Мой допрос начался. Я не знал, что говорили до меня другие, мы никак не договаривались заранее, что мы будем говорить в случае ареста. Таким образом, я был вынужден быстро оценить сложившуюся ситуацию. Я решил так, как я полагал, будет лучше всего. Всего одно мгновение, потом я сконцентрировался.
Когда мне задали первый вопрос, прошло уже больше трех минут с того момента, как меня ввели в кабинет. Все же, я не был в состоянии ясно понять положение, в котором мы находились, чтобы принять решение. Я смертельно устал и был душевно разбит.
Когда от меня потребовали ответа, я сказал: «Господа, прошу вас, дайте мне одну минуту времени на размышление».
Я стоял перед решением: либо все отрицать, либо во всем признаться! Я собрался с мыслями и решил ничего не отрицать. Я хотел признаться в полной правде, но не робко и с сожалением, а мужественно и определенно. Потому я признался:
«Пистолеты принадлежат нам. Мы хотели застрелить из них министров, раввинов и крупных банкиров».
Меня спрашивают об именах наших жертв. Когда я теперь начинаю перечислять имена, начиная с министра Константинеску до евреев Бланка, Фильдермана и Хонигмана, глаза присутствующих становятся все больше. Они рассматривают меня с ужасом. Теперь я знаю, что все допрошенные до сих пор товарищи все отрицали.
«Но, сударь, за что их убивать?» «Первых за то, что они распродали наше отечество, других, потому что они – наши враги и губители».
«И вы не сожалеете о своем решении?»
«Мы ни о чем не сожалеем... То, что наш проект потерпел неудачу, ничего, по сути, не меняет. За нами стоят десятки тысяч, которые думают точно так же, как мы!»
Когда я говорил это, мне казалось, что с моей души свалилась огромная каменная глыба унижения, тяготевшая надо мной, которая тяготила бы меня еще больше, если бы я сейчас соврал. Теперь я твердо стоял на прочном как скала фундаменте моей веры, которая привела меня сюда, и был готов бороться как с жестокой долей, которая ожидала меня, так и с полицейскими, которые играли со мной как хозяева над моей жизнью и смертью. Если бы я отрицал, мне постоянно пришлось бы занимать оборонительную позицию, чтобы защищаться от предъявленных нам обвинений. Мне нужно было бы просить о снисхождении и о помиловании. Из-за письменных доказательств, которые они держали в руках, мы при последующих судебных процессах попали бы в недостойную ситуацию, так как нам пришлось бы отрицать наш собственный почерк. Вместе с тем, однако, мы отрицали бы нашу веру, нашу правду. Это было бы против нашей совести и против чести нашего движения. Неужели у нас как у руководителей большого студенческого движения не хватило бы мужество отвечать за нашу веру и за наши действия? Кроме того, наш народ никогда не узнал бы о наших мыслях. Наконец, думал я, хоть один плод нашего страдания останется: незнающий, неосведомленный народ узнал наконец-то своих врагов.
Наконец от меня потребовали написать мои объяснения собственной рукой.
Я сделал это. Я еще добавил:
«Мы не установили дату нашего предприятия. Нас внезапно арестовали во время обсуждения. Я придерживался мнения, что мы должны были нанести удар через одну или две недели».
Здесь судебный следователь прервал меня и пытался заставить меня отказаться от этого дополнения. Лишь позже я понял, почему он на этом настаивал. Это дополнительное заявление перечеркивало юридическую ценность обвинения и образовывало основу для нашей защиты. Так как заговор требует четырех обстоятельств: людей, которые решили действовать, имя устраняемого лица, приобретения оружия и установление даты покушения.
Тем не менее, мы еще не определили эту дату, а как раз говорили об этом, когда нас арестовывали нас. Однако дата имела решающую важность. Через две недели могло произойти так, что мы заболели, или наши жертвы умерли, или правительство ушло в отставку, пошло на уступки и все прочее. Вся наша защита перед судом опиралась бы на этот важный пункт.
После этого объяснения меня вывели и препроводили в подземную одиночную камеру. Камеру заперли на замок снаружи. Я предполагал, что в смежных камерах сидят мои товарищи. Я со всех сил стучал кулаком по стене и спрашивал своего соседа. Глухо я услышал через стену: «Моца».
Я опустился на несколько досок и попытался уснуть, потому что смертельно устал. Так как у меня не было пальто, я скоро начал мерзнуть и дрожать от холода. Тогда клопы начали мучить меня. В камере прямо-таки кишело ими. Я взял доски и перевернул их на другой бок, но клопы снова и снова выползали. Я повторял этот маневр несколько раз, до тех пор, пока я не увидел, что наступило утро. Потом я услышал шум. Дверь раскрылась. Нас вывели и посадили по отдельности в подготовленные машины. В сопровождение каждому досталось по два жандарма и по два конвоира. Автомобили ехали по нескольким неизвестным улицам. С любопытством прохожие смотрели нам вслед. Мы покидали город Бухарест. Через некоторое время мы остановились перед огромными воротами с надписью: «Государственная тюрьма Вэкэрешти». Нас выгрузили и окружили штыками. С интервалом в десять метров нас повели внутрь. Слышны были громкое щелканье замков, дребезжание цепей, потом большие створки ворот открылись. Мы молча перекрестились и вошли. Нас сразу привели в администрацию тюрьмы, где нам вручили ордера на арест, в которых говорилось, что мы были арестованы за заговор против безопасности государства. Предусмотренное наказание: каторжные работы! Затем нас всех повели в другой двор, в середине которого возвышалась тюремная церковь. Вокруг находились огромные каменные стены с камерами и темницами.
Меня привели в одну из камер на заднем плане двора. Она была точно длиной два метра и шириной один метр. Снаружи она запиралась тяжелыми замками. Внутри нее находились только нары из голых досок. Рядом с дверью было крохотное окно с тяжелой железной решеткой. Где будут другие товарищи? Я лег на доски и заснул. Уже через два часа я проснулся, дрожа и стуча зубами, так как в камере было ужасно холодно. Ни один солнечный луч не мог проникнуть внутрь. В смятении я оглядывался и все еще не мог понять, что я сидел в тюрьме. Только медленно я осознал отчаяние вокруг меня. Я сказал себе: ты попал в страшное положение. Волна горя и обиды поднималась в моем сердце. Но я утешался: ведь это было ради нашего народа! После этого я начал заниматься гимнастическими упражнениями руками, чтобы хоть немного согреться.
Около одиннадцати часов я услышал шаги. Пришел тюремщик и открыл дверь. Я посмотрел на него. Это был незнакомый, ворчливый человек. Злыми глазами он смотрел на меня. Он подал мне ржаной хлеб и жестяную тарелку с супом. Я спросил его: «Господин надзиратель, не найдется ли у вас сигареты для меня?» «Нет!» Безмолвно он снова закрыл камеру и ушел прочь. Я отломил кусок хлеба и съел несколько ложек супа. Затем я поставил тарелку на цементный пол камеры и попытался собраться с мыслями.
Я не мог понять, как полиции удалось нас поймать. Должно быть, кто-то из наших проболтался по неосторожности? Или же кто-то нас предал? Как они смогли найти наши пистолеты? Снова я услышал шаги. Через железную решетку окошка я увидел, как к моей камере приближаются священник и еще несколько господ. Они начали увещевать меня: «Но, как возможно, что вы, образованные молодые люди, могли решиться на что-то в этом роде?» Я ответил: «Если возможно, что этот народ, который заполоняют евреи и продают его руководители, насмехаются и издеваются над ним, мчится навстречу верной гибели, тогда также возможно и то, на что мы решились».
«Но ведь для вас же открыто так много законных дорог».
«Мы шли по всем ним, пока не оказались здесь. Если бы нашлась только одна единственная проходимая дорога, то мы определенно не были бы теперь здесь».
«Но разве так лучше? Вам придется много страдать за то, что выбрали этот путь».
Я говорю: «Да! Но из наших страданий когда-то созреет освобождение для нашего народа!»
Тогда они снова ушли.
Примерно в четыре часа появился надзиратель и принес мне старое разорванное одеяло и мешок с соломой. Я приготовил их, насколько получилось. Потом я съел еще немного хлеба и лег. Я думал о беседе со священником и говорил себе: от пиршеств и спокойной жизни граждан народ еще никогда не получал пользы. От жертвы и преданности у народа возрастает новая жизнь и новая сила. В этом я нашел смысл нашего страдания и моральную и душевную поддержку в эти мрачные часы.
Я снова поднялся, встал на колени и молился: Боже Всемогущий! Мы берем на себя все грехи этого народа. Так прими же нашу нынешнюю жертву милостиво и сделай так, чтобы из нее созрела новая жизнь для нашего народа!
Я думал о моей матери и о моих близких дома. Конечно, они за это время узнали о нашей доле и теперь тоже думали обо мне. Я помолился за них, а потом лег спать. Хотя я лег в одежде и накрылся одеялом, я все же очень замерз. Я плохо спал, так как соломенный тюфяк был слишком коротким для меня.
Было восемь часов утра, когда охранник открыл дверь камеры. Я проснулся, и мужчина спросил меня, не хотел бы я выйти на несколько минут. Я вышел и сделал несколько гимнастических упражнений, чтобы немного согреться. Моя камера была на небольшом возвышении, и я мог видеть весь двор. Там я внезапно увидел, как кто-то в румынском национальном костюме идет между арестантами. Мой отец! Я не мог в это поверить. Что он здесь искал? Не арестовали ли они и его тоже? Я дал знак моему отцу. Он посмотрел вверх и узнал меня.
Охранник сразу прервал меня: «Господин, здесь не разрешается подавать знаки, понятно?»
Я смотрю на него и говорю: «Дружище, оставь нас, ради Бога, с той жестокой долей, которую Бог возложил на нас, и не взваливай на нас бремя еще и с твоей стороны». После этого я вернулся в камеру.
Во второй половине дня меня снова вытащили. Меня окружили между штыками и вывели из тюрьмы. На пути уже стояли другие товарищи. На расстоянии по десять метров друг от друга нас выстраивают, каждый между двумя штыками. Во главе стоит мой отец, сопровождаемый двумя солдатами с примкнутыми штыками. Присоединилось несколько новых арестованных: Траян Брязу из Клужа, Леонида Бандак из Ясс и Данулеску. Нам строго запрещается поворачивать голову или подавать какие-то знаки товарищам. Только на короткое мгновение я смог видеть изможденные лица моих товарищей по несчастью.
Но больше всего мучило мое сердце то печальное положение, в которое мой отец попал без какой-либо вины. Он был абсолютно невиновен. Теперь этот учитель гимназии, который на протяжении всей жизни боролся за народ, который как майор и командир батальона во время войны сражался в первых рядах, на передовой, который несколько раз был избран народом в парламент и при этом не оставался в задних рядах, под конвоем шел по улицам столицы.
Мы маршировали к суду, длинной колонной. Соотечественники-румыны рассматривали нас с безразличием. Когда мы шагали по еврейскому кварталу, евреи выбегали к воротам или высовывались в окна. Некоторые бросали нам насмешливые взгляды и злобно ухмылялись. Другие раскрывали пасть и делали громко замечания. Другие плевали на нас. Мы смотрели на землю, наше кровоточащее сердце сжималось. Так мы прошли остаток дороги.
Суд подтвердил ордеры о нашем аресте. Нашим защитником был адвокат Паул Илиеску, который первым заявил о своей добровольной готовности защищать нас. Той же дорогой и той же колонной нас снова отвели назад. В газетных киосках мы читали заголовки еврейских газет, которые объявляли крупными заголовками: «Заговор студентов», «Арест заговорщиков».
Тогда я снова был в моей камере. Здесь я две полные недели просидел на цементном полу. Я не знал ничего о моих товарищах. С воли я не получал никаких вестей.
После этих двух недель, которые показались мне двумя столетиями, нас вытащили из цементных камер и перевели в помещения, в которых были печки. Каждая такая камера была на три человека. Мы могли сами готовить себе еду и вместе есть.
Когда мы вновь увидели товарищей, это был для нас настоящий праздник. Я проживал в одной камере с Драгошем и Данулеску. Между тем Гырняца, председатель ясского студенчества, сам сдался властям, так что наше число возросло до тринадцати: мой отец, совершенно невиновный, Моца, Гырняца, Тудосе Попеску, Корнелиу Джорджеску, Раду Миронович, Леонида Бандак, Верникеску, Траян Брязу и я – мы все были обвинены в заговоре, затем Драгош и Данулеску – эти двое за то, что мы встречались и проводили наши совещания в их квартирах. Кроме нас, Владимир Фриму уже был в тюрьме. Мы здесь встретили его, так как он был арестован уже давно во время демонстрации перед министерством внутренних дел.
Теперь мы получили спиртовой кипятильник. Из продуктов, которые нам время от времени присылали родственники и знакомые, мы начали сами готовить себе еду. Продовольственное снабжение арестантов было ужасным, нужда, в которой они жили, неописуемой.
Мой отец добился от администрации тюрьмы разрешения, чтобы мы каждое утро в семь часов могли идти в тюремную церковь для утренней молитвы. Перед ступенями алтаря мы преклоняли колени и читали «Отче наш». Тудосе Попеску пел «Святую Богородицу». Там мы находили утешение для нашей тюремной жизни и черпали силы для будущих дней.
Затем мы составили рабочую программу. Моца занимался нашим процессом, Данулеску готовился к государственному экзамену на врача. Я работал над точным организационным планом для всей молодежи, принимая во внимание нашу национальную борьбу. Эта организация должна была охватывать всех студентов, мужскую сельскую молодежь и учеников средних школ. Я работал над планом до Рождества. Вплоть до самых маленьких подробностей я разрабатывал его, чтобы тогда, когда нас выпустят из тюрьмы, сразу начать его осуществление. Если же нам доведется остаться в тюрьме, я хотел передать его кому-то, чтобы он смог по этому плану приступить к организации молодежи. Это непременно должно было бы происходить в рамках нашей «Лиги». «Лига» должна была стать чисто политической организацией. Однако наше большое молодежное объединение было задумано как просветительская общность и боевое содружество всей молодежи.
