. Ему было предъявлено обвинение, он предстал перед судом и был приговорен за «подготовку к государственной измене». Судья счел его «обесчещенным» как гражданина. Это решение лишило его права служить в немецкой армии. Вильгельма отправили отбывать наказание в тюрьму Рендсбург в земле Шлезвиг-Гольштейн. Он был освобожден 5 мая 1935 года. Гестапо считало его «врагом государства» и продолжало пристально следить за ним. В его личном деле продолжали появляться отчеты, уточняющие его местонахождение и деятельность.

7 марта 1938 года в дюссельдорфское отделение гестапо поступил запрос из гамбургского отделения с просьбой вызвать Вильгельма на допрос, поскольку считалось, что он всё ещё участвует в подпольной коммунистической деятельности. 24 марта 1939 года его допросили. Вильгельм открыто признал, что его главной задачей в КПГ до 1933 года было распространение листовок среди рядовых сотрудников полиции, сбор информации о полицейских и установление с ними тесных связей. Он утверждал, что проникновение коммунистов в полицию в Веймарскую республику было значительным. Он даже назвал имена отдельных полицейских, снабжавших КПГ информацией. После этого допроса ему не было предъявлено никаких обвинений. 3 ноября 1939 года отделение гестапо в Оснабрюке сообщило коллегам в Дюссельдорфе, что Вильгельм теперь работает на оружейном заводе в городе. Опасений относительно его активного участия в деятельности Сопротивления не возникло.

12 декабря 1940 года этот давний и, казалось бы, преданный коммунист внезапно и необъяснимо подал заявление о вступлении в немецкую армию. Нет никаких объяснений, почему он хотел сражаться за Гитлера в вермахте. В то время нацистско-советский пакт всё ещё действовал, и единственным противником Германии во Второй мировой войне была Великобритания. В своём заявлении о вступлении в армию Вильгельм пишет: «Сегодня я всецело поддерживаю фюрера и национал-социализм. Я хочу вернуть себе честь, поступив на службу в армию».

Национал-социалистическая администрация округа Крефельд отказалась принять его заявление. Его внезапное обращение в нацистскую веру было воспринято с большим подозрением. 15 августа 1941 года, девять месяцев спустя, крефельдское отделение гестапо сообщило, что Вильгельм теперь живёт в Крефельде. Он развелся со своей первой женой Анной, прокоммунистически настроенной, и теперь женат на женщине, владелице местного фруктово-овощного магазина. Вильгельм работал в магазине. Местное бюро по трудоустройству пригласило его на собеседование. Ему предложили работу маляром, но он отказался. Отмечалось, что Вильгельм ежемесячно выплачивал алименты на двух детей от первого брака в размере тридцати рейхсмарок. Эти выплаты субсидировались государственным пособием. Очевидно, что местное бюро по трудоустройству считало Вильгельма «бездельником». Его предупредили, что если он в ближайшее время не начнёт регулярно работать полный рабочий день, то будет наказан. Человека, признанного «уклонистом от работы», могли отправить в концентрационный лагерь.

В марте 1942 года Вильгельм снова запросил разрешение на вступление в армию. Дюссельдорфское отделение гестапо снова отказало ему в просьбе. 19 февраля 1943 года, всего через несколько дней после катастрофического поражения Германии под Сталинградом, решение было принято с опозданием, и просьба Вильгельма о службе на стороне Германии была наконец удовлетворена. Его зачислили в армейское подразделение, предназначенное для борьбы не против СССР, а против западных союзников в Северной Африке.56

Этот случай ещё раз иллюстрирует сложность опыта коммунистов при гитлеровском режиме. Перед нами человек, чьи взгляды, по-видимому, претерпели радикальную трансформацию: от фанатичной преданности КПГ до поддержки национал-социализма и неожиданного желания вступить в армию. Причины его разочарования в коммунизме неясны, но развод с Анной, его первой женой, убеждённой коммунисткой, и женитьба на местной пронацистской зеленщице, возможно, сыграли свою роль. Только после сокрушительного поражения под Сталинградом ему наконец разрешили вступить в армию. Его дальнейшая судьба неизвестна.

