Женщина и война. Любовь, секс и насилие

Гретхен ответит за своих сыновей

После зверств нацистов на территории Польши и СССР, зная о концлагерях смерти и бабьих ярах, блокаде Ленинграда… хочется быть кровожадным и с ненавистью повторить за Эренбургом: «Берлин ответит за всё». И сейчас невозможно без волнения читать статьи Эренбурга, повторяющего клятву от имени каждого солдата, каждого труженика тыла, каждого военнопленного, каждого входящего в газовые камеры или стоящего у расстрельного рва, от имени каждой истерзанной фашистами женщины: «Берлин ответит за всё».

«Мы ничего не забудем. Мы идём по Померании, а перед нашими глазами — разорённая, окровавленная Белоруссия. Мы и до Берлина донесём неотвязный запах гари, которым пропитались наши шинели в Смоленске и в Орле. Перед Кенигсбергом, перед Бреслау, перед Шнейдемюлле мы видим развалины Воронежа и Сталинграда. Мы много говорили о прорыве ленинградской блокады. Думали мы при этом о самой блокаде, о наших детях, о погибших детях, которые, умирая, молили мать: крошку хлеба! Солдаты, которые сейчас штурмуют немецкие города, не забудут, как матери на салазках тащили своих мёртвых детей. […] За муки Ленинграда Берлин ещё ответит. […] Теперь он скоро ответит — за всё. Он ответит за немца, который порол беременных женщин в Будёновке. Он ответит за немца, который подбрасывал детей и стрелял в них, хмыкая: «Новый вид спорта…» Он ответит за немца, который жёг русских женщин в Ленинградской области и хвастал: «Эти русские горят, как будто они не из мяса, а из соломы». Он ответит за немца, который закапывал старых евреев живьем, так, чтобы головы торчали из-под земли, и писал: «Это очень красивые клумбы». Берлин ответит за всё. И Берлин теперь не за горами»[43].

Нельзя осуждать солдат, жаждущих мести. Но так же, как пламя лесного костра, повинуясь анархии ветра, легко перебрасывается на жилые дома, так и ненависть к врагу, подталкиваемая призывами к мщению, алкогольными парами вырвавшаяся из бутылки, из ненависти на поле боя превращается в преступную вседозволенность, обращённую против всех, в вакханалию погромов, мародёрств и бесцельных убийств. Гормоны агрессии усиливают сексуальную активность, на животном уровне трансформирующуюся в сексуальную агрессию, неконтролируемую мозгом, и тогда невозможно уговорами и воспитательными беседами остановить необъявленную войну: самцы против самок, мужчины против женщин… «свои против своих».

Женщины, изнасилованные войной. Какой зверь или птица — символ войны? Ворон, чёрный ворон, насилующий женщину на верещагинском поле, усеянном черепами. Это и есть «апофеоз войны»[44].

Политуправление 3-го Белорусского фронта генерал-полковника Черняховского, начавшего 13 января наступление на Восточную Пруссию, обратилось к войскам: «Солдаты, помните, что вы вступаете в логово фашистского зверя!» Он показался им недостаточно воинственным, и они подкрепили его призывом к насилию: «Солдаты Красной армии, теперь вы на германской территории. Час мести пробил!»

Ну что ж, мстить гадам так мстить. Лозунг трактовать можно по-разному, как говорится, в меру испорченности. Эренбург, утверждавший, что солдат Красной армии интересуют не Гретхен, а фрицы, оскорблявшие советских женщин, лукавил. Между строк читалось: «Гретхен ответит за своих сыновей».

Эренбург был талантливым исполнителем, за его пером пристально следил отдел агитации и пропаганды ЦК ВКП(б), который, когда требовалось, вносил в его творчество коррективы. Подстрекательство к насилию привело к тому, что подталкиваемая политработниками Красная армия катком прошлась по немецким женщинам, от малых детей до 80-летних старух. А заодно по полькам, чешкам, венгеркам, сербкам. А когда солдаты вошли во вкус и почувствовали запах женского тела — по остарбайтерам, женщинам, угнанным на работу в рейх, — русским, белорускам, украинкам. «Удар» пришелся по узницам нацистских концлагерей, и это злодеяние начисто опровергает утверждения адвокатов насильников, что массовое изнасилование немок якобы было возмездием и «лишь ответной реакцией». Кому одуревшая от водки армия мстила, насилуя соотечественниц и узниц концлагерей?

Восточные работницы и узницы концлагерей пострадали автоматически. Ведь как кричал, оправдываясь, пойманный на месте преступления Шура Балаганов, бортмеханик «Антилопы-Гну»: «Я не хотел! Я машинально!» — зря ему никто не поверил. А мы перед остарбайтерами повинимся, по этому случаю даже на родном для них украинском языке: «Звиняйте дiвки, малость промашка вишла» («и» произносится как «ы»). Но только не перед Гретхен! Выпив водки для храбрости, орлиным взором окинем округу и возмутимся: «За что извиняться?! Гитлер капут! И ноги на плечи, фрейлейн и фрау!»

Женщины, изнасилованные войной

До того как Красная армия вошла в Германию, сексуальная охота на женщин (соотечественниц-военнослужащих) была привилегией офицерского корпуса (старшего и среднего звена) и генералитета. Младшим офицерам и солдатам почти ничего не перепадало, и они наблюдали со стороны, получив от старших по званию урок нравственности: принуждение к сексу хоть и является нарушением воинского устава, но в военное время начальство в устав не заглядывает. Не сказано же в своде армейских законов, что солдату перед атакой для храбрости положено выпить «фронтовые сто граммов», а ведь наливали, и не по сто…

В первые годы войны рядовой и младший офицерский состав последовать примеру начальства не мог, и не потому, что «естественный отбор» был произведен старшими офицерами и им доставались «не элитные девушки». В окопах, на передовой, особо не разгуляешься, уединиться практически невозможно. Красная армия была единственной из воюющих армий, не позволявшей солдатам за четыре года войны — если тот не был ранен и отправлен в тыл на лечение — получить кратковременный отпуск для свидания с жёнами или увольнительную для посещения публичного дома, организованного армейскими психологами.

Вежливые японцы для домов терпимости придумали корректное название — «станции комфорта» — и с государственным размахом «трудоустроили» на «станциях техобслуживания» более 140 тысяч женщин — китаянок, филиппинок, индонезиек. Чужестранцы (немцы, итальянцы, американцы) для сексуального удовлетворения солдат также открыли публичные дома. Об этом — в разделе «чужие» против «чужих».

Политическое руководство Красной армии «станции комфорта» открыть не решилось и, в отличие от других воюющих армий, не снабдило солдат презервативами (отсюда и эпидемия венерических заболеваний, захлестнувшая армию после пересечения государственной границы, и массовых групповых изнасилований). Средний и высший офицерский состав ещё в начале войны обзавёлся фронтовыми жёнами и успешно их «осеменял», но этой привилегией мог воспользоваться далеко не каждый офицер — женщины составляли всего лишь десять процентов личного состава Красной армии (в начале войны ещё меньше). Таким количеством боевых подруг нельзя удовлетворить каждого воина. Что ж, для поддержания боевого духа есть СМЕРШ, заградительные батальоны и водка для храбрости. Но, когда через три с половиной года войны «изголодавшаяся» армия вошла в Германию, алкоголь, призывы к мщению, лозунги «убей немца» и мораль офицерского корпуса сделали своё дело. Армия «сорвалась с цепи», и ей уже было всё равно кого: немок или перемещённых лиц — солдатам подавай женщину! Возраст и национальная принадлежность значения не имеют!

Никто не говорил им, что «женщин надо добыть в бою» или что солдат вправе обладать женщинами побеждённого, рассматривая их как военный трофей. Но ведь и в довоенном двухсерийном фильме «Пётр I» (1937–1938), вызвавшем восхищение Сталина, царь Пётр (в его роли блистал Николай Симонов) лихо отбирал у князя Меншикова военный трофей, переходивший из рук в руки, — будущую императрицу Екатерину I (её играла Алла Тарасова). В сексуальной эксплуатации «трофейных» женщин большевики не видели ничего зазорного, и главные герои фильма получили в 1941-м Сталинскую премию первой степени.

Латышка Марта Скавронская в 1703-м или немка Гретхен в 1945-м — для солдата разницы никакой! Женщина есть женщина, а живой военный трофей — законная добыча победителя. Пример тому — кинофильм «Пётр I».

Заговор молчания

Велик список преступлений против человечности, совершенных немцами и их союзниками на оккупированных территориях. «Ярость благородная, вскипающая, как волна» раскалялась по мере освобождения Красной армией городов и посёлков, когда раскрылись чудовищные масштабы доселе невиданных преступлений, и солдат не всегда мог даже найти могилы родных и близких и клялся за их погибель отомстить врагу самой жуткой местью. За армией шёл СМЕРШ. Военный трибунал вершил правосудие. Карателей и полицаев казнили (вешали) при массовом скоплении народа. Бывали случаи самосуда, когда офицер-еврей, приехавший с фронта в отпуск, узнав, что его семья без вести пропала в фашистском аду и в его квартире проживает семья бывшего полицая или пособника гитлеровцев, разряжал обойму табельного оружия. Семья — за семью. За самосуд не арестовывали — военкомы рекомендовали офицерам возвращаться на фронт и мстить на передовой.

Послевоенная советская пропаганда неустанно повторяла, что Красная армия не отождествляла мирное население Германии с нацистами и руководствовалась указанием Сталина: «Было бы смешно отождествлять клику Гитлера с германским народом, с германским государством. Опыт истории говорит, что гитлеры приходят и уходят, а народ германский, а государство германское — остаётся». Но когда оно прозвучало? Указание прекратить призывы к жестокой расправе и не грести всех немцев под одну гребёнку появилось в «Правде» 14 апреля 1945 года (статья «Товарищ Эренбург упрощает»), через три дня после опубликования Эренбургом в «Красной звезде» очередной статьи, призывавшей к беспощадному мщению. Статья в «Правде» была подписана Александровым, начальником Управления агитации и пропаганды ЦК ВКП(б), за которой только слепой не разглядел руку Сталина.

Прошло ещё шесть дней. Только 20 апреля командующие войсками и члены военных советов 1-го Белорусского фронта (командующий Жуков) и 1-го Украинского (Конев) получили директиву Ставки Верховного главнокомандования об изменении отношения к немецким военнопленным и гражданскому населению. Тем не менее войска были предупреждены, что «улучшение отношения к немцам не должно приводить к снижению бдительности и панибратству с немцами». Директива была подписана Сталиным и Антоновым, начальником Генерального штаба.

Но почему именно к этим фронтам, наступающим на Берлин, обращался Верховный главнокомандующий? Почему обошёл он вниманием 2-й и 3-й Белорусский фронт, продолжавшие боевые действия в Восточной Пруссии и Померании? Почему директива Ставки появилась в апреле 1945-го, хотя ещё осенью 1944-го международную огласку получили известия о массовых расправах и бесчинствах, совершаемых в Восточной Пруссии? Ответ на эти вопросы в главе «Тегеран-43 — Ялта-45 — Кенигсберг-45».

Десятилетия обе стороны молчали о военных изнасилованиях, которыми «отметилась» в Германии Красная армия. Советский Союз прославлял ГДР как дружественное государство. Молчала и Германия, Западная и Восточная, напуганная и униженная, испытавшая на себе ужасы последних месяцев войны. Более полувека по обоюдному молчаливому согласию три темы были запретными: массовые изнасилования, судьба немецких военнопленных, захваченных в плен Красной армией, и новые границы — память об утраченных территориях, о Восточной Пруссии, Померании и Силезии старались стереть. Жертвы насилий и их родственники считали пережитое семейной тайной, к душевным ранам старались не прикасаться. Жизнь в немецкой семье строилась на пакте молчания, жёны не спрашивали мужей о фронте и пребывании в советском плену; мужья не спрашивали жён об их жизни в период их длительного отсутствия и оккупации Германии. Изменилось отношение немецких женщин к мужчинам. Рухнул миф о «сильном мужчине» и женщинах-домохозяйках, предназначение которых формулировалось тремя К: Kinder, Küche, Kirche (киндер, кюхен, кирхен — дети, кухня, церковь). Мужчины, вернувшиеся из плена, выглядели жалкими и надломленными, лишенными жизненных сил. Заговор молчания позволил пройти психологическую реабилитацию. Прошли годы, пока зарубцевались душевные раны и немецкий мужчина приобрёл былую уверенность и занял привычное место во главе обеденного стола, а женщины — вытеснили тяжкие воспоминания и приспособились жить. Но вытеснить не означает забыть. Так же как не забыл об ампутированных ногах Алексей Маресьев, научившийся танцевать на протезах и управлять боевым самолётом. И не забыли ничего узники нацистских концлагерей смерти, дожившие до освобождения. Уничтожить людскую память можно, лишь закатав под асфальт десятки миллионов людей.

Убийство в Неммерсдорфе

Посёлок Неммерсдорф (ныне село Маяковское в Калининградской области) — один из первых населённых пунктов Восточной Пруссии, захваченных Красной армией. 21 октября 1944 года отличились танкисты 25-й бригады полковника Булыгина из войск 3-го Белорусского фронта. Немецкие войска, отбившие Неммерсдорф через два дня, застали ужасающую картину убийств мирных жителей, изнасилований и грабежей.

24–25 октября в посёлок прибыли представители германского Генштаба, НСДАП, СС и военные репортёры, составившие доклады о зверствах в Неммерсдорфе и близлежащих посёлках. 27 октября газета «Фёлькишер Беобахтер» опубликовала статью с подробными описаниями убийств 62 мирных жителей.

31 октября в Берлине международная комиссия под председательством доктора Мяе (Эстония), в которой участвовали представители Испании, Голландии, Швеции, Дании, Сербии, Италии и Литвы, выслушала свидетелей, рассказавших о зверствах, грабежах и изнасилованиях, прошедших за два дня оккупации.

ТАСС тут же опубликовал опровержение и по аналогии с расстрелом в Катыни объявил немецкие сообщения ложью и геббельсовской пропагандой. На этом тема Неммерсдорфа в советской печати была закрыта.

Официальный Лондон, согласившийся на Тегеранской конференции по окончании войны передать Советскому Союзу Кенигсберг и прилегающий к нему район, понимал, что начинается этническая чистка территорий, предназначенных для СССР, и танкисты получили приказ нагнать страх на немцев и продемонстрировать, что ожидает тех, кто добровольно не освободит территорию. Тем не менее, руководствуясь «высшими соображениями», выполняя союзнические обязательства, Лондон также назвал немецкое сообщение ложью. В искусстве лжи союзники оказались достойны друг друга.

Прошло 75 лет после окончания Второй мировой войны. Рухнула сверхимперия от Эльбы до Курил и Берингового пролива и от Кушки (Туркменистан) до Ледовитого океана. Под рубрикой «Неизвестная война» опубликована серия книг и статей, рассказывающих о малоизвестных для российского читателя исторических фактах. Но что же возмутило защитников ушедшей эпохи, обвинивших историков, пытавшихся под другим углом взглянуть на события прошлого, в страшном преступлении — попытке пересмотреть итоги Второй мировой войны?

Крик души: «Нам не за что каяться!» озаглавил сборник «Великая оболганная война — 2. Нам не за что каяться!»[45] Игорь Петров в статье «Неммерсдорф: между правдой и пропагандой», опираясь на немецкие источники (российские архивы остаются полуоткрытыми), привёл свидетельства очевидцев о событиях в Неммерсдорфе:

Герда Мешулат, чудом выжившая вопреки ранению в голову, полученному после расстрела красноармейцами, рассказала, что вечером в бомбоубежище, в котором укрылось одиннадцать человек (среди них было четверо детей), спустился офицер Красной армии. Он приказал им выйти наружу. «Мой отец, немного понимавший по-русски, попытался объяснить, что мы, гражданские, ничего плохого не сделаем и нас нужно отпустить. Но нас со словами «Pascholl!» вытолкали из бункера. Мой отец сказал, что, наверно, нас отправят по домам. Но, оказавшись снаружи, мы увидели, что с обеих сторон от выхода стоят солдаты с оружием наизготовку. Я споткнулась и упала, так как я с седьмого года жизни была хрома на одну ногу. Меня подхватили и рванули вверх, и я от волнения на короткое время потеряла сознание. Когда я пришла в себя, я услышала крики детей и выстрелы. После этого всё затихло».

24-летняя Марианна Штумпенхорст из усадьбы Тайххоф (2 км северо-восточнее Неммерсдорфа): «К нашему ужасу, из тумана, нависшего над берегом Ангераппа, появились первые русские. Сперва показалось, что они чего-то ждут, но не успели мы и глазом моргнуть, как они оказались рядом с нами. Они забрали у нас часы и украшения. […] Мы с моей матерью сначала не знали, что нам делать. После полудня мы пошли пешком домой. Но в нашей усадьбе уже разместились русские комиссары, и чувство самосохранения подсказало нам, что туда идти не стоит. Прямо за нашим садом на дороге на Туттельн стояли русские и протыкали штыками брошенные телеги беженцев. Несмотря на страх, мы отважились подойти ближе и осмотреться. Нашему взору предстали страшные картины. С обеих сторон моста на склонах лежали изнасилованные женщины, убитые или залитые кровью и дергающиеся в предсмертных судорогах. Нас снова обыскали — искали украшения и ценные вещи, — и нам пришлось быстро уйти, иначе нас грозили повесить».

…Поселковую медсестру Маргарет Фроммхольц красноармейцы били ногами, после расстрела она была ранена, потеряла сознание, но, к счастью, осталась жива. Немецкие солдаты нашли её после взятия посёлка утром 23 октября в канаве.

Рассказ Шарлотты Мюллер, опубликованный 28 октября 1944 года в газете «Фёлькишер Беобахтер»: «В субботу, 21 октября, было очень туманно. Мы покинули дом, потому что слышали, что большевики приближаются. Не успели мы отойти и на сто метров, как нас окружили русские, стреляя и крича «Стой!» Они сорвали с моего отца часы, отобрали у него складной ножик и трубку. Нас заперли в нашей гостиной. Когда мы вышли во двор, они снова начали стрелять. Мою мать легко ранило в плечо. Через четверть часа другие большевики привели нашего соседа Карла Шютца, 76-летнего старика. Он был ранен в руку и истекал кровью. Затем они снова забрали Шютца и заперли нас в гостиной. Советские уже успели к этому времени перерыть все шкафы, разбить лампы и окна. Они сели за стол и приказали подать им мяса. Потом снова и снова требовали шнапса. Пока мы сидели в гостиной, они обыскали наши комнаты и забрали себе все, что им могло пригодиться».

Рассказ бывшего бойца фольксштурма Карла Потрека, записанный в 1953 году:

«Мой взвод фольксштурма получил приказ следовать в Неммерсдорф для расчистки и наведения порядка. Уже перед Неммерсдорфом нам попадались перевернутые телеги и разбросанный багаж беженцев. В самом Неммерсдорфе мы увидели целый обоз, раздавленный танками. То, что от него осталось, лежало на обочине дороги либо в канаве. Багаж был разграблен и растоптан, то есть полностью уничтожен.

На краю деревни со стороны Зоденена […] стояла повозка, на которой были распяты четыре нагие женщины. Их руки были прибиты гвоздями. За площадью с памятником неизвестному солдату, рядом с большим трактиром «Красная кружка» есть сарай. На каждой створке ворот было распято по нагой женщине, прибитой гвоздями за руки. В домах мы нашли в общей сложности 72 женщины вместе с детьми и одного старого мужчину 74 лет. Все они были мертвы, почти все убиты самым зверским образом, не считая некоторых, застреленных выстрелами в затылок. Среди мертвых находились грудные дети, чей череп был раздроблен твёрдым предметом. В одной из комнат мы обнаружили сидящую на диване слепую женщину 84 лет. У ней отсутствовала половина головы, отрубленная, очевидно, топором или лопатой сверху и до шеи.

Мы собрали трупы на деревенском кладбище, где они остались лежать в ожидании иностранной медицинской комиссии, о скором прибытии которой нас известили. Тела пролежали три дня, но комиссия так и не появилась. К этому времени из Инстербурга приехала медсестра, искавшая своих родителей. Она нашла 72-летнюю мать и 74-летнего отца — единственного мужчину среди убитых. Она же сообщила, что все убитые были жителями Неммерсдорфа.

На четвёртый день тела похоронили в двух могилах. На следующий день приехала медицинская комиссия, и могилы пришлось раскапывать. Чтобы вытащить трупы, задействовали подмости и ворота от сараев. Комиссия исследовала тела и установила, что все женщины, включая девочек 8–12 лет и 84-летнюю слепую старуху, были изнасилованы. После осмотра они были окончательно преданы земле».

Повторим заглавие книги, из которой приведены эти свидетельства: «Великая оболганная война — 2. Нам не за что каяться!»

