Женщина и война. Любовь, секс и насилие

Короткое слово: «война»

Жизнь продолжается и во время войны. Нельзя запретить любовь, вспыхивающую внезапно в самых неожиданных местах и, казалось бы, в самое неподходящее время. Повесть Бориса Васильева «В списках не значился», даже после многократного прочтения проникающая в каждый уголок сердца, рассказывает о лейтенанте Николае Плужникове, выпускнике военного училища, последнем защитнике Брестской крепости, и о любви, родившейся в подземелье между ним и хромоногой еврейской девушкой Миррой.

Снарядам и пулям любовь неподвластна. Несмотря на тяготы окопной жизни, пробуждались на фронте искренние чувства, рождались трогательные, трагически завершившиеся истории любви (фильм Тодоровского «Военно-полевой роман» рассказывает об одной из них); было немало счастливых пар, вернувшихся с фронта мужем и женой и до глубокой старости сохранивших нежные отношения. Семьи, созданные на фронте, в гражданской жизни не разрушались. Зачастую у семейных людей фронтовой роман превращался в серьёзные отношения: мужчину и женщину, которых столкнули случайные обстоятельства, объединили военные будни, повседневный риск и жизнь под огнём, когда каждый день мог оказаться последним.

Окопная любовь — прямая противоположность курортному роману, также скоротечному. Курортный адюльтер, мимолётный, лёгкий и необременительный, — его заранее предвкушают, мечтая расслабиться, «оторваться» от повседневной рутины и обыденностей семейной жизни и насладиться легкомысленным безумием пляжного сезона (классический сценарий описан Чеховым в «Даме с собачкой»). Случайные партнёры курортного романа, связанные узами брака, не строят матримониальных планов. Но и в окопах не строят планов на будущее и живут сегодняшним днём — под огнём жизнь обесценилась, завтрашнего дня может не быть.

Окопная любовь нередко была короткой, порой однодневной, на длительные ухаживания и романтические свидания время не отведено — в первые годы войны за неделю боёв дивизия превращалась во взвод. Кому как повезёт, люби столько, сколько отпущено шальным осколком снаряда: день, два, неделю. Окопная любовь, скреплённая кровью, перевешивала семейные отношения из другой, мирной жизни.

«Тыловые жены» об этом догадывались и в ситуации, когда в тылу один мужчина приходился на трёх женщин, паниковали и, бывало, искали в запасном варианте утешение от похоронок или от прощальных писем с фронта: «Прости, война всё спишет». Впрочем, случалось, такие же письма летели и в обратную сторону. Никого строго судить нельзя. Ведь и в мирной жизни длительная разлука сказывается на семейных отношениях.

Екатерина Фурцева, прозванная льстецами Екатериной Третьей за её должность секретаря и члена Президиума ЦК КПСС — высота, на которую в России со времён тёзки-императрицы женщина не взбиралась, — также схлопотала удар судьбы. В мае 1942-го, в эвакуации в Куйбышеве, где Екатерина работала инструктором горкома партии, она родила дочь Светлану — имя дочери Сталина в семьях партийной и советской элиты стало самым популярным для новорождённых девочек, и, подхалимничая, Молотов и Шолохов также назвали Светланами своих дочерей. Через четыре месяца после рождения дочери муж Фурцевой приехал в Куйбышев на кратковременную побывку и объявил жене о появлении на фронте другой женщины: «Прости, Катенька, но к тебе я уже не вернусь». Война, что ни поделать, будь она проклята…

С раскатами артиллерийской канонады рухнули моральные устои там, где они ещё продолжали существовать. Война оставила после себя изломанные семьи и деревни без мужиков, в которых женщины, как спелые вишни, лопались от сока и мечтали о мужичонке, даже об инвалиде, лишь бы у него плодоносил детородный орган.

Припоминаются воспоминания (автора подзабыл), опубликованные в нью-йоркской газете «Русский базар». В послевоенные годы он работал лектором общества «Знание» и в осенне-зимний период разъезжал с лекциями по сёлам. Радио и электричество было не во всех деревнях, лектор из города в отдалённых посёлках, где транспорт по большей части был гужевой, — событие неординарное. Но мужчине ведь надо где-то переночевать! Этим воспользовался жалостливый председатель колхоза. Для поощрения солдатских вдов и одиноких женщин он установил очередь на ночлег, подселял к первоочередницам лектора, давал указание бухгалтерии выписать хозяйке водку, продукты и уголь, чтобы она протопила баньку. Любовь в послевоенных деревнях распределялась по справедливости, солдатских вдов награждали заезжими мужиками…

Похожую историю о деревенской женщине, ради секса и счастья деторождения приютившей безногого и безрукого, рассказал Николай Никулин, ведущий научный сотрудник и член Учёного совета Государственного Эрмитажа, а в годы войны — сержант-артиллерист. Из разговора раненых в прифронтовом госпитале:

«А вот послушайте, что мне из дому пишут. Соседа моего, Прошку, красавца-парня, косая сажень в плечах, погнали на войну в самом начале. И в первом же бою его ранило, да так, что в госпитале ампутировали обе руки до плеч и ноги до основания. Остался самоварчик. И сгноили бы его вскорости […] если бы не Марья — молодая вдова из нашей деревни. Бабьим умом она поняла, что быть войне долгой, мужиков не останется и куковать ей одной до конца дней своих. Поняла и взяла Прошку из госпиталя. Привезла домой, вбила костыль в стену и повесила туда мешок с Прошкой. Висит он там сытый, умытый, причесанный, даже побритый. А Марья его погулять выносит, а как вечер, вынимает из мешка и кладёт себе в постель. И всё у них на лад. Уже один пострел булькает в колыбели, а второй — в проекте. И колхоз Машке помогает, даёт ей всякие послабления: шутка ли, такой инвалид в доме, с орденом на мешке… Марья сияет, довольна. Мужик-то всегда при ней — к другой не уйдет, не запьёт. А по праздникам она ему сама бутылку для поднятия настроения ставит. И ожил, говорят, Прошка-то, висит на своём крюке, песни поет да посвистывает…»[2]

Но помимо тяжких испытаний, моральных и физических, выпавших женщинам в тылу и на фронте, им довелось пережить унижения, оскорбления, надругательства — оправдание насилию они услышали в слове «война».

Лётчицы, партизанки, связистки, разведчицы, зенитчицы, врачи и санинструкторы, со школьной семьи ушедшие «в грязную теплушку… в блиндажи сырые, от Прекрасной Дамы в «мать» и «перемать»»[3], — им посвящена прекрасная повесть Бориса Васильева «А зори здесь тихие», экранизированная Ростоцким и ставшая классикой советского кинематографа. При мыслях о фронтовичках всплывают в памяти любимые кинофильмы «В бой идут одни старики» и «Небесный тихоход» об отважных женщинах-лётчицах и романтической любви, которой неподвластна война, пули и смерть…

Девушки, добровольцами ушедшие на фронт и к концу войны, составлявшие до десяти процентов личного состава Красной армии, уходившие наивными барышнями и называвшими дяденьками своих командиров и в девятнадцать лет поседевшие. Бесхитростные девчонки, как Юлия Друнина, завышавшие возраст, чтобы поскорее попасть на фронт, которым казалось, что враг будет молниеносно разгромлен и война будет вестись на чужой территории. Юлия Друнина: «Больше всего я боялась, что это произойдёт без моего участия, что я не успею попасть на фронт», — их подвиг ни с чем не соизмерим. Снайперши, разведчицы, санитарки… они были в первом эшелоне и во втором: медсёстры, почтальоны, прачки и поварихи…

Светлана Алексиевич, документальная повесть «У войны не женское лицо». Она первая, когда разжались щупальца цензуры, собрала и опубликовала воспоминания женщин-военнослужащих: о фронтовых буднях, о быте, о вшах, интимных чувствах, «женских делах» и о любви, которую не всегда можно назвать любовью. Она записала рассказ медсестры (кому-то он покажется смешным и забавным), бросившейся ночью в холодную воду вытаскивать раненого, и вытащила же после отчаянной борьбы! — оказалась в человеческий рост раненая белуга. Смешно, не правда ли? Но только не для тех, кто кричал, истекая кровью и взывая о помощи: «Сестричка!»

Женскими проблемами природа мужчину не наградила, и ни один мужчина не расскажет то, что вспомнила о войне разведчица Альбина Гантимурова:

«Начался бой. Огонь шквальный. Солдаты залегли. Команда: «Вперед! За Родину!» — а они лежат. Опять команда — опять лежат. Я сняла шапку, чтобы видели: девчонка поднялась… И они все встали, и мы пошли в бой… Вручили мне медаль, и в тот же день мы пошли на задание. И у меня впервые в жизни случилось… Наше… Женское… Увидела я у себя кровь, как заору: «Меня ранило!»

В разведке с нами был фельдшер, уже пожилой мужчина. Он ко мне:

— Куда ранило?

— Не знаю куда… Но кровь…

Мне он как отец всё рассказал…»[4]

Женские истории Алексиевич собирала семь лет с 1978 года, когда живы ещё были многие ветераны. Их не хотели печатать. В них не было героики, пафоса, описания выдающейся роли коммунистической партии — вдохновителя всех побед (о катастрофах старались не упоминать). Женщины-фронтовички, которых на словах возвеличивали, а за глаза в послевоенной жизни называли офицерскими подстилками и циновками, рассказывали о другой войне, скрываемой от послевоенного поколения, воспитывавшегося на мифах и легендах.

В 1988 году книгу «У войны не женское лицо» издали двухмиллионным тиражом, невиданным для нынешних публикаций. Однако о многом эта книга умалчивает; частично и по вине фронтовичек, не решившихся обнажить память. Тогда ещё существовала политическая цензура (она исчезла после распада СССР) и сильны были ветеранские организации, контролируемые обласканными властью идеологически проверенными представителями сильного пола, оберегающими общество от нежелательной информации. Но правда частичной или недоговоренной не бывает, тогда это неправда, по отношению к потомкам — преступная фальсификация истории, какими бы побуждениями и добродетельными мотивами она бы ни была вызвана.

Свои и чужие. О сексуальных преступлениях (изнасилованиях «своими» «своих») писать сложно. Статистические данные о делах, прошедших в военных судах, не опубликованы, а жертвы надругательств и через десятилетия опасались или не желали говорить о пережитом. Рассказы ветеранов войны и единичные публикации, появившиеся после развала СССР, никто не опровергал. От них отмахнулись с гневной риторикой защитников советского прошлого: это малый процент, ничем не отличающийся от статистики изнасилований, совершённых в мирное время, и не следует из единичных фактов возводить напраслину на доблестную Красную армию. Но женские истории не могут оставить равнодушными. Воюют мужчины, страдают — женщины. По обе стороны фронта.

Свидетельствуют фронтовики

Впервые мне стало известно о неуставных отношениях в Красной армии в середине 70-х; моя тётя, Аннушка Ривилис, врач-офицер, после окончания в 1943 году алма-атинского мединститута вместе со всем выпуском направлена была на фронт.

Молоденькая лейтенант, красавица и певунья, приглянулась начальнику прифронтового госпиталя, и хотя он ей в отцы годился, полковник принялся её обхаживать, настойчиво склоняя к оказанию сексуальных услуг. Фронтовой роман не складывался, и он решил продемонстрировать молодому хирургу, что ожидает строптивых девушек. Однажды после полудня, тоном, не терпящим возражений, он приказал: «Сегодня в одиннадцать часов вечера жду тебя в моей комнате».

— Никогда этому не бывать! — твёрдо ответила Аннушка.

Полковник рассвирепел. «Марш на передовую! — он назвал подразделение. — Приказываю провести проверку по форме двадцать и завтра к полудню доложить мне об исполнении».

Форма двадцать — кодовое название проверки на педикулёз, во время которой раздетые догола мужчины выстроены в строй для осмотра волосистой поверхности тела. Никогда офицеров, хирургов, не посылают на такое задание (для этого существует младший медперсонал, санинструкторы, имеющиеся в каждой роте) и не приказывают женщине отправиться в окопы немедленно, без провожатого, в ночь, в неизвестность, без чёткой ясности, где расположены вражеские окопы, а где свои.

Отдавая приказ, полковник цинично ухмылялся, наблюдая за подчинённой. Он знал, чем грозит одинокой девушке ночной поход к линии фронта, когда легко заблудиться и вместо своих окопов оказаться в немецких.

— Немедленно! — повторил садист, надеясь, что угроза попадания в плен возымеет действие, лейтенант испугается надругательств, которые могут её ожидать, и уступит.

Отказаться выполнять приказ, даже если он дикий и оскорбительный, она не могла. В армии приказы не обсуждаются, за невыполнение — трибунал, и лейтенант ответила так, как положено по уставу: «Есть!»

…Когда, уставшая и замёрзшая, она попала на передний край, наступила глубокая ночь. Боец, находившийся в охранении, проводил её в землянку, к командиру роты, молоденькому симпатичному лейтенанту, её ровеснику. Он напоил Аннушку чаем, а когда она обогрелась и немного обмякла — сказались усталость и нервное напряжение, — попытался её раздеть.

Она стала сопротивляться. У лейтенанта, успевшего «заправиться» алкоголем, похоть затмила разум, и он заорал: «Раз так — уходи! В моей роте тебе делать нечего!»

— Но сейчас ночь, я уйду утром, — взмолилась Аннушка.

— Нет, сейчас! Раз ты мне отказываешь, уходи!

— Как вам не стыдно? Вы же советский офицер… А если на моём месте оказалась бы ваша мать? У вас есть сестра? — спросила она, почувствовав, что лейтенант сник и начал прислушиваться к её словам. — Хорошо, я уйду, но если попаду в плен, то хоть буду знать, что надо мной надругался фашист, а не советский офицер.

Это подействовало. Лейтенант упал на колени и зарыдал.

— Сестра, прости! Прости меня, ради бога! Я тебя не обижу, сам уйду, а ты отдыхай.

…На следующий день в стрессовом состоянии Аннушка вернулась в госпиталь. Раненому политруку, оказывавшему ей знаки внимания, она пожаловалась на сексуальные домогательства начальника госпиталя, рассказала, как на передовой чудом избежала изнасилования, и политрук предложил выйти за него замуж. О любви она даже не думала — шок, полученный предыдущей ночью, заставил принять предложение. Замужество избавило от принуждения к сексу — жена политработника обрела надёжную «крышу».

Мне казалось, что тётушкина история — единичный случай, не опровергающий романтические легенды советского кино и литературы, на которых, восхищаясь милосердием победителей, выросло послевоенное поколение, пока на закате брежневской эпохи я не познакомился с Галей Москаленко, выпускницей сорок первого года одесской 117 школы.

Судьба Гали Москаленко типична для девушек её поколения.

В 1942 году, оказавшись в эвакуации в Астрахани, восемнадцатилетняя Галя оставила маме прощальную записку и добровольцем ушла на фронт. После окончания артиллерийских курсов её направили в женскую зенитную батарею войск противовоздушной обороны, защищавшую небо Северного Кавказа. Вчерашние школьницы таскали снаряды, за считаные секунды учились ловить цель, управлять зенитным орудием, рыли окопы и блиндажи. Девушки срезали косы, надели не по размеру сшитое мужское обмундирование — только в кино оно ладное и пригнанное по фигуре — и, забыв о женской природе (у многих на войне прекратились месячные), наравне с мужчинами несли тяготы окопной жизни.