8 ноября, в день святых Архангелов Михаила и Гавриила, мы совещались, какое имя мы должны дать нашей молодежной организации. Тут я сказал: «Архангела Михаила». Мой отец сказал: «В тюремной церкви рядом с дверью, слева от алтаря, висит икона Архангела Михаила». «Давайте посмотрим», закричал я. Мы пошли, Моца, Гырняца, Корнелиу Джорджеску, Раду Миронович и Тудосе Попеску. Мы рассматривали изображение и были поражены. Икона была исключительной красоты. Иконы обычно не производили никакого впечатления на меня. Теперь, однако, я чувствовал себя связанным с этой иконой всей душой. У меня было впечатление, как будто бы святой архангел как живой стоял передо мной. С тех пор я полюбил эту икону. Всякий раз как мы находили церковь открытой, мы входили и молились перед иконой. При этом наша душа наполнялась спокойствием и гордой радостью.
Затем началась мука бесконечных хождений в суд. Пешком, между штыков, по грязным улицам пригорода, с разорванными ботинками и мокрыми ногами, мы шагали туда. Еврейских жуликов, которые обманули государство на много сотен миллионов, возят в тюрьму в элегантных машинах. Мы же должны были каждый раз идти пешком, по грязи и холоду. Часто мы напрасно прибывали в здание суда и не были допрошены. Нас хотели замучить и унизить этими хождениями. Судебный следователь заставлял приводить меня двадцать пять раз, а допрашивал только дважды. Мы ничего не меняли в наших прежних показаниях.
Нас беспрерывно мучила мысль – кто предал нас? Ночи напролет мы сидели, размышляли и пытались разгадать загадку. Мы подозревали одного за другим.
Однажды утром я один пошел к церкви, встал перед иконой Архангела Михаила, молился и просил Бога, чтобы он показал нам предателя. Когда я вечером того дня сидел за столом с товарищами, я внезапно сказал им: «Я вынужден сообщить вам печальную новость. Предатель разоблачен. Он среди нас и сидит с нами за этим столом». Все молча смотрели друг на друга. Моца и я тщательно наблюдали за выражениями лиц каждого и пытались обнаруживать какое-либо движение, который могло бы дать нам хоть какой-то, пусть даже слабый намек.
Я потянулся рукой к моему нагрудному карману и сказал: «Теперь я представлю вам доказательства».
В этот момент Верникеску вскочил и одно мгновение стоял в нерешительности. Тогда он передал ключ к шкафу с продуктами Бандаку и сказал: «Я ухожу».
Этот внезапный уход Верникеску показался нам странным. Мы дальше продолжали нашу беседу о доказательствах измены. Только я отказался отдавать эти доказательства и предъявлять их, так как у меня ведь ничего не было.
Когда мы встали и хотели уходить, мы нашли Верникеску одного в углу. Он сказал нам: «Кодряну подозревает меня».
Я ответил ему, что никого не подозреваю.
Проходили неделя за неделей. Наша жизнь в тюрьме протекала все тяжелее. Каждый день я карандашом на стене над моей кроватью проводил короткую черточку. Снаружи были враги народа и наслаждались своей честью и всеми благами этого мира. И мы? Помимо всех душевных мук, мы часто ложились спать голодными и всю ночь дрожали от холода на голых досках.
И, все же, дни радости бывали также и для нас, заключенных. Через два тяжелых тюремных месяца мы узнали, что моего отца и Данулеску должны были освободить. Какой радостью это было для нас всех! Мы помогли им собрать их вещи. Вскоре их вывели. Мы видели, как они покидали тюрьму, и смотрели им вслед, пока ворота снова не закрылись за ними. Я попросил своего отца, чтобы он дома сказал матери и всем моим близким, чтобы они не беспокоились за меня.
Спустя короткое время нас также покинули Драгош, Бандак, Брязу и Верникеску, так как они, как и мой отец и Данулеску, были выведены из процесса. Нас осталось лишь шестеро, обвиненных в заговоре против государственной безопасности. Через несколько дней мы получили от Драгоша сообщение, что предателем был Верникеску. Драгош даже точно переписал показания Верникеску из судебного дела. Когда мы получили эту весть, мы были потрясены до глубины души.
Вне стен тюрьмы
Во всех университетах студенты снова пошли на занятия. Одно мгновение, кажется, воцарилась общая беспомощность. Уже два месяца они жили под постоянным террором еврейской прессы. Она беспрерывно клеветала на нашу попытку отомстить за вопиющую несправедливость, и снова и снова причитала о катастрофических последствиях этой попытки для всей страны. Еврейская пресса выла, будто мы утратили всякое доверие цивилизованного мира. Мы якобы были государством, в котором царило балканское положение. Беспрерывно она скулила: «Что скажет Берлин? Что скажут об этом Вена и Париж?» Внезапно евреи стали проявлять себя как наиболее пылкие защитники жизненных интересов государства и изо дня в день атаковали румынских политиков, чтобы те приняли энергичные меры против национального движения, которое, по их мнению, нужно было задушить железной рукой.
Когда годом раньше еврей Макс Гольдштейн заложил бомбу в румынском сенате, и служба безопасности («сигуранца») арестовала евреев-коммунистов, тогда та же пресса взвыла: «Государство не может бороться с волей народа средствами насилия. Где же тогда Конституция? Где законы? Где свободы, которые гарантируются нам Конституцией? Что будет говорить заграница о государстве, которое скатывается к таким насильственным мерам? Арестами, тюрьмами, штыками и террором никакое государство не может удержаться. Так как на насильственные меры со стороны государства народ или отдельный человек тоже ответят силой. На террор отвечают террором, и виноваты будут не эти люди, а государство, которое спровоцировало их».
Теперь та же пресса писала с бесстыдством, которого не видели только слепцы: «Того факта, что эти террористы арестованы и попали в тюрьму, еще не достаточно. Они должны быть осуждены так, чтобы это, наконец, послужило устрашающим примером. Но даже и этого мало: Нужно сразу сажать в тюрьму всех, кто распространяет антисемитские идеи. Потому что они наносят огромный вред нашей стране. Этот антисемитский сорняк пора, наконец, вырвать с корнем. Здесь нужно действовать безжалостно и беспощадно».
Этому потоку подлости национальная пресса противопоставила прочную плотину. Кроме большой ежедневной газеты «Universul», которая всегда проявляла безупречную позицию в национальных вопросах, национальное движение владело еще восемью газетами, которые выходили в Бухаресте, Яссах, Клуже, Черновцах и Орэштии (Броос в Трансильвании).
Студенчество понимало необходимость нашей жертвы. Так случилось, что все студенческое движение все сильнее чувствовало себя связанным с этими стенами тюрьмы Вэкэрешти, за которыми сидели его руководители.
Также крестьяне начинали беспокоиться о нас. Они посылали нам деньги и молились за нас в церквях. Особенно в лесах Буковины и в Трансильвании, где распространялась «Libertatea» («Свобода»), газета священника Моцы. Вот, как пример, сообщение из газеты «Cuvantul Studentese» от 7 марта 1924 года:
«Среди денежных пожертвований, которые арестованные студенты в Вэкэрешти получили от крестьян многих деревень из всех частей страны, есть одно пожертвование, которое ценнее, чем все другие. Это лепта, которую послали бедные крестьяне из западно-трансильванских лесов и гор. Две, три или даже пять лей извлекли они из их скрученных носовых платков или из их широких кожаных ремней и отправились с ними в долину, по узким тропинкам, по которым когда-то герой Янку спускался в долину. Они послали свою лепту через горы, потому что они слышали, что там цвет молодежи был заключен в тюрьме, парни, которые намеревались освободить народ от нужды, бедности и печали. Из самых бедных углов страны, где с такой большой скорбью и горечью поют песню: «Наши горы полны сверкающим золотом, но мы влачимся от ворот к воротам, прося милостыню», из этих самых бедных углов был послан ценный дар; горсть скудных монет и душа, которая хоть и сидит в теле, которое остается нищим, голодным и оборванным, но зато хранит в себе самое ценное сокровище: сияющее здоровье, этот неиссякаемый источник жизненной силы, из которого во времена нужды приходит для народа освобождение. Крестьяне думают о студентах. Их душа начинает понимать, волноваться, ковать для себя новый идеал. Это самый лучший и самый выразительный знак!»
Скоро крестьяне объединятся с нами. Скоро их энергичные и терпеливые души объединятся с нашими и будут ждать великого часа справедливости.
Размышления о новой жизни
Приближалось Рождество. Мы остались одни и долгими бессонными ночами думали о наших близких дома. Наши мысли мучили нас день и ночь. Мы шли навстречу неизвестному будущему. Эта неизвестность буквально изводила нас. Мы все хотели, чтобы был определен срок нашего судебного процесса, чтобы мы, наконец, узнали, какая доля ждет нас. Пережитые трудности и общая судьба все более искренне связывали нас друг с другом. Ежедневные разговоры, которые были у нас обо всех возможных проблемах, вели нас к одним и тем же заключениям и шаг за шагом будили в нас одинаковый образ мыслей и чувств. Вопросы, которые касались национального движения, больше всего занимали нас днем и ночью. Только здесь, в тюрьме, мы научились правильно продумывать и вплоть до последних подробностей исследовать еврейскую проблему. Мы производили исследования ее причин и продумывали возможности ее решения. Здесь мы разрабатывали точные организационные планы и самым тщательным образом обдумывали нашу будущую практическую работу. Через некоторое время мы закончили дискуссии. Мы пришли к твердым законам, нашли непоколебимые истины.
Мы видели неуклюжие блуждания тех людей, которые без подготовки подходили к национальным вопросам. Они быстро начинали издавать газету, вскоре они демонстрировали миру свой нереальный организационный план. Мы наблюдали ошибочные выводы, мы видели их неуверенность в области организации и их безрассудство, когда нужно было действовать энергично.
Теперь после основательных размышлений мы четко сделали следующие выводы:
1. Еврейская проблема это не химера, а проблема, от решения которой зависит жизнь или смерть румынского народа. Руководители страны, которые действуют в различных политических партиях страны, все больше становятся игрушкой в руках Иуды.
2. Это «политиканство» как страшное проклятие тяготеет над нашей страной.
3. Румынский народ не в состоянии решить еврейскую проблему, пока не решит полностью проблему этого политиканства. Первым шагом нашего народа на пути к подавлению иудейской силы должно быть полное устранение этого пагубного политиканства.
В каждой стране есть евреи и руководители, которых она заслуживает. Как пиявки могут жить только в болоте, так и они тоже могут существовать только в болоте наших румынских пороков. Чтобы устранить их, мы должны сначала искоренить наши собственные пороки. Эта проблема куда глубже, чем показывал нам профессор Куза. Высокая миссия этой решающей борьбы доверена румынской молодежи. Если она хочет выполнить эту историческую миссию, если она хочет жить, если она еще хочет иметь родину, то она должна готовиться к этой борьбе и собрать все силы, чтобы добиться победы. Мы решили, что если мы выйдем из тюрьмы и с Божьей помощью больше не разделимся друг с другом, то навсегда останемся вместе и посвятим всю нашу жизнь этой цели.
Пока не дошло до того, чтобы мы могли заняться ошибками народа, мы начали заниматься сначала нашими собственными ошибками. Часами мы сидели вместе и обвиняли друг друга за наши ошибки, которые мы могли заметить. Это было щекотливое дело. Никто не любит слушать о своих собственных ошибках. Каждый верит, что он совершенен, или утверждает, что так думает. Но мы говорим: «Сначала мы должны узнать наши собственные ошибки и исправить их, и только тогда станет ясно, есть ли у нас право заниматься также ошибками других».
Так прошло Рождество. Зима заканчивалась, наступала весна. О нашей следующей судьбе мы все еще ничего не знали. Мы узнали лишь, что снаружи в народе началось сильное движение в защиту нас и нашего дела, вопреки отчаянным попыткам еврейской прессы задушить его. Движение постоянно росло как среди студентов, так и среди горожан и крестьян, и сильно распространялось в Трансильвании, в Бессарабии, в Буковине и в старом королевстве. Со всех сторон мы получали письма, которые воодушевляли нас и просили продолжать бескомпромиссную борьбу.
Весна приносит нам большую радость. Наш процесс назначен на 29 марта перед судом присяжных в Илфове (Бухарест). Мы начинаем готовиться. Нас посещают адвокаты. Они обращают наше внимание, что наше положение тяжелое из-за наших заявлений. Они советуют нам отказаться от этих показаний и нашей нынешней позиции. Умнее было бы все отрицать. Мы категорически отказываемся от этого требования и просим их, по возможности, чтобы они защищали нас в рамках и на основании наших заявлений. Так как мы решили не изменять их ни при каких обстоятельствах, безразлично, какой исход мог бы быть у процесса.
Если же нас, однако, против всего ожидания, оправдают, как мы могли бы расстаться с нашей иконой, перед которой молились каждое утро? Я искал среди всех арестантов, пока мне не удалось разыскать художника. Я поговорил с ним, и в течение двух недель он нарисовал нам большую икону высотой два метра. Это была точная копия иконы в тюремной церкви, которая изображала Архангела Михаила. Кроме того, я заказал маленькую иконку, чтобы всегда носить ее на себе, и еще одну средней величины, которую хотел подарить матери. Также Моца попросил нарисовать икону для своих родителей.
Затем мы прикинули и пришли к выводу, что за наши заявления нам следует ожидать, как минимум, пять лет тюрьмы. Тогда мы молились перед иконой: «Господи! Эти пять лет мы считаем потерянными. Если, однако, мы будем освобождены, то обещаем, что эти пять лет должны быть годами самой святой борьбы!»