В этой же статье, «Неммерсдорф: между правдой и пропагандой», Петров пишет о рапорте командира 25-й танковой бригады полковника Булыгина, написанном 21 октября, в котором полковник докладывал, что «его соединение очистило Неммерсдорф от пехоты противника и местных жителей».

«Хотя слово «очистка» на военном жаргоне не подразумевает обязательную физическую ликвидацию», оговаривается Петров, и «требование освободить полосу боевых действий от местного населения является вполне ординарным и не раз встречается во фронтовых приказах», он признаёт, что «в этом случае его следует трактовать буквально». Петров пишет, что «если в каких-то архивах и содержатся доклады особистов о случившемся в Неммерсдорфе, то историки доступа к ним пока не получили». Поэтому «имеющиеся на данный момент материалы практически не позволяют усомниться в том, что убийство гражданских лиц в Неммерсдорфе — дело рук солдат и офицеров Красной армии»[46].

Пока российские архивы о событиях в Неммерсдорфе не рассекречены (70-летним молчанием подтверждая давно известные факты), в Германии в 2002 году вышел на экраны страны документальный фильм Михаэля Фогта «Неммерсдорф 1944. Правда о советском военном преступлении». С экрана обратились к зрителям очевидцы давних событий, среди них — немецкие солдаты, освобождавшие Неммерсдорф.

В России фильм «не заметили». СМИ промолчали, не пытаясь опровергнуть и для установления истины переговорить со здравствующими российскими ветеранами 25-й танковой бригады полковника Булыгина. Зачем? И так всё ясно. Нам не за что каяться!

Макс Гастингс в книге «Армагеддон», описывая вторжение Красной армии в восточные районы Германии в октябре 1944-го, помимо рассказа об изнасилованных женщинах, распятых на дверях сараев и перевернутых телегах, упоминает о расстреле сорока французских военнопленных, работавших в окрестных хуторах, которых, не разобравшись, кто они и откуда, пьяные «освободители» расстреляли. Та же судьба, пишет он, постигла немецких коммунистов, вышедших встречать «освободителей» и наивно демонстрирующих им сохранённые в подполье билеты германской компартии.

О садизме и бессмысленной жестокости, проявленной красноармейцами, о массовых изнасилованиях немок говорить запрещалось как в СССР, так и в ГДР. Жители восточных провинций Германии, оказавшиеся в конце войны в советской зоне оккупации, смогли рассказать о пережитом лишь после падения Берлинской стены и объединения Германии. В Советском Союзе одной из первых газет, написавшей о зверствах красноармейцев, была «Комсомольская правда», опубликовавшая 26 апреля 1991 года очерк о немецком мальчике, Вилли Драугеле, жителе Кенигсберга, оставшемся сиротой после изнасилования и убийства его двух сестёр. Как это происходило, в следующей главе рассказывает очевидец…

Восточная Пруссия. Февраль 1945-го

Действительно ли «нам не за что каяться?»

Леонид Рабичев, художник, поэт, в годы войны лейтенант, командир взвода связи 31-й армии, отметивший в 2016-м 93-летие, один из немногих доживших до наших дней свидетелей победного марша покорителей Восточной Пруссии[47]:

«[…] заходим в дом. Три большие комнаты, две мёртвые женщины и три мёртвые девочки. Юбки у всех задраны, а между ног донышками наружу торчат пустые винные бутылки. Я иду вдоль стены дома, вторая дверь, коридор, дверь и ещё две смежные комнаты. На каждой из кроватей, а их три, лежат мёртвые женщины с раздвинутыми ногами и бутылками. Ну, предположим, всех изнасиловали и застрелили. Подушки залиты кровью. Но откуда это садистское желание — воткнуть бутылки? […] что-то вроде соревнования: кто больше бутылок воткнёт, и ведь это в каждом доме. […] Это пехотинцы, танкисты, миномётчики. Они первые входили в дома».

Старшие офицеры поощряли насилия и убийства. Зачастую инициатива исходила от них. В следующем эпизоде полковник командует расправой на шоссе[48]:

«[…] в Восточной Пруссии настигли эвакуирующееся […] гражданское население. На повозках и машинах, пешком — старики, женщины, дети […] медленно, по всем дорогам и магистралям страны уходили на запад. Наши танкисты, пехотинцы, артиллеристы, связисты нагнали их, чтобы освободить путь, посбрасывали в кюветы на обочинах шоссе их повозки с мебелью, саквояжами, чемоданами, лошадьми, оттеснили в сторону стариков и детей и […] тысячами набросились на женщин и девочек. Женщины, матери и их дочери, лежат справа и слева вдоль шоссе, и перед каждой стоит гогочущая армада мужиков со спущенными штанами. Обливающихся кровью и теряющих сознание оттаскивают в сторону, бросающихся на помощь им детей расстреливают. Гогот, рычание, смех, крики и стоны. А их командиры, их майоры и полковники стоят на шоссе, кто посмеивается, а кто и дирижирует, нет, скорее регулирует. Это чтобы все их солдаты без исключения поучаствовали.

[…] Потрясенный, я сидел в кабине полуторки, шофёр мой, Демидов, стоял в очереди […] и я понимал, что война далеко не всё спишет. Полковник, тот, что только что дирижировал, не выдерживает и сам занимает очередь, а майор отстреливает свидетелей, бьющихся в истерике детей и стариков. (Выделено мной. — Р.Г.)

— Кончай! По машинам! А сзади уже следующее подразделение. И опять остановка, и я не могу удержать своих связистов, которые тоже уже становятся в новые очереди, а телефонисточки мои давятся от хохота, а у меня тошнота подступает к горлу. До горизонта между гор тряпья, перевернутых повозок — трупы женщин, стариков, детей».

Офицеры Солженицын, Копелев, Рабичев… не могли этому помешать, но для истории они оставили документальные свидетельства. Рабичев, из главы «Самое страшное», о совершённом на его глазах групповом изнасиловании и убийстве двух шестнадцатилетних девочек. Солдатами командует майор штаба 31-й армии:

«Получаем команду расположиться на ночлег. Это часть штаба нашей армии: командующий артиллерии, ПВО, политотдел. Мне и моему взводу управления достается фольварк в двух километрах от шоссе. Во всех комнатах трупы детей, стариков, изнасилованных и застреленных женщин. Мы так устали, что, не обращая на них внимания, ложимся на пол между ними и засыпаем.

[…] На ступеньках дома стоит майор А., а два сержанта вывернули руки, согнули в три погибели тех самых двух девочек, а напротив — вся штабармейская обслуга — шоферы, ординарцы, писари, посыльные.

— Николаев, Сидоров, Харитонов, Пименов… — командует майор А. — Взять девочек за руки и ноги, юбки и блузки долой! В две шеренги становись! Ремни расстегнуть, штаны и кальсоны спустить! Справа и слева, по одному, начинай!

А. командует, а по лестнице из дома бегут и подстраиваются в шеренги мои связисты, мой взвод. А две […] девочки лежат на древних каменных плитах, руки в тисках, рты забиты косынками, ноги раздвинуты — они уже не пытаются вырываться из рук четырёх сержантов, а пятый срывает и рвёт на части их блузочки, лифчики, юбки, штанишки. Выбежали из дома мои телефонистки — смех и мат. А шеренги не уменьшаются, поднимаются одни, спускаются другие, а вокруг мучениц уже лужи крови, а шеренгам, гоготу и мату нет конца. Девчонки уже без сознания, а оргия продолжается.

Гордо подбоченясь, командует майор А. Но вот поднимается последний, и на два полутрупа набрасываются палачи-сержанты.

Майор А. вытаскивает из кобуры наган и стреляет в окровавленные рты мучениц, и сержанты тащат их изуродованные тела в свинарник, и голодные свиньи начинают отрывать у них уши, носы, груди, и через несколько минут от них остаются только два черепа, кости, позвонки»[49]. (Они могли оказаться сёстрами Вилли Драугеля. — Прим. Р.Г.)

Пьяных солдат, привыкших к насилию, трудно остановить. Рабичев о попытке коменданта города, полковника, остановить вакханалию изнасилований и убийств:

«Между тем находящиеся в неведении солдаты и офицеры разбрелись по городу. Комендант города, старший по званию полковник, пытался организовать круговую оборону, но полупьяные бойцы вытаскивали из квартир женщин и девочек. В критическом положении комендант принимает решение опередить потерявших контроль над собой солдат. По его поручению офицер связи передает мне приказ выставить вокруг костёла боевое охранение из восьми моих автоматчиков, а специально созданная команда отбивает у потерявших контроль над собой воинов-победителей захваченных ими женщин. […] в костёл загоняют около двухсот пятидесяти женщин и девочек, но уже минут через сорок к костёлу подъезжают несколько танков. Танкисты отжимают, оттесняют от входа моих автоматчиков, врываются в храм, сбивают с ног и начинают насиловать женщин. Я ничего не могу сделать. Молодая немка ищет у меня защиты, другая опускается на колени. (И они могли быть сёстрами Вилли Драугеля. — Прим. Р.Г.)

— Герр лейтенант, герр лейтенант!

Надеясь на что-то, окружили меня. Все что-то говорят. А уже весть проносится по городу, и уже выстроилась очередь, и опять этот проклятый гогот, и очередь, и мои солдаты.

— Назад, ё… вашу мать! — ору я и не знаю, куда девать себя и как защитить валяющихся около моих ног, а трагедия стремительно разрастается.

Стоны умирающих женщин. И вот уже по лестнице (зачем? почему?) тащат наверх, на площадку, окровавленных, полуобнаженных, потерявших сознание и через выбитые окна сбрасывают на каменные плиты мостовой. Хватают, раздевают, убивают. […] Такого ещё ни я, никто из моих солдат не видел. […] Танкисты уехали. Тишина. Ночь. Жуткая гора трупов. Не в силах оставаться, мы покидаем костёл.

[…] Я был командиром взвода, меня тошнило, смотрел как бы со стороны, но мои солдаты стояли в этих жутких преступных очередях, смеялись, когда надо было сгорать от стыда, и, по существу, совершали преступления против человечества.

Полковник-регулировщик? Достаточно было одной команды? Но ведь по этому же шоссе проезжал на своем «Виллисе» и командующий 3-м Белорусским фронтом маршал Черняховский.

[…] Так на ком же было больше вины: на солдате из шеренги, на полковнике-регулировщике, на смеющихся полковниках и генералах, на наблюдающем мне, на всех тех, кто говорил, что война всё спишет?

В марте 1945 года моя 31-я армия была переброшена на 1-й Украинский фронт в Силезию, на Данцигское направление. На второй день по приказу маршала Конева перед строем расстреляли сорок советских солдат и офицеров, и ни одного случая изнасилования и убийства мирного населения больше в Силезии не было. Почему этого же не сделал маршал Черняховский в Восточной Пруссии? Сумасшедшая мысль мучает меня — Сталин вызывает Черняховского и шепотом говорит ему:

— А не уничтожить ли нам всех этих восточнопрусских империалистов на корню, территория эта по международным договорам будет нашей, советской?

И Черняховский — Сталину:

— Будет сделано, товарищ генеральный секретарь!»

Лейтенант Рабичев свидетельствует: старшие офицеры лично участвовали в преступлениях, хотя достаточно было одного лишь приказа Конева и расстрела сорока насильников, чтобы мгновенно восстановить дисциплину в войсках.

Из рассказов фронтовиков

Сержант Яков Призант: «Когда вошли в Германию, я был в разведроте. Это потом уже появились приказы не грабить, не убивать, могли и под трибунал отдать. А в первые дни делали что хотели. Заходим в село. Командир выбирает самый красивый дом, его обливают бензином и поджигают. Помню, в кирхе спряталось всё население посёлка. Заходим. Две молодые немки, близнецы лет по восемнадцать, стоят, вцепившись одна в другую. Наш командир тянет одну за руку — не идёт. Тогда он стреляет ей из пистолета в живот и тянет в кусты другую. Я еле сдержался, хотел застрелить его. Но чего б я добился? Пошёл бы под трибунал. Когда вышел приказ Сталина, с этим стало построже. Уже после Победы двое наших изнасиловали немку. Она куда-то пожаловалась. Выстроили роту, и она проходит мимо строя для опознания. Ребят жалко, война закончилась, а им трибунал грозит. Спрятали их, а потом быстро демобилизовали».

Вспоминает Михаил Коряков, военный корреспондент армейской газеты, работавший в Париже в газете, издаваемой советским полпредством, в 1946 году ставший невозвращенцем, один из первых сотрудников радио «Свобода»:

«Население Крейцбурга бежало. В городе остался один дряхлый, глухой старик. У офицеров полка резерва споры вертелись вокруг одной темы: «поджечь — не поджечь», «убить — не убить». Потом я узнал: старика убили. В другом городе я сам, собственными глазами, видел труп женщины: она лежала поперек кровати с раздвинутыми ногами и задранным платьем, и в живот насквозь, до досок кровати, был воткнут длинный четырехгранный штык. […] Наверху, над потолком, раздались женские крики, плач детишек. В волнении стал я одеваться. Девушка и старики Вюнш умоляли меня не ходить туда: убьют! Минувшей ночью убили офицера городской комендатуры, пытавшегося помешать насилию. Всю ночь мы слушали в страхе крики несчастных женщин, плач детей и топот, топот тяжелых солдатских сапог над головой. Утром, когда настал час отъезда, девушка бросилась ко мне в слезах, умоляя не оставлять ее. Тут я узнал страшную вещь: за три недели её изнасиловали — общим счетом — не менее 250 человек! Насиловали и фрау Вюнш, даже на глазах мужа. Два солдата изнасиловали полуслепую и высохшую 78-летнюю фрау Симон»[50].

Командир противотанковой батареи Иосиф Невелев рассказал автору этой книги о настроении, с которым войска входили в Германию: «Столько ненависти было у всех, артиллеристы выбирали самые красивые и ухоженные дома и расстреливали прямой наводкой».

С фронта он вернулся с женой, офицером-военврачом Евгенией Ривилис. В августе 2010-го ей исполнилось девяносто лет. Свой юбилей она отмечала в русском ресторане в пригороде Детройта и, договариваясь с владельцем ресторана, заявила, что «закрывает зал» при одном условии.

— При каком? — насторожился ресторатор.

— Встречаемся здесь через пять лет в том же составе.

Когда я спросил её о военных изнасилованиях и принуждениях старшими офицерами к сексу, она отрезала, изменившись в лице: «Всё было. Не хочу вспоминать…»

Женщина в Берлине

Восточногерманские женщины молчали более полувека и заговорили после премьеры в Германии 23 октября 2008 года художественного фильма Макса Ферберберка «Anonyma — Eine frau in Berlin» («Безымянная — одна женщина в Берлине»). Фильм снят по автобиографической книге берлинской журналистки Марты Хиллерс (Marta Hillers) и рассказывает о сексуальном насилии немецких женщин в конце Второй мировой войны. Анонимная жертва пережила групповые изнасилования в 30-летнем возрасте. В книге, впервые опубликованной на английском языке в 1954 году, на немецком языке — в Женеве в 1959-м и при её жизни не переиздававшейся, она не назвала своё имя (причины вполне понятны) — имя анонимной фрау стало известным после её смерти, в 2001 году.

Хиллерс в 1945 году исполнилось тридцать четыре года. Она начала вести дневник в берлинском бомбоубежище 20 апреля 1945 года; дневнику она поведала, что происходило с ней ежедневно с 20 апреля по 22 июня; дневник стал молчаливым свидетелем неоднократных групповых изнасилований, которым она подверглась…

…Через пять лет она вышла замуж и перебралась в Швейцарию. В Берлине она жить не могла. Ей мучили воспоминания, она не могла от них избавиться и по совету психолога анонимно выплеснула их на бумагу. Профессиональная журналистка старалась разобраться, что же произошло с ней и с её поколением. Её книга — рассказ о трагедии женщин Восточной Германии. Она отважилась анонимно опубликовать дневник с одной лишь целью — высказаться и забыть. Достигла ли она поставленной цели? Нет. Психологические травмы незабываемы. Вплоть до своей кончины Марта Хиллерс скрывала, что является автором этой книги. Читателю исповедовалась анонимная женщина, одна из сотен тысяч жертв сексуальных насилий, с шокирующими подробностями осмелившаяся рассказать, как в послевоенные годы немецкие женщины за кусок хлеба продавали своё тело, вынужденной проституцией спасая жизнь себе и своим детям. Этого соотечественники Хиллерс, оказавшиеся в западной зоне оккупации и не испытавшие того, что выпало на долю их соотечественниц на восточном берегу Одера, не могли им простить.

Марта Хиллерс умерла в июне 2001-го. В 2003 году книга была переиздана, сразу же став бестселлером. Три поколения немцев родилось после войны. Не отягощённые военными воспоминаниями и психологическими травмами, они желали узнать семейные тайны. Табу на тягостные воспоминания, шесть десятилетий хранившиеся в каждой восточнонемецкой семье, были сняты. Встречаясь с прошлым, новое поколение немцев не испытывало страха или стыда. Это происходило не с ними. Германия нарушила заговор молчания и, сбросив идеологические оковы, заговорила о своём прошлом…

В 2007-м дневник Марты Хиллерс прочёл немецкий режиссер Макс Фербербек. Потрясённый прочитанным, он написал сценарий одноименного фильма, неоднократно повторяя, что он создан по рассказам очевидцев и дневникам жертв насилий, и основой сюжета стал дневник Марты Хиллерс Eine Frau in Berlin[51].

Дневник Габриэль Кёпп

Ещё одной жертве, фрау Кёпп, в 1945 году было пятнадцать лет. Через 65 лет молчания 80-летняя профессор физики, Габриэль Кёпп, отважилась на исповедь: «Я была почти ребёнком. И написать эту книгу было непросто, но у меня не было выбора: если не я, то кто?» — сказала она журналисту «Шпигель»[52] в связи с выходом её книги «Why Did I Have To Be A Girl» («Ну почему я родилась девочкой?») — на языке оригинала: «Warum war ich bloss ein Mädchen?» — пояснив решение, давшееся ей с трудом. Книгу воспоминаний, опубликованную в 2010 году, фрау Кёпп посвятила памяти жертв насилий. К откровению её подтолкнули фильм и книга «Anonyma — Eine frau in Berlin». Она нашла в себе мужество рассказать о двух неделях кошмара, пережитых ею, пятнадцатилетней девочкой, в январе 1945-го, когда её многократно насиловали советские солдаты и офицеры. Её история одна из многих.

Семья фрау Кёпп жила в Померании (провинция Восточной Пруссии, подаренная Польше после окончания Второй мировой войны), в городе Шнайдемюль (ныне Пила) — Сталин расплатился с поляками за отторгнутые в 1939-м году восточнопольские земли. При приближении Красной армии 25 января фрау Кёпп с двумя дочерями бежала из города. В поспешном и суетном бегстве девочки отбились от матери. Они сели в товарный поезд, следующий, как им казалось, в Берлин. По дороге поезд попал под артиллерийский обстрел. Дверь товарного вагона была заперта, но хрупкая Габриэль сумела выбраться через окно и добраться до какой-то маленькой деревушки. Сестра осталась в пылающем вагоне…

На следующий день Габи обнаружили советские солдаты. Она выглядела моложе своих пятнадцати лет, но, невзирая на возраст, её дважды изнасиловали. На следующее утро экзекуция повторилось. Ад продолжался две недели. Затем девочку отправили на ферму, откуда ей удалось сбежать. Через пятнадцать месяцев мытарств она разыскала свою мать в Гамбурге. Ей захотелось рассказать ей о пережитых мучениях, но та, не понаслышке знавшая о том, что довелось испытать немецким женщинам и детям, к несчастью родившимися девочками, не захотела её выслушать. Габи искала утешение — материнский отказ её ещё больше травмировал, она почувствовала себя одинокой и никому не нужной. Мы никогда не узнаем, что творилось тогда в душе фрау Кёпп, одну дочь навек потерявшую, вторую — через пятнадцать месяцев чудом нашедшую. Она предложила дочери рассказать о пережитом бумаге…

Отрывки из дневника Габриэль Кёпп прозвучали в передаче «Радио Свободы» 19 мая 2010 года в радиопрограмме «Поверх барьеров с Дмитрием Волчеком» [53]:

«Не успела я перевести дух после того, как удалось избежать насилия в доме, куда меня затащили, — новый ужас прямо на пороге нашей кухни. Из соседней комнаты слышу грубые агрессивные голоса, говорят по-русски. Несколько женщин выбегают из этой комнаты на кухню. Мы с Рут пытаемся выскочить из дома, но натыкаемся на двух красноармейцев: один из них тут же хватает Рут и тащит в коридор. Перепуганная, замечаю на себе взгляд крупного немолодого русского. Я чувствую угрозу, исходящую от этого большого широкоплечего мужчины. Он неожиданно выхватывает у меня из рук мой драгоценный хлебный мешок. Я оказываюсь между окном и столом, русский — напротив меня. Он вываливает всё из моего мешка на стол и ничего не складывает обратно. Я, чтобы выиграть время, начинаю медленно собирать свои пожитки, но, конечно, не могу отвлечь его внимание. Он нетерпеливо даёт мне понять, чтобы я поторопилась. Хватает меня через стол и пытается вытащить из кухни. Я вырываюсь, и снова между нами стол. Тогда он приходит в бешенство, выхватывает пистолет и направляет мне в голову. Я обращаюсь к одной из женщин, которая знает русский, с просьбой перевести мои слова, но она не реагирует. В её глазах я вижу страх. Ясно, что все женщины до смерти перепуганы, и я понимаю, что на их помощь не могу рассчитывать. Никто мне не поможет, мои силы убывают, я больше не смогу сопротивляться. Русский побеждает в этой неравной борьбе, он притягивает меня к себе, снова вырывает мой мешок и кладёт на подоконник. После этого выталкивает меня в тёмный коридор. Куда он меня тащит? Я ничего не вижу — только чувствую под ногами ступеньки, ведущие наверх, на чердак. Там настолько низкая крыша, что даже я не могу полностью распрямиться — наверное, это была комнатка для новорождённого. Русский бросает меня на кровать. Я сопротивляюсь из последних сил, тогда он снова выхватывает пистолет и приставляет мне к виску. Мужество, с которым я несколько часов оказывала сопротивление всем нападавшим, покидает меня. Этот страх — страх, что меня застрелят, оказывается сильнее.