Командиром батареи был сорокалетний мужчина (как и в повести Бориса Васильева «А зори здесь тихие» о девочках-зенитчицах, которым, как и Гале, не было двадцати). На этом совпадения заканчиваются.

Командир батареи не был похож на старшину Васкова из повести Бориса Васильева. И не только потому, что званием был повыше. Понравившуюся ему солдатку, не пожелавшую разделить с ним постель, он заставлял в дни, свободные от боёв, с утра до вечера копать и закапывать окоп. А другой солдатке приказывал вечером постелить ему постель, приготовить чай, постирать бельё. Отказаться выполнить приказ девочки не могли — они помнили о присяге и знали: приказ командира — закон для подчинённого. Неподчинение — трибунал.

Намаявшаяся на рытье окопов думала о той, которая стелет постель, имеет послабления и недоступные ей привилегии, потому как согласилась согревать её собственным телом, и рассуждала, что если она не последует примеру подруги, то на следующий день вновь с утра до вечера будет копать и закапывать окоп. Не лучше ли, вкрадывалась в душу мысль-искуситель, раз уж взвалила на себя тяготы воинской службы, оказать командиру десятиминутную секс-услугу, о которой после войны никто никогда не узнает и которая избавит её от изнурительного труда?

Психологически расчёт командира-садиста, возомнившего себя турецким султаном, а девушек — рабынями из гарема, был прост: физическими нагрузками сломить сопротивление гордячек и принудить к сексу.

…После одного из вражеских налётов Галя получила осколочное ранение и попала в прифронтовой госпиталь. За ранение ей полагалась медаль. После выписки для вручения награды её вызвали в штаб дивизии. Вручая медаль, комдив спросил, есть ли у неё какие-либо пожелания, и, осмелев, она попросила перевести её в другую часть.

— Почему? — удивился генерал.

— Могу ли я пожаловаться на командира батареи? — спросила Галя.

— Разумеется.

Генерал молча выслушал рассказ, а затем спросил: «Почему вы сразу об этом не доложили? Почему раньше никто не жаловался?»

— По уставу не положено жаловаться через голову командира, — ответила Галя.

— Идите, — ответил генерал. — Я разберусь.

Он сдержал слово — командир-садист был переведен в штрафбат. Дошёл ли он до Германии, ей неизвестно.

Почти аналогичная история приведена Ароном Шнеером в еженедельнике «Киевский ТелеграфЪ», 4–10 сентября 2009 года, № 36. Рассказывает Зина Сердюкова, бывший старшина разведывательной роты 6-го гвардейского кавалерийского корпуса:

«Была зима, взвод квартировал в сельском доме, там у меня был закуток. К вечеру меня вызвал командир полка. Иногда он сам ставил задачу по засылке в тыл противника. На этот раз он был нетрезв, стол с остатками еды не убран. Ничего не говоря, он бросился ко мне, пытаясь раздеть. Я умела драться, я же разведчик, в конце концов. И тогда он позвал ординарца, приказав держать меня. Они вдвоем рвали с меня одежду. На мои крики влетела хозяйка, у которой квартировали, и только это спасло меня. Я бежала по селу, полураздетая, безумная. Почему-то считала, что защиту найду у командира корпуса генерала Шарабурко, он меня по-отцовски называл «дочкой». Адъютант не пускал меня, но я ворвалась к генералу, избитая, растрёпанная. Бессвязно рассказала, как полковник М. пытался изнасиловать меня. Генерал успокоил, сказав, что я больше полковника М. не увижу. Через месяц мой командир роты сообщил, что полковник погиб в бою, он был в составе штрафного батальона».

В той же статье санинструктор Волков рассказывает, как поступали с девушками, отказывавшимися ублажать офицерский корпус.

«Когда в армию прибывала группа девушек, то за ними сразу «купцы» приезжали: «Сначала самых молодых и красивых забирал штаб армии, потом штабы рангом пониже». Осенью 1943 года в его роту ночью прибыла девушка-санинструктор. А на роту положен всего один санинструктор. Оказывается, к девушке везде приставали, а поскольку она никому не уступала, её все ниже пересылали. Из штаба армии в штаб дивизии, потом в штаб полка, потом в роту, а ротный послал недотрогу в окопы».

Не напоминает ли это историю лейтенанта медицинской службы Анны Ривилис, отказавшейся уступить домогательствам начальника госпиталя и на ночь глядя отправленной в окопы? Несговорчивых девушек ждала передовая, сговорчивые оставались в штабах; несговорчивые — недоедали, грызли сухари и давили вшей, сговорчивые — ели американскую тушёнку, носили чистое бельё и мылись в бане. Неженское дело — война. Ни в чём не смею упрекать женщин-военнослужащих вынужденно ставшими фронтовыми жёнами. Одни, как Зоя Космодемьянская или как Галя Москаленко, на фронт пошли добровольцами. Другие надели форму после мартовского 1942 года постановления Государственного комитета обороны о массовой мобилизации женщин во все роды войск; другие ещё раньше — с 30 июня 1941-го, когда началась мобилизация женщин в войска ПВО, связи, внутренней охраны, на рытьё окопов и на строительство военно-автомобильных дорог. Как могли, так и выживали, сломленные фронтовым бытом. Ничего подобного в других армиях не было. Только в СССР женщины массово призывались в армию, служили в боевых частях и наравне с мужчинами участвовали в боевых действиях.

В конце 80-х, когда столичные журналы ошеломили читателей книгами, прежде запрещёнными политической цензурой, мой сослуживец, Яков Призант, ветеран Великой Отечественной, пехотинец, сержант разведывательной роты, поделился воспоминаниями:

— Лето 1942-го, хаотичное отступление. Мы заночевали в окопе. Шесть человек. Среди нас девушка-санинструктор. Окоп узкий, спали на одном боку и по команде переворачивались. После одного из переворотов, тот, кто оказался за спиной девушки, её изнасиловал.

— Она не сопротивлялась?

— Нет. До смерти была напугана. Отступление, все вооружены, никто друг друга не знает. Боялась, наверное, что её убьют, если станет сопротивляться.

— Что было с ней дальше?

— Не знаю. На второй день разрывом снаряда у того, кто её изнасиловал, оторвало руку и ногу. Думаю, он не выжил. А её я больше не видел. Отступление беспорядочное, каждый в нём за себя.

Похожее воспоминание записала Алексиевич:

«Выходили из окружения… Куда ни кинемся — везде немцы. Решаем: утром будем прорываться с боем. Всё равно погибнем, так лучше погибнем достойно. В бою. У нас было три девушки. Они приходили ночью к каждому, кто мог… Не все, конечно, были способны. Нервы, сами понимаете. Такое дело… Каждый готовился умереть… Вырвались утром единицы… Мало… Ну, человек семь, а было пятьдесят. Посекли немцы пулемётами… Я вспоминаю тех девчонок с благодарностью. Ни одной утром не нашёл среди живых… Никогда не встретил»[5].

В обеих историях солдаты выходили из окружения. В первой — медсестра изнасилована случайным попутчиком. Вторая — о психологическом состоянии и вспышке сексуальности, ставшей защитной реакцией людей, уходящих в небытие. Они прекрасно понимали: единицы прорвутся утром сквозь пулемёты, а может, и никто. Такой была их прощальная ночь. Рука не поднимется никого осудить…

Последнее желание? Оно разное: у одних — сигарета, у других — секс. Кто-то хочет побыть наедине со своими мыслями и помолиться о близких, кто-то — забыться в алкогольном дурмане. На войне, где каждый день мог быть последним, родилась поговорка: «живём один день». Такой была психология солдата и офицера. «До смерти четыре шага», а если выживем и вернёмся домой — «война спишет всё». Эта фраза стала моральным утешением и жертв, и насильников. Но эта же утешительная мораль, оправдывающая сексуальные прегрешения, позволила многим, войдя в Германию, сорваться с цепи и продолжить жить одним днём, насиловать, грабить.

Развал Советского Союза нанёс психологический удар по ветеранам войны: некоторые, как, например, Юлия Друнина, не выдержали[6], другие, психологически оказавшиеся более устойчивыми, когда исчезла цензура, разговорились.

7 мая 2004 года газета «Московский комсомолец» опубликовала записанные Екатериной Сажневой воспоминания Анны Соколовой, в 17 лет ставшей курсантом снайперской школы[7].

«Никакой любви на войне не было. Только простые солдаты к нам, девчонкам, хорошо относились, делились последним, а старшие офицеры заставляли с ними сожительствовать — вроде как мы их фронтовые жены.

[…] большинство девчат-снайперш на передовую попадали невинными. Но в первые же ночи их «прописывали» — приглашали выпивать с командирами и лишали девственности.

Хочешь жить в тепле и довольствии — согласишься.

Если же нет — за твою жизнь никто не поручится.

А война спишет всё…

— Мы в разведке были всего две девчонки — остальные-то мужики. Понятно, у них природа своё берёт. В первый же день пребывания нас вызвали в штаб: «Будут приставать офицеры — сразу же сообщайте!» Куда там! После этих слов испугались мы с Клавкой сильно. Старались друг от друга не отходить. Через какое-то время подъезжает к нам адъютант командира дивизии: «Вас двоих к себе вызывает генерал!» Собрались, поехали, хоть и ночь — а как откажешься? Это же приказ…

В командирской землянке сидели двое. Генерал и полковник. Оба довольные, раскрасневшиеся — за несколько часов до этого наши войска перешли в очередное наступление.

Стол накрыт богато. Здесь и американская тушенка, и русская картошка, и дефицитный медицинский спирт.

Тут же нехитрая лежанка. Одна на четверых.

— Я схитрила, притворилась, что мне нельзя сегодня — у меня месячные начались. Бог миловал, и меня отправили обратно, а Клавочка осталась пировать…

[…] С генеральских посиделок Клава Орлова вернулась под утро. «Не вини меня, Анюта, я с тем генералом пожила!» У самой слёзы, как горошины, по щекам катятся».

Екатерина Сажнева приводит она ещё одну историю, рассказанную Анной Соколовой. После боя за ней увязался некий офицер, распаленный фронтовыми «ста граммами». Она бежать, он — за ней.

«Я побежала и зацепилась широкими снайперскими штанами за ветку. Ну, думаю, конец мой пришёл — сейчас он меня настигнет, и никто не поможет. А потом и не докажешь, кто снасильничал. И тут меня снял с куста проходивший мимо солдат […]

По словам снайперши Соколовой, больше всего в освобождённых деревнях бесчинствовали и мародерствовали командиры»[8].

Забытые девчонки

Одинокие женщины, вернувшиеся с фронта, героями себя не чувствовали. Они подвергались психологическим и моральным унижениям, незаслуженным упрёкам и оскорблениям, мол, были офицерскими подстилками, уехавшими в армию, чтобы найти себе там мужей. А ведь никто их не спрашивал, хотят они в армию или нет, многие попали в окопы не по своей воле — по мобилизации, от которой нельзя уклониться.

…Анна Соколова, вернувшись в деревню и месяц промучившись с ночными кошмарами — ей постоянно снилась война, — не выдержала и уехала в Москву. Всю жизнь она проработала на ситцевой фабрике. «Вот только счастья не было. Это мужики вернулись с фронта героями. А для женщин находили другие слова… Многие парни обзывали нас по-всякому… Чего нам давать-то не хочешь? Небось, на фронте с генералами сладко спалось!»[9]

Аналогичные воспоминания фронтовички записаны Алексиевич:

«Я до Берлина с армией дошла… Вернулась в свою деревню с двумя орденами Славы и медалями. Пожила три дня, а на четвёртый мама поднимает меня с постели и говорит: «Доченька, я тебе собрала узелок. Уходи! Уходи… У тебя ещё две младших сестры растут. Кто их замуж возьмёт? Все знают, что ты четыре года была на фронте, с мужчинами»»[10].

Дикой была мораль, если мать вынуждена выпроводить из дому дочь, вернувшуюся с фронта с боевыми наградами. Дикой была страна, не сумевшая защитить и обогреть женщин, её защищавших.

Алексиевич приводит рассказ командира сапёрного батальона:

«Кончилась война, они оказались страшно незащищенными. Вот моя жена. И она к военным девушкам плохо относится. Считает, что они ехали на войну за женихами, что все крутили там романы. Хотя на самом деле, у нас же искренний разговор, это честные были девчонки. Чистые. Но после войны… После грязи, после вшей, после смертей… Хотелось чего-то красивого. Яркого. Красивых женщин… У меня был друг, его на фронте любила одна прекрасная, как я сейчас понимаю, девушка. Медсестра. Но он на ней не женился, демобилизовался и нашёл себе другую, посмазливее. […] А после фронта он жениться на ней не захотел, потому что четыре года видел её только в стоптанных сапогах и мужском ватнике. Мы старались забыть войну. И девчонок своих тоже забыли» (выделено мною. — Р.Г.)

Спасибо ППЖ за «тепло неласкового тела»

На фронте родился термин «фронтовые жёны», или циничный и неуважительный — «походно-полевые жёны», сокращённо ППЖ. Они были почти у всех офицеров высшего и среднего звена — солдаты позволить такую роскошь себе не могли и с завистью поглядывали на господ-офицеров, у которых фронтовая любовь означала «служебный роман». Младшие офицеры, особенно на передовой, разгуляться не имели возможности (не то что в штабах и во втором эшелоне, где женского персонала побольше, — в госпиталях и банно-прачечных ротах). На передовой шанс заполучить фронтовую жену увеличивался с каждой новой звёздочкой на погонах.

Пример офицерскому корпусу, как обычно, показывал генералитет, которому Сталин без опубликования соответствующего указа Верховного главнокомандующего позволил иметь походно-полевых жён. Сожительниц генералитет и старшие офицеры выбирали из молодых девушек, служивших в штабах машинистками, связистками, врачами и медсёстрами; офицерам среднего звена, привыкшим к окопной жизни, доставались снайперши и санинструкторы. Таков был порядок, заведённый с первых дней Великой Отечественной.

22 сентября 1941 года командующий Ленинградским фронтом генерал армии Жуков потребовал в недельный срок удалить из штабов и командных пунктов командиров дивизий и полков всех женщин, находящихся там под видом обслуживающего персонала, с которыми «ряд командиров, потеряв лицо коммунистов, просто сожительствуют»[11]. Через два дня Жуков направил руководству 8-й армии приказ: «В штабе армии среди командиров частей и соединений развито пьянство и разврат». Но как ни грозен был заместитель Верховного главнокомандующего, это был тот случай, когда приказы его игнорировались и выполнение саботировалось…

На исходе войны, 1 февраля 1945 года, маршал Жуков написал записку командующему 1-й гвардейской танковой армией генерал-лейтенанту Катукову, Герою Советского Союза (второго Героя Катуков получил 6 апреля 1945 года), и члену Военного совета Попелю, приказав вручить её адресатам лично в руки:

«Я имею доклады особо ответственных людей (намёк на особый отдел. — Прим. Р.Г.) о том, что т. Катуков проявляет полнейшую бездеятельность, армией не руководит, отсиживается дома с бабой и что сожительствующая с ним девка мешает ему в работе […]

Требую:

1) От каждого из вас дать мне правдивое личное объяснение по существу.

2) Немедля отправить от Катукова женщину, если это не будет сделано, я прикажу её изъять органам СМЕРШ.