Кроме того, мы решили, что если нас оправдают, мы все переселимся в Яссы. Там мы хотели устроить нашу штаб-квартиру. Оттуда мы хотели организовывать и охватывать, в точности по нашим подготовленным планам, всю молодежь страны. Учеников и учениц гимназий, учеников и учениц начальной школы, вплоть до народных школ, воспитанников ремесленных училищ, учительских курсов, коммерческих училищ, затем всю сельскую молодежь. Наконец, должно было происходить создание новых структур студенчества. Они все должны были расти в той же вере, которая воодушевляет также нас, чтобы они, когда выступят на ристалище политики, где, наконец, решится судьба нашей борьбы, образовали колонну за колонной, которые как бурные волны штормового прилива следуют друг за другом и не прекращаются никогда!
Политиканство, этот политический бандитизм, отравляет всю нашу национальную жизнь. Поэтому нужно прочно охватывать молодежь, несмотря на необходимость самовоспитания и самоуправления, чтобы сохранить ее от политиканства и его яда. Так как проникновение этого яда в ряды молодежи было бы равносильно нашему уничтожению и полной победе Израиля.
Больше того! Эта новая молодежь будет призвана по собственному почину решить проблему политиканства, так как если никакие молодые силы не стекаются к различным партиям, те будут приговорены к смерти, к смерти из-за истощения. Поэтому лозунг всего молодого поколения должен звучать так: ни одного молодого человека в старые политические партии! Тот, кто все же входит в политические партии, тот предатель своего поколения и своего народа!
Эти мысли и решения мы в случае нашего оправдания надеялись воплотить в действие. Наш план работы был готов и определял для каждого сферу его деятельности вплоть до мельчайших подробностей. Газета, которую мы хотели издавать, должна была называться «Новое поколение». Однако наша молодежная организация должна была получить имя «Архангел Михаил». Все знамена должны были нести ту икону Архангела Михаила из тюремной часовни Вэкэрешти. Эта организация румынской молодежи должна была быть, как мы видели, молодежной группой «Лиги христианско-национальной защиты». В этой молодежной группе должно было обучаться и получать соответствующее воспитание новое поколение.
Для нас этот рожденный за стенами тюрьмы Вэкэрешти план означал начало новой жизни. Это было что-то полностью новое и закрытое в себе, как в том, что касалось мыслей и организации, так и в том, что касалось плана работы, абсолютно отличавшееся от того, что мы думали до сих пор. Это было начало нового мира, фундамент на котором мы теперь хотели строить нашу организацию из года в год.
В случае освобождения мы хотели идти в различные университетские города и сообщать о нашем решении студентам. Мы хотели разъяснять им, что все уличные демонстрации, все столкновения ввиду нашего нового плана больше не имели смысла. Определенно мы признаем свою ответственность за большие демонстрации прошлого. Мы не отрицаем, что они были нашей идеей, не отрицаем и нашего участия, мы не стыдимся их, но их время прошло. Мы должны будем строить всех в новой организации, в большом боевом содружестве. Только оно принесет нам победу.
Наказание предателя и процесс
В последнее время я часто видел Моцу погруженным в глубокие размышления. Снова и снова он начинал говорить: «Даже если нас освободят, мы не сможем сделать ни одного шага вперед, прежде чем предатель не будет наказан. Предательство снова и снова измалывало жизненную силу нашего народа. Никогда мы, румыны, не воевали с предателем с оружием в руке. Поэтому разрастается измена на всех углах, поэтому размножаются предатели на всех дорогах. Поэтому вся наша государственная жизнь не что иное, как постоянная измена народу. Если мы не решим эту проблему, наш труд никогда не увенчается успехом».
На следующее утро должен был начаться наш процесс. Мы ожидаем его с большим напряжением. Наконец, мы узнаем о долгожданном решении.
Нас привели в канцелярию тюрьмы, где нас ждут наши близкие. Родители Корнелиу Джорджеску прибыли из города Германштадта (Сибиу). Потом дверь открывается, и в помещение входит Верникеску. Немедленно Моца подходит к нему, хватает его за руку, как будто хочет что-то ему сказать. Он тянет его в боковую комнату. Через несколько минут мы слышим семь револьверных выстрелов и громкие крики. Мы выбегаем наружу. Моца выстрелил в Верникеску, чтобы отомстить за измену. Я бросаюсь перед Моцей, чтобы защитить его, потому что он окружен надзирателями и полицейскими, которые накинулись на него. Только медленно стихает волнение среди присутствующих. Нас мгновенно схватили и заперли в одиночных камерах. Через зарешеченное окно мы видим, как Верникеску, предателя, уносят на носилках в больницу.
Тут мы начали петь нашу боевую песню. Так мы сопровождали его, пока носилки не исчезли за воротами тюрьмы. Через два часа появляется судебный следователь. Нас по одному приводят к нему. Мы все одобряем поступок Моцы и заявляем о своей солидарности с ним.
После того, как мы целую ночь пролежали на голом цементном полу, нас повели в суд. Процесс начинается в час пополудни. Уже с десяти часов утра тысячи студентов и граждан стоят перед зданием суда. В двенадцать часов дня все полки столичного гарнизона выводят на площадь перед судом, чтобы сдерживать необозримую толпу. В час дня нас вводят в зал перед судом присяжных.
Председатель суда Давидоглу, рядом с ним прокурор Райковичану. На скамье защитников сидели: профессор Паулеску, Паул Илиеску, Нелу Ионеску и другие. Выбирают присяжных заседателей. В зале царит полная тишина, когда оглашается обвинительный акт. Мы слушаем. Мы знаем, что речь идет о нашей судьбе. Наконец, каждому из нас дают слово. Начинается заключительный допрос. Мы соглашаемся во всем и остаемся при наших первых показаниях, разумеется, мы подчеркиваем, что мы еще не приняли точное и окончательное решение. Мы указываем причины, которые принудили нас к этому решению. Мы указываем на еврейскую опасность и предъявляем обвинения против прежних политиков, обвинения в измене народу и продажности. Несмотря на то, что председатель снова и снова прерывает нас, мы доводим до конца наши заявления.
Острые речи прокурора следуют за этим. Мы чувствуем: чаша весов склоняется в его пользу. Но успех прокурора длится недолго, так как теперь поднимается профессор Паулеску и оглашает свое заявление. Тихо как в церкви. Эта атмосфера создает большое уважение. Его почитают как святого. Его заявление кратко, оно сметает обвинение прокурора в сторону. Нервно он прижимается глубже в свое высокое кресло.
Затем объявлен перерыв. Между тем уже наступило восемь часов вечера. Снаружи народ накапливался во все большей массе. Блестяще выступали наши защитники: Нелу Ионеску, Таке Поликрат и другие, и, наконец, Паул Илиеску. Они говорили всю ночь.
Теперь было уже пять часов утра. С помощью нового обвинения прокурор пытается вернуть свою позицию и привлечь суд на свою сторону. Ему соответствующим образом отвечают. В шесть часов утра мы получаем последнее слово. Потом нас выводят. Присяжные удаляются на совещание. В течение получаса мы ждем снаружи. Эти полчаса тянутся для нас как полгода. Вскоре мы слышим громкие крики «Ура!».
Офицер приносит нам известие:
«Оправданы!»
Нас снова заводят в зал, где оглашают оправдательный приговор. Снаружи стоит и ждет народ. При сообщении о нашем оправдательном приговоре люди разразились восторженными криками «Ура!». Звучат песни. Нас сажают в автомобиль и по незнакомым улицам снова везут в Вэкэрешти, чтобы выполнить последние формальности освобождения.
Затем мы складываем наши пожитки, забираем наши иконы и готовимся покинуть этот мрачный склеп с его мучительными ночами и страданиями. Только бедный Моца еще должен оставаться здесь. Лишь Богу известно, когда он выйдет на свободу. Теперь он должен будет только один переносить эти мучительные часы. Нам приходится прощаться с ним. Со слезами в глазах мы обнимаем его и расстаемся друг с другом в глубокой боли. Мы идем на свободу, но он снова отправляется в темную камеру, чтобы еще неделями лежать в одиночку на холодном цементном полу.
Мы пошли сначала к Данулеску и Драгошу, чтобы попросить у их родных прощения за все неприятности, которым им пришлось перенести из-за нас, и поблагодарить их за поддержку и заботу, которые они проявляли так верно во время всего нашего заключения. Затем мы поехали домой. Наши матери и наши близкие встретили нас со слезами радости.
В Яссах
В Яссах более молодые товарищи ожидали меня с большим нетерпением. Из моих прежних сокурсников я никого больше не встретил. Все они с осени рассеялись по разным городам. Я принес икону Архангела Михаила в церковь Святого Спиридона, попросил освятить ее и поставить на алтарь.
Я посещал старых знакомых, встречался с молодыми студентами и радовался встрече. Радость длилась недолго. Когда я однажды гулял на улице Лэпушяну с обеими моими сестрами и примерно десятью студентами, полиция без какой-либо причины набросилась на нас и била нас резиновыми дубинками и винтовочными прикладами в лицо и по голове.
Так меня спровоцировали и без какой-либо вины и причины избили в Яссах. В тех самых Яссах, за которые я боролся так горячо, в которых я сражался с еврейским коммунизмом в университете в 1919, 1920 и 1922 годах. В Яссах, где я сдерживал опустошительный поток евреев и их прессы в течение долгих лет.
Должен ли я позволить беспричинно бить себя в своем собственном доме? Тогда я развернулся и решил добиться подобающего уважения к себе. Обида придала мне силу медведя. Но студенты и студентки, которые стояли вокруг меня, удерживали меня. Одни схватили меня руками, другие держали за ноги. Я не мог двигаться и получил еще несколько страшных ударов прикладом винтовки. Прохожие остановились и принялись ругать полицию. Слышались дикие крики. Между тем студенты освободили меня. Очень возмущенный и злой на них за то, что они меня удерживали, я пошел домой.
Но студенты поспешили за мной и умоляли меня: «Мы должны были сдерживать тебя! У полиции есть приказ всюду тебя провоцировать и застрелить при сопротивлении. Они надеются, что так избавятся от тебя».
После обеда я с Гырняцей и Раду Мироновичем пошел в студенческое общежитие, где собрались руководители студенческого движения. Они рассказывали о своей борьбе в прошлом году, с тех пор как мы больше не виделись. Они описывали, как снова начались лекции, и как удалось избежать унижения. 1 ноября, в начале семестра, студенты и профессора собрались в актовом зале. После торжественного богослужения Лазаряну разъяснил точку зрения студентов в речи, в которой он, в частности, сказал: мы снова пойдем на лекции, но все же еще не сейчас. Сначала мы передадим нашим профессорам и университетскому сенату меморандум и будем ждать ответа. Они рассказывали нам, как они передали меморандум, и как университетские профессора, с профессором Бакалоглу во главе, приняли большинство всех пунктов. Шестого ноября студенты снова начинали посещать лекции. Профессора поняли, что нужно избежать унижения студенчества, которое целый год боролось за свою веру.
Затем они сообщили нам, что министр Мырзеску устроил на должность полицейского префекта в Яссах одного из своих доверенных лиц. У него было задание задушить в Яссах студенческое движение и национальное движение, и он уже с помощью своих подчиненных начал систематически преследовать национальное движение. Так как, тем не менее, студенты спокойно посещали лекции, и полицейский префект не знал, как ему добыть лавры и заработать звонкую монету, он начал провоцировать студентов.
Так, например, 10 декабря, к студенткам, идущим в Собор, прицепились подвыпившие полицейские, начали жестоко задирать их, и бить резиновыми дубинками. Затем эти хранители порядка схватили их за волосы на глазах университетских профессоров и волочили по улице. Студентов избивали до крови. В тот самый день студента Георге Манолиу, руководителя студенческого хора, побили палками по лодыжкам и арестовали. В неописуемой грязи его держали под арестом в полицейском управлении, пока он не заболел и не умер от тяжелой болезни в больнице. За прошедшие полгода ясские студенты пережили тяжелые часы.
Потом пришел наш черед рассказывать. Мы рассказали, что мы пережили, и объяснили им, что главный долг всех нас – позаботиться о том, чтобы Моца как можно скорее мог выйти из тюрьмы. Мы изложили им планы нашей будущей работы и объяснили, как мы хотим воспитывать нашу молодежь в героическом духе. Мы объяснили им, как нужно изолировать вредное политиканство. Ни один молодой человек не должен больше вступать ни в одну партию. Стоило бы лишь преодолеть эту эпидемию, то «Лига христианско-национальной защиты» с профессором Кузой стала бы во главе правительства. Мы разъяснили им, что только при помощи сознательного национального правительства, которое является выражением нашего позиции, нашего здоровья и нашей силы, может быть удовлетворительно решена еврейская проблема. «Мы из Вэкэрешти», сказали мы, наконец, «решили все вместе переселиться в Яссы, чтобы устроить здесь штаб нашей борьбы и руководить отсюда борьбой. Но наша работа будет вестись под покровительством Архангела Михаила».
Товарищи приняли наши планы с большой радостью. Затем мы посетили профессоров Кузу, Гаванескула и Шумуляну и поделились также и с ними нашими идеями.
ГОД ТЯЖЕЛЫХ ИСПЫТАНИЙ
Май 1924 – май 1925 года
Для нашего нового дома
Так как у нас не было собственного дома, где мы могли бы проводить наши собрания, наши встречи были довольно трудны. У нас еще не было так много денег, чтобы снять хотя бы две маленькие комнаты, в которых мы могли бы работать над нашим планом организации молодежи. Мы проводили наши встречи в жалком деревянном бараке, который стоял во дворе госпожи Гики и был построен еще во время войны.
Однажды мы решили сами построить себе дом.