[…] Когда я, спотыкаясь, спустилась с чердака в дом, меня тут же схватил ещё один русский. Только после этого мне удалось вернуться в комнату, где находились беженки».

Фрагмент из воспоминаний Габриэль Кёпп о женщинах-переводчицах Красной армии. Ей казалось, что из женской солидарности они остановят насильников, их материнское чувство, даже подавленное войной, должно возмутиться и оградить детей от насилия. Но переводчица стала соучастницей преступления.

На второй день Габи прикрылась пальто и спряталась под столом среди нескольких мальчиков. Однако уловка её не спасла:

«Мы напряжённо вслушиваемся. Различаем по голосам двоих русских, что находятся в нашей комнате. Они ищут молодых женщин. Переводчица озвучивает всё ту же ложь, что две «панёнки» должны явиться к офицеру. Неужели они всерьёз думают, что кто-то из нас ещё верит их словам? Так как никто из женщин не готов идти добровольно, они угрожают всех нас расстрелять. Мы слышим в нашем укрытии, что Рут они уже готовы увести, но кого ещё, кто будет второй? Женщины дрожат от страха, что кого-то из них сейчас схватят. Я, не видя их, чувствую это, и мне кажется, что они ищут меня взглядами. Эвальд (пятнадцатилетний мальчик, с которым она пряталась под столом. — Прим. Р.Г.) укутывает меня ещё сильнее своим пальто и шепчет мне, чтобы я ни в коем случае не откликалась, пусть другие женщины идут, если они боятся, что их расстреляют. Но тут фрау В. произносит: «А где наша маленькая Габи?»

Она повторяет свой вопрос ещё раз и ещё раз. И в конце концов вытаскивает меня из-под стола. Я думаю с ненавистью: «Со мной, значит, вы можете так — я здесь одна, и некому за меня заступиться». В этой ситуации и Эвальд ничем мне помочь не может. Если бы он попробовал, то солдаты, я уверена, сразу же без колебаний застрелили бы его.

То, что я 60 лет назад сочла подлостью, сегодня я назвала бы куда жёстче. Из холодного эгоизма эти женщины выдали 15-летнюю девочку на растерзание. Прекрасно понимая, что они делают. Эти двое русских не стали бы искать под столом: там лежали мальчики, и меня не было видно. Сейчас, когда я это пишу, во мне клокочет ненависть. Ненависть к тем женщинам, которые промолчали бы, если бы я была дочерью одной из них.

После того как двое налётчиков вынудили нас покинуть комнату, они вытолкали нас во двор. Было очень холодно, снег хрустел под ногами. Нас, подталкивая, повели по деревенской улице и затащили в какой-то дом. В нём темно, всё разгромлено. Почти все окна выбиты. В комнате один из русских зажигает свечку и ставит её на стол. Мерцающий свет выхватывает его немолодое лицо. На столе стоят рюмки, некоторые разбиты. Рут плачет, но слёзы не могут смягчить сердца красноармейцев. Они как будто не понимают нашего страха. Мне тоже очень страшно, но слёз у меня уже больше нет. Да они бы ничем не помогли. Пожилой русский тянет Рут на диван. Они разговаривают — Рут немного знает польский. Другой русский тащит меня в соседнюю комнату. Глубоко во мне кричит полный отчаяния голос: «Почему мне никто не помогает. Я не вынесу всего этого!»

[…] Когда нам с Рут удается покинуть жуткое место и мы мчимся к нашему дому, пухлая Рут рассказывает мне, тяжело переводя дыхание, что её на этот раз не тронули: ей удалось болтовней как-то отвлечь пожилого русского. Рут хотя и молода, но полновата, и ей тяжело бежать, так что мне приходится замедлять ход. Но и так нам удаётся добраться до дома, избежав встреч с другими мучителями. «Если бы мама знала», — думаю я. Фрау В. пытается меня утешить. Среди всех женщин она со мной наиболее дружелюбна. Но мне не нужно её утешение, именно её утешение мне даже особенно не нужно. Это же она меня предала. И она своими словами не в силах изменить то, что уже произошло и чего могло не быть, если бы не её предательство. […] Я валюсь с ног от усталости, чувствую себя раздавленной»[54].

Третий фрагмент из воспоминаний Габриэль Кёпп, и вновь об изнасиловании детей.

«Я слышу, как один из русских хочет увести девочку: её мать многократно повторяет, что ей всего 9 лет. Русский не верит, он говорит, что немецкие солдаты делали то же самое, даже ещё хуже. И другие красноармейцы говорили нам потом, что немцы убили их родителей, братьев, сестер, целые семьи и так далее. […] Я думаю, что русские солдаты такими обвинениями хотят оправдать то, что они себе позволяют с нами […]

Девочка противится, но всё бесполезно. Не поднимая головы, я узнаю её по голосу. Я знаю, что она выглядит минимум на 13 лет, что она заметно крупнее меня. Её мать говорит, что пойдёт вместе с ними. Это бесит русского. Девочка плачет и начинает громко молиться. Это ещё более раздражает парня […] Вскоре после того, как он со своей добычей удалился, снова открывается дверь, и другой русский подходит ко мне. Я делаю вид, что сплю, он поднимает мою голову, смотрит на меня, бормочет нечто вроде «слишком мала» и оставляет меня в покое».

Что бы ни говорили адвокаты насильников, прикрываясь фразами, что немцы делали то же самое, и ещё хуже (если говорить о лагерях смерти и газовых камерах, то они правы), но нет воспоминаний советских детей, аналогичных воспоминаниям Габриэль Кёпп. Были неоднократные случаи изнасилований, особенно в районах, охваченных партизанским движением, где зверствовали каратели, национальную принадлежность которых населению трудно было идентифицировать — эсэсовцы носили немецкую форму; но не было массовых групповых изнасилований вермахтом всего женского населения Киева и Минска… Не было. Хотя бы потому, что расовые законы категорически запрещали арийцам секс с низшей расой.

Габриэль «повезло» — травмированная морально и истерзанная физически, она осталась живой. А 15-летнего Эвальда Куске, с которым Габи подружилась, расстреляли. Это произошло через 4 дня, 29 января. В дом к беженкам вбежал крестьянин, успевший сказать, что за ним гонятся пьяные солдаты. Солдаты ворвались в комнату, нашли крестьянина, поинтересовались у присутствующих, есть ли среди них переводчик. Эвальд откликнулся (он немного знал польский язык) и поплатился. Расспросив крестьянина, солдаты выволокли его во двор и расстреляли. Затем они расстреляли мальчика…

Женская судьба Габриэль Кёпп трагическая. После 14-дневных пыток у неё исчезли месячные — их не было более семи месяцев; немецкие психологи, наблюдавшие более ста тысяч женщин, обратившихся к ним за психологической помощью, назвали это явление «красноармейским синдромом», или «красноармейской болезнью».

Габриэль Кёпп стала физиком, специалистом по элементарным частицам, профессором университета. Кошмарные сны, мучавшие её всю жизнь, не позволили ей создать семью — ни с одним мужчиной она не смогла сексуально сблизиться.

Психоаналитик, к которому Кёпп обратилась за помощью в 47-летнем возрасте, посоветовал ей написать книгу, но она не сразу решилась выплеснуть на бумагу свои чувства. В интервью Der Spiegel она призналась: «Работа над книгой стала для меня облегчением, но были моменты или даже часы, когда я просто выла во время работы. Но я должна была всё это высказать, мне это было важно, ведь это важная часть моей жизни». Одна из рецензий на её книгу названа удивительно точно: «14 дней пожизненно»…

…2018 год. Их осталось немного, бряцающих орденами и медалями завоевателей Восточной Пруссии, один из них, бронзовый, в исполнении скульптора Вучечича, долгое время возвышался в Трептов-парке, непонятно с какой целью держа в руках немецкую девочку. Судьба победителей разная. Одни бедствуют в нищете в разваливающихся каморках и до сих пор ожидают квартир, обещанных сначала к 50-летию, а затем к 70-летию Победы, другие — рассказывают правнукам о героической молодости и к 9 мая набирают охапки цветов. О негативе они постарались забыть…

Историк Биргит Бек-Хеппнер написала в послесловии к исповеди Габриэль Кёпп, что истинное количество изнасилованных женщин мы никогда уже не узнаем: «Статистика по Берлину, опирающаяся на данные медицинских учреждений, куда обращались пострадавшие от изнасилований женщины, приводится в книге Хельке Зандер и Барбары Йон «Освободители и освобождённые» — там говорится о 110 тысячах женщин, изнасилованных в Берлине, но это, так сказать, белые цифры, ведь многие женщины не обращались к врачам. К тому же многих женщин насиловали неоднократно».

Статистические данные, приведенные Зандер и Йон, основанные на записях о количестве пациентов, обратившихся к врачам, ужасающие: «К моменту штурма Берлина […] в городе жили 1,4 миллиона девушек и женщин. В результате изнасилований 11 тысяч из них забеременели. Примерно 10 тысяч женщин расстались с жизнью»[55].

Цифры эти неоспоримые. Вопрос к читателям, не к авторам и редакторам сборника «Великая оболганная война — 2. Нам не за что каяться!» Действительно ли нам [им] не за что каяться? Сексуальные преступления, совершённые «в рамках широкомасштабного или систематического нападения на любых гражданских лиц, если такое нападение совершается сознательно», подпадают под квалифицированные Римским статутом преступления против человечности. Впрочем, авторов сборника можно понять. Россия подписала Римский статут, но… не ратифицировала[56]. Поэтому им каяться не за что. Об их удали поведал Солженицын в поэме «Прусские ночи»:

Что происходило дальше, рассказали Рабичев, Габриэль Кёпп… Как поведала покорителям Восточной Пруссии наводчица из поэмы «Прусские ночи»: «немок-целок полон дом!»

Anonyma — Eine frau in Berlin. Стокгольмский синдром

Сюжет фильма Лилианы Кавани «Ночной портье» (The Night Porter), 1974 год, надуман. Случайная встреча в венской гостинице в 1957 году перевернула жизнь нациста, эсэсовского офицера, палача концлагеря смерти, после войны избежавшего наказания и работающего ночным портье, и еврейки, бывшей узницы лагеря смерти, чудом выжившей в нацистском аду и после войны вышедшей замуж за известного дирижёра. Жертва и палач узнали друг друга. Садомазохистские отношения, бывшие между ними в концлагере, разожгли взаимное сексуальное влечение, противоестественное при нынешних обстоятельствах. Она забывает о муже-дирижёре, благополучной и обеспеченной семейной жизни, приобретает в антикварной лавке распашонку, точно такую же, какую, прежде чем насиловать, надевал на неё нацист…

Этот фильм с садомазохистскими сценами и с надуманной историей, никогда, подчёркиваю, никогда не бывшей в действительности (Нюрнбергские расовые законы запрещали эсэсовцам секс с не арийками), тягостен для просмотра. Он кощунственный по отношению к узникам концлагерей, к памяти женщин, которых перед казнью фашисты заставили обнажиться и которые, даже глядя Смерти в глаза, стыдливо закрывали руками грудь. Но возможно ли, что в реальной жизни жертва потянется к своему палачу? Что подвигло Лилиану Кавани на такой фильм?

…Неудачная попытка ограбления банка в Стокгольме в августе 1973-го, сопровождавшаяся захватом заложников, привела к неожиданному результату: после освобождения заложники стали на защиту преступников; одна из бывших заложниц даже развелась с мужем и обручилась с похитителем, не дожидаясь выхода его из тюрьмы. Осмысливая их поведение, не укладывающееся в общепринятые рамки — одна из заложниц не воспользовалась возможностью побега, — шведский криминалист Нильс Бейерот заговорил о защитно-подсознательной «травматической связи», соединяющей жертву с агрессором[57]. Он ввёл в обращение термин «стокгольмский синдром»: в шоковом состоянии жертва начинает сочувствовать преступнику и оправдывать его действия. Бейерот не был первооткрывателем. Механизм психологической защиты, лежащий в основе стокгольмского синдрома, описан в 1936 году Анной Фрейд, младшей дочерью Зигмунда Фрейда, основателя психоанализа, и назывался яснее — «идентификация с агрессором».

Однако сформулируем вопрос о симпатии жертвы к преступнику иначе, учитывая тот факт, что две стокгольмские заложницы по собственной инициативе вступили в интимную связь с похитителями: возможно ли, чтобы жертву сексуальных насилий настолько потянуло к насильнику, что она стала его оправдывать? На ум сразу же приходит дневник Марты Хиллерс: Eine Frau in Berlin. В отличие от надуманной истории Лилианы Кавани, она описывает реальную историю, свою.

Марта призналась, что, когда её насиловал советский майор, она испытала оргазм. У неё возникла симпатия к преступнику, она осмелилась об этом написать, нарушая общепризнанные нормы морали. Теперь в её глазах русские солдаты не банда насильников и убийц, а отдельно взятые нормальные люди, много пережившие от её соотечественников. Она им сочувствует (да-да, сочувствует!), испытывает чувство вины за Германию и считает, что своим телом должна эту вину искупить. Чем не моральный садомазохизм? Психологи знают: малый процент людей подвержен сексуальным отклонениям, о которых они не подозревают. Осуждать их за это? Порицать за склонность к сексуальным девиациям, как, например, к фетишизму? Случай Марты — один из видов девиации. Она не находит ничего необычного в своих чувствах и пишет, оправдывая симпатию к насильнику тем, что немецкие женщины запросто влюблялись в героев вермахта, до умопомрачения превозносили Гитлера и истерично кричали, что жаждут родить от него ребёнка.

История Марты Хиллерс (в части сексуального удовлетворения) не типична. Марта пишет, и это стало частью «красноармейской болезни»: немецкие женщины, подвергнувшиеся изнасилованиям, с отчуждением смотрели на своих психологически сломленных мужей, вернувшихся из плена. Они проиграли войну, отдали жён на растерзание победителей и как мужчины упали в женских глазах. А мужья? Они знали, что происходило с жёнами, когда они находились в плену (свидетелями изнасилований зачастую оказывались соседи, родители, дети…), и стыдливо опускали глаза.

Оправдывая свои действия и желая вызвать у немецких женщин чувство вины, насильники говорили, что их мужья в России делали то же самое. Об этом писала Габриэль Кёпп. Но она не верила, что её дядя и отец могли совершить то, что с ней сделали красноармейцы…

В книге «Эрих Кох перед польским судом»[58], документальном рассказе о судебном процессе над оберпрезидентом Восточной Пруссии и рейхскомиссаром Украины Эрихом Кохом, опубликованы групповые фотографии обнажённых еврейских женщин, плотно стоящих перед расстрельным рвом. Голые женщины (их одежда должна послужить рейху) перед расстрелом стыдливо прикрывали руками груди. Эсэсовцы фотографировали их с наслаждением, не гнушались запечатлеть себя на фоне обнажённых жертв, ожидающих пули, и хранили снимки в своих портмоне.

Я не могу забыть фотографии голых и полуобнажённых женщин, жертв львовского еврейского погрома июля 1941-го, и разделяю гнев тех, кто в каждом освобождённом от фашистов населённом пункте клялся самой лютой казнью отомстить немцам и их пособникам. Слова «немец» и «фашист» в годы войны были синонимами, и понимаю тех, кто на могилах советских детей клялся пролить кровь немецких детей и мечтал увидеть слёзы немецких матерей, родивших и воспитавших нелюдей. Но одно дело — поклясться в минуты гнева и скорби, другое — самому совершить насилие и стать вровень с наци, оказаться таким же садистом, насилующим малых детей и 80-летних старух. И уж совсем непонятно, почему красноармейская месть распространилась на другие народы, и сексуальному насилию подверглись польки, чешки, сербки, венгерки… Этой участи не избежали остарбайтеры, жёны и дочери солдат Красной армии, вывезенные на работу в Германию, и даже узницы нацистских концлагерей.

Бивор приводит рассказ Ганса Лёвенштайна, немецкого полуеврея, в конце войны переведенного из концлагеря в Потсдаме в лагерь на север Берлина. Среди шестисот заключённых были немецкие евреи, входившие в привилегированную группу, — организаторы берлинских Олимпийских игр и иностранные евреи, в основном из Южной Америки, родственники которых выкупали их жизнь, снабжая администрацию лагеря кофейными зернами. Комендант лагеря, оберштурмбанфюрер СС Доберке, получил приказ расстрелять заключённых. Выборный представитель заключённых обратился к нему с предложением: «Война закончена. Если вы спасёте наши жизни, мы спасём вашу». Через два часа после вручения ему документа, подписанного всеми заключёнными, узники обнаружили, что ворота лагеря настежь распахнуты, эсэсовская охрана исчезла. Вскоре появились советские солдаты, начавшие насиловать еврейских девушек и женщин, узниц нацистского лагеря смерти[59].

Возникло ли когда-нибудь у насильников чувство вины? Чего вдруг?! Бывший комсорг танковой роты гордо признался, сваливая вину на немок: «Все они поднимали перед нами юбки и ложились на кровать». Он же хвастался: «Два миллиона детей рождены в Германии от советских солдат»[60].

Советский ветеран войны, майор, «научно» объяснял британскому журналисту, что солдаты так долго были лишены женщин, что порой вступали в сексуальный контакт с шестидесяти-, семидесяти-, а то и восьмидесятилетними старухами. Рассказчик, похоже, этим гордился. «Для немецких старух, — мудрствовал майор-геронтофил, — такие вещи были весьма удивительны, если не сказать приятны». Думал ли он в эти минуты о своей матери, произнося эту мерзость?

В фильме Макса Ферберберка есть эпизод, когда красноармеец, участвовавший в изнасилованиях, говорит героине фильма (прототипом, напомню, является Марта Хиллерс), что в его родной деревне немцы могли запросто размозжить ребёнку голову. Женщина потрясена, но, не желая это показывать, холодно спросила: «Ты это сам видел или слышал от других?»

— Сам видел, — без колебаний ответил красноармеец, усвоивший психологический трюк, оправдывающий насилие: надо вызвать у жертвы чувство вины.

Эпизод из дневника Марты Хиллерс. Она закончила Сорбонну, свободно владела русским и французским языками и обычно помогала немецким женщинам, нуждающимся в помощи. Однажды она пожаловалась русскому майору, тому самому, с которым испытала оргазм, на красноармейцев, насилующих женщин. Что же она услышала? Майор спросил её усталым и равнодушным голосом: «Что означают пять минут насилия по сравнению с несколькими годами войны, пережитыми солдатами?»

У Марты явно выработался стокгольмский синдром (лучше всё-таки назвать его определением Анны Фрейд: «идентификация с агрессором»), и она отреагировала на циничное заявление адекватно. Теперь, когда к случайной прохожей, немке, на улице пристал красноармеец и та воззвала о помощи, Марта безучастно прошла мимо. Она приняла теорию русского майора о ничего не значащих пяти минутах, которыми немка обязана расплатиться за преступления соотечественников.

Больше о Марте Хиллерс сказать нечего. Ни в оправдание, ни в осуждение. Как очевидец, для суда истории показания она оставила. Она писала, что немецкие женщины не верили, когда заговорили о концлагерях смерти и газовых камерах, что солдаты вермахта совершали военные преступления. Они приписывали злодеяния войскам СС и гестапо.