3) Катукову заняться делом […]»[12]

Девка, о которой уничижительно писал Жуков, — гвардии старшина медицинской службы Екатерина Красавцева (по первому мужу, расстрелянному в 1938-м, — Лебедева), служила с Катуковым с 1941 года и после войны официально стала женой командующего. Но был ли безупречен и морально чистоплотен заместитель Верховного главнокомандующего, написавший оскорбительную записку командующему танковой армией? Если бы… Как говорится, чья бы корова мычала. Там, где у кого-то морально-бытовое разложение, у маршалов Жукова, Василевского, Рокоссовского… — «чистая» любовь, позволявшая обзавестись ППЖ. У Рокоссовского помимо тыловой жены за войну набралось пять сердечных подруг (одно- и двухразовые фронтовые жены не в счёт).

Жуков, оставив в тылу двух невенчанных жён, родивших ему трёх дочерей, так увлёкся новой «супругой», младшим лейтенантом медицинской службы Захаровой, что во время визита в СССР генерала Эйзенхауэра, командующего американской армией, сопровождая союзника, в персональный самолет Эйзенхауэра потянул за собой «военно-полевую жену». Будущий президент США во время перелёта в Ленинград изрядно повеселил окружение маршала, когда, не зная реального статуса Лидочки Захаровой, пригласил «супругов» Жуковых посетить после войны Соединённые Штаты Америки.

Александр Бучин, шофер Жукова, вспоминал о фронтовой любви маршала: «Георгий Константинович к ней крепко привязался. Несмотря на свой крутой нрав, к Лидочке относился очень душевно, берёг. […] Застенчивая, стыдливая, Лидочка не терпела грубостей, а Жуков иногда до слёз её доводил своими солдатскими выражениями, хотя и, не скрывая этого, любил её и старался беречь».

Но только ли Лидочка веселила сердце маршала Жукова? Из показаний адъютанта Жукова, подполковника Сёмочкина, арестованного по «трофейному делу», Жуков неоднократно во время войны уединялся «с разными женщинами в служебных кабинетах, после чего награждал их боевыми орденами».

Из покаянной объяснительной записки Жукова секретарю ЦК ВКП(б) Жданову 12 января 1948 года: «Я подтверждаю только один факт — это мои близкие отношения с Лидией Захаровой. Но она получала ордена и медали не от меня лично, а от командования фронта, наравне с членами команды, которая меня обслуживала в годы войны […] Я вполне осознаю, что я виноват в том, что был с нею связан и она жила со мной».

Всего же за годы войны Лидочка Захарова получила «от командования фронта» (командующий Жуков) орден боевого (!) Красного Знамени, Красной Звезды, пять медалей и три иностранных награды — не каждый боевой офицер мог похвастаться таким иконостасом.

Несомненно, эта информация была в распоряжении Сталина. Любопытно, какой была бы реакция Жукова, если бы в ответ на его «шалости», включая приглашение Лидочки в самолёт Эйзенхауэра, он получил бы радиограмму из Ставки, в которой Верховный главнокомандующий в том же духе, в каком Жуков писал Катукову, пригрозил бы силами СМЕРШ отобрать у него девку?

Записка «поборника нравственности» маршала Жукова генерал-лейтенанту Катукову наилучшим образом характеризует моральный облик 1-го заместителя Верховного главнокомандующего — он то хорошо знал, что ожидает попавшего в руки СМЕРШ (аббревиатура «смерть шпионам»).

За маршалами бок о бок с фронтовыми жёнами шествовали командармы и начальники политотделов, члены Военных советов, комдивы и политруки… генералы Власов, Черняховский, Еременко…

Сталин сквозь пальцы смотрел на амурные подвиги своих генералов. Они это знали и этим даже гордились. Генерал-майор Сульянов привёл рассказ маршала Рокоссовского, поведанный на совместной рыбалке. Маршалу эту историю рассказал генерал армии Черняховский. Якобы Мехлис, член военного совета 3-го Белорусского фронта, доложил Сталину о любовных похождениях Черняховского. Сталин поинтересовался: «А как воюет Черняховский?» — «Хорошо воюет, — ответил Мехлис и спросил, предвкушая взбучку, ожидающую командующего фронтом. — Так что же делать будем с товарищем Черняховским?» — «Что будем делать? — передразнивая Мехлиса, переспросил Сталин. — Завидовать»[13].

Свидетелей этого разговора нет, и если Черняховский был о нём информирован и поделился с Рокоссовским, бахвалясь и чуть приукрасив детали, то это означало одно лишь: ему о нём рассказал Сталин. С какой целью? Он любил сталкивать людей. Спокойнее, когда подчинённые друг на друга стучат.

Маршал Брежнев — в годы войны полковник — тоже не на шутку влюбился; привёз боевую подругу домой, зашёл в квартиру объясниться с семьёй, попросив фронтовую жену подождать в припаркованной к дому машине, но, будучи слабохарактерным, уступил скандалу, закатанному дочерью, и остался с официальной женой. А Галина Брежнева, увлёкшись впоследствии артистами цирка, в ответ на упрёки отца напоминала ему о фронтовых прегрешениях.

Генерал-лейтенант Власов, командующий 2-й ударной армии и по совместительству заместитель командующего Волховским фронтом, перед тем как в июле 1942-го оказался в немецком плену, забрасывал нежными письмами двух женщин: жену, Анну Власову, и ППЖ, военврача Алечку Подмазенко. ППЖ уехала в феврале 1942-го в тыл, к матери, рожать сына от командующего армией. С отъездом Алечки продолжились любовные подвиги Героя обороны Москвы, обласканного Сталиным за оборонительно-наступательные бои за столицу (Власова вслед за вождём называли «спасителем Москвы»). Следующей фронтовой женой сексуально-неудержимого генерал-лейтенанта стала повариха Мария Воронова. С ней он и попал в плен («влюблённых» сдал староста деревни Туховежи, у которого Власов, переодевшись в штатское, попросил ночлег и еду, неосмотрительно одарив старосту серебряными часами, чем и навлёк на себя подозрение).

Не повезло генеральским жёнам. Обе жены, родившие от него детей, официальная и походно-полевая, после перехода Власова на сторону немцев были арестованы НКВД и отбыли в лагерях соответственно восемь и пять лет, затем в ссылке, на поселении. Алевтину Подмазенко реабилитировали в 1987 году, а Анну Власову (официальную жену) — лишь в 1992-м, когда СССР перестал существовать. А ведь всё могло случиться иначе, не угоди командующий в окружение и не попади в плен, где начал сотрудничать с немцами. Окажись Власов удачливее, выйдя из окружения, пусть даже как маршал Кулик, в крестьянской одежде и без документов, в конце войны он, как и Рокоссовский, мог бы стать маршалом, дважды Героем Советского Союза и кавалером ордена «Победа». И его многочисленные жёны были бы счастливы. Их дачи ломились бы от немецких трофеев, примиривших их с действительностью и друг с другом…

К слову сказать, похотливый Власов не обидел и немок: на исходе войны в марте 1945-го справил в Карлсбаде свадьбу с Адель Биленберг, вдовой офицера СС. А что? «Своих» баб, советских, дозволено брюхатить, а «чужих» нельзя, стало быть? Это не только не по-джентельменски, но и не по-генеральски.

…Любвеобильные маршалы по большей части оказались людьми порядочными. Рокоссовский признал отцовство дочери Надежды, родившейся 7 января 1945 года, дал ей свою фамилию и материально поддерживал, но с матерью, миниатюрной блондинкой, военврачом Галиной Талановой, больше не стал встречаться. Галина Таланова маршалу Рокоссовскому свой «талант» уже отдала. Зато другие суровые мужчины, маршалы Конев и Малиновский, с довоенными законными жёнами расстались и с фронтовыми подругами, Тонечкой и Раечкой (глядя на голубков, от умиления хочется прослезиться), после окончания войны официально зарегистрировали походный союз, в котором также произвели на свет ребятишек.

А фронтовой роман командующего войсками 3-го Белорусского фронта генерала армии Черняховского, которому сам Сталин «завидовал», завершился трагически. 18 февраля 1945 года 38-летний командующий был смертельно ранен осколком артиллерийского снаряда. В тылу остались жена и двое детей, сын и дочь. Им не пришлось пережить то, что испытали жёны и дети других высших офицеров Красной армии, мужья и отцы которых после войны, как маршал Жуков, разрывались между двумя семьями, официальной и неофициальной, и по устоявшейся привычке продолжали сидеть на двух стульях…

Винить «фронтовых жён» нельзя. Не все женщины способны приспособиться к фронтовому быту, к невозможности ежедневно помыться, справить в укромном месте естественные надобности (в окопах раздельные туалеты не строили) и соблюдать личную гигиену при месячных (мужчины лишены этого «удовольствия»). Можно ли осудить страдалиц за желание облегчить жизнь романом с влиятельным командиром, временно ставшим опекуном? Неизвестно, как повели бы себя на фронте мужчины (автор просит прощения за сюрреализм), если бы по законам природы в репродуктивном возрасте мужская задница ежемесячно кровоточила бы. Стараясь улучшить бытовые условия фронтовой жизни и сделать её человеческой, женщины искали опеки высокопоставленных офицеров. Одни фронтовые жены искренне влюблялись, надеясь связать послевоенную жизнь с материально обеспеченным генералом; другие понимали, что сопротивление бесполезно — имеющие власть жизнь упрямице создадут концлагерную; третьи, лишённые высокопоставленного покровительства, подвергались надругательствам и, дабы избежать невыносимого быта, стремились забеременеть и демобилизоваться из армии.

Тяжелораненый танкист Боднарь вспоминал здоровенных девах, загружавших носилки с ранеными в направлявшийся в Москву санитарный эшелон. Они ехали в соседнем вагоне и всю дорогу распевали весёлые песни — война для них завершилась, они отправлялись рожать. В октябре сорок первого, когда их мобилизовали в армию, девушки получили материнский наказ: «Быстренько забеременей и возвращайся домой»[14].

Ударом по фронтовичкам стал указ Президиума Верховного Совета СССР от 8 июля 1944 года, известивший, что «только зарегистрированный брак порождает права и обязанности супругов». «Господа офицеры», фронтовые мужья походно-полевых жён, не ответственны за зачатых ими детей и не обязаны выплачивать алименты на их содержание.

Это был удар в спину. Прежнее семейное законодательство 1926 года приравнивало фактический брак к юридическому. Дети, появившиеся в гражданском браке (незарегистрированном), в случае его прекращения законом обделены не были. С появлением нового семейного законодательства генеральские жёны восторжествовали, фронтовые — заплакали. Им на память о войне осталось стихотворение Константина Симонова, в котором фронтовичек холодно поблагодарили за «тепло неласкового тела».

Симонов знал, о чём он писал, и не только потому, что его жену, красавицу-киноактрису Валентину Серову, уложил в постель генерал Рокоссовский. Жену ему вернули благодаря заступничеству товарища Сталина. Симонов, свидетель человеческих трагедий, переживаний «временных жён» и забытых девчонок, свою жену простил, потому как и сам грешил. Потому как война. Автор строк «жди меня, и я вернусь, всем смертям назло» от лица офицерского корпуса сказал фронтовым подругам «спасибо». И сухо уточнил, больно и не по-мужски, чтобы на большее «бабьё» не рассчитывало, за то что «пожалела, как умела… теплом неласкового тела». Героям-офицерам потребовались водка и жалость.

Что ещё тебе, ППЖ, надо? Господа офицеры, суровые мужчины, привыкшие к походной жизни, жалеть не обучены. Впрочем, и страна, в которой им выпало жить, не обучена жалеть. Никого. Но надо отдать должное Константину Симонову. Он посочувствовал. В стихотворении «Сын», написанном в 1954 году на основе реальных событий, описана обычная для того времени трагедия, напомнившая автору кинофильм «Военно-полевой роман» Петра Тодоровского:

Были политработники, пытавшиеся воспрепятствовать моральному разложению войск. 25 ноября 1943 года и.о. начальника Политуправления Ленинградского фронта генерал-майор Холостов доложил Командующему войсками фронта генералу армии Говорову и члену Военного совета генерал-лейтенанту Кузнецову о фактах бытового разложения высших офицеров 86-й стрелковой дивизии. В докладной записке указывалось, что все командиры стрелковых и артиллерийских полков, начальник контрразведки «Смерш» и заместитель командира дивизии по политчасти обзавелись временными женами. Чаще всех меняли жён те, кому по должности полагалось следить за моральной чистотой войск: председатель Военного трибунала дивизии «женился» три раза, начальник штаба сожительствовал с пятой «женой», комдив — с 19-летней девушкой, забеременевшей от него, а начальник разведки штаба дивизии (не иначе как в немецком тылу. — Прим. Р.Г.) заболел венерической болезнью и заразил временную жену[15].

Оргвыводов не проследовало. Записку спрятали в сейф, сохраняя на будущее, на случай «открытия дела».

Подобная ситуация была почти во всех воинских подразделениях. Незащищёнными оказались даже сугубо женские боевые части. В ноябре 1942-го по личному указанию Сталина началось формирование первой отдельной женской добровольческой стрелковой бригады (ОЖДСБр) численностью семь тысяч человек, состоящей в основном из 19-20-летних девушек. Однако воевать девчатам пришлось с соотечественниками — на женскую бригаду, как пчёлы на мед, накинулись командиры-инструкторы, и девушки не выдержали натиска, начались «небоевые потери»: в январе, через два месяца после начала формирования, пятьдесят восемь «бойцов» демобилизовали по причине беременности. С декабря по февраль, не выдержав «тягот армейской службы», из бригады дезертировало шестьдесят девушек — двух беглянок, отказавшихся на кушетках выполнять свой «гражданский долг», в январе 1943-го приговорили к расстрелу. Желающих попасть под трибунал поубавилось, и ежемесячно около ста девушек отправлялись в тыл улучшать демографию. Летом 1944-го бригаду, так и не дошедшую до фронта, расформировали. Женщин, оставшихся боеспособными, распределили по подразделениям[16]. Таких случаев было немало — женщины-военнослужащие, спасаясь от домогательств, «выскакивали замуж» за нелюбимого, но влиятельного командира или спешили забеременеть и демобилизоваться из армии, развернувшей охоту на женщин.

Немногие девушки, ушедшие на фронт добровольцами, представляли, что их ожидает в армии. Из воспоминаний студентки исторического факультета Московского университета, в дни обороны Москвы записавшейся на курсы медицинских сестёр. Сердобольный профессор провёл со студентками разъяснительную беседу:

«Я пришёл вам сказать, что главной задачей, которую вы призваны выполнять на фронте, будут не перевязки. И не помощь на поле боя. Ваша задача будет поднимать настроение воинов… Ну, скажем, обслуживать армию в качестве женщин… Так сказать, половое общение, без которого мужчинам бывает очень трудно. Вы должны понять: для солдат и офицеров, которые будут отлучены от своих семей, вы будете единственными женщинами… Так что перед тем, как идти в армию, подумайте.

Мы всё выслушали, но […] не поверили этому профессору. Потому что у нас никогда и нигде не обсуждалась проблема, которую мы теперь называем проблемой секса. Однако сейчас я думаю, что этот человек во многом был прав […]»[17].