Я созвал на 6 мая 1924 года примерно шестьдесят молодых людей, студентов и гимназистов, членов первого «Братства креста», которое было тогда основано в Яссах. Я сказал им: «Дорогие друзья! До сих пор у румынского студенчества было право проводить свои собрания в здании университета. Нас оттуда прогнали. До недавнего времени мы могли встречаться, по крайней мере, в студенческих общежитиях. Теперь нас выбросили и оттуда. Сегодня дошло до того, что нам приходится встречаться в этом разваливающемся бараке. В других городах студенчеству в его стремлениях помогают. Здесь о нас никто не заботится. Наше окружение тут состоит из враждебных нам евреев и из душевно гнилых политических циркачей. Наши соотечественники-румыны вытеснены на окраины города, где они живут в нужде и бедствии. Мы совсем одни. Силу, чтобы выковать себе новую судьбу, мы всегда сможем найти исключительно в нас самих. Наконец, мы должны смириться с мыслью, что кроме Бога никто не готов нам помочь. Поэтому для нас не может быть никакого другого решения, кроме того как самим построить себе этот дом, который так нам нужен, построить его собственными руками. Конечно, никто из нас еще не строил дома и не лепил глину для кирпичей. Но нам нужно набраться мужества, чтобы избавиться от привычного нам образа мыслей. Сегодня юный школьник, едва став настоящим студентом, уже стыдится, что несет какой-то пакет в руке, когда переходит улицу. Нам нужны мужество и воля, чтобы создать что-то из ничего! Нам нужна железная воля, чтобы убрать все преграды с нашего пути и преодолеть все трудности!»
Один мелкий предприниматель с большой душой, который владел домом в Унгени, поддержал меня в моем проекте. Однажды этот мужчина, по имени Олимпиу Ласкар, сказал мне: «Господа, приезжайте, все же, на реку Прут, в Унгени, и начинайте там делать кирпичи. У меня там есть земельный участок с хорошей глиной. Там вы могли бы работать, сколько хотите. Я охотно предоставлю в ваше распоряжение и мой дом».
Мы приняли предложение с радостью, но у нас даже не было денег на билет в Унгени. Нам требовалось около триста лей (семь-восемь марок) примерно на двадцать человек. Олимпиу Ласкар дал нам и эту сумму.
Первый трудовой лагерь
Май 1924 года
Мы выехали восьмого мая. Некоторые ехали поездом, другие шли пешком. В целом нас было 26 товарищей.
У нас не было ничего, ни лопат, ни какого-либо ручного инструмента, ни денег, ни продуктов. Мы пошли к Ласкару и были приняты им с радостью. Он кричал нам: «Добро пожаловать, господа! Видите ли, этот район Унгени – это большое еврейское гнездо. Теперь, может быть, наглость евреев немного поутихнет из-за вашего присутствия. Нас, христиан, здесь всего лишь горстка, и евреи нас терроризируют».
Мы разделились на несколько групп и шли к христианам, чтобы занять несколько лопат, мотыг и другого необходимого инструмента. На следующий день мы отправились к нашему месту работы на берег Прута. Местный священник прочитал короткую молитву, затем мы приступили к работе. Больше недели мы копали, все как один, пока натолкнулись на пригодную землю. При помощи нескольких специалистов, из которых я с самой большой любовью вспоминаю о старике Кирошке, мы начали месить глину и делать кирпичи. Мы разделились на пять групп по пять человек. Каждая группа изготавливала ежедневно 600 кирпичей. Когда позже наша команда выросла, мы делали их еще больше. Ранним утром, в четыре часа мы начинали работать и беспрерывно трудились до вечера. Основной проблемой было снабжение продовольствием. Сначала жители Унгени поддерживали нас, и из Ясс время от времени нам тоже присылали продукты. Старики, как профессор Куза, так и профессор Шумуляну, смотрели на наше начинание с некоторым недоверием. Они видели в этом что-то детское и были уверены, что ничего толкового у нас не выйдет. Очень скоро, однако, они оценили наш труд и стали поддерживать нас.
Когда Корнелиу Джорджеску, который один год изучал фармакологию в Клуже, снова переселился в Яссы, мы посоветовались с остальными товарищами по Вэкэрешти и вложили также 17 000 лей – примерно 400 марок, которые посылали нам в тюрьму Вэкэрешти как пожертвования, в наш кирпичный завод. Все же проблема ежедневного продовольственного снабжения не была решена и этим. Поэтому мы арендовали в Яссах у госпожи Гики сад площадью в один гектар, чтобы засадить его овощами, которые были нужны нам в Унгени. Таким образом, наша работа впредь была разделена. Часть студентов работала в Унгени, другая часть в Яссах на нашем огороде. Мы каждые три-четыре дня меняли наши места работы, отдельные группы по очереди работали то на кирпичном заводе, то в огороде.
Наш первый трудовой лагерь означал в буквальном смысле революцию в тогдашнем мышлении. Крестьяне, рабочие и в не меньшей степени студенты окрестностей приходили толпами и не могли надивиться нашей работе. Они все привыкли, что студенты в элегантной одежде гуляют взад-вперед по главной улице Ясс. В свободное время господа студенты сидели за столами в пивнушках и навеселе пели песни. Теперь здесь они видели студентов, которые месили глину босыми ногами, в грязи до пояса, видели студентов, которые носили воду из Прута ведрами и на раскаленном солнце вырезали из глины кирпичи. Эти люди испытали здесь крушение привычного образа мыслей, который господствовал до тех пор у них всех. До сих пор вообще считалось постындым, если интеллектуалы были вынуждены работать руками, и особенно тогда, когда это был тяжелый и грязный физический труд, работа, которую раньше выполняли только презираемые классы. Первыми, которые осознали ценность нашего трудового лагеря, были как раз эти слои населения. Крестьяне и рабочие, презираемые другими классами, так как их труд якобы был менее ценен и не «стоял на должной высоте», приходили с горящими глазами и с первого момента видели в наших действиях знак того, что их тяжелый труд, и их самих тоже оценивали гораздо выше. Они чувствовали, что наши действия возвышают и их, и ожидали лучшего будущего для себя и своих детей. Поэтому они приносили нам то немногое, что у них было, и охотно делились этим с нами.
Студенческая жизнь протекала спокойно. Больше не было ни демонстраций, ни столкновений. Мы работали с большой радостью и усердием. Наши надежды были велики, и в мыслях мы снова и снова говорили себе: скоро у нас будет наш собственный дом.
Новый удар
Однажды я узнал, что мой отец приехал в Яссы. Я пошел, чтобы встретиться с ним. Это было примерно в десять часов вечера, когда я снова шел домой. Из гостиницы на главной площади доносился беспорядочный шум. Я остановился, чтобы посмотреть, что там происходит. Двое студентов, братья Туловяну из Бырлада, вступили в спор с профессором Константинеску. Дошло до возбужденной ссоры. Полицейский префект явился лично и надел на обоих студентов наручники, чтобы отвести их в префектуру. Теперь он как безумный бил обоих. Не говоря ни слова, я стоял и с возмущением смотрел на эту сцену.
Тут я увидел, как полицейский комиссар Клос, в сопровождении трех или четырех полицейских, подходит ко мне. В двух шагах от меня он остановился и прикрикнул на меня: «Что ты в это время ищешь на улице, бездельник?» Я оставался спокойным и смотрел на него удивленно. Я не мог себе представить, что этот человек, который, все же, хорошо знал меня с давних пор, решился говорить со мной в таком тоне. Сначала я подумал: он точно спутал меня с кем-то другим. Но тут я почувствовал, что меня хватают за горло и толкают назад. Он снова закричал мне в лицо: «И ты еще таращишься на меня? Бродяга! Жулик!»
Я не говорю ни слова. Стою спокойно и пристально гляжу на него. Тут полицейские хватают меня и с пинками и ударами кулаков тянут примерно тридцать метров до угла улицы. Там они дают мне пинок и оставляют меня.
С кровоточащей душой, пылая от гнева и стыда, я пошел домой. Я не мог уснуть. Всю ночь я лежал, бодрствуя, и тысячи мыслей терзали меня. Теперь меня побили уже во второй раз в моей жизни.
Только с трудом я смог овладеть собой перед комиссаром.
На следующий день я рассказал отцу о моем ночном приключении. «Оставь его», сказал отец. «Дать пощечину такой твари, это только руки марать. День его расплаты наступит. Вероятно, у них есть приказ спровоцировать тебя. Теперь ты должен держать себя в руках. Прежде всего, больше не выходи в одиночку».
Я последовал совету отца. Но мужчина, который получил удары, чувствует себя поруганным до глубины души и обесчещенным. Он чувствует себя так, как будто бы он вообще не человек. Как каменная глыба это оскорбление тяготело над моей душой.
Но через несколько дней произошло еще худшее.
Избит и унижен
Мы как раз закончили с вскапыванием нашего огорода. Мы прибыли из Унгени и хотели сажать помидоры. 31 мая в пять часов утра появились примерно пятьдесят студентов для работы. Я решил провести их построение. Едва я закончил перекличку, как увидел, что военные появились за нашим огородом. Вслед за тем они – их было примерно двадцать солдат – ворвались во двор, зарядили винтовки и окружили нас. Я крикнул моим парням: «Стойте спокойно! Никому не двигаться!»
В то же самое мгновение я вижу, как примерно сорок человек проходят через ворота двора. Они бегут к нам с пистолетами наготове, с ругательствами. Это полицейский префект Манчу с его полицейскими. С несколькими дикими фразами он останавливается перед нами. Два комиссара и префект одновременно приставляют мне пистолеты ко лбу. С полными ненависти глазами они сверлят меня взглядом и ругают меня.
«Свяжите ему руки за спиной!»
Манчу подбегает ко мне и наносит удар за ударом. Двое других бросаются на меня, срывают с меня ремень и связывают им руки мне за спиной. Я получаю страшный удар в спину. Один из полицейских, Василе Войня, шипит мне в ухо: «До вечера мы тебя убьем. Ты уже не успеешь прогнать евреев из страны». Он ругает меня и дает мне пинок. Потом они резко поворачиваются ко мне и жестоко бьют меня. Наконец, они плюют мне в лицо.
Во время всей этой сцены наша команда стояла неподвижно под стволами винтовок и револьверов и должна была смотреть, не имея возможности помочь мне. Сверху госпожа Гика выбегает из дома и кричит: «Господин префект, что все это значит?» Он отвечает: «Я и вас тоже еще арестую!» Возле него я вижу теперь прокурора Бузю, который присутствует тут и все видит. Затем полицейские, с револьверами в руках, обыскивают ребят. Если хоть один из них шевелится, его бьют и бросают на землю. Затем меня отводят примерно на десять метров вперед и окружают восемью жандармами с винтовками с примкнутыми штыками. Нашу рабочую команду окружают со всех сторон две сотни жандармов.
Так нас ведут. Я иду первым. Мои руки связаны за спиной. Мое лицо оплевано. Остальные идут за мной.
Нас ведут по главным улицам Ясс, мимо университета до полицейской префектуры. Полицейский префект и его люди идут рядом с нами по тротуару и с удовольствием потирают руки. Полные язвительного злорадства евреи выходят из ворот их домов и лавок и почтительно его приветствуют. От гнева я почти ничего не могу видеть. Мне кажется, что теперь всему конец.
Тут появляются несколько учеников из старших классов. Они останавливаются и приветствуют меня. Жандармы тут же хватают и их, бьют и забирают с собой.
После почти двухкилометрового унизительного шествия по самых оживленным районам и еврейским кварталам, нас приводят в полицейскую префектуру.
Меня, связанного, затолкали в отвратительную, темную дыру. Других товарищей держали под стражей во дворе полицейской префектуры.
В кабинете префекта
Арестованных студентов вызывали по отдельности и выводили наверх в кабинет префекта для допроса. Полицейский префект сидел у письменного стола. Примерно тридцать других людей сидели на стульях вокруг него.
«Что говорил вам Кодряну?»
«Он ничего не говорил нам, господин префект», отвечает молодой студент.
«Ты прямо сейчас признаешься во всем, что он говорил вам!»
С допрашиваемого снимают ботинки, ноги связывают цепью. Затем между его ног просовывают винтовку, которую два солдата поднимают на плечо, так что парень висит вверх ногами. Полицейский префект Манчу сбрасывает китель, хватает тяжелую плетку из бычьих жил и начинает бить ею по подошвам ног. Бедный парень, который висит головой вниз и получает страшные удары по босым подошвам, больше не может выдержать боли и начинает кричать. Тогда инспектор Василиу опускает голову парня в ведро, чтобы в воде не были слышны его крики.
Когда, наконец, безумные боли достигали своего апогея и ребята чувствуют, что их тело больше не может выдерживать эти удары, они готовы признаваться во всем, чего от них требуют.
Полицейский префект подходит к письменному столу и ожидает их показаний. У ребят снимают цепи с ног. Измученные и оглушенные, они оглядываются. Потом начинают рыдать и падают перед префектом на колени:
«Простите, господин полицейский префект, простите, но мы не знаем, что мы должны говорить!»
«Так? Вы ничего не знаете? Вы все еще ничего не знаете? Ну! Поднимите-ка ему ноги еще раз!» – обращается префект к конвоирам.
С дрожащими сердцами ребята видят, как снова приносят орудия пытки. Их снова привязывают цепями, поднимают на винтовке, что голова висит вниз. Снова плетка из бычьих жил с громкими шлепками бьет по кровоточащим подошвам ног. Полицейский префект не знает сострадания. Подошвы становятся черными от свернувшейся крови. Ноги опухают. Среди пытаемых находятся также сын нынешнего прокурора Бухареста, Димитриу, сын майора Амброзие, у которого разрывается барабанная перепонка, и другие.
Когда мучения заканчиваются, солдаты вытаскивают ребят в соседний тайный кабинет.
Приблизительно в девять часов вызывают меня. Двое жандарма заводят меня в наручниках в комнату. Там стоит префект перед письменным столом, окруженный примерно тридцатью людьми: комиссарами, подкомиссарами, полицейскими агентами и другими.
Я смотрю в их глаза. Вероятно, я обнаружу, по крайней мере, в глазах человеческое сострадание. Ничего подобного. Общее удовлетворение видно на их лицах. Они злобно ухмыляются мне в лицо, начальник службы безопасности Ботез, полицейский директор Димитриу, комиссар Василе Клос и другие.