Что ж, советские люди так же верили в благородство и непогрешимость Красной армии и военные преступления приписывали уголовникам из штрафбатов. Неведомо им было, что значительную часть штрафбата составляли не уголовники, а бойцы, вышедшие из окружения, бежавшие из плена, или лица, не по своей вине оказавшиеся на временно оккупированных территориях. Во многое не верили советские люди: ни в ГУЛАГ, ни в психушки для инакомыслящих. Не верили западным радиоголосам о масштабах Чернобыльской катастрофы и 1 мая выходили на демонстрацию в Киеве, подвергнутом радиоактивному заражению…

«Падение Берлина. 1945»

Книга Энтони Бивора «Berlin. The Downfall 1945», на русском языке — «Падение Берлина. 1945» — при её написании использованы источники, никогда не публиковавшиеся в стране, бережно охраняющей от своих граждан «секреты Полишинеля»[61] — ударила по сердцам советских историков. (Автор не оговорился, хотя Советский Союз рухнул в 1991-м, советские историки здравствуют и поныне.) Англичанина назвали «несерьёзным историком», пытающимся пересмотреть (ни много ни мало) итоги Второй мировой войны. «Нашим ответом Чемберлену»[62] стала книга Владимира Богомолов «Жизнь моя, иль ты приснилась мне?», которая, как сказано в аннотации издательства, опровергает «измышления писателей и псевдоисториков, пытающихся принизить значение нашей Победы». Круто!

Победа, Великая Победа (с большой буквы) — праздник, который «радость со слезами на глазах», объединяет всех, живших когда-то на одной шестой части суши. Великая Победа и правдивая история ВОВ — вещи абсолютно разные. Нет в мемуарах маршала Жукова объяснения, почему летом 42-го бросили в Крыму на произвол судьбы 95-тысячную Приморскую армию, почти целиком попавшую в плен, бойцов и командиров которой причислили к изменникам Родины и, вплоть до развала СССР, не считали ветеранами войны. Среди них была Александра Тимофеевна Мараренко.

Санинструктор Мараренко добровольцем ушла на фронт в июле 1941-го. В составе 25-й Чапаевской дивизии защищала Одессу и Севастополь, в июле 1942-го попала в плен вместе с остатками Приморской армии. Она рассказала автору этой книги о первых днях плена.

Крым. Жаркое лето 1942 года. Нескончаемая колонна пленных бредёт по разбитой камнями дороге. Её ноги в крови. Рядом плетутся, еле передвигая ноги, девушки из санитарного взвода. Колона подошла к реке. Несколько пленных, включая шедших рядом с ней девушек, желая освежить ноги, по щиколотку вошли в воду — конвоир, развлекаясь, кинул в воду гранату. На воде остались плавающие тела…

…Родина СМЕРШом встретила бойцов Приморской армии, не по своей вине оказавшихся в немецком плену. В советское время ветераном войны Александра Тимофеевна не считалась. Лишь в январе 1995-го был опубликован указ Ельцина «О восстановлении законных прав российских граждан — бывших советских военнопленных и гражданских лиц, репатриированных в период Великой Отечественной войны и в послевоенный период»[63].

После смерти Сталина Берия предлагал написать правдивую историю Великой Отечественной войны, но ему быстро закрыли рот. Правдивая история не служанка политических партий, правительств и государств. Непредвзятый читатель, привыкший и умеющий выслушивать оппонентов, с интересом прочитает художественно-историческое исследование о последних месяцах войны — «Падение Берлина. 1945».

К книге Богомолова о последних месяцах войны (она писалась как «наш ответ Бивору») обратимся в порядке очерёдности появления обеих книг и поблагодарим Богомолова за приведенные документы. В остальном его книга ничем не отличается от воспоминаний советского лейтенанта-пехотинца, даже не ротного — взводного, привыкшего аккуратно обходить «минное поле» истории и описывать фронт шириной в полкилометра.

600-страничная книга британского писателя и военного историка Энтони Бивора «Berlin. The Downfall 1945», сенсационная и в научном смысле безупречно оформленная, затронувшая болевые точки советской истории, к которым прежде прикасаться было запрещено, бесценна для читателей, изучавших историю войны на лживых (в силу цензуры и обстоятельств) мемуарах советских маршалов. Сразу же после перевода книги на русский язык «советскими историками» она была признана еретической. Последовали обвинения в непрофессионализме. Бивора назвали «альтернативным историком и русофобом», и поэтому, прежде чем на эту книгу ссылаться, выдержки из научной биографии автора:

Энтони Бивор, британский писатель, почётный доктор гуманитарных наук Кентского университета. Член Королевского общества искусств и литературы. Профессор Школы истории, классической филологии и археологии при Биркбек-колледже Лондонского университета (School of History, Classics and Archaeology at Birkbeck College, University of London).

Автор монографии «Гражданская война в Испании» (1982 г.); второе издание (2005 г.) признано в Испании бестселлером № 1. Книга «Сталинград» (1998 г.) получила первую премию Самуэля Джонсона (Samuel Johnson), премию Вульфсона (Wolfson) по истории и литературную премию Хауторндена (Hawthornden).

Книга «Падение Берлина. 1945» (Лондон, 2002 г.) стала бестселлером в 7 странах, не считая Великобритании, и вошла в пятёрку наиболее читаемых книг ещё в девяти странах.

Кино- и театральный режиссёр капитан Захар Аграненко командовал подразделением морской пехоты, воевавшим в Восточной Пруссии. Во фронтовом дневнике Аграненко, на который ссылается Бивор, написано о групповых изнасилованиях немецких женщин: по десять-двенадцать морских пехотинцев набрасывались на жертву, и напуганные немки, «доведенные до отчаянья», — слова Аграненко — сами предлагали себя морпехам, надеясь избежать убийства. Зачастую этим «месть» и заканчивалась. Легендарная морская пехота действительно внушала врагу ужас и страх!

Не оправдались надежды немецких женщин, что женщины-военнослужащие их защитят. Расчёт на женскую солидарность не состоялся. По воспоминаниям немок, они смеялись, наблюдая насилие, и не препятствовали. Капитан Аграненко был удивлён, когда 21-летняя девушка из его разведывательного подразделения сказала ему, одобряя массовые изнасилования: «Поведение наших солдат в отношении немцев, особенно немецких женщин, совершенно корректное».

Литературовед (германист) Лев Копелев, в 1941-м записавшийся добровольцем в Красную армию, благодаря знанию немецкого языка служил пропагандистом и переводчиком в группе войск, вошедших в Восточную Пруссию. Когда одна из его помощниц в политотделе грубо пошутила по поводу изнасилования немок, он не выдержал и дал ей резкую отповедь. Вот тогда СМЕРШ спохватился! Копелева арестовали и приговорили к 10 годам тюремного заключения за пропаганду «буржуазного гуманизма» и «сочувствие к противнику». В «шарашке» Копелев познакомился с Солженицыным, он стал прототипом Рубина в романе Солженицына «В круге первом».

Копелев вспоминал, как в Алленштейне он услышал пронзительный женский крик и увидел, как испуганная молодая девушка, крича: «Я полька! Святая Мария, я полька!» — убегала от двух пьяных советских танкистов. Несчастная думала, что это остановит пьяных солдат, не догадываясь, что национальность для насильников не имела значения — им нужна женщина, любая женщина, какая на глаза попадётся, как в известной песне Владимира Высоцкого: «Она ж хрипит, она же грязная, / И глаз подбит, и ноги разные, / Всегда одета, как уборщица… / — Плевать на это — очень хочется!»

В том, что касалось грабежей и насилия, даже в тылу армия оставалась неуправляемой. Советский комендант города Лауенбург жаловался Аграненко, что он бессилен остановить насилие на улицах города хотя бы той причине, что руководит насилием офицерский корпус. Аграненко записал в дневнике, как один из офицеров-кавалеристов пояснил ему необходимость насилия: немецкие женщины «слишком гордые», и их нужно «оседлать». Надо понимать его слова так: приставить пистолет к виску, всадить шпоры в бок, а затем засадить по самые небьющиеся тестикулы…

Какое войско представляла собой вошедшая в Германию Красная армия? Вычитавшие из дневника Марты Хиггенс только то, как она достигла оргазма, и гордящиеся мужской доблестью безымянных майоров-насильников, будут разочарованы.

Первыми друзьями мародёров стали моторы и лошадиные силы. Много ли пехотинец унесёт в вещевом мешке? Часы, портсигар, зажигалку… Танкисты привязывали награбленное имущество к броне танков, кавалеристы прикрепляли мешки с трофеями к сёдлам, водители штабных машин забивали трофеями «джипы», «доджи» и «студебекеры». Грузовые машины для подвоза боеприпасов к передовым частям наполовину были загружены трофейным имуществом; тыловые повозки, использовавшие конную тягу, заполнены были ценностями, которые из-за габаритов или недостатка времени передовые части не могли унести. Антагонизм между передовыми и тыловыми подразделениями привёл к тому, что фронтовики, не желая оставлять ценности для «тыловых и штабных крыс», варварски всё уничтожали, резали картины и гобелены, разбивали антикварную мебель и поджигали богатые дома.

«Тылы» возмутились, когда появился приказ прекратить уничтожать и экспроприировать ценности, которые пойдут на пользу социалистическому отечеству.

В чем, однако, было полное единодушие передовых и тыловых подразделений — отношение к женщинам. Немецкие женщины для социалистического отечества ценности не представляли, и этот военный трофей, как и водку, позволялось использовать безо всяких ограничений, «пока лошадь не сдохнет».

Мародёрствующая армия вывозила всё, что в состоянии была увезти. Разграбление Германии (помимо государственного, санкционированного Сталиным и узаконенного репарациями) происходило в таких масштабах, что остановить увлёкшийся обогащением генералитет могло только «трофейное дело»[64], открытое прокуратурой в 1946 году по личному указанию Сталина. Всё, что солдат мог унести, помещалось в вещмешке или отправлялось посылками (принимались отправления весом до пяти килограммов, и отсылалось всё, вплоть до электролампочек и оконных рам), генералы и высшие офицеры — размах иной, грабили эшелонами и машинами. Офицерам разрешалось отсылать домой десятикилограммовые посылки — фактически это стало полуофициальным одобрением грабежей. В советских квартирах появились антикварные вещи, вывезенные из Германии (хозяева с гордостью их называли «трофейными»). К их владельцам относились уважительно. Ветераны войны, у которых при Сталине отобрали ежемесячные выплаты за орден или медаль, в эпоху полковника Брежнева, раздувшего себя до погон маршала, стали заслуженными людьми. Денежные выплаты им не вернули, зато к две тысячи энному году обещали квартиру.

Бивор приводит отрывки из фронтовых дневников писателя Василия Гроссмана, в которых рассказывается об ограблении города Шверин (Schwerin) (ныне административный центр федеральной земли Мекленбург — Передняя Померания). Город, основанный в XI веке, в XVI столетии назывался «Северная Флоренция».

Красная армия вошла в Шверин 2 мая. 1 июня город перешёл под контроль британской армии, а ещё через месяц, 1 июля, согласно договорённостям о разграничении оккупационных зон, многострадальный Шверин оказался в советской зоне оккупации. Позже он вошёл в состав Германской Демократической Республики (ГДР).

Надолго запомнил Шверин май 1945-го.

Из дневника Гроссмана: «Город был в огне, но грабежи продолжались… Из окна горящей квартиры выпрыгнула женщина… Пожары продолжались всю ночь… К коменданту города пришла женщина, одетая в траур, и молодая девушка. Лицо, шея, руки девушки были покрыты синяками. Слабым голосом женщина рассказала, что эту девушку изнасиловал солдат из штабной роты связи. Тот солдат также присутствовал здесь. У него было толстое красное лицо и заспанные глаза. Комендант города вёл допрос всех троих присутствовавших»[65].

Ужас видел Гроссман в глазах германских женщин и девушек. В другом месте Гроссман написал, как некий немец, немного знающий русский язык, пожаловался ему, что в этот день его жену по очереди изнасиловали десять солдат.

Ещё одна дневниковая запись о страданиях молодой немецкой матери, которую беспрерывно насиловали в сарае на ферме. Её родственники умоляли солдат оставить её в покое, поскольку ей пора кормить грудью ребёнка и он постоянно плачет. Но какой ребёнок остановит солдат, когда у детородного органа кипит «ярость благородная»!

Как будто не существовало воинских штабов и офицеров — ответственных за дисциплину, куда-то исчезли политработники, ответственные за моральный облик, попрятались коммунисты — «честь и совесть эпохи», и куда-то подевался СМЕРШ — абсолютно всё контролирующий. Пьяная армия как будто сама себе была предоставлена.

На самом деле это было не так, и о главной причине вседозволенности в том, что касалось грабежей и насилия, мы будем ещё говорить.

Войска НКВД. Бивор напомнил о них, ссылаясь на доклад генерала Серова, уполномоченного НКВД по 1-му Белорусскому фронту и начальника охраны тыла 1-го Белорусского фронта (по май 1945-го).

8 марта 1945 года в Международный женский день генерал Серов доложил наркому внутренних дел Берии, что среди немецких женщин возросло число самоубийств. Через четыре дня он информировал наркома, что на севере Восточной Пруссии (в районе наступления войск Черняховского) количество самоубийств, особенно среди женщин, приобретает угрожающие размеры. Самоубийцы, не имевшие оружия или смертельного яда, как правило, вешались на чердаках домов, закрепив верёвку на верхней балке. Были случаи, когда матери, не нашедшие в себе силы повесить своих детей, перерезали им вены, а затем — себе.

Ну и что? Какие меры для наведения порядка предпринял начальник охраны тыла 1-го Белорусского фронта? А никакие! Доложил обстановку и стал ждать указаний.

29 мая дисциплинированный генерал Серов удостоен звания Героя Советского Союза. В июне 1945-го (за отличное управление тылом) назначен заместителем Командующего Советской военной администрации Германии по делам гражданской администрации и уполномоченным НКВД СССР по Группе советских оккупационных войск в Германии.

Остаётся добавить: с 1954 по 1958 годы он был председателем КГБ СССР, а с 1958 по 1963 годы — начальником Главного разведывательного управления Генштаба. Если бы не «дело Пеньковского», которому Серов протежировал, кто знает, каких бы высот он достиг (он был уже членом ЦК КПСС и при благоприятно сложившихся обстоятельствах мог претендовать на кресло Генсека; Андропов ведь дослужился). В апреле 1965-го за «использование служебного положения в личных целях», разжалованный до генерал-майора, он был отправлен в отставку и прожил долгую жизнь; умер 1 июля 1990-го. Он получал генеральскую пенсию, ветеранские пайки и даже написал мемуары, в которых так и не пояснил, почему не отдал приказ войскам НКВД навести порядок и прекратить массовые изнасилования.

Любые попытки оправдать поведение советских солдат россказнями, что они мстили за преступления нацистов, убиенных родственников и сожжённые жилища, несостоятельны, когда задаётся вопрос, кому они мстили, насилуя угнанных на принудительные работы и освобождённых из фашистской неволи украинок, русских, полек и белорусок? Генерал Серов, получивший за Восточную Пруссию звание Героя Советского Союза, на этот вопрос не ответил. Промолчали маршалы — Жуков, Рокоссовский, Конев… Приходится читать Бивора.

Наконец Красная армия добралась до Берлина, или, как писали советские пропагандисты, «до логова фашистского зверя». Заместитель Верховного главнокомандующего и командующий 1-м Белорусским фронтом маршал Жуков не стал ни с кем делить честь взятия Берлина. «Мы за ценой не постоим» означало, что из 908 500 человек, участвовавших в Берлинской операции, Жуков за две недели боёв положил 179 490 человек (19,7 %)[66]. Почти двадцать процентов боевых потерь в последние дни войны, исход которой уже предрешён? Заместитель Верховного главнокомандующего лично взял на себя ответственность за Берлин и за всё происходящее в городе. Посмотрим же, как он справился с управлением войсками. Это, как мы теперь знаем, не только боевые действия.

Рассказ Бивора с минимальными сокращениями и незначительными авторскими стилистическими правками, никак не влияющими на содержание:

Воспоминания Герды Петерсон. Девятнадцатилетняя Герда, укравшая из вагона на станции Нойкёльн (станция Берлинского метрополитена) солодовые таблетки из рациона лётчиков люфтваффе, жила в одном доме с девушкой, которую звали Кармен и которая была членом Союза германских девушек — женского варианта гитлерюгенда. Над кроватью Кармен висели открытки с изображением немецких асов, и она ужасно рыдала, когда погиб Мольдерс — знаменитый герой воздушных боев. Ночь на 26 апреля, когда советские войска вступили в Нойкёльн (административный округ Берлина), была необычно спокойной. Все жители дома спрятались в подвале. До них доносился грохот танков, идущих по улице. Спустя некоторое время пахнуло свежим воздухом, означавшим, что дверь подвала отворилась, и первое русское слово, которое они услышали, было «Стой!» Появился советский солдат, по виду из Средней Азии, который собрал у немцев кольца, наручные часы и ювелирные украшения. Мать Герды спрятала дочь под кучей белья. Через некоторое время появился второй солдат, русский, и знаком показал, что хочет забрать с собой младшую сестру Герды. Однако мать положила на колени своего ребёнка и опустила глаза. Тогда солдат обратился к сидевшему рядом мужчине и приказал объяснить женщине, что от неё хотят; мужчина сделал вид, что не понял его. Солдат продолжал настаивать, но сестра Герды не сдвинулась с места. Обескураженный молодой солдат был вынужден ретироваться.

Утром жителям дома показалось, что они отделались достаточно легко. До них уже дошли слухи о том, что творилось в близлежащих кварталах. Была убита дочь мясника, которая попыталась сопротивляться насильникам. Невестку Герды, жившую неподалёку, жестоко изнасиловали русские солдаты, и вся её семья решила покончить жизнь самоубийством. Родители девушки повесились, но саму её соседи успели вытащить из петли и привести в квартиру Петерсонов. На её шее были видны следы от верёвки. Осознав, что её родители умерли, а она чудом осталась жива, девушка забилась в угол и не отвечала ни на какие вопросы.

На следующую ночь жители дома решили покинуть подвал. Больше двадцати женщин и детей разместились в одной комнате; на ночь они боялись оставаться наедине. Фрау Петерсон спрятала дочерей и невестку под столом, покрытым большой скатертью, свисавшей почти до пола. Это сделано было вовремя. Вскоре Герда услышала русскую речь и звуки шагов советских солдат. Один из них подошёл настолько близко к столу, что она легко могла бы дотронуться до его сапог. Солдаты забрали из комнаты трёх женщин, Кармен была среди них, и удалились. Герда слышала её пронзительный крик. Ей казалось странным, что Кармен постоянно выкрикивала её имя. Вскоре крик сменили рыдания.

Видя, что русские солдаты заняты другими жертвами, фрау Петерсон приняла отчаянное решение. Она прошептала трём молодым женщинам, прятавшимся под столом: «Они ещё вернутся», — и повела за собой в свою собственную комнату на полуразрушенном последнем этаже дома. Всю ночь Герда провела на балконе, решив, что при появлении русских солдат обязательно с него спрыгнет. Главной проблемой стала необходимость предотвратить плач маленькой девочки. Случайно она вспомнила о солодовых таблетках из рациона лётчиков люфтваффе, и, как только девочка готова была разрыдаться, женщины клали ей в рот очередную таблетку. Лицо ребёнка вскоре покрылось коричневыми пятнами, но эта тактика себя оправдала.

Следующее утро принесло некоторое облегчение. Часть советских солдат отсыпалась после вчерашнего дебоша, другая — ушла в бой. Женщины вернулись в свои квартиры и обнаружили мятые кровати, на которых ночью развлекались солдаты…

Герда подошла к Кармен, сказала ей несколько сочувственных слов и поинтересовалась, почему она так настойчиво выкрикивала её имя. Кармен подняла полные ненависти глаза и посмотрела на Герду.

— Почему это была я, а не ты?

Герда поняла, что послужило причиной её криков. Две женщины никогда больше не разговаривали друг с другом.

В Дахлеме (Dahlem), район в составе берлинского административного округа Штеглиц-Целендорф, советские офицеры посетили сестру Кунигунду, настоятельницу женского монастыря, в котором находились сиротский приют и родильный дом, — писал в 1946 году по горячим следам Остин Апп. — Офицеры вели себя безупречно (в советской армии было немало солдат и офицеров, пытавшихся защитить мирное население), но предупредили её, что следует опасаться не фронтовиков, а тыловых частей Красной армии, которые вскоре появятся[67].