Во всех армиях гитлеровской и антигитлеровской коалиции, чтобы избежать сексуального насилия над гражданским населением, были организованы солдатские и офицерские бордели (подробнее в III и IV частях), в Красной армии по идеологическим соображениям официально этого быть не могло, а неофициально… многое решалось в индивидуальном порядке. Где-то по любви, где-то по принуждению, а где-то — по обоюдному согласию, секс ради секса, потому как того требует жизнь, уходит детородный возраст и в отсутствие мужчин возможность родить ребёнка. Се ля ви. Об этом следующая история.

Партизанская жена

Жизненные истории из далёкого прошлого всплывают неожиданно. Ирина Соларёва, продюсер «Эхо Москвы», рассказала о своём деде, отце пятерых детей, призванном в армию в июне 41-го (о беременности жены шестым ребёнком дед не знал) и пропавшем без вести в первые дни войны. Он не прислал ни одного письма, ни одной весточки и вернулся внезапно, когда его перестали ждать, в 1946 году, в конце зимы.

Соларёва: «С раннего-раннего детства, с семейных праздничных застолий, когда в родительском доме моего отца собиралась вся семья Соларёвых, я знала, что мой дед был в плену. Каков бы ни был повод для застолья, после нескольких рюмок и тоста за погибших и — отдельно! — за погибших в плену, дед всегда затягивал: «22 июня, ровно в 4 часа, Киев бомбили, нам объявили, что началася война…» Потом он плакал, пил, опять пел, опять пил, пока не опустошалось всё, что было»[18].

Через много лет она узнала от мамы правду о своём деде. В первом же бою он попал в плен, раненым и контуженным, но ему повезло. Немцы не знали, что делать с тремя миллионами пленных, свалившимся им на голову в первые месяцы войны, где взять столько продовольствия, как избежать эпидемий, и поначалу предлагали местным жителям забирать домой своих родственников. Когда он оглохший, онемевший, страдающий от безумной боли лежал на земле за колючей проволокой среди тысяч таких же, как и он, пленных красноармейцев, появилась какая-то женщина, указавшая на него охранникам. Он ничего не соображал. Она подняла его с земли, привела в дом на хуторе, отмыла, выходила, постепенно к нему вернулись слух, речь, он стал помогать ей по хозяйству, и… они зажили семьей. Затем дед ушёл в лес к партизанам; когда мог, наведывался на хутор. Партизанская бригада влилась позже в состав Красной армии, дед дошёл до Берлина и даже расписался на здании Рейхсканцелярии, а после Победы вернулся к партизанской жене, с которой нажил двоих детей. Через год дед надумал поехать на Урал, объяснить жене, что другой женщине обязан жизнью, повиниться, попросить прощения, повидать детей и… проститься. Приехав, увидел шестерых детей. «Простите, если сможете», — написал дед в письме, ушедшем партизанской жене, а дальше писала уже его жена, благодарившая незнакомую женщину, спасшую отца её шестерых детей от неминуемой смерти. Она писала, что он навсегда останется отцом для нажитых с ней детей, они всегда могут приехать и жить с ним, сколько пожелают. Ответа он не дождался. Через некоторое время дед отправил партизанской жене ещё одно письмо, вернувшееся за отсутствием адресата. Дети войны его никогда не разыскали…

Ещё одна жизненная драма. Сколько их было в семьях, разлученных войной! Любовь, секс, дети войны — всё вперемешку.

…А племенной бык своё дело знал, после войны у Соларёвых родилось ещё четверо — два мальчика и две девочки. Бабушке в награду достался полный комплект орденов материнской Славы и золотая звезда «Мать-героиня».

Пешки Отечественной войны

Война для военных историков — карты сражений, детали боёв, маневры войск, приказы и директивы командования, количество войск и вооружений, переговоры на высшем уровне глав правительств и государств, в том числе закулисные, после которых войска, как фигуры и пешки, перемещаются на шахматной доске, называемой «театр военных действий».

Для писателя война — калейдоскоп событий, пронзительные человеческие истории и стрессовые ситуации, в которых проявляется истинный характер. Трагедия, любовь, измена, героизм, самопожертвование, трусость, предательство. Всё переплетено. Реальные истории невероятные, сюжеты неисчерпаемые, каждая судьба — книга.

…Шахматный король — фигура на шахматной доске неприкосновенная. Пешки никто не считает. Пехотинцами шахматной доски жертвуют (часто даже не задумываясь), приговаривая: «Пешки не орешки».

Советские маршалы воспринимали человеческие жизни как шахматные фигурки. Триста тысяч пешек пожертвовал гроссмейстер Жуков на Зееловских высотах, бросив пехоту на минные поля, трупами разминировав дорогу ладьям, танковым корпусам.

Наши пешки…

Светлана Алексиевич записала их исповеди. Их осталось немного, пешек Великой Отечественной…

Ветераны, создавшие после войны семью и устроившие личную жизнь, вытеснили из памяти тягостные воспоминания. У женщин, оставшихся одинокими, фронтовая любовь — неизвлекаемый из сердца осколок, с которым они живут, не желая расстаться, потому как даже подобия любви в послевоенной жизни у них не было.

Одна из таких «забытых девчонок», рассказывая свою историю, поведала об атмосфере, в которой женщины находились на передовой[19].

«Про любовь спрашиваете? Я не боюсь сказать правду… Я была пэпэже, то, что расшифровывается «походно-полевая жена». Жена на войне. Вторая. Незаконная.

Первый командир батальона…

Я его не любила. Он хороший был человек, но я его не любила. А пошла к нему в землянку через несколько месяцев. Куда деваться? Одни мужчины вокруг, так лучше с одним жить, чем всех бояться. В бою не так страшно было, как после боя, особенно когда отдых, на переформирование отойдём. Как стреляют, огонь, они зовут: «Сестричка! Сестрёнка!», а после боя каждый тебя стережёт… Из землянки ночью не вылезешь… Говорили вам это другие девчонки или не признались? Постыдились, думаю… Промолчали. Гордые! А оно всё было… Потому что умирать не хотелось. Было обидно умирать, когда ты молодой… Ну и для мужчин тяжело четыре года без женщин… В нашей армии борделей не было, и таблеток никаких не давали. Где-то, может, за этим следили. У нас нет. Четыре года… Командиры могли только что-то себе позволить, а простой солдат — нет. Дисциплина. Но об этом молчат… Не принято. Нет… Я, например, в батальоне была одна женщина, жила в общей землянке. Вместе с мужчинами. Отделили мне место, но какое оно отдельное — вся землянка шесть метров. Я просыпалась ночью оттого, что махала руками. То одному дам по щекам, по рукам, то другому. Меня ранило, попала в госпиталь и там махала руками. Нянечка ночью разбудит: «Ты чего?» Кому расскажешь?

Первого командира убило осколком мины.

Второй командир батальона…

Я его любила. Я шла с ним в бой, я хотела быть рядом. Я его любила, а у него была любимая жена, двое детей. Он показывал мне их фотографии. И я знала, что после войны, если останется жив, он вернётся к ним. В Калугу. Ну и что? У нас были такие счастливые минуты! Мы пережили такое счастье! Вот вернулись… Страшный бой… А мы живые… У него ни с кем такое не повторится! Не получится! Я знала… Я знала, что счастливым он без меня не будет. Не сможет быть счастливым ни с кем так, как мы были с ним счастливы на войне. Не сможет… Никогда!

В конце войны я забеременела. Я так хотела… Но нашу дочку я вырастила сама, он мне не помог. Палец о палец не ударил. Ни одного подарка или письма. Открыточки. Кончилась война, и кончилась любовь. Как песня… Он уехал к законной жене, к детям. Оставил мне на память свою фотокарточку. А я не хотела, чтобы война кончалась… Страшно это сказать… Открыть своё сердце… Я — сумасшедшая. Я любила! Я знала, что вместе с войной кончится и любовь. Его любовь… Но всё равно я ему благодарна за те чувства, которые он мне дал и я с ним узнала. Вот я его любила всю жизнь, я пронесла свои чувства через годы. Мне уже незачем врать. Я уже старая. Да, через всю жизнь! И я не жалею.

Дочь меня упрекала: «Мама, за что ты его любишь?» А я люблю… Недавно узнала: он умер. Я много плакала… И мы даже из-за этого поссорились с моей дочерью: «Что ты плачешь? Он для тебя давно умер». А я его и сейчас люблю. Вспоминаю войну как лучшее время моей жизни, я там была счастливая…

Только, прошу вас, без фамилии. Ради моей дочери…»

Слова «вспоминаю войну как лучшее время моей жизни» поражают чудовищной искренностью. Непостижима и неизмерима сила любви, если тяжкие испытания, море крови, гибель друзей и смерть, ежечасно поджидающая, названы «лучшим временем моей жизни». Разумом понять невозможно. Но нужно ли силиться понять, уразуметь и всё разложить по полочкам с вердиктом социального психолога или психотерапевта? Разум и сердце — антагонисты. Сердце болит и ноет, радуется и грустит вопреки разуму.

Книги о войне пишутся для мужчин. Правда, которую мужская литература о войне обошла стороной и о которой солдатки старались забыть: днём женщины воевали, в окопах по ночам отбивалась от приставал. С наступлением сумерек между женщинами и мужчинами пролегала линия фронта. Санинструктор, сестра милосердия, нашла этому оправдание и даже пожалела солдат, на четыре года оторванных от семей: «Вот если бы были у нас бордели…»

О японских «станциях комфорта», о немецких, итальянских и американских солдатских публичных домах — разговор впереди. Не хочется упрощать проблему, но невольно возникает вопрос: не по этой ли причине в других воюющих армиях не было массовых принуждений к сексу и преступлений на сексуальной почве в отношении «своих» женщин? «Нашим» женщинам полегчает, когда армия пересечёт государственную границу и настанет черёд иноземок и остарбайтеров. Их насиловали открыто, без опасения оказаться в штрафбате.

«Дело» Елены Боннэр

В 1983 году, когда травля академика Сахарова и его жены, Елены Боннэр, достигла апогея, на книжных прилавках появилась книга доктора исторических наук Николая Яковлева «ЦРУ против СССР» (учёное звание подкрепляло «научную ценность» работы). В «солидном труде» рассказывалось о заговоре, жертвой которого стал доверчивый академик-вдовец, по сути дела ребёнок, кроме теоретической физики, ничего в жизни не понимающий. Коварная женщина (через каждые два слова подчеркивалась её национальность) водит рукой «академика-подкаблучника», иногда она его даже бьёт, заставляя участвовать в антисоветских действиях, и, чтобы усилить эффект разоблачений и подчеркнуть аморальность безнравственной женщины-дьявола (именно такой заказчик представлял её обывателю), Яковлев запустил руки в её личную жизнь. В этой книге (по ней был снят одноименный фильм) Елена Боннэр изображена как Берия-2, сатана в юбке.

Со слов кагэбэшного писателя, аморальная жизнь порочной, сексуально распущенной восемнадцатилетней санитарки военно-санитарного поезда началась с совращения начальника эшелона, Владимира Дорфмана, которому она годилась «разве что в дочери».

Уже тогда чтение грязного опуса (авторская рука КГБ проглядывала между строк) вызывало мерзкое чувство, независимо от того, соответствовали ли действительности хотя бы на йоту детали её личной жизни. Ложь живуча, как и любой сорняк. По этой причине в 2010 году, беседуя с Машей Гессен, Елена Боннэр сама заговорила об этой истории и пожелала, чтобы интервью с ней прочитало как можно больше людей[20].

Она рассказала, как после ранения и лечения в госпитале в Свердловске 30 декабря 1941 года пришла в распределительный эвакопункт и сдала документы, ожидая распределения на фронт.

«Ко мне подошёл очень пожилой человек в военной форме и спросил меня, что я здесь делаю. Я говорю: жду, что мне скажут. Он мне сказал: «Экс нострис?» (Ex nostris — «Из наших». — М.Г.). Я сказала: «Чего?» Он сказал: «Из наших?» Я сказала: «Из каких?» Тогда он сказал: «Ты еврейка?» Я говорю: «Да». Это единственное, что я поняла. Тогда он достал блокнотик и говорит: «Ну-ка, скажи мне фамилию». Я сказала. Потом он меня спросил: «А вообще ты откуда?» Я говорю: «Из Ленинграда». Он мне сказал: «А у меня дочка и сын в Ленинграде»». Кто он и что он, ничего не сказал. «А где твои родители?» Я говорю: «Про папу не знаю. А мама в Алжире».

Он сказал: «Какой Алжир?» Я говорю: «Акмолинский лагерь жён изменников родины». Я очень хорошо помню, как на него посмотрела, пристально очень, а сама думаю, что он сейчас мне скажет. Может, он сейчас меня пристрелит, а может нет. И вот я ему говорю: «Акмолинский. Лагерь, — вот таким рапортующим голосом. — Жён. Изменников. Родины». Он сказал: «Ага» — и ушёл. Потом вернулся, почти сразу, и сказал: «Сиди здесь и никуда не уходи». Пришёл ещё, наверное, через полчаса и сказал: «Пойдём». Я говорю: «Куда?» А он говорит: «А ты теперь моя подчинённая, медсестра военно-санитарного поезда 122. Я твой начальник Дорфман Владимир Ефремович. Будешь обращаться ко мне «товарищ начальник», но изредка можешь называть Владимиром Ефремовичем. Всё».

Дорфман поступил рискованно, взяв под крыло члена семьи изменников Родины, (он-то знал, чем это ему грозит), однако не побоялся и уже этим заслужил уважение. Боннэр не рассказывает, и нас не должно интересовать, сложились ли у них интимные отношения или в книге Яковлева разгулялись фантазии КГБ, призванные скомпрометировать и опорочить жену Сахарова. Ей в 1941-м исполнилось восемнадцать лет. В четырнадцать она стала сиротой — отца расстреляли в 1937-м, мать с 1938-го была в лагере. Она уже побывала на фронте, получила тяжёлое ранение и контузию, и предположим, забыв о разнице в возрасте, уступила заботливому отцу-полковнику, а возможно, даже в него влюбилась. Ничего в этом нет противоестественного. Суть не в том, что было, а чего не было — молодости простительны быстрые влюблённости и необдуманные поступки, о которых она не жалеет, если совершались они от чистого сердца.

Вопрос не о том, была ли влюблённость или, как принято сейчас говорить, секс по обоюдному согласию без каких-либо обязательств, о чём Боннэр не пожелала рассказать, и если кого-то именно это интересует и ничего более, то он волен бросить монетку и загадать: было — не было. И вопрос не в том, пристойно ли доктору исторических наук копаться в чужом белье (своё бы, неотстирываемое, не забыть бы сменить). Как через сорок лет Яковлеву стало об этом известно? Он служил санитаром в том же самом военно-санитарном поезде и услужливо подсвечивал свечкой заинтересованным лицам? Где он или его кагэбэшные информаторы выкопали эту историю? Соавтором Яковлева выступила госбезопасность, имевшая на каждого советского гражданина обильное досье, и донесения об интимной связи (если таковая имела место) дочери врагов народа и полковника, начальника поезда, хранились в личном деле каждого — и Елены Боннэр, и Владимира Дорфмана.