Полицейский префект берет лист бумаги.
«Как вас зовут?»
«Меня зовут Корнелиу Зеля Кодряну, докторант на юридическом факультете. Я – адвокат в той же адвокатской палате, что и вы».
Префект коротко приказывает: «Положите его на пол!»
Трое полицейских бросаются на меня и бросают меня на пол перед письменным столом.
«Снять обувь!»
Двое стягивают мне ботинки с ног.
«Прицепить цепи!»
Они привязывают мои ноги цепями.
Тут я говорю: «Господин префект! Сейчас вы сильнее. Сегодня вы – господин над жизнью и смертью. Если я завтра уйду отсюда, я отомщу вам и всем, кто оскорблял меня и обращались со мной так позорно».
В то же самое мгновение слышен шум и возбужденные голоса в прихожей. Входят профессор Куза, профессор Шумуляну и родители пытаемых ребят: полковник Надежде, майор Димитриу, Бутнариу, майор Амброзие и другие. С ними заходят прокурор и судебный врач, профессор Богдан.
Префект и другие вскакивают и выходят в вестибюль. Я слышу, как префект кричит:
«Что вы здесь забыли? Я прошу вас немедленно покинуть здание!»
Тогда я слышу голос профессора Кузы:
«Кого это вы тут хотите выгнать, кого? Разве мы пришли к вам в гости? Мы стоим перед вами как обвинители и сразу уже привели прокурора!»
Префект кричит:
«Жандармы, выведите их немедленно!»
Тут профессор Шумуляну встает перед дверью, за которой лежат побитые ребята, и говорит: «Господин прокурор, мы не уйдем отсюда, пока эта боковая комната не будет открыта!»
Комиссары орут во весь голос: «Там никого нет. Она пуста!»
Профессор Шумуляну: «Я требую, чтобы эту комнату немедленно открыли!»
По требованию прокурора комнату приходится открыть. Шестерых ребят их родители выносят на руках и приносят в кабинет префекта. Судебный врач сразу обследует каждого из них и составляет медицинские свидетельства. Через несколько часов остальных ребят во дворе тоже освобождают.
Меня же задержали еще на два полных дня и отправили к судебному следователю. Наконец, судебный следователь освобождает меня. Я говорю ему: «Господин судебный следователь, если мои права не будут защищены, я возьму это дело в свои руки. Если не судит суд, я буду судить сам!»
Потом я иду домой. Профессор Куза и Ливиу Садовяну приходят ко мне и говорят: «Мы слышали, что ты хочешь сам играть в судью. Брось это. Мы сообщим, само собой разумеется, обо всем в министерство и потребуем тщательного расследования этого случая. Абсолютно невообразимо, что нам не дадут полного удовлетворения».
На Рарэу
Я был полностью сломан психически. Я предоставил кирпичный завод и огород их судьбе и первым поездом поехал в Буковину, в Кымпулунг. Отсюда по зеленым лесным тропам я медленно поднимался выше и выше в горы. На моей душе нависало бремя перенесенных унижений. В то же время меня мучила неизвестность о том, что будет дальше. Мне казалось, что во всем мире у меня не было другого друга, кроме этой тихой горы Рарэу с ее старинным монастырем. На высоте 1500 метров я остановился. Я смотрел на горы и холмы, протянувшиеся на сотни километров. Но даже такой великолепный вид не мог изгнать из моей души картину стыда и унижения, которое мне с моими молодыми друзьями довелось пережить. Их крики до сих пор звучали у меня в ушах и рвали мне душу.
Вечер опустился тихо. Нигде ни одной человеческой души. Только тихие ели и королевские орлы, кружащиеся над скалами. У меня не было ничего, кроме пальто и куска хлеба. Я съел несколько кусков и пил воду из холодного горного источника, чистую как кристалл, струящуюся между камней. Потом я собрал еловые ветки и хворост и построил маленькую хижину.
В этом убежище из свежих еловых веток я провел полтора месяца. Немного еды, которая была мне нужна, мне приносили пастухи из шалаша старика Питикару. Я жил тяжелыми мыслями. Мне было стыдно спуститься к людям. Я размышлял день и ночь. В чем я был так виноват, что Господь Бог посылает мне так много несчастий, именно теперь, когда я собирался воплотить в действие мой такой большой и красивый план?
В письме Моце я писал: «Я не знаю, что произошло со мной. Мне кажется, как будто я уже совсем не тот, что прежде. Удача покинула меня. С некоторого времени беда преследует меня повсюду. За что бы я ни брался, это не удается. Если тебя однажды в борьбе преследуют несчастья, то все друзья скоро покинут тебя. В тридцати победах ты собрал их и держал вместе. Одно единственное поражение – и они разбежались во все стороны».
Снова я стоял на распутье. Сомнения пожирали мою душу. Мы боролись за наше отечество, а с нами обращались как с врагами народа. Нас преследовали и избивали дубинками. Должны ли мы тоже применить насилие? Они – государство. Их – десятки тысяч, сотни тысяч! Мы – горсть молодых людей. Наши тела измучены и истощены от ударов, голода, холода и тюрьмы. Какую силу образуем мы, чтобы получить хоть самый незначительный шанс на победу? В конце концов, народ, подстрекаемый еврейской прессой, скажет, что мы были сумасшедшими. Не лучше ли было бы эмигрировать и навсегда проститься с отечеством? Не лучше ли было бы проклясть их всех и удалиться, уехать в широкий мир? Даже скитаться как нищие из одной страны в другую, и то лучше, чем быть униженными до самой последней степени здесь на нашей родной земле.
Или остается только один последний выход: с оружием в руках я спущусь вниз с гор и сам добьюсь для себя права и справедливости! Но что тогда будет с нашими планами? Я потеряю свою жизнь, либо сразу, либо медленно в тюремной камере. Я знаю: я больше не смогу долго сопротивляться этому смертоносному воздуху тюрьмы. Я люблю свободу, для свободы я рожден. Если у меня нет свободы, я умру. Но что тогда будет с Моцей? Надежда освободить его из тюрьмы рухнет тогда навсегда. Распадется вся наша группа. Тогда все наши мысли, все наши планы окажутся напрасными. Это было бы полным крушением, концом.
Я полтора месяца оставался на тихих высотах Рарэу. Мысли атаковали меня, и, все же, я не мог найти решения. Терзаемая тревогами и неизвестностью, моя грудь начала сильно болеть. Я чувствовал, что мои силы убывали все больше и больше. Я раньше был сильным человеком, которому никто не мог легко оказывать сопротивление. У меня было непоколебимое доверие и непоколебимая вера в мою собственную силу. Куда бы я ни шел, я добивался победы. Теперь тяжесть жизни согнула меня.
Я покидаю Рарэу и спускаюсь. Теперь я предоставляю все на произвол судьбы. Я все еще не могу найти ясное решение. Отныне я всегда ношу с собой заряженный пистолет. При первой же провокации я выстрелю и застрелю провокатора. Никто не отговорит меня от этого решения.
В Унгени я сначала отправился к кирпичному заводу. Здесь Григоре Гика, которого я оставил начальником лагеря, образцово исполнял свой долг. Количество вырезанных кирпичей сильно возросло. Две больших кирпичных печи на 40 000 кирпичей каждая были готовы. Я вернулся в наш трудовой лагерь в середине июля. Молча и подавленно встретили меня ребята. В лагере за время моего отсутствия ничего особенного не произошло.
В Яссах же, напротив, кое-что изменилось. Теперь полицейские комиссары, ни у кого из которых раньше не было даже пары приличных ботинок, были с ног до головы одеты в новую одежду. Местное еврейство великодушно одарило их. Полицейская префектура получила новый автомобиль, который предоставили в распоряжение евреи. Теперь дети Израиля чувствовали себя господами Ясс. Они стали такими наглыми, какими я не помнил их с 1919 года. Тогда, во время коммунистических происков, они проявляли похожую развязность, думая, что наступает мировая революция, и каждый еврей в Бессарабии или в Яссах уже представлял себя в роли народного комиссара.
Попытка расколоть наше твердое единство
Для еврейско-либеральных властителей наш орден и наш обет в Вэкэрешти не остались в тайне. Они совершенно верно чувствовали, что однажды все студенчество сплотилось бы вокруг этого ордена. И ведь ничто так не ужасает евреев как твердое как сталь согласие, подобная ордену духовная сплоченность большого движения, всего народа. Поэтому евреи всегда выступают за демократию, так как она раскалывает духовное единство народа. Ввиду солидарности еврейства, как внутри, так и вне границ страны, евреи раскалывают народ на различные демократические партии и потом с легкостью его побеждают.
Подобным образом вели они себя и со студенческим движением. Так как до подлинного единства среди студентов пока все еще не дошло, евреи снова и снова находили отдельных руководителей или группы, которых они ловили в свои сети через масонство, и которым они нашептывали на ухо идеи, не имевшие никакой другой цели, кроме как разобщить их еще глубже. Но наша группа представляла собой непоколебимое единство с возможностью объединить вокруг себя все студенческое движение.
Мы, между тем, оказались перед тщательно сплетенной сетью лжи и интриг, которые все были направлены на то, чтобы оторвать Моцу от меня. Евреи находили среди студентов темные элементы и превращали их – незаметно для них самих – в свои инструменты. Это зашло, наконец, настолько далеко, что даже родители студентов были охвачены этим, и некоторые из них стали сторонниками евреев и требовали от их сыновей разрыва всех отношений с нашей группой.
Только благодаря нашим мероприятиям, которые мы продумали еще в Вэкэрешти, нам удалось здесь принять действительно решительные меры. К этой атаке евреев и масонов мы были готовы с первого момента. Когда теперь началась атака, мы сразу нанесли ответный удар и сами оказали даже нашим ближайшим родственникам решительное сопротивление. Как только мы пронюхивали о том, что происходила какая-то интрига, мы сразу собирались и сообщали об этом всей группе.
По этому случаю и в связи с этой системой, которая применяется нашими врагами везде и всюду, я хочу дать всем организациям хороший совет:
Чтобы отразить нападение, никогда нельзя сразу и слепо верить ни во что, откуда бы ни исходили сведения.
И: Нужно всегда сразу сообщать о запланированных интригах противника всей группе, и людям и руководителям, которых она касается.
Помолвка
В трудовом лагере в Унгени 10 августа 1924 года я с товарищами отпраздновал мою помолвку. Моя невеста, Елена Илиною, была дочерью железнодорожника Константина Илиною. Мой будущий тесть был человеком большой сердечной доброты и душевной чуткости. Они приняли меня с распростертыми объятиями к своим собственным пяти детям. В моей борьбе эта семья благодаря своей постоянной поддержке и заботе стала для меня долговременной и сильной опорой.
13 сентября я поехал в Хуши и отпраздновал в родном доме мой день ангела и день рождения. Теперь мне было 25 лет.
Процесс Моцы-Влада
Наконец, на 26 сентября 1924 года был назначен судебный процесс по делу Моцы. Кроме него, обвиняемым был еще студент Леонида Влад, так как он достал для Моцы револьвер. Леонида Влад вскоре после произошедшего сам сдался властям, и все время был вместе с Моцей в следственной тюрьме.
Я поехал в Бухарест. Там происходил процесс перед судом присяжных. Моца энергично защищал свою точку зрения, что измену следует наказывать при всех обстоятельствах. Широкая общественность, сытая предателями по горло, следила за ходом процесса с живым участием и большим воодушевлением. Она видела в поступке Моцы начало расплаты со всеми предателями и доказательство морального выздоровления. Его позиция была подобна сияющему свету посреди тьмы общественной жизни, так как самые лучшие и самые благородные борцы в румынской истории почти всегда гибли от руки предателя. Студенты всех университетов устраивали большие демонстрации и требовали для Моцы оправдательного приговора. В Бухаресте вокруг здания суда толпились тысячи и тысячи людей, с горячим сердцем жаждавших новой жизни для своего народа и громко требовавших освобождения Моцы.
На рассвете народный суд вынес приговор: оправдать! По всей стране освобождение Моцы было воспринято с большим воодушевлением.
После того, как Моца был освобожден, он посетил своих родителей, потом покинул Клуж, чтобы согласно нашей договоренности переселиться в Яссы.
Общественность о событиях в нашем саду
Истязания, которым мы подверглись, удары, унижение, позорное обращение, позор, нам причиненный, ранили нас до глубины души. Это было как открытая рана. Она лишала нас наших жизненных сил.
Если кого-то с его друзьями самым подлым образом подвергают бесчестию и унижению, то его охватывает чувство самой глубокой боли. Доходит до сих пор, что он от стыда отворачивается от всего мира и ничего больше не хочет о нем знать. Ему кажется, будто весь мир презирал его, будто каждый дерзко смеялся ему в лицо, так как он не был настоящим мужчиной, чтобы суметь защитить свою честь.
Этот сдержанный, мучительный гнев рос по мере того, как наши попытки достигнуть законным путем возмездия и удовлетворения, отвергались с таким цинизмом, который почти приводил нас в отчаяние. При каждом судебном процессе, который пострадавшие возбуждали против своих мучителей, они подвергались опасности новых избиений со стороны полиции, теперь даже публично в здании суда перед глазами судей. Конечный результат? Пострадавшие от жестокого обращения истцы сами были осуждены!
Однако подлость 31 мая не осталась незамеченной общественностью. Самые широкие круги пытались добиться для нас удовлетворения. Газета «Universul» не раз подвергала критике поведение и террор полицейского префекта Манчу. В специальном номере газеты «Unirea» был опубликован протест профессора Кузы. Студенчество Яссы направило письмо протеста министерству внутренних дел. В газетах «Tara Noastra» и «Actiunea Romaneasca» требовали немедленного увольнения Манчу и протестовали против террора. Майор Амброзие, сын которого был среди подвергнувшихся пыткам, направил меморандум административному инспектору Фарару, которому поручили расследование случившегося. Следующие телеграммы были отправлены протестными собраниями в Яссах 3 и 5 июня:
«Его Величеству королю Фердинанду:
Ввиду незаконных действий начальника полиции Манчу против студентов и наших детей, которых ежедневно избивают и оскорбляют, мы хотели созвать собрание протеста, но нам в этом помешали полиция и жандармерия, хотя прокурор утвердил собрание.