Именно в период после вторжения в Советский Союз 22 июня 1941 года коммунистическое сопротивление возродилось. Количество антикоммунистических листовок выросло с всего лишь 62 в январе 1941 года до 10 277 к октябрю 1941 года. Теперь вновь появилось несколько небольших, но преданных своему делу подпольных коммунистических групп. Некоторые бывшие товарищи, которые, очевидно, затаились, вернулись в лоно партии. Женатый слесарь Фридрих Гроссман (род. 1899) был одним из них. Он родился в Меце, в Лотарингии, которая в момент его рождения была частью Франции. Он утверждал, что «не принадлежит ни к какой религии». 57 25 января 1943 года Фридрих жил в промышленном городе Вупперталь, в Рурской области, когда он был арестован гестапо по подозрению в «подготовке государственной измены». По показаниям шести свидетелей, некоторые из которых были его родственниками, он активно участвовал в восстановлении нелегальной Коммунистической партии в Вуппертале, распространял листовки и даже проводил коммунистические собрания в своей квартире. Гестапо обыскало его квартиру, но не нашло никаких следов коммунистической литературы.

На допросе Фридрих рассказал гестапо, что изначально был членом СДПГ, но в 1923 году вступил в КПГ, а затем служил в военизированном «Красном фронте» (РФБ). Он был частью группы, убившей полицейского во времена Веймарской республики, за что был приговорён к одиннадцати годам лишения свободы по обвинению в «государственной измене». Отсидев четыре года, он вышел из КПГ. Затем он поссорился с местным лидером и вступил в «Роте Хильфе» («Красная помощь»), ячейку солидарности КПГ, которая оказывала поддержку бывшим политзаключённым. Он продолжал голосовать за КПГ до её официального запрета в 1933 году. После этого, по его словам, он прекратил партийную деятельность и впал в политическую апатию.

После вторжения в Советский Союз ему посчастливилось встретиться со старым товарищем по КПГ.58 Они стали регулярно встречаться вместе с жёнами, но никогда не говорили о политике. Тогда его старый друг попытался завербовать его для нелегальной подпольной работы в КПГ, и он согласился. В клубе своего хорового общества он познакомился с Эрихом Лосснером, ещё одним бывшим членом КПГ, который дал ему три подпольные коммунистические листовки. Вернувшись домой, он сжёг листовки на кухонной плите. Однако вскоре он снова обрёл уверенность в себе и присоединился к подпольной коммунистической группе во главе с Алоисом Капе, в которую входил бывший заместитель министра КПГ Хуго Пауль.

Гестапо продержало Фридриха Гроссмана под стражей в течение пяти месяцев, а затем освободило его. Мягкое обращение с ним, вероятно, было обусловлено тем, что во время допроса он сообщил гестапо имена других ключевых членов коммунистического подполья.59

Гораздо большей проблемой для гестапо в военный период было растущее сотрудничество коммунистов с огромными группами иностранных рабочих, которые хлынули в Германию и использовались в качестве рабов на военных заводах. 8 марта 1940 года Рейнхард Гейдрих дал офицерам гестапо инструкции о том, как обращаться с иностранными рабочими. Подлежали суровому преследованию следующие деяния: неподчинение на работе, промышленный саботаж, любые сексуальные отношения между немцами и иностранцами, а также любые социальные контакты в барах и ресторанах. Иностранным рабочим, как и евреям, выдавались идентификационные значки, которые они должны были носить в общественных местах. Полякам, например, выдавали фиолетовые значки с буквой «P».60 ​​К августу 1944 года в городах и сельской местности работало 6 миллионов иностранных рабочих и ещё 2,5 миллиона военнопленных. Этот «новый пролетариат» состоял из 2 миллионов советских рабочих, 2,5 миллиона военнопленных Красной Армии, 1,7 миллиона поляков, 300 000 чехов, 270 000 голландцев и 200 000 бельгийских рабочих.61

С мая по август 1942 года был арестован 79 821 иностранный рабочий, и 4962 из этих случаев были связаны с «неподобающими» сексуальными отношениями с немцами. Гестапо было перегружено делами о братстве немцев с иностранными рабочими. Сексуальные отношения между иностранным рабочим и немцем карались смертной казнью. Число немецких мужчин, совершивших насилие над иностранными работницами на фабриках и в трудовых лагерях, не поддаётся исчислению. Многие женщины и девушки не спешили сообщать о сексуальных домогательствах, опасаясь попасть в концентрационный лагерь.