Почему же следователи НКВД не спохватились ни в 42-м, ни в 43-м, ни в 44-м, ни в 45-м и не пресекли враждебную деятельность? А потому, что «военно-полевой роман» преступлением не считался, явление было массовым. Но, если надо было кого-то наказать, из личного дела извлекались донесения осведомителей, и тогда, невзирая на чин, маршала Рокоссовского вытаскивали на ковёр к Верховному главнокомандующему, а Жукову припоминали фронтовых жён, заставляя письменно оправдываться перед Ждановым.

Власть знала о неуставных отношениях в армии и о «втором фронте» — охоте на женщин голодных до баб мужиков — и закрыло глаза, предоставив индульгенцию офицерскому корпусу. Солдаты — им по чину «свои» женщины не полагались — дождались пересечения Государственной границы, за которой им предоставили неограниченную свободу. Многие восприняли её как право безнаказанно грабить и насиловать всех, кто попадёт под руку, иноземок и перемещённых лиц, считавшимися неблагонадежными, раз оказались в Германии.

Перемещённые лица

Вот и добралась Красная армия до Государственной границы СССР. А когда её пересекла, помимо немок, которым предстояло «мстить», попались на глаза женщины, угнанные на работу в Германию: украинки, русские. Весной и летом 1945-го освободители «своих» женщин не пощадили. Не возмездие будоражило кровь разгорячённых водкой самцов, а женское тело, всё равно какое: старое — молодое, здоровое или больное, украинской или немецкой женщины, главное — удовлетворить похоть.

В пёстрой и разношерстной Красной армии пробудились инстинкты животного мира, ведь петуху всё равно, из какого курятника курица. Топчем всех, кто попадёт под ноги. Первыми осуществляли «возмездие» накачанные водкой штрафные батальоны, второй эшелон спиртные напитки добывал сам. Легче всего сваливать на штрафников и уголовников грабежи, мародёрство и сексуальные преступления — «отличились» на этом поприще и регулярные части: танкисты, кавалеристы, тыловые подразделения, офицерский корпус — гордость и честь каждой армии. Зачастую насильники до такой степени оказывались пьяны, что, когда дело доходило до полового акта, не в состоянии были его совершить и тогда в ход шли подручные средства, оказавшиеся под рукой, чаще всего — пустая бутылка. Изувеченные женщины погибали от кровотечений, а выжившие навсегда лишались возможности забеременеть.

Массовые изнасилования советских женщин, угнанных на работу в Германию, опровергают неуклюжие попытки оправдать изнасилования немок местью за преступления гитлеровцев на оккупированной территории СССР. О перемещённых лицах — в следующих четырёх главах.

Секс и любовь. Советские женщины и немецкие военнопленные

Мама Анжелы Ивановой наполовину немка, наполовину украинка. В начале девяностых через германское посольство в Киеве она пыталась разыскать своего отца.

Меня заинтересовала её история, и, когда Соня, бабушка Анжелы, жившая в Гайсине (районный центр Винницкой области), приехала в Одессу навестить внучку, я с ней встретился.

Её жизнь изменилась в 1942-м, когда немцы начали вывозить украинских девушек на работу в Германию. Работала она на фабрике в пригороде Берлина, жила в общежитии для перемещённых лиц совместно с польками, которые, по её словам, украинок недолюбливали. Польки и украинки враждовали, иногда случались меж ними словесные перепалки — не более, до рукопашных дело не доходило; девушки получали зарплату, могли выйти в город, пройтись по магазинам и запастись обновками. Многие в Германии принарядились и даже отправляли домой посылки.

— Были ли изнасилования или попытки насилия со стороны немцев? — поинтересовался я.

— Нет, местные жители, с которыми я работала на фабрике, относились доброжелательно, подкармливали иногда. Молча клали рядышком завернутый в газету бутерброд и отходили.

— А со стороны Красной армии?

Она кивнула головой. Разговорилась не сразу.

— Началось с празднования капитуляции 8 мая. Стреляли в воздух, стояла такая канонада, что уши, казалось, лопнут от грохота. Из общежития на улицу никто не выходил, боялись шальной пули. Ближе к вечеру к нам ввалились пьяные солдаты. Они разлили водку, заставили девочек выпить за победу, а затем сдвинули кровати. Девушки пытались сопротивляться, а они возмущались и стыдили их: «С немцами спала, а с нами отказываешься. Мы же ваши освободители». Девочки плакали, но куда там. Никакие мольбы не помогали. Я сумела отбиться, выпрыгнула в окно со второго этажа и подвернула ногу. В темноте не стали меня искать, и до утра я пряталась в кустах, слышала крики и плач. Утром выяснилось: все девочки были по много раз изнасилованы. Некоторые не могли ходить и отлёживались от болей. Я не стала дожидаться организованной отправки домой — опасалась повторения предыдущего вечера — и ушла, решив самостоятельно пробираться на Родину…

…Соня вернулась на Украину, в родную деревню, и вскоре сбежала от оскорблений — односельчане называли её «немецкой подстилкой», ей ставили в упрёк то, чего не было, — сожительство с немцами. С репутацией изгоя она сбежала из села, завербовалась на восстановление шахт Донбасса. Жила в бараке, рядом с бараком, в котором жили немцы-военнопленные. Никто пленных не охранял, куда им деться в чужой стране. И здесь к ней пришла любовь. Втайне от всех (сожительство с военнопленным приравнивалось к измене Родины) она стала гражданской женой Курта. О беременности узнала в больнице, куда после аварии на шахте попала с переломом ноги.

Сообщить новость Курту она не успела: когда её выписали из больницы, выяснилось, что пленных куда-то вывезли. Она никогда не рассказывала дочери, что её отец — немецкий военнопленный, знала, как отразится это на её биографии, и призналась лишь в горбачёвскую перестройку, в эпоху гласности, когда продолжилась начатая при Хрущёве реабилитация депортированных народов и очередь дошла до российских немцев. Попытка дочери через германское посольство в Киеве разыскать своего отца за давностью лет успехом не увенчалась…

Любовные отношения советских женщин с немцами-военнопленными не были редкостью. После войны в СССР находилось около двух с половиной миллионов немецких военнопленных, а с учётом союзников, итальянцев, румын и венгров, почти три с половиной миллиона. Война привела к демографическому перекосу женского и мужского населения, во многих регионах в соотношении три к одному, учитывая инвалидов, и неудивительного, что у одиноких женщин и немецких военнопленных, работающих бок о бок на шахтах, заводах и стройках, возникало взаимное притяжение. Природа человеческая брала вверх, требовала общения с противоположным полом, преодолевала ненависть к неприятелю, и, несмотря на категорический запрет, рождались «запрещённые отношения», любовь и тайные интимные связи. Когда мужчины холостые наперечет, для одиноких женщин, мечтающих о материнстве, потайные связи заканчивались счастливо, долгожданной беременностью.

Ещё одна жизненная история рассказана Евгением Ройзманом, бывшим мэром Екатеринбурга, о свердловчанине, ушедшем на фронт в начале войны и пропавшем «без вести», выжившем в плену, освобождённом из лагеря англичанами, и после фильтрационного лагеря вернувшемся домой, в конце 1947-го. На пороге дома его встретил семилетний сын, которого уходя на фронт, оставил он годовалым, и жена любимая, а из-за её спины выглядывал маленький рыжий, голубоватый мальчик, вылитый ариец. Истосковался он по жене за годы разлуки, встречи ждал с нетерпением и застыл, как истукан. Всё понял сразу. Что они могли друг другу сказать, когда всё и без слов ясно. Он не вернулся с войны, ни одной весточки о себе не подал, и она его схоронила, от пленного немца нажила сына. Она сделала первый шаг, прислонилась к его плечу и горько заплакала. И ему ещё больней стало. Сели они за стол, оба всплакнули, и он сказал: «Я тебя ни в чём не виню, но выбирай — я, или он» — и глазами показал на немецкого мальчика. — «Ты», — выдавила она из себя. — «Сделай так, чтобы я никогда больше его не видел». — «Хорошо», — сказала она. Никогда больше он не видел этого мальчика. Они дружно и счастливо, не вспоминали шесть лет разлуки, табу наложили на разговоры, и она родила ему ещё двоих сыновей. Но той же ночью она отвела сына к родному брату, бездетному, жившему в рабочем посёлке, и сказала: «Спасай». — Через много лет выяснилось, что её сыновья втайне от отца дружили со своим братом, и жена втайне от мужа, виделась с ним постоянно. Возможно, муж это замечал, не мог не замечать рыжего мальчика, тихо забившегося в угол на семейных застольях, но перетерпел боль, делал вид, что не замечает этого. Сам же военнопленным был, и многое повидал на своём веку[21].

И такая была человеческая история, полная драматизма, начинающаяся со слова: «война».

Подробнее о детях войны и в силу жизненных обстоятельств вынужденной любви народов в главе «Великое кровосмешение народов».

«Свои» против «своих». Топчем всех

На Ялтинской конференции обсуждался вопрос о репатриации «перемещённых лиц», (3,4 миллиона, в основном женщины, были угнаны на работу в Германию) и военнопленных, (в живых осталось 1,8 миллиона). Одни находились на территории, оккупированной Красной армией, другие — на территории, занятой союзниками. Все они, согласно ялтинским договорённостям, подлежали возврату на Родину. Там несчастных ждали проверочно-фильтрационные лагеря НКВД, в которых решалась дальнейшая судьба человека: последует ли он домой или на лесоповал, на 5–10 лет. Зачастую такой была участь бывших военнопленных.

…В преддверии празднования 65-летия Победы на радиостанции «Свобода» прошла серия радиопередач — третья, прошедшая в московской студии 24 апреля 2010 года, посвящена была «Великому переселению народов». Владимир Тольц, ведущий программы «Испытание Победой», рассказал, что к июлю 1945-го в пограничных городах Советского Союза для репатриантов создали 19 проверочно-фильтрационных пунктов. Ожидая решения своей участи, репатрианты жили за колючей проволокой, спали на нарах, а то и на полу (чего не было даже в немецких концлагерях). Тольц огласил отрывок из секретной справки о проверочно-фильтрационных пунктах (ПФП), подготовленной летом 1945-го для секретаря ЦК Маленкова:

«Отдельные работники ПФП ведут себя по отношению к репатриированным непристойно, а иногда просто преступно. От советских граждан, находившихся в ПФП в г. Рава-Русской и Мостикс, поступают жалобы на грубое обращение с ними работников пункта, на вымогательство, а от женщин — на принуждение к сожительству. В Кибартайском ПФП 8 из 25 работников пункта, коммунистов, уже привлечены за подобные злоупотребления к партийной ответственности. На этом пункте одним из сотрудников пункта в ночь с 30 на 31 мая была изнасилована и ограблена репатриантка. Однако начальник пункта, полковник Тимофеев, не придал серьёзного значения этому случаю, заявив работнику Управления пропаганды товарищу Бахмистрову, что молодые женщины, прибывающие из Германии, являются большим соблазном, от которого трудно удержать его подчинённых» (выделено мной. — Р.Г.).

Вот так прямо и сказано: трудно удержать от соблазна. А можно ли увещеваниями или привлечением к партийной ответственности (надо полагать, восьми коммунистам объявили выговор) удержать бандитов от совершения преступлений против гражданского населения? (Полагаю, автор не переборщил, назвав бандитами грабителей и насильников?)

Но досталось и «своим» девчатам, коли солдат трудно удержать от соблазна.

Из воспоминаний Николая Никулина о девушках — военнослужащих Красной армии, попавших в Германии «под горячую руку»:

«Военные девочки набросились на заграничное барахло. Форму носить надоело, а кругом такие красивые вещи! Но не всегда безопасно было наряжаться. Однажды связистки надели яркие платья, туфельки на высоких каблуках и счастливые, сияющие пошли по улице. Навстречу — группа пьяных солдат:

— Ага! Фравы!! Ком! — и потащили девчат в подворотню.

— Да мы русские, свои, ай! Ай!

— А нам начхать! Фравы!!!

Солдаты так и не поняли, с кем имеют дело, а девочки испили чашу, которая выпала многим немецким женщинам»[22].

Из фронтовых дневников Василия Гроссмана

В книге Энтони Бивора «Berlin. The Downfall 1945» приведены отрывки из фронтовых дневников Василия Гроссмана, специального корреспондента газеты «Красная Звезда», прошедшего войну в рядах Красной армии. Его дневники легли в основу романа «Жизнь и судьба». Главный редактор журнала «Знамя» Вадим Кожевников, негласно сотрудничавший с КГБ, которому в 1961-м Гроссман передал рукопись для опубликования, переправил её на Любянку. На квартире и даче Гроссмана произвели обыск, рукопись романа конфисковали. К счастью, в глубокой тайне у друзей хранилась ещё одна копия. В середине 70-х, после смерти Гроссмана, окольным путём она была переправлена на Запад и впервые опубликована в 1980 году.

Фронтовые дневники Василия Гроссмана со значительными сокращениями — изъято всё, что касалось изнасилований и грабежей, — впервые напечатаны на русском языке в 1989 году издательством «Правда»[23] с примечанием составителя, что дневниковые записи писателя приведены «с небольшими редакционными сокращениями»[24]. Даже в эпоху гласности дневники Гроссмана подверглись политической цензуре. Без купюр они изданы на английском языке в Нью-Йорке в 2005 году[25].

Отпраздновали 75-летие Великой Победы, избегая воспоминаний, неудобных для немногочисленных оставшихся в живых ветеранов, — вдруг не к месту всплывёт фамилия какого-либо уважаемого орденоносца. К 80-летнему юбилею Победы, смею надеяться, фронтовые дневники Гроссмана будут опубликованы без купюр, так же как, дождавшись эпохи гласности, в 1988-м были опубликованы запрещённые цензурой роман «Жизнь и судьба» и повесть «Всё течет». Пока же читателям, не имеющим возможности прочесть книгу «A Writer of War», следует довериться Бивору. В его книгу вошли «небольшие редакционные сокращения» из дневников Гроссмана.

Гроссман записал: «Освобождённые советские женщины часто жалуются, что наши солдаты их насилуют. Одна девушка сказала мне в слезах: «Это был старик, старше моего отца»»[26].

На другой странице Гроссман записал, как несколько девушек, освобождённых из лагеря, на ночь нашли прибежище в комнате, предоставленной военным корреспондентам. Гроссмана разбудил пронзительный девичий крик, раздавшийся посреди ночи. Один из военкоров вступился за девушек, которых пьяные солдаты пытались выволочь из комнаты. Порядок удалость восстановить после дикой ругани между ним и солдатами. Офицерское звание военных корреспондентов на пьяных солдат не воздействовало. За бабу и пристрелить можно…

Через пару страниц Гроссман сделал запись о двухстах пятидесяти девушках, угнанных в Германию из Ворошиловградской, Харьковской и Киевской областей. Начальник политуправления армии сказал ему, что их нашли практически без одежды, покрытыми вшами, с вздувшимися от голода животами. Позднее офицер из фронтовой газеты сообщил ему, что, когда девушек освободили из неволи, они были хорошо и опрятно одеты, но солдаты-освободители отобрали у них одежду и отняли все припасы.

Гроссман отказывался верить, что эти злодеяния совершали стрелковые подразделения, находящиеся на передовой, и писал, что акты насилия и грабежа в основном совершались танкистами, кавалеристами и солдатами тыловых подразделений.

Мы ещё вернёмся к его дневникам, а пока выдержки из доклада заместителя начальника политуправления 1-го Украинского фронта генерала Цыганкова.