С глубоким почтением мы подаем нашу жалобу Вашему Величеству и просим о защите».
Следуют 1200 подписей.
«Министерству внутренних дел:
Наших детей арестовывал прямо на улице и зверским образом пытал полицейский префект Манчу. Мы требуем немедленного расследования и строгих мер. Как родители этих ребят мы чувствуем себя оскорбленными до глубины души и потеряли всякое терпение. Мы ожидаем, что справедливость будет восстановлена безотлагательно!
Майор Димитриу, майор Амброзие, Бутнариу и другие».
Окончательный вывод проведенного министерством внутренних дел расследования был вкратце следующим:
Во-первых: полицейский префект Манчу был награжден и получил Крест командора Ордена «Звезда Румынии».
Во-вторых: всех комиссаров, которые пытали нас собственноручно, повысили по службе.
В-третьих: воодушевленные этими наградами, они начали новую волну преследования против нас, которая распространилась по всей территории Молдовы.
Теперь каждый комиссар тоже хотел заработать себе свое жалование и получить соответствующие подарки от евреев. Для этого ему достаточно было лишь схватить какого-то студента, избить его до крови прямо на улице или в полицейской префектуре. Тогда для него открывались перспективы служебного роста. Он не беспокоился о последствиях, так как за свои действия он не был подотчетен никому!
Несчастный день: 25 октября 1924 года
Так обстояли дела, когда я в сильном возбуждении отправился в субботу утром в окружной суд, чтобы в качестве адвоката вместе с моим коллегой Думбравой представлять на судебном процессе товарища и студента Комарзана, который тоже подвергся унизительным пыткам со стороны префекта Манчу.
Префект Манчу появился со всем своим полицейским штабом. На открытом судебном заседании, на глазах у адвокатов и председателя суда Спиридоняну, он со своими людьми подбежал ко мне.
В этой ситуации, когда существовала опасность быть уничтоженным двадцатью вооруженными полицейскими, я вытащил револьвер и открыл огонь. Первым повалился Манчу. Вторая пуля поразила полицейского комиссара Клоса, третья – комиссара Хусану, который вряд ли был виновен во всем произошедшем. Остальные исчезли.
За несколько минут тысячи евреев собрались перед зданием суда. С угрожающими кулаками и с судорожно сжатыми от ненависти пальцами они ожидали меня, чтобы разорвать на куски прямо перед зданием суда. Я взял пистолет, в котором у меня было еще пять пуль, в правую руку, а левой схватил за руку ясского адвоката Виктора Климеску и просил его, чтобы он сопровождал меня к Трибуналу, суду второй инстанции.
Так мы вышли на улицу и шагали посреди бушующих еврейских толп. Они свистели, шумели и вели себя как безумные. Но когда они увидели заряженный револьвер в моей правой руке, они предпочли уступить нам дорогу.
На полпути жандармы нагнали меня. Они оторвали меня от доктора Климеску и потащили во двор полицейской префектуры. Здесь комиссары набросились на меня и попытались отнять у меня револьвер. Он был моим единственным другом, который оставался у меня посреди всех этих несчастий. Я собрал все силы и на протяжении пяти минут оказывал отчаянное сопротивление, чтобы сохранить револьвер. Наконец, я уступил. Они меня одолели и сразу надели кандалы. Четверо солдат с винтовками с примкнутыми штыками охраняли меня.
Вскоре меня вывели из бюро, в которое меня доставили, и поставили во дворе префектуры перед серой стеной. Жандармы удалились и оставили меня в одиночестве. Тут меня охватило предчувствие, что они хотят меня расстрелять. Так я стоял часами до позднего вечера и ждал расстрела.
Между тем известие о моем трагическом возмездии полицейскому префекту и его людям распространилось в городе с быстротой молнии. В студенческих общежитиях это сообщение произвело эффект разорвавшейся бомбы. Из всех общежитий и столовых студенты и студентки выбежали на улицу и собирались толпами на площади Униря. Здесь они устроили большую демонстрацию и взволнованно пели наши боевые песни. Они пытались прорваться к полицейской префектуре. Между тем, в центр города вывели войска. С большим трудом солдатам удалось отбить натиск демонстрантов. Я слышал боевые песни студентов, и хотя я лежал в цепях, я радовался, что, по крайней мере, они были свободны.
Поздно вечером меня привели в хорошо мне знакомый пыточный кабинет префекта. Теперь здесь за столом сидел судебный следователь Эсяну, тот самый, которому я четыре месяца назад пожаловался на беспощадность Манчу и просил его посодействовать мне в моих правах. Он задал мне только несколько коротких вопросов. После того он выписал ордер на мой арест.
Меня посадили в полицейский автомобиль и привезли в тюрьму в Галате, которая лежит на холме, поднимающемся перед Яссами. Эта тюрьма раньше была монастырем и была построена в свое время молдавским князем Петре Скиопулом (Петром Хромым). Меня бросили в камеру, в которой находились еще десять других арестованных. Здесь с меня сняли цепи. Один из арестованных дал мне чаю, потом я лег.
На следующий день меня перевели в одиночную камеру. Это была камера с цементным полом, где не было ничего, кроме деревянных нар. Камера запиралась тяжелыми замками. В моем новом жилище было два маленьких окна, которые были закрашены снаружи известью, так что я не мог ничего видеть. Здесь было настолько сыро, что вода текла по стенам. В первый день надзиратель, старик Матеи, принес мне ржаной хлеб. Он открыл дверь и просунул мне хлеб снаружи. Ему не разрешено было входить в мою камеру. Я не ощущал голода. Когда стемнело, я лег на доски и завернулся в пальто. За ночь я замерз насквозь.
Утром меня вытащили на две минуты и сразу же снова заперли. В течение дня студенту Милуте Поповичу, который тоже был арестован, удалось подобраться к окну моей камеры и соскоблить со стекла известь на ширину пальца. Через эту тонкую щель я мог теперь смотреть наружу. Студент отошел, стал примерно в двадцати метрах перед моим окном и давал оттуда пальцами знаки азбуки Морзе. Так я узнал, что остальные товарищи из «Вэкэрешти» тоже были арестованы: Моца, Гырняца, Тудосе Попеску, Раду Миронович, все, кроме Корнелиу Джорджеску, которого они не поймали. Их тоже привезли в эту тюрьму в Галату. Затем я узнал, что моего отца тоже доставили сюда.
Следующая ночь оказалась еще хуже. В камере было холодно как настоящей зимой. Я не мог сомкнуть глаз. Почти всю ночь я ходил по камере туда-сюда. Утром меня снова вывели на две минуты и сразу же опять посадили под замок. Старик Матеи принес мне хлеб. В двенадцать часов на меня надели наручники. Меня погрузили в полицейскую машину и отвезли в суд, где ордер на мой арест должен был быть подтвержден. После подтверждения меня опять вернули в тюрьму в Галату и заперли в цементной камере.
Снаружи погода резко поменялась. Зима подула холодом. В моей камере не было огня. Ледяной холод въедался в мое тело. Я лег на доски и попытался уснуть. Цементный пол камеры изливал ледяной холод. Я чувствовал, как он проникает в меня. Я видел, как мои силы убывали. Тогда я взял себя в руки и начал заниматься гимнастикой. Каждый час я поднимался, беспрерывно занимался упражнениями примерно десять минут и отчаянно пытался сохранить силы.
На следующий день я чувствовал себя слабым и жалким. Следующей ночью холод стал еще хуже. Моя воля больше не выдерживала. Я был сломлен. У меня потемнело в глазах, я свалился. Пока моя воля удерживала меня, я не знал забот. Теперь я видел, что мои дела плохи. Мое тело лихорадочно дрожало, и я никак не мог заставить его успокоиться. Это были тяжелые, страшные ночи. Мне они показались вечностью.
На следующий день в мою камеру пришел прокурор. Я попытался скрыть свое состояние от него.
«Как вы поживаете?»
«Отлично, господин прокурор!»
«Нет ли у вас жалоб?»
«Нет!»
Тринадцать дней меня продержали в этом состоянии. Наконец, принесли огонь. Мне дали одеяла и рогожины, которые повесили на стены. Также я получил разрешение ежедневно проводить один час вне камеры. Однажды я увидел Моцу и Тудосе. Они стояли сзади в тюремном дворе. Я подал знак им и узнал, что моего отца уже освободили. С ним освободили также Ливиу Садовяну, Иона Саву и одного студента.
Голодовка
За десять дней до Рождества Моца, Гырняца, Тудосе и Раду Миронович объявили голодовку, так как они уже шестьдесят дней без вины сидели в тюрьме. Они заявили: «Либо свобода, либо смерть!» Попытка различных властей уговорить их полюбовно, не удалась. Они забаррикадировались в своей камере и никого больше не впускали.
Эти молодые товарищи вскоре стали как бы символом всего румынского студенчества. Когда сообщение об их голодовке проникло в народ, студенты поняли серьезность этого шага. Они знали о железной решимости их друзей. Должны ли были эти молодые люди жалко погибнуть в тюремных застенках в Галате? В Яссах и в Клуже людьми овладело огромное волнение, которое могло бы привести к страшной мести виновным. Не только молодые студенты, но и старые и уважаемые люди заявляли: «Если эти ребята умрут в тюрьме, то дайте нам найти виновных!» Правительство постепенно начинало чувствовать, что оно столкнулось с всеобщей решимостью. Оно видело, что этот народ начинал вспоминать о своей воле и своей чести.
Мой отец опубликовал в Яссах манифест следующего содержания:
«Румыны!
Студенты Ион Моца, Илие Гырняца, Тудосе Попеску и Раду Миронович, которые уже два месяца сидят в тюрьме в Галате, с полудня понедельника объявили голодовку. Они сделали этот первый шаг, потому что они заключены в тюрьму абсолютно невинно, потому что их уже держали под арестом в свое время в тюрьме Вэкэрешти так же невинно, и потому, что они смогли увидеть, что определенные румынские политики хотели бы с помощью продолжающегося тюремного заключения расшатать и разрушить их здоровье и их жизнь. Но Бог наделил этих молодых героев, эту святую весну гордого румынского будущего, железной волей. Поэтому их решение погибнуть от голода и жажды, чтобы выразить протест против причиненной им несправедливости и против ярма, которое евреи с помощью определенных румынских политиков хотят взвалить на наш народ, это отнюдь не шутка, а серьезное решение. Либо свобода, либо смерть!
Румыны! Должны ли мы ждать, пока бездыханные тела этих молодых борцов по прошествии некоторого времени пронесут перед нами в гробах? Помните все, что тогда в этих четырех гробах пронесут не трупы тех четырех студентов, а бездыханные тела ваших собственных детей!
Наш долг – безотлагательно вмешаться и протестовать против этого правительства. Этим мирным и законным, но тем более резким и непоколебимым протестом мы хотим поставить, наконец, преграду беззаконию и предотвратить преступление и убийство наших детей».
После одиннадцати дней голодовки товарищей на Рождество отпустили из тюрьмы. Они были настолько слабы, что их пришлось из тюрьмы на носилках сразу нести в больницу. Некоторые из них были только несколькими месяцами раньше освобождены из тяжелого заключения. Моца всего месяц был на воле после годового беспрерывного заключения. Потому неудивительно, что силы покинули их.
От последствий этой голодовки и постоянных арестов некоторым из них приходится страдать еще и сегодня, спустя десять лет. Бедный Тудосе Попеску так и не выкарабкался. Пережитые трудности преждевременно свели его в могилу.
Один в Галате
Я все еще сижу в сырой и темной камере. Я встаю перед нарами, скрещиваю руки на груди. Моя голова, замученная тяжелыми мыслями, опускается вниз. Так время крадется беззвучно.
Страшное одиночество! С большой печалью я думаю о старой песне: «Gaudeamus igitur, juvenes dum sumus!» – давайте радоваться, пока мы молоды!
У молодости есть право на то, чтобы радоваться, наслаждаться жизнью, пока не пришла старость.
Конечно, все это не было подарено мне. У меня не было времени для развлечений и веселья. Студенческая жизнь, которая дарит всем песни и веселье, уже прошла. Я даже не знаю, когда она закончилась. Слишком рано заботы и жестокая борьба вторглись в мою молодость и надломили эту молодость, как иней ломает цветок. Все, что осталось мне от нее, уничтожают и душат теперь эти холодные и темные тюремные стены. Меня лишили даже солнца. Я неделями сижу здесь в темноте и могу радоваться солнцу всего лишь один несчастный час в день.
Мои колени всегда ледяные. Я чувствую, как холод из цементного пола вползает в мои члены, выше и выше. Медленно, бесконечно медленно ползут часы. В полдень и вечером я что-то ем. Я глотаю еду с трудом, потому что не чувствую голода. Но ночью начинаются настоящие адские муки. Только около трех часов утра я засыпаю на короткое время. Снаружи хлещет штормовой ветер. Здесь, на вершине холма, он шумит с двойной силой. Через щели в двери буря наметает в камеру снег. Четверть цементного пола покрыта толстым снежным слоем. Каждое утро я вижу, как снежный покров возрос. Тягостная тишина ночи прерывается только криками сов, которые живут в старых каменных стенах церкви. Время от времени раздается оклик часовых, которые ходят перед нашими камерами туда-сюда. Громким голосом они кричат в ревущей буре: «Номер один!» Ответ: «Хорошо!» «Номер два!» Ответ: «Все в порядке!»