Так происходило и на Восточном фронте, случалось, солдаты вермахта пытались предупредить мирное население, евреев в основном, что за ними идёт СС. Красноармейские офицеры, предупредившие настоятельницу женского монастыря о грядущей опасности, оказались правы: солдаты-тыловики вторглись на территорию монастыря и безжалостно всех изнасиловали: монахинь, медсестёр, беременных женщин и рожениц.

Красная армия была разнородной и по национальному составу, и по образовательному уровню — одни видели в каждом немецком ребёнке будущего эсэсовца, другие делились с немецкими детьми продуктами питания; были солдаты и офицеры, разогретые алкоголем и жестоко насиловавшие женщин и детей, но были и осуждавшие насилие и пытавшиеся этому воспрепятствовать. Но там, где, как в Восточной Пруссии, насилие было частью государственной политики, целью которой было до смерти напугать гражданское население и заставить его покинуть места, отходящие к СССР, публично осуждавших насилие, таких как Лев Копелев, арестовывали и обвиняли в сочувствии и гуманности к неприятелю.

Напомним статистические данные, приведенные Хельке Зандер и Барбарой Йон, из книги «Освободители и освобождённые» о битве за Берлин, выигранной маршалом Жуковым. Из 1,4 миллиона девушек и женщин, живших в Берлине перед началом штурма, как минимум 110 тысяч подверглись изнасилованиям. Из них 11 тысяч забеременели. 10 тысяч женщин были убиты или покончили с собой, не вынеся надругательств.

Есть и другие цифры, ненамного отличающиеся. По информации двух берлинских больниц, жертвами изнасилований стали от 95 тысяч до 130 тысяч женщин. Но это лишь видимые цифры: многие женщины, опасаясь огласки, не обращались к врачам. Большинство стали жертвами групповых изнасилований. Эти цифры статистика учитывает.

От описания сцен насилия автор устал. В нью-йоркской квартире он может отвлечься от берлинского кошмара весны 1945-го просмотром бескровных футбольных трагедий — судейских ошибок на чемпионате мира — и выплеснуть эмоции на неправильно засчитанные голы или, наоборот, правильно забитые, но не засчитанные.

Автор волен позволить себе coffee break или переключиться на художественную прозу, на любимый в последние годы жанр — антиутопию и магический реализм…

Берлинцы, мирные жители, весной 1945-го позволить себе coffee break не могли. Ни до, ни после капитуляции. Поделом немцам за Бухенвальд и Освенцим, Варшаву и Бабий Яр, Треблинку и Хатынь, за Ленинград, Минск? — перечислять пепелища, оставленные нацистами, бумаги не хватит! Может, и поделом, когда думаю о погибшей в гетто первой семье отца, жившей в той же самой квартире, в которой жил я, и о брате, который, по-видимому, как и я, стоял за спиной отца и наблюдал, как разжигает он печь…

Мальчишкой ненавидел я немцев и не понимал отца! Он, когда рухнул фронт, пешком протопавший в 1942-м от Харькова до Сталинграда, драпом по 50 километров в день, чтобы не оказаться в плену, он так и не ответил на мой вопрос: «Сколько ты убил немцев?» Зато я помню рассказ отца: ему, раненому разрывной пулей в правую руку при прорыве немецкой обороны под Сталинградом и пешком направлявшемуся в прифронтовой госпиталь, как легкораненому, приказали руководить конвоированием в тыл колоны немецких военнопленных. В дороге встретились две колоны: пленных и красноармейская, из глубокого тыла направляющаяся на фронт. Возбуждённые алкоголем офицеры подбегали к немцам и избивали их, демонстрируя солдатам, как следует обращаться с военнопленными. Отец, по воинскому званию старшина, не мог помешать избиениям, но он усвоил урок и при приближении встречной колонны отводил от дороги пленных, защищая их от насилия. Тогда его гуманизма понять я не мог…

…Во времена перестройки я прочитал в «Литературной газете» историю о женщине блокадного Ленинграда, зимой 1942-го не похоронившей труп умершего от голода ребенка, а заморозившей его между оконными рамами. Понемногу отрезая от него куски мяса, она варила бульон и спасла от неминуемой смерти второго ребёнка. История жуткая, реальная, в отличие от надуманного сюжета «Ночной портье», и страшнее фильмов ужасов Альфреда Хичкока.

За блокаду города, в котором от голода и болезней умерло до полумиллиона жителей, нацистская Германия должна понести наказание. Но тогда следовало бы отказаться от идеологических догм и открыто заявить, что Германия заплатит за свои преступления по высшему счёту, по меркам блокадного Ленинграда, жестоким уроком — назиданием потомкам, аналогичному тому, который преподали иудеям римляне, покоряя восстание в Иудее, и вместе с союзниками громко сказать об этом на Тегеранской и Ялтинской конференциях. А затем по примеру римлян, разрушивших Второй Храм после победы в Первой Иудейской войне, разнести Берлин к чёртовой матери, запретить немцам селиться вокруг него и рассеять по миру, как некогда римляне сделали с иудеями. (В Восточной Пруссии и Силезии нечто похожее было совершено.) А дальше, как и во времена Иудейской войны, когда победители не щадили восставших, и по обе стороны дороги от Иерусалима до Рима (за исключением водных преград) вкопаны были кресты, на которых римляне распинали восставших, — по обе стороны дороги от Берлина до Москвы установить виселицы для эсэсовцев и членов нацистской партии. Римская казнь антигуманна для XX века, но век коммунистических революций придумал иные казни, — депортации репрессированных народов. Для искоренения германского милитаризма Сталин мог бы депортировать пол-Германии в Сибирь и на Дальний Восток (места незаселённые, необжитые — нехай фрицы и гретхен трупами прокладывают через тайгу автобаны).

Так оно, в общем-то, частично и произошло. Подробнее в конце второй части в главе «Репарации трудом».

Но если рабоче-крестьянское воспитание и коммунистическая мораль выше законов кровной мести, то следует отличать эсэсовцев от мирных жителей; лидеров коммунистической партии, устроившей коллективизацию, голодомор и 1937 год, от рядовых коммунистов, непричастных к ленинско-сталинским преступлениям. Рассуждения можно продолжить, поочередно выслушивая обвинителей и защитников, но нет оправдания насильственным действиям над польками, «перемещёнными лицами», еврейками, освобождёнными из нацистских концлагерей, над венгерками, сербками…

Vae Victis

Крылатое латинское выражение Vae Victis — «горе побеждённому» — обозначило судьбу женщин немецкой столицы. Одна трагическая женская история следует за другой. Только в Берлине их накопилось более ста тысяч.

Некая женщина, как и Марта Хиггенс, ведшая в «окаянные дни» дневник, навсегда пожелала сохранить анонимность[68]. («Окаянные дни» — бунинское определение Гражданской войны в России — подходит для описания берлинской жизни весны и лета 1945-го.)

28 апреля советские войска добрались до улицы, на которой она проживала. В подвал дома вошли несколько красноармейцев и отобрали у прятавшихся там жильцов наручные часы. На улице продолжался бой, и, прихватив трофеи, мародёры быстро ушли. Вечером, когда боевые действия стихли, солдаты поужинали, заправились алкоголем и начали охоту на женщин. Трое солдат схватили автора дневника и по очереди стали её насиловать. Во время второго акта в подвале появилась ещё одна группа красноармейцев — среди них жертва разглядела девушку в военной форме. Появление женщины её не спасло. Солдат ненадолго прервал экзекуцию, обменялся с девушкой-военнослужащей короткими репликами — та громко захохотала, — и надругательство продолжилось под одобрительные возгласы зрителей.

Истерзанная тремя насильниками, женщина с трудом добралась до своей квартиры. Она надеялась, что ужас закончился, но, прежде чем лечь в постель, на всякий случай забаррикадировала мебелью дверь. Едва она прилегла, послышался сильный удар, хрупкая баррикада разлетелась, и в комнату ворвалась очередная группа солдат. Их интересовала еда и выпивка, и они проследовали на кухню. Но, когда женщина, воспользовавшись их трапезой, попыталась выскользнуть из квартиры, гигантского роста солдат (сослуживцы называли его Петькой) поймал её на выходе. Она взмолилась, предложила ему делать с ней всё, что он пожелает, но только чтобы не позволил другим солдатам насиловать её.

…Утром Петька сказал ей, что ему пора уходить на службу. Прощаясь, он крепко пожал ей руку (выразил благодарность) и обещал вернуться в 7 часов вечера.

Как видно из дневника анонимной женщины, в первый день советской оккупации над ней надругалось четверо «победителей». Женщина-военнослужащая, которая хотя бы из женской солидарности могла бы пристыдить насильников, и пальцем не пошевельнула в её защиту. В окаянные дни немецкие женщины были предоставлены сами себе; одни защиту от группового изнасилования искали в лице какого-либо солдата или офицера, который, как они полагали, если они добровольно ему отдадутся, возьмёт их под своё покровительство, другие, плотно сжав губы, терпели, надеясь, что кошмар вскоре закончится, третьи самоубийством подводили жизненную черту.

Двадцатичетырёхлетняя актриса Магда Виланд (Magda Wieland) жила в доме на Гизебрехтштрассе, неподалеку от Курфюрстендамм. В поисках укрытия она спряталась в платяном шкафу, не подозревая, что «барахло» также интересует солдат. Ворвавшиеся в квартиру красноармейцы, обшарив помещение, быстро её обнаружили. Из шкафа актрису вытащил молоденький солдат, по виду уроженец Средней Азии. Он был так возбуждён доставшимся ему трофеем, белокурой красавицей, что преждевременно выплеснул своё семя. Обрадованная женщина, решив, что ей чудесным образом удалось избежать насилия, предложила солдатику стать его «подругой», если он будет её защитником. От этих слов солдатик пришёл в ещё большее возбуждение и вышел из комнаты. Зашёл другой красноармеец, в кобелиных делах более опытный, и жестоко её изнасиловал.

Подруга Магды, еврейка Эллен Гётц (Ellen Goetz), бежавшая из берлинской тюрьмы, после того как тюремное здание было разрушено бомбами, пряталась в подвале этого же дома. Когда советские солдаты её обнаружили, жильцы дома пытались объяснить им, что она не немка — еврейка, сидевшая долгое время в тюрьме. Солдат это не остановило. «Frau ist Frau» — «Женщина есть женщина» — спокойно возразили они, перед тем как её изнасиловать.

Позднее, писала Магда Виланд, в доме появились советские офицеры. Они вели себя корректно, но никто и пальцем не пошевельнул, чтобы приструнить насильников.

Из дневника 17-летней Лили Г. о событиях в Берлине в апреле-мае 1945:

«30 апреля. При попадании бомбы я была с фрау Берендт наверху на лестнице в подвал. Русские уже здесь. Они совершенно пьяные. Ночью насилуют. Меня нет, маму да. Некоторых по 5–20 раз.

1 мая. Русские приходят и уходят. Все часы пропали. Лошади лежат во дворе на наших постелях. Подвал обвалился. Мы прячемся на Штубенраухштрассе, 33.

2 мая. Первую ночь тихо. После ада мы оказались на небе. Плакали, когда нашли цветущую сирень во дворе. Все радиоприемники подлежат сдаче.

3 мая. Всё ещё на Штубенраухштрассе. Мне нельзя подходить к окнам, чтобы меня не увидели русские! Кругом, говорят, изнасилования».

Подписание капитуляции не принесло спокойствия мирным жителям. Для многих красноармейцев изнасилования стали неотъемлемой частью празднования победы. По вечерам, когда начиналась красноармейская охота, немецкие женщины прятались, кто где мог. Матери укрывали дочерей по чердакам и подвалам. Ранним утром, когда солдаты отсыпались после ночных попоек, они выходили на улицу в поисках питьевой воды (ещё одна проблема берлинцев) и, будучи пойманными, пытаясь спасти своих дочерей, зачастую выдавали места, где прятались их соседи.

Журналистка Урсула фон Кардорф (Ursula von Kardorf) написала в своём дневнике о подруге, которая уже после капитуляции была по очереди изнасилована двадцатью тремя солдатами. В госпитале, после того как её привели в чувство, она повесилась, с ужасом представив, что, когда её выпишут, ей вновь придётся пережить групповые изнасилования[69].

Молодой инженер, прибывший в Германию с группой советских специалистов для демонтажа оборудования и перевозки его в СССР, быстро нашёл для любовных утех восемнадцатилетнюю немку. Она рассказала ему, что в ночь на 1 мая офицер Красной армии изнасиловал её, засунув в рот дуло пистолета. Хотел ли он сломить этим волю к сопротивлению или желал получить дополнительные эмоции? Зачастую, разогретые алкоголем, солдаты и офицеры оказывались не в состоянии совершить половой акт, и тогда садисты удовлетворяли похоть подручными средствами, нанося женщинам физические увечья бутылками или дулами пистолетов (привилегия господ-офицеров). Немало жертв насилий не смогли затем забеременеть.

Окаянные дни. Продолжение мифа о милосердии Красной армии, которая не воевала с женщинами и детьми.

24 марта 1945 года Красная армия вошла в Данциг (с 1308 по 1466 и с 1793 по 1945 — город в Восточной Пруссии, ныне Гданьск, Польша). Пятидесятилетняя учительница рассказывала, что на следующий день её пятнадцатилетняя племянница была изнасилована семь раз, другая племянница, двадцати двух лет, — пятнадцать раз[70].

В том же Данциге советский офицер предложил группе женщин укрыться в соборе. Ничего не подозревая, они вошли в христианский храм. Там под звуки колоколов и органа состоялась оргия, несчастных насиловали всю ночь, некоторых более тридцати раз. Католический пастор, свидетель преступления, совершаемого в христианской святыне, рассказывал: «Они насиловали даже 8-летних девочек и убивали мальчиков, пытавшихся защитить своих матерей»[71].

В окаянные дни никто не мог чувствовать себя в Берлине спокойно, даже немецкие коммунисты. В берлинском районе Веддинг, бывшем в начале тридцатых годов опорой германской компартии, советских солдат встретили активисты партии. Они, как хоругви, несли партийные билеты, которые под страхом смерти двенадцать лет прятали от гестапо. Рядом с мужьями шли их жены и дети, предлагавшие любую помощь; по словам бывшего французского военнопленного, женщин ждала та же участь — в тот же вечер их изнасиловали. Фраза «Frau ist Frau» самым лучшим образом объясняла действия советских солдат. Разгорячённый жеребец никому не мстит. Ему, когда кровь играет, всё равно, с кем спариваться — с кобылой, зеброй или ослицей. «Frau ist Frau».

Попытки восстановить дисциплину

В Восточной Пруссии после октябрьских боев 13 января 1945 года войска 3-го Белорусского фронта начали новое наступление. Беседы, политзанятия и лозунг политработников: «Солдаты, помните, что вы вступаете в логово фашистского зверя!» настраивали их на беспощадную месть. Ну а какая же месть без насилия! Когда речь заходит о женщинах, насилие и изнасилование — это синонимы. Результат пропаганды не замедлил сказаться.

Командование 43-й армии по линии НКВД докладывало в Ставку об участившихся случаях самоубийств немецких женщин. Писалось, что Эмма Корн, жительница Шпалайтена, предпринявшая 9 февраля неудачную попытку убить своих детей и совершить самоубийство, заявила: «Части Красной армии вошли в город 3 февраля. Когда советские солдаты спустились в подвал, где укрывались местные жители, они направили свои автоматы на меня и ещё двух женщин и приказали подняться наверх. Здесь двенадцать солдат по очереди насиловали меня. Другие солдаты насиловали ещё двух женщин. Ночью в подвал спустились ещё шесть пьяных солдат и насиловали нас на глазах у других женщин. 5 февраля приходили три солдата, а 6 февраля — восемь пьяных солдат, которые также насиловали и били нас».

Заботой Кремля являлось сохранение оборудования заводов и культурных ценностей, планирующихся к вывозу в СССР; НКВД получил указание предотвратить бессмысленные разрушения и сосредоточиться на поиске и отправке стратегически важного сырья, оборудования и технических специалистов, занятых военными разработками. Особое внимание уделялось всему, что связано с ядерным проектом и реактивной техникой. Поэтому усилия Ставки по восстановлению дисциплины были направлены не на предотвращение сексуального насилия, а на прекращение бессмысленных разрушений и сохранение технического оборудования.

9 февраля «Красная звезда» писала, что любое нарушение дисциплины ослабляет победоносную Красную армию. Месть не должна быть слепой, а злость — неразумной, и в слепом гневе солдаты могут разрушить то или иное производство, являющееся особенно ценным для Красной армии. Подразумевалось, что гражданскому населению мстить можно, его разрешено грабить, но отбирать музейные ценности, промышленные товары, сырьё и заводское оборудование — это привилегия государства.

18 февраля на окраине города Мельзак в Восточной Пруссии (ныне Пененжно, Польша) смертельно ранен командующий 3-м Белорусским фронтом генерал армии Черняховский. В тот же день он скончался. На его место Ставка назначила Василевского, бывшего начальника Генерального штаба Красной армии. Докладывая ему обстановку в войсках, начальник штаба 3-го Белорусского фронта сообщил, что солдаты грабят имущество, бьют посуду, зеркала, мебель, и спросил, какие будут инструкции по этому поводу. Маршал ответил: «Теперь для наших солдат настало время устанавливать собственные законы». Это было указание пренебречь законами мирного времени и позволить анархию, погромы, грабежи и насилие.

СМЕРШу и войскам НКВД достаточно было 24 часа, чтобы навести порядок в тылу и на передовой. Приказ не последовал.

Командование армий, фронтов и Ставка Верховного главнокомандующего были детально информированы обо всём происходящем на фронте из подробных докладов, в которых приводились многочисленные факты грабежей и групповых изнасилований, но вплоть до 20 апреля, появления приказа Сталина, не предпринимались решительные действия для наведения порядка. В некоторых случаях военные трибуналы привлекали виновных к ответственности, но наказание не было столь суровым, к расстрелу приговаривали дезертиров и самострельщиков, но не убийц и насильников, которые отделывались сравнительно мягкими приговорами.

Богомолов приводит выписки из политдонесений за март — апрель 1945 года. В ряде случаев потерпевшие были не немки, а советские женщины[72].

«[…] 260 сд. 7.3.45 г. в 1030 сп[73] офицер Дрозд организовал групповое насилие над несовершеннолетней немкой. Он был привлечён к суду военного трибунала и осуждён на 7 лет.

[…] 241 сп 10.3.45 г. — ст. лейтенант Абабков, находясь в нетрезвом состоянии, учинил насилие над немками, причём двадцатилетнюю немку отдал пьяным красноармейцам, а пятнадцатилетнюю Шарайн Гертруду изнасиловал сам… Ст. лейтенант Абабков факт грубого насилия над немками не отрицает.

[…] 11.3.45 г. мл. лейтенант, командир пулеметного расчета 1716 зенитного артполка, получил задание отправиться в населённый пункт для заготовки мяса. Вместо выполнения задания Якунин занялся барахольством. В пьяном состоянии изнасиловал двух немок, а после этого из своего автомата застрелил шесть человек, в том числе трех детей до 8 лет.

30 марта 1945 г. Якунин исключён из кандидатов в члены ВКП(б), за пьянство и самочинный расстрел немецкой семьи судом военного трибунала осуждён и приговорён к 10 годам лишения свободы […]

[…] 71 сд. 16.3.45 г. — красноармейцы Терещенко, Белоногов, Песков и Воробьев терроризировали семью Елинского, вначале открыв стрельбу из личного оружия, а затем учинили коллективное изнасилование трёх женщин — дочерей Елинского Антона — Владиславы, Теодоры и Марии — в присутствии их родителей и родственников (муж Владиславы Лябенец перед тем был избит ими до полусмерти и заперт в холодном сарае).

[…] 185 сд. Сержант Гренков, находясь в состоянии опьянения, в ночь с 14 на 15 апреля 1945 г. зашёл в дом к местной жительнице Доменяк Левкадии и в её присутствии под угрозой убийства совершил половой акт с её 13-летней дочерью Доменяк Яниной.

На основании статьи 153, ч. 2-я УК РСФСР Гренков приговорен к 8 годам лишения свободы».

Командующий 2-м Белорусским фронтом маршал Рокоссовский издал приказ, предусматривающий наказание за грабежи, кражи, насилие над местным населением, бессмысленные поджоги и разрушения зданий. В приказе говорилось, что ненависть к врагу должна проявляться только во время боя. Во исполнение его приказа политуправление 19-й армии, вспомнив «двенадцатую половую заповедь революционного пролетариата»[74], написало, что «если правильно воспитать солдат, то они не захотят иметь половые связи с немецкими женщинами. Солдаты будут испытывать к ним отвращение».