Доклад генерала Цыганкова

Не только Гроссман документировал случаи изнасилований советских девушек, оказавшихся в нацистской неволе.

Энтони Бивор приводит отрывки из доклада заместителя начальника политуправления 1-го Украинского фронта генерала Цыганкова о советских людях, угнанных немцами на работу в Германию и освобождённых из вражеской неволи, в котором приводились экстраординарные факты, негативно влияющие на настроения бывших остарбайтеров. Его доклад, пройдя по инстанциям, 29 марта 1945 года оказался на столе Маленкова, начальника управления кадров ЦК ВКП(б).

При освобождении, писал Цыганков, девушки были счастливы и выражали огромную благодарность товарищу Сталину и Красной армии. Затем, докладывал он, начались непристойные действия. В ночь на 24 февраля в женское общежитие в деревне Грутенберг (неподалёку от Ельса) явились тридцать пять советских солдат, возглавляемые батальонным командиром, и изнасиловали всех девушек.

В городе Бунслау, докладывал генерал Цыганков, находилось около ста советских девушек, живших возле здания комендатуры и подвергавшихся по ночам неоднократным изнасилованиям, несмотря на близость охраны. 5 марта в общежитие явилось шестьдесят офицеров и солдат 3-й гвардейской танковой армии, большинство из которых были пьяны. На требование коменданта общежития покинуть помещение, танкисты угрожали ему оружием. Затем они его избили и набросились на женщин. Подобные инциденты, отмечал Цыганков, происходили в Бунслау почти ежедневно. Женщины напуганы и деморализованы, и среди них, докладывал Цыганков, растёт недовольство Красной армией. (Генерал считал, что изнасилованные и избитые женщины должны быть после этого счастливы? — Прим. Р.Г.) Он привёл слова Марии Шаповал: «Я ждала Красную армию днями и ночами. Я ждала моего освобождения, а сейчас наши солдаты обращаются с нами хуже немцев. Я не испытываю радости от того, что осталась жива». Другая женщина, Клавдия Малашенко, жаловалась: «Было очень тяжело жить с немцами, но сейчас мы также живём очень плохо. Это не освобождение. Наши солдаты относятся к нам ужасно. Они делают с нами страшные вещи».

Цыганков, отмечая массовые случаи унижений советских женщин, приводит вопиющий факт. В ночь на 15 февраля военнослужащие штрафной роты под командованием старшего лейтенанта окружили деревню, перебили охрану (надо понимать, избили своих же солдат. — Прим. Р.Г.), зашли в дом, где находились спящие женщины, недавно освобождённые из фашистской неволи, и многократно всех изнасиловали.

Во всех случаях, приведенных генералом Цыганковым, офицеры не только не пытались воспрепятствовать изнасилованиям — они их поощряли и зачастую сами были инициаторами. Причём относилось это не только к младшему офицерскому звену.

26 февраля, докладывал Цыганков, три офицера вошли в женскую спальню, расположенную на хлебном складе. Когда комендант, майор Соловьев, пытался их остановить, один из вошедших, также майор, ответил: «Я только что с фронта, и мне нужна женщина». После этого он устроил в спальне дебош.

Девятнадцатилетняя Вера Ланцова насиловалась неоднократно. В первый раз — когда город был захвачен передовыми подразделениям, во второй раз — 14 февраля одним из солдат, а с 15 по 22 февраля она стала сексуальной рабыней лейтенанта Исаева, который её бил, насиловал и угрожал убить в случае неподчинения.

Некоторые офицеры, солдаты и сержанты, рапортовал Цыганков, говорили женщинам, что есть приказ не возвращать их в Советский Союз. Но если всё-таки кого-то туда отправят, то только в Сибирь. Поэтому, рапортовал Цыганков, некоторые женщины стали думать, что им не позволят вернуться в родной дом и с ними, как с «врагами народа», действительно позволено делать всё что угодно — убивать, насиловать, бить.

Что же рекомендовал руководству заместитель начальника политуправления 1-го Украинского фронта генерал Цыганков? Провести с девушками успокоительные беседы? Укрепить воинскую дисциплину и сурово карать насильников и убийц?

Не будем теряться в догадках. Генерал предложил политическому управлению Красной армии и комсомолу улучшить политическую и культурную работу среди репатриируемых граждан, поскольку изложенные факты создали благодатную почву для роста нездоровых, негативных настроений среди освобождённых советских граждан, у которых ещё до возвращения на Родину возникло недовольство и недоверие к Красной армии. Ни слова не сказав о необходимости восстановить дисциплину и жестко пресекать безобразия, генерал рекомендовал закрыть репатриируемым женщинам рот, что было успешно сделано. НКВД умел закрывать рот.

Героический образ Красной армии остался незапятнанным.

В Германии шла третья неделя боев…

Остарбайтеры искали защиту у старших офицеров. Помогало это не всем. Отца и двух братьев девятнадцатилетней Евы Штуль призвали в Красную армию в самом начале войны. Немцы насильственно вывезли её на работу в Германию. Она с нетерпением ждала Красную армию, и дождалась… солдаты-освободители лишили её девственности. Плача, Ева пожаловалась старшему офицеру, сказала, чтобы разжалобить его, что два её брата и отец находятся в Красной армии — офицер не стал её слушать, избил, а затем изнасиловал[27].

Всё же будем справедливыми, бывало, что насильников ждало суровое наказание. Об одном таком случае рассказывает Солженицын[28].

Шла третья неделя боев в Германии. Три боевых офицера, танкиста, оказавшись во втором эшелоне, куда их дивизион пришёл ремонтироваться, выпивши, вломились в женскую баню и попытались изнасиловать двух девушек — за сий грех с офицеров безжалостно сорвали погоны, отняли ордена и отдали под трибунал. Спьяну ошиблись танкисты адресом: окажись девушки немками — их разрешено изнасиловать, а затем расстрелять — убиенные жаловаться не станут, и «это было бы почти боевое отличие». Окажись польками или перемещёнными лицами — их, потешаясь, позволено голыми гонять по огороду и хлопать по ляжкам (по утверждению Солженицына, были и такие забавы). Но не повезло парням, не знали они, что в этой же деревне остановился СМЕРШ 48-й армии и одна из девушек, к несчастью, «походно-полевая жена» начальника контрразведки. А за жену начальника контрразведки недостаточно отполировать морду! Да будь ты хоть трижды орденоносец, за евойную бабу на четвереньки встанешь перед начальником СМЕРШа!

Понятно теперь, почему по Германии высшие офицеры передвигались в нарушение всех законов военного времени в автомашинах с зашторенными занавесками? На задних сиденьях «эмок» под задрапированными окнами прятались «фронтовые жёны», которых генералы боялись от себя отпускать. Мало ли что может произойти с боевыми подругами, попадись они на глаза не просыхающим от водки бравым воякам.

Могла ли Красная армия быть иной?

«Советский квадрат: Сталин — Хрущёв — Берия — Горбачёв»[29], глава «Двенадцать половых заповедей революционного пролетариата», рассказывает о коммунистической морали конца XIX — начале XX века, не считавшей безнравственным супружескую измену и беспорядочные половые связи. С пропаганды свободной любви стараниями феминисток — Инессы Арманд, многолетней любовницы Ленина с молчаливого согласия Крупской, Елены Стасовой, секретаря (только ли?) Ленина и Сталина, и Александры Коллонтай, будущего посла СССР в Норвегии и Швеции — началась в 1917-м в России Первая сексуальная война, ставшая вскоре частью Гражданской, идеологические основы которой заложили классики марксизма — Бебель, книга «Женщина и социализм», и Энгельс — «Происхождение семьи, частной собственности и государства».

Ошибается тот, кто думает, что кронштадтские матросы захватили для большевиков власть, воодушевлённые эсеровским лозунгом: «Земля крестьянам!» В семнадцатом году Коллонтай агитировала солдат и матросов раскрепоститься и дать волю физическим наслаждениям. Матросов Кронштадта она сорвала с кубриков и бросила в лоно октябрьской революции воззванием: «Дорогу крылатому Эросу!» Но, чтобы сладостные слова, способные любого мужчину свести с ума, не звучали как красивый, но пустой звук, сорокапятилетняя светская дама, генеральская дочь, скинула одежды и рванула в постель к двадцативосьмилетнему председателю Центробалта Павлу Дыбенко. Балтийский флот не смог противостоять натиску красной супер секс-бомбы, и во имя торжества крылатого Эроса бросился на штурм Зимнего дворца и женских гимназий Санкт-Петербурга.

Чем продолжился октябрьский переворот после захвата Зимнего дворца и ареста министров Временного правительства? Победители обыскали двор, попали в винные подвалы дворца. И началось…

Старший унтер-офицер женского батальона, защищавшего Зимний дворец, Мария Бочарникова, вспоминала: «Женщин арестовали, и только благодаря гренадерскому полку мы не были изнасилованы. У нас забрали оружие… Была только одна убитая». Рано радовались. Женщин «употребили» по назначению, когда, безоружные, они разъехались по домам. Пьяные солдаты и матросы ловили их, насиловали и выбрасывали на улицы с верхних этажей[30].

Если во славу крылатого Эроса женский батальон поимели в ночь политического безвластия под воздействием паров алкоголя, то в Гражданскую войну изнасилования были дозволены и под них подвели идеологическую базу.

«Революционные» солдаты и матросы, которых большевики призывали разрушить до основания прежний мир, «весь мир насилья» — слова из Интернационала, ставшего в 1918-м гимном РСФСР, — получили право грабить, убивать и насиловать. Весной 1918-го власть в Екатеринодаре перешла к большевикам, опубликовавшим декрет «О социализации девушек и женщин в городе Екатеринодаре по мандатам Советской власти», позволявший красноармейцам и начальствующим представителям новой власти «социализировать» (в новоязе оно заменило слово «насиловать») барышень из враждебных пролетариату классов.

В здравом уме понять словосочетание «социализация девушек» невозможно. Большевистский декрет разъяснял, что все девицы Екатеринодара в возрасте от 16 до 25 лет подлежат «социализации». Любой обладатель мандата имел законное право на «социализацию» десяти барышень. По данным «Особой комиссии по расследованию злодеяний большевиков», созданной в апреле 1919 года генералом Деникиным, по этим мандатам за короткий срок были изнасилованы шестьдесят гимназисток, а пятиклассница одной из екатеринодарских гимназий в течение двенадцати суток подвергалась истязанию целой группой красноармейцев, которые затем расстреляли её и сожгли[31].

Те, кто в 1941–45 годах командовали дивизиями, армиями и фронтами, службу в Красной армии начинали в Гражданскую войну. С молодости они постигали большевистские уроки политграмоты, нравственности и жестокости, одним из свидетелей которых был Исаак Бабель, сотрудник газеты «Красный кавалерист», прошедший с конармией польскую кампанию 1921 года.

Макая перо в сок пьяной вишни и повторяя рефреном: «Девяти пленных нет в живых», Бабель красочно описал, как хладнокровно рубили будёновцы саблями пленных поляков. Расстрел польских военнопленных в Катыни будет через двадцать лет, но учителя у энкавэдэшников были достойные, доблестные бойцы конармии.

«Офицера ваши гады, — сказал эскадронный, — офицера ваши побросали здесь одежду. На кого придётся — тому крышка, я пробу сделаю…

И тут же эскадронный выбрал из кучи тряпья фуражку с кантом и надвинул её на старого.

— Впору, — пробормотал Трунов, придвигаясь и пришёптывая, — впору… — и всунул пленному саблю в глотку. Старик упал, повёл ногами, из горла его вылился пенистый коралловый ручей»[32].

В другом месте красками, позаимствованными у импрессионистов, Бабель описал расправу будёновцев с мирным населением Берестечко. Назвать расправу «еврейским погромом» советский писатель не мог, и поэтому в колоритном описании убийства, обыденном для красных героев, присутствует привычное для эпохи обвинение в шпионаже:

«Прямо перед моими окнами несколько казаков расстреливали за шпионаж старого еврея с серебряной бородой. Старик взвизгивал и вырывался. Тогда Кудря из пулемётной команды взял его голову и спрятал её у себя под мышкой. Еврей затих и расставил ноги. Кудря правой рукой вытащил кинжал и осторожно зарезал старика, не забрызгавшись. Потом он стукнул в закрытую раму.

— Если кто интересуется, — сказал он, — нехай приберёт. Это свободно… И казаки завернули за угол».

Это не петлюровцы, не нацисты — это рабоче-крестьянская Красная армия и её гордость, будённовцы, устраивали еврейские погромы в каждом украинском и польском местечке! Подробнее без привычных бабелевских прикрас об этом повествует «Конармейский дневник 1920 года», впервые опубликованный в 1990 году.

Беспредел красного казачества советской пропагандой замалчивался. Их командарм, Будённый, один из первых советских маршалов, в годы Второй мировой войны командовал фронтами, а с января 1943-го — кавалерией Красной армии, «отличившейся» в Германии грабежами, изнасилованиями и убийствами. Но могла ли с такими командармами в 1945-м Красная армия быть иной?

Как относились будённовцы к «своим» женщинам, участникам «польского похода»? Бабель, которого за правдивое описание «Конармии» Будённый возненавидел и, по свидетельствам очевидцев, публично угрожал «порубить этого еврея в капусту», рассказывает о забавах красных кавалеристов:

«Там хозяйничала Сашка, сестра 31-го полка. Она копалась в шелках, брошенных кем-то на пол. Мертвенный аромат парчи, рассыпавшихся цветов, душистого тления лился в её трепещущие ноздри, щекоча и отравляя. Потом в комнату вошли казаки. Они захохотали, схватили Сашку за руку и кинули с размаху на гору материй и книг. Тело Сашки, цветущее и вонючее, как мясо только что зарезанной коровы, заголилось, поднявшиеся юбки открыли её ноги эскадронной дамы, чугунные стройные ноги, и Курдюков, придурковатый малый, усевшись на Сашке верхом и трясясь, как в седле, притворился объятым страстью. Она сбросила его и кинулась к дверям»[33].

Сочно написано, ничего не скажешь. Но сквозь призму «Конармии» и строк Бабеля: «Нищие орды катятся на твои древние города, о Польша, песнь об единении всех холопов гремит над ними, и горе тебе, Речь Посполитая, горе тебе, князь Радзивилл, и тебе, князь Сапега, вставшие на час!» — слышится страстный голос Эренбурга: «Берлин ответит за всё!», видна изнасилованная «нищими ордами» Германия 1945 и преемственность поколений.

Но почему только Красная армия?! А доблестные партизаны? Они ведь тоже «свои», и им тоже нужны женщины, и им тоже не западло изнасиловать и убить…

Алексиевич, «Время секонд-хенд»: «Была в нашем партизанском отряде Розочка, красивая еврейская девочка, книжки с собой возила. Шестнадцать лет. Командиры спали с ней по очереди… «У неё там ещё детские волосики… Ха-ха…» Розочка забеременела… Отвели подальше в лес и пристрелили, как собачку. Дети рождались, понятное дело, полный лес здоровых мужиков. Практика была такая: ребенок родится — его сразу отдают в деревню. На хутор. А кто возьмёт еврейское дитя? Евреи рожать не имели права. Я вернулся с задания: «Где Розочка?» — «А тебе что? Этой нет — другую найдут». Сотни евреев, убежавших из гетто, бродили по лесам. Крестьяне их ловили, выдавали немцам за пуд муки, за килограмм сахара»[34].