Немецкие женщины, вступавшие в сексуальные отношения с иностранными рабочими, пока их мужья были на войне, подвергались суровым формам публичного унижения. Нацистская пропаганда особо подчеркивала необходимость того, чтобы жена «арийского» солдата подавала хороший моральный пример во время войны. Типичным и наглядным примером служит случай Доры фон Кабиц, сельскохозяйственной работницы из Ошаца, обвинённой в сексуальных отношениях с несколькими польскими рабочими.62 Местная нацистская партия организовала её наказание. В отчёте СД о том, что с ней произошло, говорилось:

Уже утром разнесся слух, что немку собираются казнить у позорного столба. С девяти часов вечера обстановка в городе менялась, и примерно к одиннадцати часам перед центром Ошаца собралось бесчисленное множество людей, желающих увидеть эту бесчестную немку. В одиннадцать, ровно в час, появился фон Кабиц, обритый наголо, встреченный спонтанными насмешливыми криками собравшейся толпы, и был помещен в зарешеченный позорный столб. На передней стороне позорного столба висела табличка со следующими словами:

Я была бесчестной женщиной, потому что искала и имела связи с поляками. Тем самым я исключила себя из общества.63

Эти ужасающие публичные унижения были призваны удержать других женщин от сексуальных связей с иностранными рабочими, но они не сработали. Случаи запрещённых сексуальных отношений продолжали расти после 1943 года. Не все из них заканчивались столь же крайним публичным унижением, как Дора фон Кабиц. Гораздо более типичным является случай «фрау Коль», работницы трамвая. 17 декабря 1941 года её зять обвинил её в связи с итальянским рабочим. На допросе в гестапо Коль отрицала, что отношения с итальянцем носили сексуальный характер. Он просто учил её итальянскому. Иногда она позволяла ему ночевать у себя дома, но он всегда спал внизу на диване. Она хотела развестись с мужем, который часто её избивал. Гестапо предупредило её, чтобы она больше не контактировала со своей итальянской подругой.64

Ещё одной серьёзной проблемой, с которой гестапо приходилось бороться в военное время, были нарушения, связанные с поведением иностранных рабочих на заводах. Нацистский режим всё больше полагался на иностранных рабочих для поддержки своей программы вооружений по мере усиления давления союзников на поздних этапах Второй мировой войны. Из 388 000 арестов, произведённых гестапо с января по сентябрь 1943 года, 260 000 были связаны с «нарушением трудового договора иностранцами».65 На военных заводах иностранные рабочие зачастую составляли 33% рабочей силы. Подавляющее большинство из них, по сути, были недоедающие рабы. За первые шесть месяцев 1944 года 32 236 советских рабочих на угольных шахтах были зарегистрированы как «погибшие». На самом деле их намеренно морили голодом.66

Чтобы облегчить растущую нагрузку на гестапо, директора заводов получили особые полномочия по работе с «восточными рабочими», включая право отдавать распоряжения о трёхдневном заключении в трудовых лагерях, примыкающих ко многим заводам. Многие дела рассматривались гестапо. В феврале 1944 года в гестапо поступил донос на французского рабочего Робера Ледюкса за безделье на оружейном заводе Круппа. Мастер попросил его перенести тяжёлый металл, но тот отказался, заявив: «Нет еды – нет работы». Между ним и мастером завязалась драка, и впоследствии гестапо отправило его в лагерь перевоспитания.67

Случаи, связанные с подозрениями в сотрудничестве коммунистов с иностранными рабочими, всегда тщательно расследовались гестапо. Типичный пример – дело Германа Хауса (род. 1892) из ​​Дуйсбурга. Герман был женат, имел четверых детей и указал свою профессию как «сапожник». Он работал на печально известной химической компании IG Farben в городе Крефельд на Западном Рейне, когда впервые попал в поле зрения гестапо.68 1 марта 1943 года директор завода донес на него в гестапо за якобы коммунистические высказывания и за призыв к иностранным рабочим работать медленнее, чтобы помешать военным усилиям Германии.