Аналогичный приказ издал командующий войсками 1-го Украинского фронта, маршал Конев. Об этом 2 марта 1945-го записал в своём дневнике Йозеф Геббельс, предпоследний канцлер Третьего рейха[75]:

«Передо мной лежит приказ маршала Конева советским войскам. Маршал Конев выступает в этом приказе против грабежей, которыми занимаются советские солдаты на восточных немецких территориях. В нём приводятся отдельные факты, в точности совпадающие с нашими данными. Советские солдаты захватывают прежде всего имеющиеся в восточных немецких областях запасы водки, до бесчувствия напиваются, надевают гражданскую одежду, шляпу или цилиндр и едут на велосипедах на восток. Конев требует от командиров принятия строжайших мер против разложения советских войск. Он указывает также, что поджоги и грабежи могут производиться только по приказу. Характеристика, которую он даёт этим фактам, чрезвычайно интересна. Из неё видно, что фактически в лице советских солдат мы имеем дело со степными подонками. Это подтверждают поступившие к нам из восточных областей сведения о зверствах. […] следует упомянуть об ужасных документах, поступивших из Верхней Силезии. В отдельных деревнях и городах бесчисленным изнасилованиям подверглись все женщины от десяти до 70 лет. Кажется, что это делается по приказу сверху, так как в поведении советской солдатни можно усмотреть явную систему».

Частично приказы командующих фронтов о наведении дисциплины возымели действие, но изнасилования продолжались — остановить пьяную толпу можно лишь жёсткими мерами, на которые в преддверии штурма Берлина командование не решалось и в основном ограничивалось воспитательными беседами.

4 апреля 1945 года член военного совета 1-го Украинского фронта генерал-лейтенант Крайнюков докладывал о дисциплине в войсках:

«Немцы высказывают удовлетворение установленным для них режимом. Так, пастор города Заган Эрнст Шлихен заявил: «Мероприятия, проводимые советским командованием, расцениваются немецким населением как справедливые, вытекающие из военных условий. Но отдельные случаи произвола, особенно факты изнасилования женщин, держат немцев в напряжении»».

13 апреля 1945 года Начальник политуправления 1 Белорусского фронта генерал-лейтенант Галаджев получил доклад начальника политотдела[76]:

«Доношу, что военнослужащие 27 УОС РГК 23 Управления Военно-полевого строительства бухгалтер Валеев Сайд Валеевич и кассир Шевелев Андрей Матвеевич в г. Кенигсвальде Циленцигского р-на занимаются насилием местных жителей. В частности, они регулярно посещают квартиру на Ландсбергерштрассе, 167, и под угрозой оружия насилуют 26-летнюю женщину Иоганну Бартш.

[…] Из допроса жителей дома выяснилось, что указанные Валеев и Шевелев в течение последних четырех недель приходили в этот дом регулярно через два-пять дней и поочерёдно насиловали вышеуказанную Бартш, которая имеет шестимесячную беременность.

Насилование проходило на глазах семи маленьких детей от 2 до 10 лет, а также в присутствии пожилой женщины Маты Тиле. Когда пожилые женщины Заломон Эрна и Тиле пытались воспрепятствовать этому, то их под угрозой оружия заставляли не вмешиваться в происходящее. Как заявила Бартш, с неё насильно срывалась одежда, после чего поочерёдно насиловали. […]

Считаю, что действия Валеева и Шевелева являются преступными и, в соответствии с директивой Военного Совета 1-го Белорусского фронта № 0143, они подлежат привлечению к ответственности».

Безуспешные усилия командования фронтов навести порядок в войсках привели к появлению 20 апреля 1945-го Директивы № 11072 Ставки Верховного главнокомандования командующим войсками и членам военных советов 1-го Белорусского и 1-го Украинского фронтов об изменении отношения к немецким военнопленным и гражданскому населению.

Обращаясь только к этим фронтам, как будто в Восточной Пруссии не было грабежей, мародерства и изнасилований, Ставка приказала:

«1. Потребуйте изменить отношение к немцам, как к военнопленным, так и к гражданским. Обращаться с немцами лучше. Жестокое отношение с немцами вызывает у них боязнь и заставляет их упорно сопротивляться, не сдаваясь в плен. Гражданское население, опасаясь мести, организуется в банды. Такое положение нам невыгодно. Более гуманное отношение к немцам облегчит нам ведение боевых действий на их территории и, несомненно, снизит упорство немцев в обороне.

2. Рядовых членов национал-социалистической партии, если они лояльно относятся к Красной армии, не трогать, а задерживать только лидеров, если они не успели удрать.

3. Улучшение отношения к немцам не должно приводить к снижению бдительности и панибратству с немцами».

Приказ подписан Сталиным и Антоновым.

Военный Совет 1-го Белорусского фронта тут же разослал директиву войскам:

«1. Директиву не позже 21.4.45 довести до каждого офицера и бойца действующих войск и учреждений фронта.

2. Особое внимание обратить на то, чтобы люди не ударились в другую крайность и не допускали бы фактов панибратства и любезничания с немецкими военнопленными и гражданским населением.

3. Начальникам штабов вместе с начальниками политотделов с утра 23.4.45 произвести в частях проверку знаний указаний тов. Сталина всеми категориями военнослужащих».

Несмотря на приказ командующего фронтом довести директиву Верховного главнокомандующего «до каждого офицера и бойца действующих войск и учреждений фронта» и «произвести в частях проверку знаний указаний тов. Сталина всеми категориями военнослужащих», переломить ситуацию удавалось не сразу. Машину насилия, запущенную осенью 1944-го, не остановишь одним взмахом руки. По инерции она продолжала движение.

Богомолов приводит приказы по действующей армии[77].

23 апреля начальник политотдела 71 армии получил донесение начальника политотдела 283 сд полковника Беляева:

«О попытке немцев покончить жизнь самоубийством.

В ночь на 22.04.45 через деревню Мюленбек проходили воинские части неизвестных соединений, где в одном из погребов военнослужащие обнаружили местных жителей — немцев. Всем мужчинам и детям предложили освободить погреб, а женщинам — остаться на месте, но никто из жителей не выполнил этого требования. Днём 22.04.45 в этот погреб пришёл один военнослужащий (часть и фамилия не установлены) и, угрожая оружием, вывел из погреба немку Гельвик Гизелу, 16 лет, и в квартире её изнасиловал. Спустя некоторое время пришёл другой военнослужащий […] и тоже хотел изнасиловать немку Гюферт Гельгу, 18 лет, для чего предложил ей следовать за ним, но она не согласилась.

Затем в этот погреб пришел офицер, взял немку Шупик Анну, 38 лет, и в доме имел с ней половое сношение.

Немцы, находящиеся в погребе, вспомнили гитлеровскую пропаганду и, посчитав, что их будут расстреливать, вешать, насиловать и никого из них, в том числе и детей, в живых не оставят, решили покончить жизнь самоубийством. С этой целью немец ЛЕСИАН Вальтер, 42 года (рядовой-фольксштурмовец), предложил всем лёгкую и скорую смерть. Около 17 часов при помощи перочинного ножика они перерезали друг другу гортани и вены рук. Таким образом, пострадали:

1. ЛЕМАН Вальтер — 42 года, отец 2. ЛЕМАН Эмма — 41 год, жена 3. ЛЕМАН Гюнтер — 11 лет, сын 4. ЛЕМАН Ингрип — 9 лет, дочь 5. ГЕЛЬВИК Анна — 43 года, мать 6. ГЕЛЬВИК Гизела — 16 лет, дочь 7. ГЮФЕРТ Эльза — 42 года, мать 8. ГЮФЕРТ Гельга — 18 лет, дочь

[…]».

Решительные действия предпринял командир 136 стрелкового корпуса, Герой Советского Союза, генерал-лейтенант Лыков. Отрывок из приказа:

«Для сведения всего личного состава довести, что я не буду утверждать мягкие приговоры, и всем убийцам, насильникам, грабителям и мародерам буду требовать исключительно высшую меру наказания — расстрел!»

После приказа Сталина, потребовавшего изменить отношение к немцам, по войскам пошёл вал директив. Зашевелились политработники, их разъяснительная работа сопровождалась ужесточением карательных мер со стороны военных комендатур и военной прокуратуры. Олег Ржешевский, заведующий отделом истории войн и геополитики Института всеобщей истории РАН, привёл данные военной прокуратуры: в первые месяцы 1945 года за бесчинства по отношению к местному населению осуждено военными трибуналами более 4148 тыс. офицеров и большое число рядовых[78].

Но сколько военнослужащих из этого числа были осуждены за преступления против гражданского населения, а именно за насилие? Среди резонансных убийств, совершённых пьяными солдатами, — гибель в начале февраля Героя Советского Союза, командира танковой бригады полковника Горелова, пытавшегося ликвидировать пробку, возникшую на дороге в нескольких километрах от границы с Германией. Даже полк НКВД за первые недели 1945 года из-за стычек с водителями потерял пять человек убитыми и тридцать четыре ранеными[79].

Но, как мы увидим ниже, большинство осуждённых офицеров были привлечены к ответственности за распитие их подчинёнными недоброкачественного алкоголя и различных химических препаратов из лабораторий, приведшее к многочисленным смертельным случаям.

Политуправления частей и спецподразделений во исполнение приказа Жукова ежедневно докладывали командующему фронта о настроении в войсках. Из донесения политотдела 328-го стрелкового корпуса по доведению и разъяснению Ставки:

«23 апреля 1945 г.

Приказ получен в дивизии в ночь с 21 на 22 апреля 1945 года. Директива была размножена на печатной машинке и с работниками политического отдела была направлена во все подразделения дивизии и доведена до всего личного состава. Прямо на марше в каждой роте политработники и командиры рассказывали бойцам содержание директивы, разъясняли требования Ставки Верховного главнокомандования об изменении отношения к немцам — как к военнопленным, так и к гражданскому населению.

[…] После зачитки приказа были массовые выступления бойцов, сержантов и офицеров.

1. Сержант Габуев (рота автоматчиков 1103 сп) сказал: «Этот приказ, во-первых, внес полную ясность, каким должно быть наше отношение к гражданскому населению Германии. До сих пор мы увлекались статьями Эренбурга и думали, что все немцы бандиты […]».

2. Красноармеец Соболев, комсомолец, высказал правильное мнение: «Я и раньше думал, что пора нам немцев сортировать […]».

3. Наводчик 76-мм орудия 1103 сп серж. Павлов в разговоре с бойцами рассказал: «Вчера зашел я в один дом, смотрю — сидит пожилая немка с тремя пацанами, глядят испуганно. Дал я им сахару. Они с жадностью накинулись на него, настолько они голодны. «А, сволочи, — подумал я, — не стало нашего украинского хлеба — зубами щелкаете». Гады они смертельные, а детей жалко, хоть они и немецкого отродья».

[…]

7. К-н Романенков показал: «Мы с к-ом батареи 45-мм пушек тов. Приходько находились в доме, в другой комнате сидели 2 немки и разговаривали. Вдруг врывается какой-то ст. лейтенант с пистолетом в руках, бросается к немке, хватает её за грудь и толкает на пол, и пока мы поняли, в чем дело, он двумя выстрелами убил немку. Мы хотели его задержать, но он, сказав: «Будут помнить, как в моих солдат стрелять», выскочил вон и скрылся».

8. Старшина Шорин (1 батарея 1298 ап: «Наши люди переполнены чувством мести, и это справедливо. Но мы вредим себе, когда на глазах у немцев расстреливаем сдающихся в плен — так нехорошо делать. Поэтому они нас боятся и больше сдаются союзникам».

[…] В ходе бесед ряд бойцов и офицеров задали политработникам заслуживающие внимания вопросы. Привожу наиболее характерные из них:

1. Куда мы пойдём дальше, после занятия Берлина?

2. Можно ли оказывать медицинскую помощь раненым немецким военнопленным?

3. Можно ли дать кусок хлеба немецкому военнопленному во время его конвоирования?

4. Будет ли отправляться к нам на работу немецкое население?

5. Можно ли там, где нет немецкого населения, брать вещи для посылки семьям красноармейцев? Не последует ли в связи с этой директивой прекращение отправки посылок на Родину?»

25 апреля командующий 1-м Белорусским фронтом издал новый приказ. Жуков, прославившийся на фронте жёсткими мерами и лично расстреливавший провинившихся командиров, когда дело касалось насильников, требовал лишь направлять солдат в штрафные батальоны, а офицеров предавать суду офицерской чести. Его неожиданная мягкость была вызвана нехваткой солдат в боевых частях.

«[…] Я имею сведения о том, что в частях, спецподразделениях и тылах продолжаются случаи бесчинства по отношению к немецкому населению, продолжается мародёрство, насилие и хулиганство.

Все эти факты, позорящие наших красноармейцев, сержантов и офицеров, показывают, что командиры частей и спецподразделений не сумели добросовестно, жёстко и быстро провести в жизнь указания тов. СТАЛИНА и указания Военного Совета фронта о запрещении незаконных действий в отношениях к немецкому населению.

Я считаю, что такими гнусными делами не занимаются бойцы, сержанты и офицеры, честно сражающиеся в бою за нашу Родину.

Мародёрством, насилием и другими преступлениями занимаются лица, не участвующие в бою, которые не дорожат честью бойца и честью части, — люди морально разложенные.

Я строго требую от командиров корпусов, дивизий и частей немедленно навести жёсткий порядок и дисциплину в частях, особенно в тыловых частях.

Всех, мародёров и лиц, совершающих преступления, позорящих честь и достоинство Красной армии, арестовывать и направлять в штрафные части, а офицеров предавать суду чести военного трибунала.

Настоящую директиву объявить всему красноармейскому, сержантскому и офицерскому составу 1-го Белорусского фронта».

25 апреля из политотдела 328-го стрелкового корпуса поступило донесение: несмотря на разъяснительную работу, насилие продолжается, хотя, как радостно докладывал политотдел, дисциплина и порядок заметно повысились и количество совершаемых преступлений уменьшилось:

«[…] Комсомолец, красноармеец Гречаный: «Мы предполагали, что, когда придем в глубь Германии, запретят мстить, как начали. Многие совершали насилие, занимались барахольством из озорства, но почти все с сильным озлоблением, при этом приговаривали: «За мою хату, за сестру, за мать, за нашу Родину, за кровь и раны наши, за искалеченную жизнь». Мстили мы, как сердце подсказывало. Мы не понимали, что позорим свой народ и Красную армию. Поэтому я и думал: неужели не запретят этого?»

[…] Но некоторые бойцы, сержанты и офицеры, особенно пережившие от фашистских захватчиков и имея жгучую ненависть к немцам, не могут смириться с коренным изменением отношения к военнопленным и местному немецкому населению.

[…] Красноармеец комендантской роты управления Пинчук, член ВЛКСМ: «У меня немцы убили мать, отца, сестру. Как же я буду после этого связываться с немкой? Немка — это тварь, это мать, сестра людоеда, зверя, и к ней надо относиться с презрением и ненавистью».

Красноармеец-стрелок Макаренко — 8 ср 605 сп, после того как ему разъяснили недопустимость мародерства, грубого отношения к немцам, в гневе заявил: «Вас много сейчас здесь найдется указывать, на передовой надо было воевать, пробыть там все время, и тогда бы вы узнали, кто такие немцы и как к ним относиться».

[…] До сих пор имеют место отдельные случаи недостойного поведения бойцов.

Химинструктор 1 дивизиона 889 артполка, парторг 1 батареи Австашенко 22 апреля, будучи в пьяном состоянии, изнасиловал немку. Австашенко от руководства парторганизацией отстранен и привлечён к партответственности.

Командир взвода автоматчиков дивизии старшина Шумейко, уже после ознакомления под расписку с директивой 11072, имел с местной жительницей, немкой Эммой Куперт 32 лет, половое сношение продолжительностью более суток, причем зашедшему к ней в дом с проверкой патрулю Куперт пыталась выдать старшину Шумейко, находившегося в шелковом белье под одеялом, за своего мужа, от рождения глухонемого и потому освобожденного от службы в немецкой армии […]».

Из донесения 25 апреля 1945 года начальника политического отдела 8-й гвардейской армии гвардии генерал-майора Скосырева начальнику политического управления 1-го Белорусского фронта:

«В последние дни резко уменьшилось количество случаев барахольства, изнасилования женщин и других аморальных явлений со стороны военнослужащих. Регистрируется по 2–3 случая в каждом населенном пункте, в то время как раньше количество случаев аморальных явлений было намного больше».

26 апреля начальник политотдела 185 стрелковой дивизии доложил о доведении до личного состава директивы Ставки, отметив, что бойцы, выступая против групповых изнасилований, просят разрешить «одиночные сожительства»:

«Личный состав 185 сд воспринял директиву тов. Сталина о коренном изменении отношения к населению Германии и к военнопленным как своевременное и необходимое мероприятие для поднятия воинской дисциплины, наведения должного порядка в частях и достижения скорейшей победы над врагом.

В своих выступлениях на красноармейских собраниях многие резко критиковали поведение отдельных бойцов по отношению к населению.

[…] Старшина Сорокин: «Директива Ставки очень правильная, надо было раньше над этим задуматься, тогда бы не было тех поджогов, насилий, расправ над немецким населением, которые имели место у нас».

[…] Старшина 4-й батареи Гольденберг заявил: «Почему не разрешают иметь половые сношения с немками, ведь немецкие солдаты насиловали наших женщин!»

Красноармеец Морозов А. П., шофер: «Надо сурово карать за коллективное изнасилование. В Германии голод, и немки сами охотно будут отдавать себя за хлеб. Таким образом, связь с немками может быть и без изнасилования».

Красноармеец Марин: «В Красной армии много молодых […] будем ещё несколько месяцев стоять гарнизоном. Надо учитывать человеческую природу. Я привык жить с женой. Ясно, что будут связи с немками. Они ничего не имеют против связи в одиночку и соглашаются вполне, если с ними поговорить и договориться. Коллективного изнасилования из чувства мести не должно быть».

Красноармеец Тришкин В. П.: «Мне не понятно, почему за немок такое наказание. Одиночного сожительства не надо запрещать».

Красноармеец Дубцов (пересыльный пункт): «Немцы калечили наших женщин. Почему же мы не можем им ответить за это? Коллективного насилия допускать не следует, но одиночную связь запрещать нельзя. У меня брат без ноги. Он инвалид Отечественной войны. Я приеду к нему после окончания войны. Он меня спросит: попробовал ли ты немок? Как же я ему, инвалиду, скажу, что боялся это сделать? Какой позор будет для меня в деревне. Все немки развратны. Они ничего не имеют против того, чтобы с ними спали, но спать должен один. Это не будет позорить чести наших солдат. Связь надо иметь такую, чтобы немки не прыгали и не кричали, а по согласию».

Такой категории лиц партийно-политическим аппаратом разъяснено, что их взгляды неправильные и это может привести к нехорошим последствиям.

Несмотря на проведенную с личным составом работу о поведении его на вражеской территории, от населения до сих пор поступают жалобы и имеют место свежие факты насилования немок. Так, например, старшина Доронин из 695 артполка, член ВКП(б), после того как ему была разъяснена директива тов. Сталина № 11072, напился пьяным и имел сношение с немкой […]».

2 мая военный прокурор 1-го Белорусского фронта генерал-майор юстиции Яченин доложил Военному совету фронта о выполнении директив Ставки верховного главнокомандования и Военного совета фронта[80]:

«[…] Военная прокуратура […] потребовала от военных прокуроров армий и соединений взять под личный контроль исполнение этих особо важных указаний и всеми мерами обеспечивать их выполнение. На основе материалов военных прокуроров изданы специальные приказы с приведением конкретных фактов неправильного отношения к немецкому населению; были вынесены решения о предании виновных лиц суду […]

В отношении к немецкому населению со стороны наших военнослужащих, безусловно, достигнут значительный перелом. Факты бесцельных и (необоснованных) расстрелов немцев, мародёрства и изнасилований немецких женщин значительно сократились, тем не менее […] ряд таких случаев ещё зафиксирован. (Выделено мной. — Р.Г.)

Если расстрелы немцев в настоящее время почти совсем не наблюдаются, а случаи грабежа носят единичный характер, то насилия над женщинами всё ещё имеют место; не прекратилось ещё и барохольство, заключающееся в хождении наших военнослужащих по бросовым квартирам, собирании всяких вещей и предметов […]»

Немки смирились со своей участью. Психологически более устойчивые понимали, что любой ценой надо пережить кошмар и спасти детей, и при появлении советских солдат безропотно соглашались оказать им сексуальные услуги, понимая, что любое сопротивление грозит гибелью. Немногие мужчины пытались их защитить, как правило, это были отцы либо сыновья, выглядевшие как самоубийцы, бросающиеся на пулемёт.

Тринадцатилетний Дитер Заль (Dieter Sahl) набросился с кулаками на красноармейца, начавшего насиловать его мать. Дитера тут же застрелили. Об этом рассказал очевидец, его сосед. Как речь шла о трофейных женщинах, победители не церемонились. Известный немецкий актер Гарри Либке, прятавший в своей комнате молодую девушку, погиб от удара бутылкой по голове[81].