Я сижу, мучаю свой мозг и, все же, никак не могу понять: Один месяц! Два? Один год? Или два? Вероятно, всю жизнь? Здесь в этой камере смертников? Ордер на арест обещает мне пожизненную каторгу. Но дойдет ли вообще дело до суда? Без сомнения! Должно дойти! Но это будет тяжелый и жестокий процесс, так как против меня объединились сразу три силы.
Правительство – это первая сила. Всеми средствами оно попытается сделать из моего наказания пример. Ведь это беспрецедентный случай в Румынии, что кто-то подходит с пистолетом в руке к человеку, который хочет растоптать его мужское достоинство и содрать с него живьем шкуру от имени государственного авторитета. Вторая сила – это евреи. Они воспользуются всем, чтобы не выпустить меня из капкана моих врагов. Третья – это еврейская сила за границей. Она будет содействовать своими деньгами, ссудами и своим политическим давлением.
Эти три силы очень заинтересованы, чтобы больше не выпускать меня. Против них поднимается студенчество и национальное движение. Кто останется победителем? Я сознаю, что мой процесс будет борьбой между этими обеими силами, борьбой не на жизнь, а на смерть. Как бы явно ни была правда на моей стороне, но если соперничающие силы окажутся тяжелее хотя бы на один грамм, они, не медля ни секунды, безжалостно уничтожат меня. Они уже и так много лет подстерегают меня в засаде и пытаются поймать меня, так как я всегда стоял им поперек горла и мешал их планам. Они напрягут все силы, чтобы не дать мне ускользнуть.
Дома моя мать страдала от одного удара за другим. Из года в год ей снова и снова приходилось слышать ужасные сообщения обо мне. Часто ее среди ночи пугали прокуроры и жестокие комиссары, которые вламывались в дом и проводили там обыск. Чтобы утешить меня в моем одиночестве и укрепить мою веру, она послала мне молитвенник и просила меня, чтобы я читал его каждую ночь. Я делал это. Чем дольше я читал, тем больше мне казалось, что силы в мою пользу снаружи укреплялись. Противники, кажется, отступали и опасности исчезали.
Перенос процесса в Фокшаны
В январе меня известили, что мой процесс официально перенесен в Фокшаны. Город Фокшаны был оплотом либеральной партии. Три либеральных министра нынешнего правительства были родом из этого города: Вайтояну, Савяну и Киркулеску. Фокшаны был единственным городом по всей стране, где до сих пор национальное движение не смогло еще закрепиться. Наши усилия закрепиться в Фокшанах каждый раз терпели крах. У нас там нигде не было приверженцев. Исключительно госпожа Павелеску, старый борец, стояла на нашей стороне со своей газеткой «Часовой», но она проповедовала глухому миру. Когда население Ясс услышало о перенесении процесса в Фокшаны, его охватили большие опасения.
На всех вокзалах в окрестностях Ясс группы студентов ожидали поезда и обыскивали их в поисках меня, чтобы сопровождать в Фокшаны. Ведь говорили, что охрана, которая должна была доставить меня в Фокшаны, попытается меня застрелить по пути якобы при попытке к бегству. [30 ноября 1938 года Корнелиу З. Кодряну был застрелен именно якобы при «попытке к бегству»! – прим. нем. перев.]
Две недели прошли в нетерпеливом ожидании. Однажды появился Ботез, начальник службы безопасности, с несколькими полицейскими агентами. Они повезли меня в автомобиле, который сопровождался вторым полицейским автомобилем, к вокзалу Кукутени, за городом Яссы. Там меня ожидала группа студентов. На подъехавшем поезде прибыла еще вторая группа. Но поговорить с ними было невозможно. Когда конвоиры вели меня в полицейский автомобиль, студенты окружали нас и приветствовали меня возгласами ликования. Поезд ехал всю ночь. Когда мы прибыли, наконец, в Фокшаны, я был убежден в том, что они осудят меня безжалостно. На вокзале меня ожидала полиция и начальник тюрьмы. Они сразу отвели меня в тюрьму и посадили под замок.
Сначала здесь со мной обращались еще хуже, чем в Яссах. Уездный префект Гаврилеску, который был злобным и подлым человеком, стремился, хоть и не имел права на это, создать для меня самые жесткие условия. Он также приходил ко мне в камеру. Беседа, которую мы вели друг с другом, явно не была дружеской.
Тут произошло чудо, которого не ожидали ни я, ни мои товарищи: я не пробыл в Фокшанах еще и двух или трех дней, как все население без различия по партийной принадлежности и вопреки всем попыткам правительства натравить их на меня, как один человек стало на мою сторону. Членов либеральной партии покинули не только их друзья, но даже члены их семей. Так, например, дочери либерального министра Киркулеску, ученицы старших классов гимназии, присылали мне еду и вышили для меня, вместе с другими девочками, традиционную румынскую рубашку. Я слышал, что они даже отказались сидеть вместе за столом со своим отцом.
Здесь я познакомился с генералом доктором Макридеску, замечательным человеком. Здесь я узнал и проникся уважением к землевладельцу Кристаке Соломону, человеку скромной внешности, но своим моральным величием побеждавших даже своих врагов. Здесь я завел знакомство с полковником Блезу, маленькая дочь которого, «Бабочка», сама приносила мне в камеру еду. И здесь я нашел еще много других дорогих друзей, которые переживали за меня и заботились обо мне. Но мое здоровье сильно ухудшилось. Я чувствовал сильные боли в районе почек и в груди. Также болели колени и создавали мне трудности.
Процесс был назначен на 14 марта 1925 года. С учетом этого во всех университетских городах, но также и в других городах, были напечатаны и распространены тысячи листовок. В Клуже капитан Белеуца напечатал и распространил по всей стране десятки тысяч воззваний. Теперь его дом, который в любое время был открыт для национальных передовых бойцов, буквально превратился в штаб этого движения. В Орэштии в Трансильвании священник Моца напечатал десятки тысяч листовок. В том же городе мои товарищи опубликовывали некоторые из моих писем, которые я писал из тюрьмы Вэкэрешти. Они появились в брошюре под заголовком: «Студенческие письма из тюрьмы».
Правительство со своей стороны тоже решило в большом количестве распространять листовки и брошюры среди народа. Но оно в этом не добилось ни малейшего успеха, так как волны национального движения поднимались высоко как великаны и подавляли все. За два дня до начала процесса сотни людей из всех частей страны и тысячи студентов прибыли в Фокшаны. Только из Ясс более трехсот человек прибыли на специальном поезде.
Меня привезли в национальный театр, где должен был происходить процесс. Присяжные заседатели уже были выбраны. Тогда процесс по команде правительства был отложен. Меня снова привезли назад в камеру. В народе абсолютно неоправданное перенесение процесса вызвало громкое возмущение, которое вылилось в гигантскую уличную демонстрацию. Она началась в первой половине дня и продолжалась до поздней ночи. Напрасными были все попытки армии утихомирить возбужденных людей. Демонстрация была направлена против евреев и против правительства. Евреи должны были понять, что каждое давление, которое они оказывали на ход процесса, в конце концов, направлялось только против них самих.
Эта демонстрация имела решающее значение для последующего хода процесса.
Евреев прижали к стенке и вывели их из борьбы. Евреи почуяли, что мое осуждение могло бы иметь для них катастрофические последствия, и решили больше не оказывать на правительство такого сильного давления как прежде. Но они все еще держали руку на рычаге. Мне настоятельно рекомендовали с разных сторон, чтобы я написал прошение об освобождении. Мне обещали, что будут ходатайствовать за мое заявление. Я отказался. Наступила Пасха. Я отпраздновал ее один в моей камере. Когда зазвенели колокола церквей всего города, я опустился на колени и молился за свою невесту, за свою мать и за всех моих близких. Я молился за павших, и за тех, кто вне стен тюрьмы продолжал тяжелую борьбу. Я просил Всемогущего, чтобы он благословил их, чтобы он дал им гордую силу и даровал им, наконец, победу над всеми врагами.
В Турну Северине
Однажды ночью я проснулся. Было около двух часов ночи. Я слышал, как кто-то возился с замком моей камеры и открывал дверь. Власти снова увозили меня. По требованию правительства процесс был неожиданно перенесен в Турну Северин, на другой конец страны.
Второпях мне пришлось собрать свои скудные пожитки. Под конвоем меня в карете вывезли из Фокшан. За городом, возле путей, кучер остановился. Вскоре прибыл поезд. Он остановился перед нами прямо в чистом поле. Меня сразу привели в арестантский вагон.
Так я покидал этот город, который упрямо сопротивлялся любому давлению правительства. Жители Фокшаны за один раз сбросили с себя все свои партийные привязанности и как один человек в энергичной сплоченности встали на мою сторону. По дороге я думал: как поступят люди в Турну Северине? Я никогда еще не был в этом городе. У меня не было там ни одного знакомого.
На вокзалах я слышал разговоры и смех. Люди входили и выходили. Я ничего не мог видеть, так как в вагоне не было окон. Только тонкая стенка отделяла меня от мира с его свободой. Вероятно, многие из тех, кто там ходил или говорил, были моими знакомыми или даже друзьями. Но все они не имели никакого понятия от того, что я был так близок к ним и сидел в темноте в этом сером вагоне. Каждый куда-то едет. Только я не знаю, куда, собственно, идут дела. Все шагают легко и бодро, только я несу на моей душе бремя этой постоянной изматывающей неизвестности, которая гнетет меня тяжелее мельничного жернова. Покину ли я когда-нибудь эти безобразные, черные стены тюрьмы, или же мне предопределено судьбой умереть в них? Я очень хорошо знаю: мой процесс – это уже не вопрос формального права и юстиции. Здесь борются друг с другом не на жизнь, а на смерть две силы. На стороне более сильных и будет, наконец, право. Какая партия победит? Мы или еврейско-либеральная сила?
Чем дольше катится поезд, тем сильнее спазмы сжимают мое сердце. Мне казалось, как будто моя душа внутренне связана с каждым камнем Молдовы. Чем больше я удалялся от нее, тем больше я чувствовал, как все во мне разрывалось.
Я целый день ехал один в темном вагоне. К вечеру мы остановились на маленькой станции. Я думаю, это была Балота. Один офицер в сопровождении нескольких полицейских агентов зашел в мой вагон и приказал мне выйти.
Меня отвели за здание вокзала, там посадили в автомобиль. Так мы поехали. Мои провожатые, кажется, были порядочными и приличными людьми. Они пытались завязать со мной беседу и шутить со мной. Но у меня были другие мысли и заботы, и мне было не до шуток. Так что я оставался односложным и давал лишь приветливые, но короткие ответы.
Мы прибыли в город Турну Северин. Мы проехали по нескольким улицам. Для моих глаз и для моей души было радостью увидеть довольных людей на тротуарах. Затем мы остановились перед воротами тюрьмы. Только Бог знает, в который уже раз двери и замки открылись передо мной, чтобы снова закрыться за моей спиной.
Директор и служащие тюрьмы приняли меня как высокого гостя и предоставили мне приличную камеру, не с цементным полом, как раньше, а с хорошим дощатым полом. Как и всюду, заключенные и здесь встретили меня с доверием. Я со своей стороны позже помогал им в их материальной и душевной беде, насколько мог.
На следующий день я вышел во двор. Отсюда можно было смотреть на улицу. В полдень я увидел, как перед тюрьмой собралось примерно двести детей. Детям было в среднем шесть- семь лет. Когда они заметили меня, они начали делать мне знаки их маленькими ручонками. Некоторые махали мне носовыми платками и шапками. Это были маленькие первоклассники, которые услышали, что я прибыл в Турну Северин и сидел в тюрьме. Теперь не проходило ни дня, чтобы дети не приходили к тюрьме, чтобы помахать мне. Они регулярно ждали меня, и когда я появлялся во дворе, они поднимали свои маленькие ручки и выражали так свою симпатию ко мне.
Меня отвезли в суд. Председатель суда Варлам, человек большой доброты, обращался со мной очень любезно и почти по-отцовски. Менее любезно встретил меня прокурор Константинеску. Говорили, что он якобы сговорился с уездным префектом Ворворяну и хотел при всех обстоятельствах добиться моего осуждения. Я не верил этим слухам. Сначала со мной обращались очень строго. За этой строгостью я даже угадывал некоторую злость. Но шаг за шагом и здесь лед таял от воодушевления, которое охватило всех. Теперь они чувствовали, как просыпается их румынское сердце и видели в нашей борьбе святую борьбу, посвященную будущему народа. Они знали о моих несчастьях и видели в моем поступке акт сопротивления человеческого чувства собственного достоинства. «Каждый свободный человек на его месте поступил бы так же», говорили они.
Земляки Янку Жиану и Тудора Владимиреску, которые когда-то стреляли из пистолетов ради чести народа и искоренения многовекового унижения, быстро поняли, что произошло в Яссах, и в чем там было дело. Ничто больше не могло поколебать их. Напрасно прокурор и представители правительства пытались настроить людей против меня. В тюрьме меня окружила любовь и забота всех семей города Турну Северин. Люди, которые играли роль в общественной жизни, как, например, мэр Корнелиу Радулеску, заботились обо мне. Я всегда буду ему за это благодарен.
Больше всего именно дети окружили меня своей трогательной любовью и принимали в моем заключении и в моей трудной судьбе самое живое участие. Как раз они организовали мне первую демонстрацию поддержки в Турну Северине. С некоторой грустью я вспоминаю о том, как приходили совсем еще малыши из пригородов, когда они изо дня в день видели старших детей перед тюрьмой. Ежедневно они прибывали точно к установленному часу из всех районов, как будто исполняя какую-то программу. Всегда они были послушны и молчаливы. Они не пели, они не играли. Они большими глазами высматривали меня и ждали, пока я где-то пройду. Молча они махали мне, потом снова уходили. Их детское чувство понимало, что эта тюрьма была чем-то печальным, и их тактичность запрещала им здесь играть или громко смеяться. Однажды жандармы грубо набросились на них и разогнали. С тех пор я их больше не видел. Выставили часовых. Малыши больше не приходили.