Гестапо опросило широкий круг рабочих фабрики, чтобы выяснить, насколько обоснованы эти обвинения. Менеджер сообщил гестапо, что во время обеденных перерывов Герман дистанцировался от своих немецких коллег и предпочитал проводить время с иностранными работницами, особенно из Бельгии, в частности, с некоей женщиной по имени «госпожа Пелус». Они подружились после того, как, как сообщается, она утешала и поддерживала жену Германа во время беременности. Когда бригадир отчитал госпожу Пелус за то, что она ушла с работы на тридцать минут раньше, Герман очень решительно вступился за неё.

Выдвигались также обвинения в том, что Герман подстрекал рабочих к саботажу на производстве. Мастер по имени Фриц Крюгер подозревал, что он подстрекал рабочих к медленной работе, но не смог предоставить прямых доказательств. Второй мастер, Алоис Энгельхарт, описал Германа как «вспыльчивого, медлительного и недисциплинированного», но не предоставил никаких доказательств, подтверждающих его подозрения в подстрекательстве рабочих к саботажу.

Немецкая работница рассказала гестапо, что Германн отчитал её за слишком тяжелую работу. Однажды эта женщина отдала ему в ремонт одну из своих туфель, но вместо того, чтобы потребовать плату, он пригласил её на свидание. Она отказала ему. После этого Германн продолжал приставать к ней по мелочам. Две другие работницы-иностранки также дали показания в гестапо.69 Одна из них утверждала, что у Германна был роман как минимум с одной иностранной работницей на фабрике. Это было очень серьёзное обвинение, караемое смертной казнью. Другая сотрудница, которая была замужем, сказала, что Германн также часто открыто домогался её.

Другие немецкие работницы утверждали, что Герман постоянно просил иностранных рабочих «не работать слишком много». Также утверждалось, что Герман снабжал военнопленных, работавших на фабрике, краденым маслом. Директор фабрики донес до гестапо, что Герман был либо коммунистом, склонным к саботажу на производстве, либо сексуальным хищником, одержимым иностранными работницами. Все проблемы с иностранными рабочими были из-за Германа, заключил его непосредственный руководитель.

Гестапо допросило Германа по всем этим обвинениям. Они не смогли найти никаких доказательств того, что он был коммунистом, профсоюзным агитатором или подстрекал к саботажу в политических целях. С 1911 по 1920 год он был верным солдатом немецкой армии. Четыре года он усердно трудился чернорабочим на заводе IG Farben. Представив все обвинения в свой адрес как злобные сплетни, Герман особо подчеркнул, что непосредственный руководитель, сделавший первоначальный донос, испытывал к нему давнюю личную неприязнь. Ни одно из обвинений в сексуальных домогательствах не соответствовало действительности, заявил он. Он отрицал связь с госпожой Пеллус. Она и её муж были друзьями его и его жены.

В заключительном отчёте гестапо был сделан вывод об отсутствии доказательств, подтверждающих версию о том, что Герман подстрекал к замедлению работы или саботажу на фабрике. Его версия о многочисленных сексуальных обвинениях была однозначно принята. Герман был освобождён из-под стражи 6 марта 1943 года. Он провёл под стражей всего пять дней. Герр Курберг, управляющий заводом IG Farben, написал в гестапо, что не хочет терять Германа, потому что тот был «таким хорошим работником». Было решено перевести его на другую фабрику.70