Перестройка и половая реформа

Кто первым произнёс слово «перестройка»? Горбачёв? — Евангелист Залкинд! В 1924-м, в брошюре «Революция и молодежь», он сформулировал «Двенадцать половых заповедей революционного пролетариата»[35]. Если бы всё не было так печально, то следующие абзацы должен озвучивать Карцев со сцены Театра Сатиры:

«Очевидно, для организованной перестройки половых норм (здесь и далее выделено мной. — Р.Г.) сейчас самое время. Наша общественность позволяет начать эту перестройку, требует этой перестройки, жадно ждёт тех творческих сил, которые освободятся от полового плена после этой перестройки. Имеет ли право истинный друг революции, истинный гражданин СССР возражать против оздоровления сексуальности?

Но как начать, как провести эту «половую реформу»?

Требуется почин, пример, показательность. Застрельщиком в половом оздоровлении трудящихся и всего человечества, как и во всем прочем, должна быть наша красная молодёжь. Воспитанная в героической сублимирующей атмосфере нашей революции, начинённая яркими классовыми творческими радостями так, как никогда молодёжь до неё не начинялась, она легче отделается от гнилой половой инерции эксплуататорского периода человеческой истории. Именно она обязана быть энергичным пионером в этой области, показывая путь младшему поколению — своей смене.

[…] Нет никакого сомнения, что струйка эта будет неуклонно нарастать, впитывая в себя все наиболее здоровые революционно-идеологические искания молодёжи в области пола.

Кое-где отдельные, смелые, крепкие группки пытаются уже связать себя определёнными твёрдыми директивами в области половой жизни. Кое-где, показывая пример другим своим поведением, они пытаются обратить внимание и прочих товарищей на половые непорядки, творящиеся вокруг…

[…] Наши дети — пионеры — первыми сумеют довести дело полового оздоровления до действительно серьёзных результатов».

Половая реформа! Великие слова. Смех смехом, но красная молодёжь из проповеди большевиков уяснила для себя главное — заповедь двенадцатая из коммунистического Евангелия: «Класс (рабочий класс. — Р.Г.) в интересах революционной целесообразности имеет право вмешаться в половую жизнь своих сочленов».

Слова «любовь» и «души прекрасные порывы» из семейных отношений вычеркнуты: «Половое влечение к классово враждебному объекту является таким же извращением, как и половое влечение человека к крокодилу, к орангутангу».

Неизвестно, по этой ли брошюре социалист Гитлер совершенствовал своё национал-социалистическое образование, одобрив создание под патронажем гестапо специального отдела здравоохранения — семейную консультацию «Суд наследственного здоровья», которую обязаны посетить будущие женихи и невесты, но мыслил с большевиками он одинаково, без пафоса и напыщенности, сказав в узком окружении: «Мы определяем условия, при которых совершаются половые сношения! Мы вылепляем будущего ребёнка!»[36]

Коротко и ясно. Без непонятных крестьянину слов «крокодил» и «орангутанг». Только партия, провозгласившая диктатуру (пролетариата или национал-социализма), имеет право решать, кого оставить бездетным, а кого благословить на сексуальные отношения и наградить семенным фондом члена РКП(б), в плагиате «гиммлеровского минздрава» — семенем высокопородистого арийца.

А Коллонтай продолжала неистовствовать. В 1923-м, за год до опубликования восхитивших нас «Двенадцати половых заповедей», председательствуя на первой Международной конференции женщин-коммунисток, она призвала революционерок «не сдерживать своих сексуальных устремлений, раскрепостить инстинкты и дать простор любовным наслаждениям!»

О том, как коммунистически-воспитанная молодёжь восприняла идеологические уроки революции, эпизод из жизни комсомольского поэта Эдуарда Багрицкого, приведенный в книге Моники Спивак «Посмертная диагностика гениальности». Однажды на вечеринке в одесском литературном салоне Багрицкий «заключил пари, что может во время любовного акта при всех присутствующих читать вслух стихи Пушкина и что голос у него при этом не дрогнет. И тут же с одной девушкой привёл в исполнение то, о чём говорил», на глазах Олешы, Катаева, Бабеля и ещё десяти очевидцев[37].

То, что сейчас нам кажется диким, из жизни инопланетян, соответствовало коммунистической морали первых советских лет. Отрезвление пришло достаточно быстро. Следствием беспорядочных половых связей стали массовые венерические заболевания, и коммунистические идеологи опомнились — стали призывать к целомудрию. Но с началом Отечественной войны, с обесцениванием человеческой жизни и падением моральных устоев вседозволенность привела к массовым групповым изнасилованиям и к новой вспышке заболеваний. Об этом позднее, в главе «Венерические болезни — небоевые потери».

Ой чё деется, бабоньки!

Политически неблагонадежные для сталинского режима женщины, угнанные на работу в Германию и увидевшие жизнь, отличную от колхозной: ухоженные дома, автомагистрали, дойных коров, вымя которых вытянуто почти до земли… Их рассказы о диковинной жизни, о шёлковом кружевном белье и не загаженных туалетах превращались во «враждебную пропаганду». Что видели они в советской деревне? Насильственную коллективизацию, обобществлённую домашнюю живность, голодомор и принудительные работы…

Недалёк от правды был генерал Цыганков, докладывая в ЦК ВЛКСМ, что некоторые офицеры, солдаты и сержанты пугают женщин-остарбайтеров несуществующим приказом отправлять их в Сибирь. Они знали о Постановлении ГКО «О членах семей изменников родины». А в приказе «за переход на сторону врага, предательство или содействие немецким оккупантам, службу в […] административных органах немецких оккупантов на захваченной ими территории […] и изменнические намерения», а также «за добровольный уход с оккупационными войсками при освобождении захваченной противником территории» полагались арест и ссылка в отдалённые местности СССР.

Под подозрение о сотрудничестве с оккупантами попали все, оказавшиеся на занятой вермахтом территории. Они считались пособниками оккупантов, потенциально завербованными немецкой разведкой. Во всех анкетах, которые надлежало заполнять при поступлении на работу или на учёбу, появился вопрос: «находились ли вы или ваши родственники в плену или на временно оккупированной территории?» — в случае положительного ответа на респондента падала тень предательства, его биография была запятнана, карьерный рост — ограничен.

Подфартило Михаилу Сергеевичу Горбачёву! На его политической биографии не отразился факт нахождения на временно оккупированной территории — ему в период оккупации Ставрополя исполнилось одиннадцать лет, и детский возраст явился смягчающим обстоятельством. Но в оруэлловские времена (если они когда-нибудь, не дай бог, наступят) потомки припомнят ему пребывание на оккупированной территории и заклеймят немецким шпионом, завербованным абвером. В оруэлловские времена — зигзаги истории непредсказуемы (человечество легко дрессируемо, и об этом рассказывается в пятом разделе, «тест Эйхмана») — найдутся новые вышинские, которые именно этим объяснят разрушение Берлинской стены и объединение двух Германий. Бестселлер, который вышинскими ещё не написан: «Горбачёв — суперагент Канариса!»

Возвращаясь в победный год. Пропаганда сделала своё дело. Многие искренне считали, что женщины, оказавшиеся на оккупированных территориях или угнанные на работу в Германию, торговали своим телом, ублажая немецких солдат, и теперь «германские куклы» должны искупить вину, обслуживая бойцов Красной армии. Политработники, запустившие миф о «германских куклах», вычеркнули остарбайтеров из нормальной жизни, сознательно отдав на растерзание пьяных самцов, развязавших по отношению к женщинам Вторую сексуальную войну (Первая, напомним, была частью Гражданской). Физиологические потребности человека государство не могло запретить, и в 1945 году красноармейцы действовали в соответствии с инстинктами, заложенными природой на генетическом уровне. Петух непривередлив и топчет любых кур, своих и соседских. Не петушиное дело переживать о куриных мозгах и напрягаться мыслями о куриной гордости. Главное, хохлатку догнать. Ведь век куриц и петухов короток — не сегодня-завтра всех ждёт бульон. По курам! Ура!!!

Но есть ещё одна причина, по которой Красная армия не могла быть иной, объясняющая причины жестокого отношения к женщинам, к любым женщинам, немецким или своим: отсутствие сексуальной культуры и сексуального образования.

В первые годы советской власти большевики проповедовали сексуальную свободу, ставшую в их понятии символом раскрепощения трудящихся женщин. Когда армию и страну захлестнули венерические болезни, идеологи большевиков призадумались: бесконтрольная любовь — явление социально опасное. Подавление личности началось с вторжения в личную жизнь, со сдерживания человеческих чувств, привязанностей и эмоций. Любить позволительно только свою работу и коммунистическую партию, а публично выражать чувства — обращаясь к портрету Великого Сталина. Из кантаты Сергея Прокофьева, написанной в 1949 году к 70-летию Сталина: «По-иному светит нам Солнце на Земле: знать, у Сталина оно побыло в Кремле».

Советское искусство культивировало образ женщины в рабочем комбинезоне. Сцены с эротическим подтекстом из кино и литературы были исключены. Венеру Милосскую одели в кирзовые сапоги, на плечи набросили телогрейку. Женщина в советском искусстве — товарищ и боевая подруга, не жена и тем более не любовница. Сексуальное образование отсутствовало, общеобразовательные книги о любви и сексе с начала 30-х годов не публиковались — «дети рождались в капусте» и воспитывались в детдомах…

Сексуальное невежество приводило к ситуации, когда не знаешь, что делать раньше — плакать или смеяться. В середине 60-х годов студентка-гуманитарий московского университета в отчаянии обратилась в «Комсомольскую правду»: признавшись, что она поцеловалась со сверстником, девушка нервно спрашивала: «Что же мне теперь делать? Неужели я забеременела?» Бедняжка готова была повеситься из-за внебрачной беременности, но, к счастью, перед суицидом догадалась обратиться в газету, и её отговорили от безумного шага.

Нынешние владельцы отдельных квартир, не заставшие эпоху советского социализма, посмеиваются над наивностью столичной студентки. Им не довелось жить в бытовых условиях, сдерживающих самовыражение чувств, и ютиться в коммунальной квартире, где в комнатах-клетках жило десять семей с одним на всех умывальником, туалетом и без горячей воды. Возможность уделить время домашнему хозяйству, семье и личной гигиене у советских женщин появилась после опубликования 7 марта 1967 года постановления Совета Министров СССР «О переводе рабочих и служащих предприятий, учреждений и организаций на пятидневную рабочую неделю». А до этого 26 июня 1940-го по март 1956-го в СССР был восьмичасовой рабочий день и семидневная рабочая неделя[38] — не было времени даже сходить в баню. Каторга ослабевала постепенно, повсеместно вернулись к семичасовому рабочему дню и шестидневной рабочей неделе лишь в мае 1960-го. Появился наконец банный день. Но какой может быть секс при таком быте? Жили в бараках, и такой же была любовь — барачной, впопыхах, на скорую руку.

Голливудский кинофильм «Enemy at the Gates» (в прокате на русском языке — «Враг у ворот») вызвал у российского зрителя отрицательные эмоции. Но никто не опровергал правдивость сцены барачной любви героев фильма — Василия Зайцева и Тани Черновой. Их первая ночь любви — в телогрейках (как в чуме), в окружении вповалку спящих на полу солдат, и Вася в момент оргазма ладонью зажал возлюбленной рот. Он её не насиловал, самая что ни есть любовь, украдкой, привычная для многих семей, ведь и в гражданской жизни в одной комнате зачастую без перегородок спали три поколения одной семьи. И это, пожалуй, самый правдивый эпизод фильма: любовь в телогрейках.

Советское кино, рафинированное и далёкое от реальности, изображало войну в розовых красках. Киношные красноармейцы, чистые и опрятные (только-только вышедшие из душа), гладко выбритые и все-все положительные и рвущиеся в бой, немцев бьют в пух и прах. И любовь у них романтическая и целомудренная. Другой и не может быть. Там, где фальсифицирована история, фальсифицировано и искусство.

Коллаборационисты, каратели, полицаи и власовцы

Как ни тяжко признаться, но лица, бывшие к лету 1941-го гражданами СССР, тоже «свои». Полицаи и каратели из национальных добровольческих эсэсовских дивизий, сформированных из украинцев, латышей, русских… зачастую именно они совершали насилия и массовые расстрелы гражданского населения. По идеологическим соображениям большинство их злодеяний советская пропаганда списала на немцев — и это ещё одно белое пятно Великой Отечественной войны, какова доля «своих эсэсовцев» в преступлениях против человечности. Уничтожение 22 марта 1943 года белорусской деревни Хатынь, переписывая историю, пропаганда приписывала немцам, хотя преступление совершил 118-й батальон охранной полиции (Schutzpolizei), сформированный из бывших членов Киевского и Буковинского куреней ОУН и советских военнопленных, перешедших на сторону немцев.

Военные преступления не имеют срока давности — поиск и судебные преследования преступников продолжаются и поныне, и нет прощения добровольным пособникам нацистов из числа местного населения, коллаборационистам, полицаям и власовцам; поощряемые румынскими и немецкими фашистами, они стояли в оцеплении в бабьих ярах, насиловали, грабили, убивали. Но были и национальные дивизии войск СС. Из тридцати восьми эсэсовских дивизий лишь двенадцать были укомплектованы немцами. В национальных формированиях служили представители родственных германских народов: датчане, голландцы, норвежцы, фламандцы. Затем к ним присоединились валлийцы, финны, шведы, французы, ну и напоследок славяне — русские, украинцы и хорваты. В ведении СС находились концентрационные лагеря и лагеря смерти, СС был организатором террора и массового уничтожения людей. Правда, которая утаивалась: из 150 охранников польского лагеря смерти Собибор 120 человек — бывшие красноармейцы, сдавшиеся в плен и добровольно записавшиеся в СС.

Против партизан Белоруссии, Украины и Польши действовала украинская дивизия СС «Галичина» (14-я гренадерская дивизия Войск СС) — 80 тысяч! записались добровольцами (из них отобрали 25 тысяч); Варшавское восстание подавляла 29-я гренадерская дивизия СС «РОНА» (русская народно-освободительная армия); отметились на Восточном фронте 15-я и 19-я латышские гренадерские дивизии СС. А были ещё: эстонская (20-я гренадерская дивизия СС), русская (30-я гренадерская дивизия СС, позднее переименованная в белорусскую)…

Малые народы, живущие компактно, легко репрессировать. Но нельзя же, как депортировали в Сибирь в товарных вагонах чеченцев и крымских татар, репрессировать семьи товарищей Сталина и Берия, а с ними весь грузинский народ за грузинские добровольческие эсэсовские формирования: соединение — SS-Waffengruppe Georgien, северокавказское спецподразделение — Sonderverband «Bergmann» и грузинский легион — Der Georgische Legion?! И нельзя репрессировать семью товарища Микояна за эсэсовские армянские соединения SS-Waffengruppe Armenien и Der Armenische Legion. Памятуя о демографической ситуации в СССР, когда герб страны в какой-то момент мог зазеленеть полумесяцем, партийные идеологи помалкивали о мусульманской дивизии СС «Новый Туркестан» — Muselmanischen SS-Division Neu-Turkistan, Восточно-тюркском соединении СС — Osttürkischen Waffen-Verband der SS и Волжско-татарском легионе.