Немецкие женщины, увидев, с какой легкостью солдаты расправляются с мирными жителями, поняли, что лучше не сопротивляться. Рабичев вспоминал, как его друг, младший лейтенант Котлов, вначале удивлялся: «Заходишь в дом — и ни слова ещё не сказал, а немка спускает штаны, задирает юбку, ложится на кровать и раздвигает ноги», — затем, уразумев, что немки опасаются за свою жизнь, он пользовался этим охотно[82]:

«Заходит ко мне мой друг, радист, младший лейтенант Саша Котлов и говорит: — Найди себе на два часа замену. На фольварке, всего минут двадцать ходу, собралось около ста немок. Моя команда только что вернулась оттуда. Они испуганы, но если попросишь — дают, лишь бы живыми оставили. Там и совсем молодые есть. […] И я сдался. […] Зашли в дом. Много комнат, но женщины сгрудились в одной огромной гостиной. На диванах, на креслах и на ковре на полу сидят, прижавшись друг к другу, закутанные в платки. А нас было шестеро, и Осипов — боец из моего взвода — спрашивает: «Какую тебе?» […] Осипов подходит к моей избраннице. Она встаёт, направляется ко мне и говорит: «Гер лейтенант — айн! Нихт цвай! Айн!» И берёт меня за руку, и ведёт в пустую соседнюю комнату, и говорит тоскливо и требовательно: «Айн, айн». А в дверях стоит мой новый ординарец Урмин и говорит: «Давай быстрей, лейтенант, я после тебя», и она каким-то образом понимает то, что он говорит, и делает резкий шаг вперед, прижимается ко мне и взволнованно: «Нихт цвай», и сбрасывает с головы платок».

Венерические болезни — небоевые потери

Бесценный подарок сделал Богомолов, разыскав и опубликовав приказы из действующей армии, из которых видно, что представляла собой разложившаяся в моральном отношении Красная армия, в которой участились случаи заболеваний венерическими болезнями и смертей от употребления химических препаратов в качестве алкоголя. И хотя политотделы списывали увеличение венерических заболеваний на инфицированных немок, которых враг якобы специально оставляет для нанесения ущерба Красной армии (надо же до такого додуматься!), проясняется, почему в конце апреля, а не, скажем, после Неммерсдорфа, осенью 1944-го, появилась директива Ставки, подписанная Сталиным. Показательными расстрелами до личного состава армии быстро донесли смысл изменения государственной политики по отношению к мирному населению. Ниже, спасибо Богомолову, приведены некоторые приказы[83].

Читая их, становится ясно: групповые изнасилования способствовали быстрому распространению заболеваний. Захлестнувшие армию венерические болезни и массовые отравления спиртом, резко увеличившие небоевые потери, заставили Ставку предпринять решительные меры по восстановлению дисциплины.

15 апреля 1945 года член Военного совета 1-го Белорусского фронта генерал-лейтенант Телегин разослал в войска директиву № 00343/Ш:

«За время пребывания войск на территории противника резко возросли случаи венерических заболеваний среди военнослужащих.

Изучение причин такого положения показывает, что среди немцев широко распространены венерические заболевания. Немцы перед отступлением, а также сейчас, на занятой нами территории, стали на путь искусственного заражения сифилисом и триппером немецких женщин, с тем чтобы создать крупные очаги для распространения венерических заболеваний среди военнослужащих Красной армии.

В гор. Бад-Шенделис органами ОКР «Смерш» 5 УА арестован немецкий врач, который прививал женщинам-немкам сифилис для последующего заражения военнослужащих Красной армии. В том же городе арестована Верпекь, медицинская сестра немецкого госпиталя, которая сама заразилась гонореей с целью распространения заразы среди наших военнослужащих — такое задание она получила от руководительницы местной фашистской организации женщин Доллинг Шарлотты.

Выполняя эти указания, Верпекь заразила 20 бойцов и офицеров, а руководительница Доллинг Шарлотта — 18 военнослужащих!»

В утверждении генерал-лейтенанта Телегина о «врачах-убийцах» ничего нового нет, о врачах, «выродках рода человеческого» писала 8 июня 1937 года «Правда»:

В статье «Профессор — насильник, садист», опубликованной без подписи, описывалось «зверское насилие», совершённое профессором Плетнёвым над «пациенткой Б.». В анонимной статье «мнимая жертва» с гневом обращалась к 66-летнему профессору: «Будьте прокляты, подлый преступник, наградивший меня неизлечимой болезнью [сифилисом], обезобразивший моё тело…» Советский народ кипел от возмущения. В марте 1938-го «тяжесть преступлений» врачей усугубилась. На процессе «правотроцкистского блока» профессора Плетнёва, докторов Левина и Казакова обвинили в «сознательном ускорении смерти» Менжинского, Куйбышева, Горького и его сына. В 1945-м чудовищная ложь использовалась для обвинений немецких врачей и женщин — жертв изнасилований.

По логике НКВД, если советские солдаты заразились в Германии венерическими болезнями, то это дело рук немецкой разведки. Кто бы спорил? Несчастные женщины стали подельниками[84]. Через восемь лет появится «дело кремлёвских врачей-убийц», в котором МГБ использует те же методы. Но вернёмся к директиве члена Военного совета фронта. По рангу он приравнивался к должности секретаря ЦК ВКП(б):

«[…] С целью предупреждения случаев венерических заболеваний среди военнослужащих.

ТРЕБУЮ:

1. Усилить работу медицинского персонала по изучению санитарно-эпидемического состояния районов дислокации войск.

2. Принять меры к изоляции всех венерически больных немцев, чтобы исключить всякую возможность их появления в местах расположения войск.

3. Разъяснить всему личному составу пагубные последствия венерических заболеваний и предупредить, что вензаболевания будут расцениваться как уклонение от выполнения боевых заданий и лица, выходящие из строя в силу вензаболевания, будут привлекаться к строгой ответственности».

Повторим фразу из приказа политического руководителя фронта: немцы… «стали на путь искусственного заражения сифилисом и триппером немецких женщин, с тем чтобы создать крупные очаги для распространения венерических заболеваний среди военнослужащих Красной армии». Что называется, с больной головы на здоровую. Следующий приказ издан 26 апреля 1945-го Военным советом 47 армии:

«[…] В марте м-це число венерических заболеваний среди военнослужащих возросло по сравнению с февралем с. г. в четыре раза.

[…] Женская часть населения Германии в обследованных районах поражена на 8–15 %. Имеются случаи, когда противником специально оставляются больные венерическими болезнями женщины-немки для заражения военнослужащих.

[…] Значительное распространение венерических болезней среди освобождённых из немецкого рабства граждан Советского Союза и других стран, репатриируемых к себе на Родину по фронтовым дорогам.

[…] На армейских пересыльных пунктах организовать немедленно осмотр освобождаемых из фашистского рабства репатриируемых советских граждан».

27 апреля начальник отдела агитации и пропаганды подполковник Рутэс доложил политотделу 33 армии:

«Для реализации постановления Военного совета фронта № 056 от 18.4.45 по предупреждению венерических заболеваний в войсках армии мною составлена программа лекций, докладов и бесед, которые будут способствовать улучшению воспитательной, санитарно-просветительской и профилактической работы среди личного состава.

1. Половая распущенность и её спутник — венерическое заболевание — процветают там, где отсутствует ответственность командиров и политработников за воспитание ими своих подчинённых (только для офицеров).

2. Панибратское отношение и сближение с немками — унижение высокого звания воина Красной армии.

3. Венерическое заболевание на территории фашистской Германии не только является несчастьем для самого заболевшего, но и позорит его честь и достоинство.

4. Учащение случаев венерических заболеваний в части — позор для всей части.

5. В период напряженных боев по окончательному разгрому немецкого фашизма выход из строя по причине заболевания венерическими болезнями равносилен членовредительству и преступлению перед Родиной.

6. Особенности распространения венерических заболеваний на территории Германии и факторы, способствующие их распространению (повышенный процент заболеваемости немок венерическими болезнями, притупление бдительности и половая распущенность, диверсии, недостаточно высокий уровень санитарно-просветительной работы).

7. Венерические болезни и их влияние на здоровье, семью и деторождаемость.

Выпущена листовка следующего содержания:

«Товарищи военнослужащие!

Вас соблазняют немки, мужья которых обошли все публичные дома Европы, заразились сами и заразили своих немок.

Перед вами и те немки, которые специально оставлены врагами, чтобы распространять венерические болезни и этим выводить воинов Красной армии из строя.

Надо понять, что близка наша победа над врагом и что скоро вы будете иметь возможность вернуться к своим семьям.

Какими же глазами будет смотреть в глаза близким тот, кто привезёт заразную болезнь? […]»

Вымысел советской пропаганды о молодых женщинах из Вервольф[85], которых германская разведка заразила венерическими заболеваниями и оставила на территориях, занимаемых Красной армией, с заданием нанести как можно больший вред советским войскам, воспринимался весьма серьёзно. Эта выдумка соответствовала сталинской государственной политике 1941 года и приказам Ставки верховного главнокомандования не думать о населении; отступая, взрывать шахты, заводы, Днепрогэс и Крещатик, оставлять врагу выжженную землю. Поэтому и поджигала крестьянские дома в Петрищево красноармеец диверсионно-разведывательного отряда Зоя Космодемьянская, выгоняя советских граждан зимой на мороз[86].

Авторы мифа о диверсантках из Вервольф знали реальную ситуацию с венерическими заболеваниями в СССР, знали о четырёх всесоюзных съездах по борьбе с кожно-венерическими болезнями (в 1923, 1925, 1929 и 1937 годах — название съездов говорит само за себя!) и катастрофических цифрах, приведенных в 1927 году доктором Голомбом в брошюре «Половая жизнь. Нормальная и ненормальная»: «42 % наших бурят и 36 % жителей Дагестана больны сифилисом. По статистике Федоровского, около 20 % населения Украины одержимы венерическими болезнями (выделено мной. — Р. Г.)»[87]. Знали они, что на советской территории, не занятой немцами, было немало случаев заражений красноармейцев венерическими болезнями с последующим заражением ППЖ. Данные по Ленинградскому фронту приводились в докладной записке и.о. начальника Политического управления Ленинградского фронта генерал-майора Холостова (глава «Спасибо ППЖ за «тепло неласкового тела»»).

Но у авторов мифа о секс-диверсантках на руках были письменные признания арестованных женщин. Как выбивались нужные показания? В фильме Александра Гутмана «Путешествие в юность» рассказывает бывшая узница женского лагеря № 517 в Петрозаводске, в 16-летнем возрасте интернированная из Восточной Пруссии в СССР на принудительные работы:

«Хватали девочек, затаскивали в комендатуру и там пропускали через них всех, кто хотел. И не по разу. Потом вызывали на допросы и говорили: «Вы отравили колодцы, чтобы погибла советская армия». Били, заставляли подписывать всё, что написано кириллицей. Они ничего не понимали и всё подписывали. После этого их выстраивали — и строем в вагоны и в советские концлагеря. Только из Пруссии было интернировано около 180 тысяч женщин и детей…»[88]

В Берлине утешением немецких женщин, переживших групповые изнасилования, заразившихся венерическими болезнями и стоящих в длинных очередях к дверям венерических диспансеров, стало то, что в своём несчастье они не были одиноки. Бедствие носило коллективный характер — пенициллин в Берлине превратился в самый ходовой товар чёрного рынка.

Огромному количеству венерических заболеваний, как ни странно, способствовали викторианские нравы, царившие в СССР с начала тридцатых годов. Отсутствие сексуальной культуры и желание властей любой ценой повысить рождаемость привели к отсутствию презервативов в свободной продаже — мужчины и в гражданской жизни не были приучены к их использованию.

Немецкая армия первой начала со второй половины XIX века пропагандировать среди своих солдат предохранительные средства. Во Второй мировой войне американская армия, европейские и азиатские армии в достатке снабжались презервативами, и хоть у них тоже были случаи заражения — не в том количестве, с которым столкнулись медики Красной армии. Поэтому в первые послевоенные годы в Советском Союзе резко возросла заболеваемость сифилисом и другими венерическими болезнями, и причина не только во временной оккупации значительной части европейской территории. Болезнь «несли в массы» возвращающиеся к мирной жизни воины Красной армии[89]. После демобилизации солдаты и офицеры нередко вместе с военными трофеями привозили домой… сифилис. Об одном таком случае автору этой книги рассказал одессит, полугрек-полуеврей Эмиль В.: «Мой родной дядя, офицер, наградил жену сифилисом. Из Германии вывозили ковры, посуду, а он привёз жене сифилис. Зато благодаря ординарцу — смекалистый был парень — прихватил дефицитный товар, чемодан камней для зажигалок, и на камешках хорошо заработал, торговал ими на базаре три года».

Красноармейские жёны с недовольством, но и с пониманием относились к «трофейному сифилису», радуясь, что муж вернулся домой живой, невредимый, да ещё и не с пустыми руками, и не спрашивали о развесёлой фронтовой жизни. Победители обходили в разговорах скользкую тему и не спрашивали жён, понимая, что вряд ли получат правдивый ответ, как жила без мужа долгие четыре года войны. Секс ради секса и «другая» любовь в трудных условиях военного времени помогли выжить и тем, и другим.

В любом возрасте тяжело расставаться с иллюзиями. Нас ждут главы «Женщина в Будапеште» и «Женщина в Белграде», названные по аналогии с главой «Женщина в Берлине», но прежде чем к ним приступить, ознакомимся с приказами из действующей армии о случаях массового отравления военнослужащих метиловым алкоголем. Их читать легче и привычнее, чем донесения о групповых изнасилованиях и массовом заражении польских, немецких и венгерских женщин венерическими заболеваниями. В России смертельные случаи от отравления спиртосодержащими жидкостями — явлении не новое, вспомним многочисленные случаи, имевшие место в горбачёвско-лигачёвские времена при проведении антиалкогольной кампании.

Когда не хватает водки…

По приказу Сталина в войсках начали налаживать дисциплину. Командиры корпусов, дивизий, бригад, армейские интенданты, начальники политотделов, корпусные, дивизионные и бригадные врачи получили приказы, отрывки из которых, чтобы не утомлять читателя подробностями, приведены ниже[90].

Из информационного сообщения интендантского управления 1-го Белорусского фронта от 6 мая 1945 года:

«В период наступательных операций войсками захвачено большое количество разнообразного трофейного продовольствия и напитков, которые не проверяются своевременно лабораторным путем.

В результате непринятия предупредительных мер, неумения распознать технические жидкости и спирт и отличить их от пищевых напитков, а также недостаточной охраны подозрительных на отравление продуктов имели место случаи одиночных и массовых отравлений среди личного состава войсковых частей.

В 3-й ударной армии в результате употребления метилового (древесного) спирта отравилось 251 человек, из них со смертельным исходом — 65.

В 49-й армии отравилось от употребления спиртообразных жидкостей 119 человек, из них 100 умерло.

В 46-й армии в 5-й АД отравилось трофейной жидкостью 67 военнослужащих, из них 46 умерло. Организаторами (пьянки) явились сами офицеры.

Во 2-м ПФ после освобождения города Резекне группа бойцов, сержантов и офицеров 8 гв. сд обнаружили в аптеке спирт, не исследовав его, начали распивать, в результате получили отравление 110 человек, из которых 34 умерло и часть находится в тяжелом состоянии. Впоследствии выяснилось, что это был метиловый (древесный) спирт.

В 31-й ГВАД произошло массовое отравление трофейным метиловым спиртом, в результате чего отравилось 70 человек, из них 16 человек умерло и 4 потеряло зрение».

Не прав Жванецкий, написавший «алкоголь в малых дозах безвреден в любых количествах».

Из приказа войскам 1-го Белорусского фронта от 12 мая 1945 года, подписанного командующим фронтом маршалом Жуковым, членом Военного совета генерал-лейтенантом Телегиным и начальником штаба генерал-полковником Малининым «О случаях отравления военнослужащих трофейными спиртными жидкостями»:

«Несмотря на мои неоднократные приказы, в войсках фронта продолжаются случаи массового отравления военнослужащих трофейными спиртными напитками […]

ПРИКАЗЫВАЮ

1. Настоящий приказ объявить под расписку всему офицерскому составу перед строем, а с сержантским и рядовым составом провести беседы.

2. Еще раз напоминаю, что все виновные в организации распития ядовитых жидкостей независимо от занимаемых должностей и званий будут привлекаться к судебной ответственности и понесут суровое наказание.

Люди, которые своими боевыми делами на фронте и самоотверженным трудом сейчас, в условиях победного завершения Великой Отечественной войны, гибнут позорной смертью, слепнут, надолго выходят из строя, став жертвами своей недисциплинированности, совершают преступления перед Родиной, армией и семьей.

Некоторые офицеры не хотят понять всей опасности употребления непроверенных трофейных жидкостей и, вместо того чтобы уберечь подчиненных им людей от гибели, становятся организаторами выпивки и, по существу, преступниками, отравляющими своих подчиненных.

[…] сейчас, когда Великая Отечественная война победно завершена […] употребление спиртных напитков в армии ОГРАНИЧИВАЕТСЯ и может быть допущено только в праздничные дни, когда выдача водки разрешена приказами НКО» (выделено. — Р.Г.).

Что ж, когда водка застилает глаза, то во хмелю совершаются убийства мирных жителей, мародерства и изнасилования, но никакой это не праведный гнев, а пьяная удаль, к которой армию приучило политическое руководство. Поговорка «водки никогда не бывает много» перефразирована: «не бывает некрасивых женщин — бывает мало водки». И в этом корень большинства преступлений на сексуальной почве. Морально-бытовое разложение командного состава Красной армией началось не весной 1945-го, а значительно раньше. Именно так называлась докладная записка, отправленная в Ставку 10 марта 1942 года начальником ОО НКВД Волховского фронта: «О морально-бытовом разложении комполсостава частей и соединений 59-й армии»[91].

«За последнее время в частях 59-й армии со стороны отдельных военнослужащих участились случаи морально-бытового разложения. Зачастую, используя своё служебное положение, командиры склоняют женский персонал к половому разврату, здесь же, в присутствии посторонних, решают боевые задачи. Отдельные командиры и комиссары частей, увлекаются женщинами и систематически пьянствуют. В ходе боевых операций вместо руководства боем отлёживаются в блиндажах […]

Начальник санслужбы 942-го артиллерийского полка 374-й стрелковой дивизии военврач 3-го ранга Белоглазов в нетрезвом состоянии зашёл в операционную палатку, вызвал к себе санинструктора Уланову, где и пытался её использовать. Когда Уланова оттолкнула его от себя, последний с возмущением выхватил пистолет и произвёл несколько выстрелов в землю […]

Командир 378-й стрелковой дивизии полковник Дорофеев и комиссар дивизии Корнышев систематически пьянствуют и сожительствуют с женщинами.

8 января Дорофеев и Корнышев пригласили к себе зубного врача и медфельдшера Леванову. Указанные женщины пьянствовали и ночевали с ними двое суток. Будучи выпивши, Дорофеев заявлял командирам: «[…] Здешние женщины проститутки, их нужно использовать, а вы, командиры, не теряйте этого случая […]»

5 февраля во время наступления дивизии на командный пункт выехал начальник штаба и комиссар дивизий. Дорофеев же вызвал к себе в блиндаж девушку военфельдшера и пропьянствовал с ней четверо суток. Свой невыезд на командный пункт мотивировал болезнью.

[…] В момент выполнения боевой задачи частями дивизии […] Дорофеев, Корнышев и начальник штаба Аксельрод на протяжении трёх суток пьянствовали, не выходя из блиндажей.

Подобные факты морально-бытового разложения комначсостава в частях 59-й армии не единичны. По нашей информации, командиры и комиссары частей и соединений мер к устранению подобных явлений не принимают, так как сами являются виновниками этого».

Трудно поверить после героических телесериалов, художественных и документальных книг, что подобное действительно происходило на передовой в критические моменты войны. Что бы ни говорили военные историки, поясняя, почему в 1942-м немцы полупрогулочным шагом прошлись от Харькова до Сталинграда, частично пьянством и морально-бытовым разложением объясняются чудовищные поражения и катастрофические человеческие потери Красной армии.

Ставка Верховного главнокомандующего, оказавшись не в силах навести порядок в войсках, сознательно закрыла глаза на подобные мелочи, понимая, что алкоголь — это стиль жизни, а женщины… ими увлечён почти весь командный состав.

Бог свидетель, как я хотел проскочить предыдущие две главы! А если уж встрял в неприятную тему, то быстро её проскочить и перейти к описанию преступлений, совершённых чужими, немцами, японцами и американцами, — со школьной скамьи меня учили их ненавидеть, и это так легко — выплеснуть на чужестранцев праведный гнев! На проклятых янки, всюду сующих нос, обклеенный долларовыми купюрами! На швабов, приторно-вежливых азиатов, на колонизаторов — французов и англичан!