Очевидно, что гестапо не полностью искоренило коммунизм в рабочих районах, но преданные коммунисты явно вели всё более проигрышную борьбу. Все рассмотренные нами дела гестапо, связанные с предполагаемыми коммунистами, были расследованы тщательно и исчерпывающе. Для допроса были вызваны многочисленные свидетели. Каждое дело рассматривалось с профессиональной тщательностью и эффективностью. Была дана чёткая окончательная оценка конкретной опасности, которую каждый человек представлял для «национального сообщества». Гестапо применяло самые суровые меры к известным активистам КПГ, особенно к тем, у кого были предыдущие «политические» убеждения. Эти лица помещались под «превентивное заключение», как только появлялся хоть какой-то намёк на их приверженность коммунистическому делу. Именно донос от представителя рабочего класса или мелкой буржуазии побуждал гестапо к действиям во всех рассмотренных здесь случаях.71

Проницательное наблюдение бывшего офицера гестапо Ганса Гизевиуса о том, что многие представители рабочего класса проявляли всё большую готовность к сотрудничеству с гестапо, представляется верным, исходя из рассмотренных здесь случаев.72 Похоже, что давление, направленное на подчинение ключевой национал-социалистической концепции единого «национального сообщества» (Volksgemeinschaft), к концу 1930-х годов проникло даже в рабочий класс. В этих изменившихся обстоятельствах разоблачение «врагов народа» стало патриотическим долгом. Такие ранее частные территории, как рабочее место, пивной бар или автозаправочная станция, больше не были свободны от политического вмешательства. Неосторожное высказывание в любом из этих мест могло привести и часто приводило к расследованию гестапо.

Как сказал Роберт Лей, глава Трудового фронта: «Единственные люди, у которых в Германии ещё есть частная жизнь, — это те, кто спит». Для коммунистов это было правдой.

Рудольф Дильс, первый глава гестапо.

Мужественный протестантский пастор Пауль Шнайдер, на фото студент, 1921 год.

Штаб-квартира гестапо на Принц-Альбрехт-штрассе, 8, Берлин. Здание было разрушено бомбардировками союзников в 1945 году.

Двое полицейских осматривают ущерб от пожара Рейхстага в феврале 1933 года.

Генрих Гиммлер, лидер СС (слева), пожимает руку создателю гестапо Герману Герингу.

Эрнст Тельман, лидер Коммунистической партии Германии (КПГ). Был убит по приказу Гитлера в 1944 году.

Генрих Гиммлер (слева) с Эрнстом Рёмом, командиром штурмовиков СА

Бывший канцлер Германии Франц фон Папен выступает с речью в Австрии.

Политические заключённые на принудительных работах в концентрационном лагере Дахау, 1933 год.

Рейнхард Гейдрих, ведущая фигура в руководстве гестапо, СС и СД

Лидер «Исповедующей церкви» пастор Мартин Нимёллер.

Вильгельм Фрик, нацистский министр внутренних дел с 1933 по 1943 год. Казнен в 1946 году.

Доктор Вернер Бест, ведущая фигура в руководстве гестапо.

Доктор Роберт Риттер с помощью Евы Джастин берет образец крови у цыганки.

Концентрационный лагерь Бухенвальд.

Утренняя перекличка заключенных концлагеря Заксенхаузен, 1936 год.

Клеменс граф фон Гален, епископ Мюнстера. Он возглавлял католические протесты против нацистской эвтаназии.

Отто Олендорф, глава внутренней СД и командир айнзацгруппы «Д» — отряда массовых убийств, совершавшего массовые убийства в Советском Союзе. Казнен в 1951 году.

Местные немцы проходят мимо разгромленного еврейского магазина в Магдебурге на следующее утро после Хрустальной ночи в ноябре 1938 года.

Встреча руководящих деятелей Главного управления имперской безопасности (РСХА) в Берлине в 1939 году (слева направо: Франц Хубер, руководитель гестапо в Вене, Артур Небе, начальник Крипо, Гиммлер, Гейдрих и Генрих Мюллер, начальники гестапо).

Фотография Петера Пенка, обвиненного в сочувствии коммунистам, сделанная гестаповцами.

Фотография Луизы Фёглер, сделанная гестаповцами и осуждённая за её предполагаемые просоветские симпатии.

Фотография Гельмута Гессе, смелого протестантского религиозного диссидента, сделанная гестаповцами.