Поддерживая тезис о «дружной семье советских народов», пропаганда не уточняла национальную принадлежность карателей из добровольческих национальных эсэсовских дивизий. Их преступления она повесила на германских нацистов. Впереди глава «Вермахт: Восточный фронт», но справедлив вопрос: кто первенствовал в зверствах в Украине и Белоруссии? Немцы или русские из 29-й дивизии СС? Или латыши из 15-й и 19-й дивизий СС, отомстившие в Псковской области русским за сталинские репрессии 1940 года? Или за беспощадное подавление басмачества в Туркестане с жестокостью, присущей Востоку, на русских селянах вымещали злобу за коллективизацию и сталинские репрессии мусульмане из дивизии СС «Новый Туркестан»?

Белорусская газета «Рэспубліка»: «Только в одном Освейском районе латышские нацисты сожгли 183 деревни, расстреляли и сожгли 11 тысяч 383 человека (из них 2 тысячи 118 детей в возрасте до 12 лет). Более 14 тысяч жителей Белоруссии при пособничестве латышских головорезов были вывезены на работы в Германию, а дети — в Саласпилсский концлагерь»[39].

Из той же газеты. В рапорте от 26 мая 1944 года офицер по особым поручениям штаба Русской освободительной армии поручик Балтинш докладывал представителю Русской освободительной армии в Риге: «По делам службы мне довелось побывать в апреле 1944 года в белорусской деревне Морочково. Вся она была сожжена. В погребах хат жили эсэсовцы-латыши. Я спросил у одного из них, почему вокруг деревни лежат трупы убитых женщин, стариков и детей, сотни непогребённых трупов, а также убитые лошади. Ответ был таков: «Мы их убили, чтобы уничтожить как можно больше русских»».

Так латыши «ответили» белорусским крестьянам, непричастным к аннексии Прибалтики в 1940 году и сталинским депортациям.

С особой жестокостью каратели издевались над женщинами. Тот же номер газеты «Рэспубліка»: «Из спецсообщения начальника управления контрразведки СМЕРШ 2-го Прибалтийского фронта от 18 августа 1944 года «Об издевательствах немцев и их пособников из латышских частей СС над советскими военнопленными»: «Санинструктору Сухановой А. А. и другим трём санитаркам вырезали груди, выкрутили ноги, руки и нанесли множество ножевых ранений […] зверская расправа над ранеными советскими бойцами и офицерами была произведена солдатами и офицерами одного из батальонов 43-го стрелкового полка 19-й латышской дивизии СС»».

Автор отклонился от женской темы? Нисколько. Коллаборационисты, полицаи и власовцы — тоже «свои» (хотя не хотелось бы называть таковыми эсэсовцев, насильников и убийц). По Нюрнбергским расовым законам арийцам запрещался секс с низшей расой (к ним нацисты относили славянок и евреек — нарушителям закона грозил концлагерь), и массовые военные изнасилования солдатами, носящими форму вермахта, зачастую содеяны «своими», надевшими эту форму.

Сергей Чуев, «Проклятые солдаты. Предатели на стороне III рейха»[40]. Оставаясь рабом стереотипов, с детства вдолбленных в голову, не хочется ему верить, и я оставляю себе лазейку, кивая на издательство «Эксмо». За что купил, за то и продаю:

В первые месяцы войны вермахт захватил, включая с перебежчиками, около 4 миллионов пленных. Всего за годы войны, по данным германского командования, взято в плен 5 270 000 советских солдат; по данным Генштаба Вооружённых сил Российской Федерации, потери пленными составили 4 559 000 человек. Не все военнопленные оказались в концлагере. Добровольно сдавшиеся в плен и желающие послужить рейху в вермахте получали хозяйственные «должности», высвобождая немецких военнослужащих для войск на передовой. Перебежчики и пленные служили конюхами и водителями, подносчиками снарядов и санитарами, сапёрами и военными строителями. Они именовались «Hilfswillige» (добровольные помощники), или сокращённо «хиви».

11-я армия фельдмаршала Манштейна, пишет Усов, летом 1942 года имела в своём составе 47 тысяч «добровольных помощников». В составе 6-й армии Паулюса зимой 1942–43 гг. находилось 51 780 человек русского вспомогательного персонала.

Продолжаю цитировать Усова: «К концу 1942 года каждый пехотный полк имел в своём составе саперную роту, составленную из военнопленных, в структуру которой входило 10 немецких инструкторов. Установленные с 2 октября 1943 года штаты пехотной дивизии предусматривали наличие 2005 добровольцев на 10 708 человек немецкого личного состава, что составляло около 15 % общей численности дивизии». В качестве опознавательного знака «хиви» носили на левом рукаве белую повязку с надписью на немецком языке «На службе Германской армии» («Im dienst der Deutsches Wehrmacht»). Повязка с надписью «На службе войск СС» выдавалась служащим-добровольцам ВаффенСС. Но был ещё и женский военно-вспомогательный персонал, созданный из бывших советских военнопленных, носивший на левом рукаве жёлтую повязку с надписью «Немецкая армия» («Deutsche Wehrmacht»).

Всего, по статистическим данным Управления Восточных войск, на 2 февраля 1943 года общее число советских граждан, состоящих на немецкой военной службе, составило 750 тысяч, из них «хиви» — от 400 до 600 тысяч, без учёта СС, люфтваффе и флота. По состоянию на февраль 1945 года численность «хиви» достигала 600 тысяч человек в вермахте, до 60 тысяч в Люфтваффе и 15 тысяч во флоте.

Ой как не хочется верить цифрам, играющим на руку авторам, объясняющим развал армии и поражения первых месяцев войны тем, что рабоче-крестьянская Красная армия не хотела воевать за колхозы и за ГУЛАГ. Но поражает количество добровольцев, согласившихся служить в подразделениях вермахта. Даже в последний год войны из десятков и сотен тысяч немецких военнопленных не смогли создать подразделение, согласившееся в составе Красной армии воевать против Гитлера, хотя наверняка в идеологических целях такие попытки предпринимались. Хоть бы одно подразделение из ста человек по аналогии с эскадрильей «Нормандия-Неман».

Интересное социологическое исследование проведено в 1942 году по заказу Джованни Мессе, командующего итальянским экспедиционным корпусом в России. Генерал решил выяснить отношение местного населения к оккупационным войскам по «шкале злодейства». Отдельным пунктом в вопросник включили белогвардейцев. На основе опросов жителей была составлена градация жестокости[41]:

• 1-е место — русские белогвардейцы;

• 2-е место — немцы;

• 3-е место — румыны;

• 4-е место — финны;

• 5-е место — венгры;

• 6-е место — итальянцы.

В этом исследовании есть немало неточностей. Составители вопросника ошибочно причислили к белогвардейцам русскоговорящие национальные эсэсовские подразделения, в эту категорию попали коллаборационисты и полицаи, и респонденты вынужденно давали неточный ответ. Но первыми в «шкале жестокости» оказались «свои».

Вторая Гражданская война

Подсчитав, сколько сотен тысяч бывших «советских» граждан служило в эсэсовских национальных дивизиях и в полицейских формированиях, приходишь к неутешительному выводу: во время Великой Отечественной войны на европейской части Советского Союза шла Вторая Гражданская война, продолжение Первой. Эта война не закончилась в 1945-м с капитуляцией гитлеровской Германии. Вплоть до середины пятидесятых она продолжалась в Прибалтике и в Западной Украине и, как всякая Гражданская война, сопровождалась кровавыми эксцессами и нечеловеческими страданиями. Со временем раскроются архивы, повествующие о «боевом пути» грузинских и армянских легионов, о «доблести» мусульманской дивизии, и тогда станет ясно, кто и за какие военные преступления отвечает.

В Гражданской войне помимо немцев участвовали будущие братья СССР по социалистическому лагерю и партнёры по Варшавскому договору. Обвинять их в военных преступлениях Сталин не стал. Румын он и вовсе простил, наградив в июле 1945-го короля Михая орденом «Победы», забыв, как в 1942-м король выезжал на Восточный фронт инспектировать румынские дивизии, наступавшие на Сталинград.

Удивляться странным и позорным решениям советских вождей? Помилуйте. Хрущёв в 1964-м присвоил звание Героя Советского Союза Гамалю Насеру, президенту Египта, открыто симпатизирующему нацистам в годы Второй мировой войны…

Но как же в 1939 году за совместный польский поход Сталин и Гитлер не догадались обменяться высшими государственными наградами?! Фюрер прикрепил бы к своему мундиру золотую звезду Героя Советского Союза, а Вождь — Орден Заслуг германского орла. Обменяйся Фюрер и Вождь наградами, не было бы Отечественной и Гражданской войны? Что сейчас говорить об этом. Упустили они свой шанс.

Три признака военных изнасилований

Так много в предыдущих главах говорилось об военных изнасилованиях, что пора дать им характеристику. В гражданской жизни изнасилование или посягательство на изнасилование — это уголовное преступление. Военные изнасилования — ныне они квалифицируются как преступление против человечности — отличаются тремя характерными признаками.

Первый — публичность. Их совершают открыто, в полной уверенности во вседозволенности. Страх наказания отсутствует, насильник в военной форме не считает преступными свои действия.

Второй — групповое изнасилование. Оно, по мнению насильников, «сплачивает коллектив» (так же как и совместное распитие спиртного). «Герои», не опасаясь венерических болезней, гордо именуют себя «молочными братьями».

Третий признак — убийство женщины после сексуального насилия. Если первые два признака спровоцированы нарушением демографического баланса, необходимостью сексуальной разрядки и временным помутнением разума — движущей силой является алкоголь и избыток мужских половых гормонов, — то убийство изнасилованной женщины — преступление, которому нет оправдания. В этом «преуспели» каратели из национальных эсэсовских подразделений, полицаи и власовцы, немцы и красноармейцы, японцы и марокканцы…

Воспоминания бравого майора Красновского

Это не укладывалось в голове. Сколько благородства было в советском кино и литературе, изображавших глянцевых воинов-освободителей с открытым лицом и щедрой доброй улыбкой!

«Мы не убийцы», — демонстрируя военную кинохронику, заливались за кадром советские пропагандисты. — «Мирное население нас встречало с цветами, а мы недоедали и кормили берлинцев из солдатских полевых кухонь».

Как в 1945-м ставилась режиссура военной кинохроники, автору этой книги рассказал житель Новосибирска, у которого восемнадцатилетним студентом он квартировал два года, — майор Фёдор Красновский (дядя Федя), увидевший себя в кинохронике через много лет танцующим вальс на улице Вены:

«Офицерам сказали: как заиграет музыка, кто умеет танцевать, должен хватать австриячек и танцевать вальс. Для съёмок переодели в платья наших девчат, они изображали толпу встречающих нас австриячек…» И он же, бахвалясь, после нескольких рюмок браги рассказал, как в мае 1945-го, уже после окончания войны, «гуляли» освободители Вены: «Возвращаюсь вечером через скверик от комполка. Слегка навеселе. Навстречу пятеро парней — иди знай, что у них на уме. Вытащил наган. Бах, бах, бах, бах — четырёх уложил, один убежал. Не останавливаясь, пошёл дальше. Правда, пробыли мы в Вене недолго, — сокрушался майор Красновский, замполит полка. — Нас быстро вывели и заменили другими частями».

Не читал тогда я, жадно слушая «дядю Федю», статью Остина Дж. Аппа, профессора английского языка и литературы Скрэнтонского Университета, «Ravishing the Women of Conquered Europe» («Изнасилование женщин завоёванной Европы»)[42]. А то попросил бы разговорившегося хозяина, пока мы бражничали, прокомментировать следующие строки из статьи заокеанского профессора: «Его высокопреосвященство британский архиепископ Бернард Гриффин с целью изучения условий жизни в оккупации объехал Европу. Он сообщал: «В одной только Вене они изнасиловали 100 000 женщин, причём многократно, включая не достигших 10-летнего возраста девочек и пожилых женщин»». Они — это те, кого Франклин Рузвельт иронично назвал «наш благородный советский союзник» — «our noble Soviet ally».

Эх, поделился бы «дядя Федя» воспоминаниями под сладеньку браженьку, покуда его жена, «тётя Таня», отсутствовала: «Сладенькие ли были австрияченьки?»

Любил меня «дядя Федя», дочь Свету, мою ровесницу, спортсменку, длинноногую красавицу-блондинку, в жёны взять предлагал — всю правду сказал бы в тот вечер, как и кого, да молод был я и глуп, больше стихами баловался… Был бы порасторопнее — бегали бы сейчас по Нью-Йорку очкастые блондины с непокорно вьющимися волосами и по унаследованной от отца привычке обволакивали бы уши наивных барышень романтическими стихами.

…Плавно, благодаря воспоминаниям майора Красновского, признавшегося, как в мае 1945-го он застрелил четырёх венцев просто так, потому как ему показалось, что парни прогуливаются со злыми намерениями, мы подошли ко второй части. «Свои» против «чужих», или об изнасиловании Германии.

Преемственность поколений! Майору Красновскому показалось, что у пятерых парней, гуляющих в скверике, дурные намерения. Не стал церемониться замполит: четверых уложил замертво. А полковнику Буданову показалось, что убитая им во вторую чеченскую войну 18-летняя чеченская девушка была снайпером. Ну а дальше: это не преступление, а ответная реакция на зверства, совершённые , читателя приглашаю в соавторы и предлагаю заполнить пропущенный текст. Варианты: немцами, чеченцами, австрийцами, японцами, монголами… Выбор большой — на Земле проживает несколько сотен больших и малых народов, и каждый имеет острый зуб на своих соседей.

«С войной покончили мы счёты, бери шинель, пошли домой»

Пел Леонид Быков, и у всех, вслушивавшихся в слова Окуджавы, на глаза наворачивались слёзы… Что стало с инвалидами-обрубками, безногими и безрукими? Чтобы они не портили пейзаж советских городов после доклада в ЦК КПСС министра внутренних дел Круглова (20 февраля 1954 года), у них отобрали паспорта и военные билеты и вывезли в «дома закрытого типа с особым режимом», созданные МВД в безлюдных глухих местах. А там особо «назойливых» пациентов надзиратели-санитары подвешивали в сетчатых плетёнках на ветках деревьев (это называлось «выводить на прогулку») и забывали на ночь. Беспаспортные и бесправные, на сленге — «самовары» и «чемоданы», они умирали от переохлаждения, помогая государственной казне сокращать расходы по их содержанию. Среди героев войны, забытых в глухих и безлюдных местах, были и женщины — снаряды и мины не отличаются избирательностью и косят подряд животных, людей: детей, стариков, женщин, мужчин. Вспомним рассказ Юрия Нагибина «Терпение», «Известия», 1987 год. Отношение к инвалидам войны — это тоже «свои» против «своих».

Читатель, надеюсь, не позабыл название книги: «ЖЕНЩИНА И ВОЙНА. Любовь, секс и насилие»? Автор не лукавил. Книга начиналась с женских историй, с любви и секса в годину артиллерийских раскатов, и обращена была к женской аудитории. Жестокости войны вытеснили любовь со страниц книги. Но война не могла запретить любовь, она была даже в страшных условиях гетто и лагерей смерти. Нельзя наложить запрет на физиологическую потребность в сексе, пусть даже без любви. Но всё чаще автор вынужден говорить о малоприятном, о женщинах, над которыми навис «человек с ружьём».