Процесс
Теперь срок начала суда был назначен на 20 мая. Председатель суда получил из всей страны 19300 писем, в которых люди выступали в мою защиту. За два дня до процесса многочисленные специальные поезда со студентами прибывали в Турну Северин. Из Ясс приехало свыше трехсот человек. Так же многочисленны были жители Бухареста, Клужа и Черновцов. Среди делегаций была также одна делегация из Фокшан. Возглавлял ее Караш, председатель суда присяжных, перед которым должен был бы произойти мой процесс 14 марта в Фокшанах, и который зарегистрировался теперь для моей защиты. Появились также свидетели противоположной стороны: полицейские чиновники из Ясс.
Процесс под председательством судьи Варлама начался в национальном театре. Рядом со мной на скамье подсудимых сидели: Моца, Тудосе Попеску, Гырняца, Корнелиу Джорджеску и Раду Миронович. На скамье защиты находились: профессор Куза, профессор Гаванескул, Паул Илиеску, профессор Шумуляну, Василиу, Граур и все адвокаты из Турну Северина.
Большой зал национального театра был переполнен. Снаружи стояли десятки тысяч человек. Выбрали присяжных. Они дали клятву и заняли свои места. Был оглашен обвинительный акт. Последовали допросы. Я объяснял, как все было на самом деле. Пятеро других тоже совершенно правдиво показали, что они никак не были впутаны в события, которые были предметом судебного разбирательства. Свидетелями были один еврей и полицейские из Ясс. На суде они все отрицали. Все, что мы рассказали, было, по их словам, ложью. Истязания – это чистая выдумка с нашей стороны. Медицинские свидетельства и справки профессора судебного врача доктора Богдана – это ложь. И все это после того, как они ранее дали присягу и поклялись говорить полную правду. Зал кипел от возмущения.
Одним из главным виновников был инспектор Василиу. Внезапно здесь перед судом он превратился в агнца божьего и утверждал, что ничего не делал. Он ни о чем не мог вспомнить. Тогда я попросил у председателя разрешения задать несколько вопросов этому господину. Я поднялся, трепеща от негодования, и спросил его громким голосом:
«Не вы ли били меня кулаком в лицо в саду госпожи Гики?»
«Нет, это был не я!»
«Не вы ли опускали в ведро с водой лица студентов, пока они висели вниз головой и их били по подошвам ног?»
«Меня там не было. Я тогда был в городе».
По его лицу, его жестам, по всему поведению видно было, что он лгал. Он клялся на кресте и лгал.
Масса в зале кипела злобой. Как выражение этого общего возмущения один господин из зрительного зала – Тиликэ Иоанид – вскочил, схватил его за руку и вытащил вон из зала. Мы еще слышали, как он спустил комиссара с лестницы и кричал ему: «Мерзавец! Убирайся отсюда, иначе твоей жизни конец!»
Потом он появился снова и взволнованно закричал ясским комиссарам: «Вы по-скотски собственноручно мучили и пытали этих ребят! Если бы вы так поступили в Турну Северине, мы разорвали бы вас на части прямо на улице. Ваше грязное присутствие оскверняет весь наш город. Проваливайте отсюда! Убирайтесь! Уезжайте из нашего города первым же поездом, иначе горе вам!»
Напряжение в зрительном зале возросло до точки кипения. Инцидент этот принес определенную разрядку душной атмосферы.
Ясских полицейских на улице встретил ждущий народ. Надломленные и покорные, они прокрадывались вперед. Всех, у кого в петлице были сине-желто-красные ленточки, они заискивающе умоляли: «Разве мы не добрые румыны? Вы же понимаете, мы не могли поступать иначе! У нас был приказ! Мы должны были его выполнить!»
«Нет! У вас нет сердца, ни для этих парней, ни для своего народа. У вас не было уважения к чести вашего ближнего! Вы растоптали законы страны! Приказ? Нет! Ничего подобного! Предатели!»
Два полных дня продолжался допрос свидетелей. Среди свидетелей находился также старый ясский университетский профессор Ион Гаванескул, который сам подвергся издевательствам префекта Манчу, будучи председателем Союза румынских профессоров высшей школы. Затем допросили офицеров и моих преподавателей военной школы и пехотного военного училища. Наконец, по очереди появились подвергшиеся издевательствам парни с их родителями и, почти плача, повторяли свой рассказ о сценах мучений, которым их подвергли.
Гражданский иск против меня был подан Коста-Фору, председателем Бухарестской масонской ложи.
Затем последовали речи защитников: Паула Илиеску, Таке Поликрата, Валера Романа, Валера Попа и многих других. Наконец, выступили профессора Шумуляну, Гаванескул и Куза.
Последовал ряд коротких заявлений, сделанных офицерами, священниками, врачами и другими. Потом говорили представители студенчества всех четырех университетов, после которых и я получил последнее слово.
Я поднялся и сказал: «Господа присяжные! Мы боролись. Все, что мы делали, мы делали из любви к нашему отечеству и в вере в наш народ. Мы также и в этот час клянемся, что мы продолжим борьбу, будем бороться до победы! Это, господа, и есть мое последнее слово!»
Это было во второй половине дня шестого дня процесса, 26 мая 1925 года.
В боковой комнате мы ждали приговор. Через несколько минут в зале загремели возгласы «Ура!», шум одобрения. Крики. У нас не было времени на размышление, двери уже резко открываются. Нас с криками тянут в зал заседания. Нас поднимают на плечи. Присутствующие прыгают со скамей, приветствуют нас возгласами ликования и машут носовыми платками. Буря восторга захватила даже председателя. Присяжные сидят на их креслах. У каждого на груди сине-желто-красная ленточка со свастикой. Затем оглашается мой приговор: Оправдан!
Меня снова поднимают на плечи и несут на улицу. Здесь десятки тысяч людей ожидают нас. Сразу образуется процессия. На тротуарах стоят люди и бросают нам цветы. С балкона дома Тиликэ Иоанида я в короткой речи благодарю всех за сердечную любовь, которую они доказали мне в течение всего этого времени в Турну Северине.
В Яссы
После того, как я нанес несколько визитов и поблагодарил северинцев за их дружеское отношение, я на следующий день специальным поездом уехал в Яссы. Тысячи появились на вокзале с цветами, чтобы проводить нас и украсить наши вагоны. Специальный поезд принадлежал 300 яссцам, которые приехали на процесс. К поезду еще прицепили вагоны людей из Фокшан, Бырлада и Васлуя. Так мы поехали. Оставшиеся махали платками и демонстрировали возгласами свою волю к дальнейшей борьбе. Снова и снова приветствия доносились нам навстречу, так что воздух сотрясался. Я стоял у окна вагона и смотрел на безграничную толпу. Когда меня привезли в Турну Северин, я не знал тут ни души. Теперь эти люди, со слезами на глазах, стояли тут, как будто мы уже много, много лет были хорошими друзьями. В мыслях я благодарил Бога за эту неожиданную большую победу.
Позже я переходил из вагона в вагон и приветствовал моих друзей из Ясс. С каждым я обменивался парой слов. Все мы радовались, что Бог подарил нам победу и что мы избежали опасности, из которой, по мнению наших врагов, для нас больше не было бы спасения. В купе я встретил профессора Кузу и профессора Шумуляну с его женой. Они оба были довольны и счастливы. Мы никак не могли в достаточной мере поблагодарить их. Все купе были украшены великолепно. На первой же железнодорожной станции после Турну Северина крестьяне и священники, учителя и школьники, все ожидали нас в румынских национальных костюмах, и снова засыпали наш поезд цветами.
На всех вокзалах народ стоял большими толпами и ожидал наш поезд. Это совсем не походило на холодные, официальные, организованные по приказу встречи. Ни долг, ни страх, ни корыстный интерес не выводил людей. Среди ликующих я видел стариков и бабушек, которые плакали. Почему? Они ведь не знали никого из тех, кто на этом поезде ехал мимо них. Как будто что-то невидимое толкнуло их и призывало: приходите, приходите на вокзал, так как среди всех этих поездов есть один, единственный, украшенный цветами, который едет путем судьбы нашего народа. Все другие поезда едут только для пользы путешественников. Но один этот поезд едет по линии народа и для народа. Иногда на такие восторженные массы проливается священный дождь, и на минутку они вступают в связь с вечной душой народа. Это сверхчеловеческое и непреодолимое мгновение. Восторженные массы видят вечный народ со всеми его мертвыми и его прошлым. Тогда они переживают все прошедшие дни величия и темные часы поражений. И они чувствуют кипение и родовые схватки нового будущего. Это волнующее охватывание вечным величием народа наполняет нас священным ливнем.
Именно из-за этого слезы стояли у людей в глазах. Это, пожалуй, можно назвать мистикой народного духа. Некоторые отвергают ее, потому что не знают, что является мистикой народного духа. Другие, в свою очередь, не могут объяснить ее, так как они никогда ее не испытывали. Если христианская мистика в ее апогее, в святом экстазе, представляет собой непосредственное соприкосновение человека с Богом, «прыжок от человеческой сущности к божественной» (Крайник), то мистика народного духа означает мистику крови, ничто иное, как непосредственное соприкосновение отдельного человека или восторженных масс с вечной сущностью, с гением-покровителем народа.
Когда украшенный знаменами и зелеными березовыми ветвями поезд въехал на вокзал в Крайове, на перроне стояло больше десяти тысяч человек. Они подняли нас на плечи и вынесли нас на привокзальную площадь. Здесь нас приветствовали речью. Профессор Куза поблагодарил за прием, потом я тоже произнес несколько кратких слов. Так же нас встречали на всех больших и маленьких станциях. Прием в Пятра-Олте, в Слатине и в Питешти был особенно праздничным. В большинстве населенных пунктов, которые лежали вдоль железнодорожной линии, у нас не было национальных организаций. Никто не раздавал там листовки, не распространял воззвания. Тем не менее, на платформах стояли тысячи людей.
Было восемь часов вечера, когда мы прибыли в Бухарест. Снова нас подняли на руки и понесли с вокзала. Здесь море людей ожидало нас на огромной площади. Как мне показалось, встретить нас собралось пятьдесят тысяч человек. Неописуемое воодушевление охватило массы, когда мы появились. Волна ликования захватила всех. Профессор Куза произнес речь. После него взял слово я.
Мощный подъем национального пробуждения охватил всю страну. Движение было настолько мощно, что оно с уверенностью привело бы «Лигу христианско-национальной защиты» в правительство и к управлению страной. Но этот момент больших политических перспектив для этой партии был упущен. Профессор Куза не сумел оценить его, это великое мгновение, которое судьба так редко дарит политическому движению. Для каждого объективно мыслящего наблюдателя, знакомого с политической борьбой, именно с тех пор участь «Лиги христианско-национальной защиты» была предрешена.
Мы двигались дальше. Даже ночью люди стояли на платформах и ожидали нас. В Фокшанах нас ждало более тысячи человек. Было три часа ночи. С четырех часов пополудни они стояли и ожидали нас. Все упрашивали нас, чтобы мы хотя бы на один день остались в Фокшанах. На поезд поднялась делегация, которую возглавлял Кристаке Соломон. Они вошли в мое купе, и Соломон мне сказал: «Раз уж нам не было позволено своими глазами увидеть процесс здесь в Фокшанах, то мы теперь просим вас, чтобы вы здесь у нас сыграли свадьбу. Утром 14 июня вы должны быть здесь. Все уже подготовлено».
Я обещал, что точно 14 июня прибуду в Фокшаны. Успокоенно и радостно делегация вышла в Мэрэшешти.
Наконец, утром мы смертельно усталые прибыли в Яссы. На перроне нас ждали студенты. Они взяли нас на плечи и в триумфальном шествии пронесли нас по улицам до здания университета. Там жандармы образовали оцепления. Мгновенно масса прорвала их и ворвалась в университет. Они внесли нас в актовый зал, где профессор Куза произнес речь. Затем масса снова разошлась спокойно и в полном порядке.
Мы тоже отправились по домам. С волнением я заметил мой домик на Цветочной улице, из которого я восемь месяцев назад в последний раз пошел в город, и в который больше не вернулся. На следующий день я уехал в Хуши. На пороге дома мать встретила меня. С плачем она прижалась к моей груди.
Через несколько дней мы заключили брак в мэрии Хуши.
Моя свадьба
13 июня я вместе с моими родителями, братьями, сестрами, с моей невестой и ее родителями поехал в Фокшаны, где нас гостеприимно встретил генерал Макридеску. Вечером появился комитет, который готовил свадьбу, и сообщил, что все было в лучшем порядке. Из окрестностей и других городов тридцать тысяч гостей прибыли на свадьбу в Фокшаны. Ночью ожидали прибытия дальнейших гостей. Все Фокшаны были готовы радостно принять всех гостей.
Следующим утром мне привели лошадь. Я запрыгнул в седло и проскакал мимо дома моей невесты. Затем я во главе кавалькады проскакал из города в ближайший лес. Вдоль всей дороги с обеих сторон стояли люди. В великолепно украшенной повозке следовали свидетели во главе с профессором Кузой и генералом Макридеску. Затем прибыл воз с невестой. Его тянули шесть прекрасных быков, и он весь был украшен цветами. Повозки с гостями на свадьбу следовали за ним. В свадебном кортеже было 2300 украшенных цветами повозок, карет и автомобилей, гости ехали в национальных костюмах. Я уже проскакал семь километров от города и прибыл в лес, а последние повозки и машины свадебного поезда еще не покинули город.
ТЕЛЕГРАМКанал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками
Книжный Вестник
Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)
Поиск книг
Свежие любовные романы в удобных форматах
Любовные романы
Детективы и триллеры, все новинки
Детективы
Фантастика и фэнтези, все новинки
Фантастика
Отборные классические книги
Классика
ВКОНТАКТЕБиблиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории
Любовные романы
Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров
Фантастика
Самые популярные книги в формате фб2
Топ фб2
книги