Моё поколение воспитывалось на светлых чувствах, на киноэпопее «Освобождение» (1969–1972) с красавцем Олялиным в главной роли и очаровательной Ларисой Голубкиной (термин ППЖ в шестидесятые годы вышел из употребления) и на культовом появлении в советском кино генералиссимуса Сталина, когда после XXIII съезда КПСС прозвучал сигнал об откате от хрущёвского антисталинизма.

Моё поколение изучало историю последних месяцев войны по телесериалу «17 мгновений весны»; восхищалось душевными качествами советских разведчиков и трогательной сценой свидания полковника Исаева (Штирлица) с женой, которой он ни разу не изменил. Как можно изменить жене! Ни-ни, даже под дулом пистолета! Советико морале!

Моё поколение восторгалось фильмом «Подвиг разведчика», в котором советский разведчик, его играл Павел Кадочников, смачно, как плевок, произносил карикатурному нацистскому офицеру: «Вы болван, Штюбинг!», и повторял многозначительно сказанный тост «За нашу Победу!» (не знаю, как воспринимало эту кинолегенду старшее поколение, но послевоенные мальчишки верили герою Кадочникова).

Но рано или поздно лопаются мыльные пузыри, и росток правды пробивает дорогу через асфальт лжи. Уже в США я узнал, как от отравления спиртосодержащей жидкостью умер родной брат моего тестя. В 1945-м тесть напросился (ему было 19 лет) в то же воинское подразделение, в котором воевал его старший брат. Тесть участвовал в войне с Японией, пешком прошёл пустыню Хинган. Брат умер у него на руках. Родителям он не решился рассказать правду и придумал историю, как японцы умертвили ночью спящих офицеров, запустив в палатку отравляющий газ.

Тегеран-43 — Ялта-45 — Кенигсберг-45

На Тегеранской конференции, дискуссируя о послевоенной Европе, союзники согласились передать Советскому Союзу Кенигсберг и прилегающие к нему районы и этим предопределили события в Неммерсдорфе.

Сталин старательно готовился к новым территориальным приобретениям. Чтобы исключить у пруссов надежду на возрождение государственности и искоренить прусский дух на территориях, на которых они жили, начиная с пятого века, он решил заселить их земли переселенцами из глубинки России. Самый простой способ этнической чистки территории — учесть имеющиеся наработки, опыт массовых депортаций народов. В 1943–1944 годах его испробовали на чеченцах, ингушах, калмыках, карачаевцах, балкарцах, крымских татарах (это далеко не полный список народов-изгоев, депортированных в Сибирь и Среднюю Азию). Профессионализм в деле депортаций был высочайший. Два дня потребовалось войскам НКВД, чтобы в 1941-м после принятия указа о ликвидации Автономной Республики немцев Поволжья, депортировать 367 000 российских немцев.

В Ялте союзники обговаривали передел границ послевоенной Европы. На бумаге они расчленили Германию на оккупационные зоны, разделив Восточную Пруссию между Советским Союзом и Польшей, и ей компенсировали земли, отходящие к Литве, Украине и Белоруссии, приобретением Померании и Силезии.

Черчилля волновали Балканы, и он пожертвовал польскими интересами. Обсуждая польский вопрос, Черчилль заявил, что «у Великобритании нет никаких материальных интересов в Польше. Великобритания вступила в войну, чтобы защитить Польшу от германской агрессии, — деликатно пояснил он. — Великобритания интересуется Польшей, потому что это — дело чести».

Сталин напомнил, что у «русских в прошлом было много грехов перед Польшей». (Он имел в виду прегрешения царской России — три раздела Польши, советско-польскую войну 1919–1921 годов, после которой, вопреки мирному соглашению, отношения между странами оставались напряжёнными; и советско-германский секретный договор 1939 года, позволивший отторгнуть от Польши восточные земли, отошедшие к ней в 1921 году по рижскому договору). «Для СССР польский вопрос также является делом чести, — пояснил Сталин, — и Советское правительство стремится загладить эти грехи».

7 февраля на четвёртом заседании Черчилль выразил беспокойство, что приращение польской территории за счёт Германии приведёт к огромным перемещениям гражданского населения и в Англии имеются круги, которых пугает мысль о выселении большого количества немцев. Его самого, цинично отметил Черчилль, это не страшит, и он сослался на удовлетворительные результаты переселения греков и турок после Первой мировой войны. Сталин его успокоил, солгав, что на территориях Германии, занимаемых Красной армии, немецкого населения почти нет. Черчилль спокойно воспринял это заявление, сказав, что это облегчает задачу. 6–7 миллионов немцев уже убито, отметил он, и до конца войны будет убито, вероятно, ещё не менее 1–1,5 миллионов[92].

И хотя утверждение Сталина не соответствовало действительности (значительное количество немцев не успело эвакуироваться и осталось на отторгаемых территориях), союзники пришли к соглашению. На Ялтинской конференции Сталин получил карт-бланш на этническую чистку восточногерманских земель. Препятствовать ему никто не был намерен. Одним из итогов Второй мировой войны стало разделение и исчезновение из европейских карт государства Пруссия[93].

Пруссия исПустила дух, став Польшей и Руссией (Россией).

Можно ли, зная о территориальном переделе Европы и сделках, заключённых в Ливадийском дворце, с некоторыми оговорками назвать Ялтинскую конференцию «Мюнхеном-45»?

«Мюнхен-45» и его последствия

Огромные территории, которые в Тегеране и в Ялте союзники поделили на сферы влияния, им предстояло завоевать. Для новых земель метод массовой депортации не годился. Но как сдвинуть с родных мест миллионы немцев, как заставить их добровольно бросить имущество и освободить аннексируемую территорию? Только до смерти напугав. Поэтому и получили войска 3-го Белорусского фронта призывы политработников к жестокой и беспощадной расправе, поэтому и позволены были в Неммерсдорфе и его окрестностях за два октябрьских дня 1944 года массовые убийства и изнасилования. Затем войскам был дан приказ отойти: гражданское население должно уяснить, что его ожидает с приходом гуннов и варваров.

Неммерсдорфский эффект превзошёл все ожидания. Когда 12 января в Восточной Пруссии началось новое советское наступление, всего за один месяц, опасаясь повторения Неммерсдорфа, почти восемь с половиной миллионов немцев, живших в восточных провинциях рейха, бросили свои дома и устремились на Запад.

Существует ли сейчас такой народ, пруссы, который, по одной из научных версий, является одним из прямых потомков носителей восточно-балтийского варианта культуры шнуровой керамики (III–II тыс. до н. э.)? Где они?

По Потсдамским соглашениям одна треть Восточной Пруссии отошла к СССР. На этой территории до войны проживало 2 200 000 пруссов. К концу мая 1945 осталось сто девяносто три тысячи. 3-й Белорусский фронт поставленную задачу выполнил.

В отличие от аннексированной Восточной Пруссии, из германских земель, отходящих в советскую зону оккупации, не изгонялось местное население. Но страх, который нагнала армия Черняховского, был настолько велик, что вся Восточная Германия сдвинулась с места. Наступающие войска зачастую занимали пустые сёла.

Характерно донесение, отправленное 18 апреля военным прокурором 11-го механизированного корпуса, докладывающего, что в районе наступательных действий корпуса «военные коменданты в населённых пунктах на участке действий корпуса не выделены, так как в этом нет никакой необходимости, потому что ни одного гражданского человека в занимаемых нами сёлах нет».

Поняв, что войска малость «переборщили», Сталин отдал приказ армиям, действующим на Берлинском направлении, 1-му Белорусскому и 1-му Украинскому фронту, об изменении отношения к немцам. 2-му и 3-му Белорусскому фронту, продолжающим боевые действия в Восточной Пруссии и Померании, директива Ставки не предназначалась. Эти фронты обязаны «нагонять страх», насиловать, убивать, грабить — к окончанию войны аннексируемые территории должны быть этнически чистыми.

Это из области предположений. Письменных директив «нагнать страх» пока ни один историк не обнаружил (так же как, например, и о планировавшейся депортации евреев в марте 1953-го), и здесь вариантов множество. Или документов нет и были только устные распоряжения, или документы уничтожены, или засекречены и когда-нибудь «случайно всплывут», как однажды всплыло совершенно секретное письмо Ленина Молотову об изъятии церковных ценностей под видом помощи голодающим с указанием, что Политбюро даст устную детальную директиву судебным властям.

Отрывок из письма Ленина, написанного 19 марта 1922 года, с припиской: «Строго секретно. Просьба ни в каком случае копий не снимать, а каждому члену Политбюро (тов. Калинину тоже) делать свои заметки на самом документе» [94]: (Автор выделил интересующие нас фразы и полагает, что таким же образом, не оставляя следов, устно отдавались распоряжения по Восточной Пруссии.)

«[…] Именно теперь и только теперь, когда в голодных местностях едят людей и на дорогах валяются сотни, если не тысячи трупов, мы можем […] провести изъятие церковных ценностей с самой бешеной и беспощадной энергией, и не останавливаясь перед подавлением какого угодно сопротивления […] Нам надо во что бы то ни стало провести изъятие церковных ценностей самым решительным и самым быстрым образом, чем мы можем обеспечить себе фонд в несколько сотен миллионов золотых рублей […] Все соображения указывают на то, что позже сделать это нам не удастся, ибо никакой иной момент, кроме отчаянного голода, не даст нам такого настроения широких крестьянских масс.

[…] В Шую послать одного из самых энергичных, толковых и распорядительных членов ВЦИК […] чтобы он в Шуе арестовал как можно больше, не меньше чем несколько десятков представителей местного духовенства, местного мещанства и местной буржуазии по подозрению в прямом или косвенном участии в деле насильственного сопротивления декрету ВЦИК об изъятии церковных ценностей. Тотчас по окончании этой работы он должен приехать в Москву и лично сделать доклад на полном собрании Политбюро или перед двумя уполномоченным на это членами Политбюро. На основании этого доклада Политбюро даст детальную директиву судебным властям, тоже устную, чтобы процесс против шуйских мятежников, сопротивляющихся помощи голодающим, был проведен с максимальной быстротой и закончился не иначе как расстрелом […] чем большее число представителей реакционного духовенства и реакционной буржуазии удастся нам по этому поводу расстрелять, тем лучше.

[…] Для наблюдения за быстрейшим и успешнейшим проведением этих мер назначить тут же на съезде, т. е. на секретном его совещании, специальную комиссию […] без всякой публикации об этой комиссии, с тем чтобы подчинение ей всех операций было обеспечено и проводилось не от имени комиссии, а в общесоветском и общепартийном порядке […]»

По такому же принципу осуществляли в Пруссии этническую чистку территорий, аннексируемых Советским Союзом. Глашатаем устных распоряжений начать террор против гражданского населения, сам того не подозревая, стал Эренбург. Его статьями, призывающими к кровавой и беспощадной мести, политработники настраивали бойцов, но, когда настало время поубавить пыл и с длинного поводка перейти на короткий, «пламенному агитатору» моментально закрыли рот.

Письменных директив об изгнании немцев, возможно, и не было. Устные установки и статьи Эренбурга в армии воспринимались по-разному, в зависимости от культуры и воспитания начальника конкретного воинского подразделения. Одни — выставляли караулы, вооружённые патрули и оказывали помощь гражданскому населению, другие — лично возглавляли преступную бойню. Были командиры, жёстко пресекавшие насилие и лично расстреливавшие насильников (ходил слух о некоем комдиве, расстрелявшем лейтенанта, насиловавшего вместе со своими солдатами немецкую женщину), а были и те, кто молча наблюдал за творящимися в войсках безобразиями (в первую очередь это относится к командующим фронтами, маршалам Победы, получившим эти устные распоряжения).

Впрочем, и маршалов осуждать нельзя. Если действительно была устная директива, они обязаны были её выполнить. Они помнили, что у Сталина неприкасаемых нет: из пяти первых маршалов Красной армии трёх — Блюхера, Тухачевского и Егорова — от Кремля до Лубянки и расстрельного приговора отделял всего лишь один шаг. Все помнили непредсказуемый стиль руководства товарища Сталина; помнили, как проходила жёсткая, насильственная коллективизация, а затем опубликована его статья с осуждением перегибов на местах с наказанием особо ретивых исполнителей.

В мае 1945-го это произошло в Германии. Сначала поводок отпустили, затем его пару раз дёрнули и перешли с «мягкого» на «строгий» ошейник. А наводить порядок маршал Жуков умел — лично расстреливал провинившихся командиров! Насилие прекратилось, когда публично расстреляли перед строем пару десятков насильников, прекратили выдавать водку, вывели войска из города в специально созданные гарнизоны и выставили охрану. Как легко навести в войсках дисциплину, если того хотеть! Об одном таком случае, произошедшем в Румынии (и по румынкам прошлись детородным органом!), рассказал бывший танкист, комбат Брюхов[95]:

Командир танка, лейтенант, вместе со своим механиком попытался изнасиловать румынскую девушку, а когда та, выскочив в окно, бросилась бежать, срезал её короткой автоматной очередью. Все в полку знали: лейтенант Иванов озверел, после того как, освобождая Белгородчину, заехал в родную деревню и узнал, что румыны (именно румыны!) загнали семьи коммунистов в сарай — среди них была его жена и двое детей, — облили горючим и подожгли. Праведным был его гнев, заслуживал он снисхождения и отправки в штрафбат, но в неудачное время схватился за оружие: как раз появился приказ прекратить насилие и убийства мирных жителей, и отдано распоряжение для устрашения провести показательный суд. Выстроили танковую бригаду и на глазах родителей убитой румынки, при гробовом молчании бригады, сочувствующей лейтенанту, по приговору военного трибунала он получил пулю в затылок. После этого случая, писал Брюхов, эксцессов с местным населением в бригаде не было. Каким бы ни был гнев, проявлялся он только на поле боя и в матерных вольностях языка в пьяном застолье.

Женщина в Будапеште

В 1991 году в Будапеште изданы мемуары психолога Алэн Польц «Женщина и война»[96], рассказывающие о событиях, вошедших в учебники советской истории как «освобождение Венгрии», декабрь 1944 — февраль 1945 года. Для Алэн Польц это болезненные и трагические месяцы, когда офицеры и солдаты 2-го и 3-го Украинского фронтов маршалов Малиновского и Толбухина убивали и насиловали венгерских женщин. Не укладывается бандитизм (иное слово подобрать трудно) «освободителей» в схему праведной мести. Это уже не Германия, которая должна заплатить по римскому счёту, это Венгрия. Её книга, как и книга берлинской журналистки Марты Хиллерс «Женщина в Берлине», автобиографическая. Разные страны, разные столицы, судьба женщин одна и та же. «Frau ist Frau».

Алэн Польц во время вступления советских войск в Венгрию исполнилось 22 года. Несколько отрывков из её воспоминаний. Комментарии к ним не нужны.

«Ещё в Будапеште я видела плакаты, на которых советский солдат срывает крест с шеи женщины. Я слышала, они насилуют женщин. Читала и листовки, в которых говорилось, что творят русские. Всему этому я не верила, думала, это немецкая пропаганда. Я была убеждена: невозможно представить, чтобы они валили женщин на землю, ломали им позвоночник и тому подобное. Потом я узнала, как они ломают позвоночник: это проще простого и получается не нарочно […]

[…] Потом я пошла одна. Повязала голову платком и отправилась в комендатуру. Там сидела целая толпа народу, все ждали своей очереди. Среди них была девочка с окровавленной головой, одна прядь волос вырвана. Вид у неё был жалкий, подавленный. «Из-под русских её вытащили», — сказала её мать. Я не поняла, спросила: «Из-под машины?» Женщина разозлилась: «Вы что, ненормальная? Не знаете, что они делают с женщинами?»

Я слушала, о чём говорят вокруг. Кому из женщин сломали позвоночник, кто потерял сознание, у кого не могут остановить кровь, кого из мужчин застрелили за то, что он пытался заступиться за жену […]

[…] Очнулась я в большой внутренней комнате декана. Стекла были выбиты, окна заколочены, на кровати не было ничего, кроме голых досок. Там я лежала. На мне был один из русских. Я услышала, как с потолка громом ударил женский крик: мама, мамочка! Потом до меня дошло, что это мой голос и кричу я сама.

Как только я это поняла, я перестала кричать и лежала тихо, неподвижно. Я пришла в сознание, но не чувствовала своего тела, как будто оно затекло или замерзло. Да мне, наверно, в самом деле было холодно — голой ниже пояса, в нетопленой комнате без окон. Не знаю, сколько русских насиловали меня после этого, не знаю, сколько их было до этого. Когда рассвело, они меня оставили. Я поднялась. Двигаться было трудно. У меня болела голова и всё тело. Сильно текла кровь. Я не чувствовала, что меня изнасиловали; ощущала только, что избита, искалечена. Это не имело никакого отношения ни к ласкам, ни к сексу. Это вообще ни на что не было похоже. Просто сейчас, когда пишу эти строки, я понимаю, что слово точное — насилие. Вот чем это было.

Не помню, тогда или в другой раз, но они увели с собой всех. […] Я ещё могла это вынести, ведь я была уже замужняя женщина, но Мина — она была девственницей. Проходя по дому, я набрела на неё, услышав плач; она лежала на цементном полу в какой-то каморке. Я вошла к ней. «Налево лучше не выходить, — сказала она, — там ещё русские есть, они опять на нас накинутся». […]

[…] И к гинекологу мне так и не удалось её отвести, а ведь её заразили, заразили нас всех. Разве узнаешь, когда и кто?

Другой раз ночью к нам ворвался целый отряд, тогда нас повалили на пол, было темно и холодно, вокруг стреляли. В памяти осталась картина: вокруг меня сидят на корточках восемь — десять русских солдат, и каждый по очереди ложится на меня. Они установили норму — сколько минут на каждого. Смотрели на наручные часы, то и дело зажигали спички, у одного даже была зажигалка — следили за временем. Поторапливали друг друга. Один спросил: «Добре робота?»

Я лежала, не двигаясь. Думала, не выживу. Конечно, от этого не умирают. Если только не ломается позвоночник, но и тогда умираешь не сразу.

Сколько прошло времени и сколько их было — не знаю. К рассвету я поняла, как происходит перелом позвоночника. Они делают так: женщину кладут на спину, закидывают ей ноги к плечам, и мужчина входит сверху, стоя на коленях. Если налегать слишком сильно, позвоночник женщины треснет. Получается это не нарочно: просто в угаре насилия никто себя не сдерживает. Позвоночник, скрученный улиткой, все время сдавливают, раскачивают в одной точке и не замечают, когда он ломается. Я тоже думала, что они убьют меня, что я умру в их руках. Позвоночник мне повредили, но не сломали. Так как в этом положении всё время трёшься спиной о пол, кожа со спины у меня была содрана, рубашка и платье прилипли к ссадине — она кровоточила, но я обратила на это внимание лишь потом. А тогда не замечала этого — так болело всё тело».

За время проведения Будапештской операции с 29 октября 1944 по 13 февраля 1945 погибло 80 026 солдат и офицеров Красной армии. Ранения получили 240 056 человек.

По состоянию на 1 января 1995-го медалью «За взятия Будапешта» награждено 362 050 человек. Помните цепляющую за душу песню Блантера на стихи Исаковского? «Хмелел солдат, слеза катилась, / Слеза несбывшихся надежд. / И на груди его светилась/ Медаль за город Будапешт».

Не хочется думать, читая воспоминания Алэн Польц, сколько среди медаленосцев оказалось насильников. Такой статистики не существует, и хочется верить, что их не было среди 80 тысяч погибших. Они погибли героями. Хотя нередко бывало, что это одно и то же лицо.

Женщина в Белграде

На этот раз воспоминания мужчины, Милована Джиласа (Milovan Djilas), члена ЦК КПЮ с 1937 года, члена президиума Антифашистского вече народного освобождения Югославии с 1943 года и одного из организаторов партизанского движения.

Из биографии Милована Джиласа (1911–1995):

Генерал-лейтенант. С 1945-го — член Временной народной скупщины и министр по делам Черногории, с 1948-го — секретарь Исполнительного бюро ЦК КПЮ, с 1953-го — один из вице-президентов Югославии, позднее — председатель Союзной народной скупщины. В составе первой югославской военной миссии посетил для военных и политических переговоров Москву в марте 1944-го. До разрыва в 1948 году советско-югославских отношений неоднократно встречался со Сталиным и высшими советскими партийными и военными лидерами. В октябре 1953 — январе 1954 выступил с резкой критикой культивируемых Тито сталинских методов руководства, однопартийной системы и с требованием независимого правосудия. Смещён со всех партийных и правительственных постов, с небольшим перерывом пробыл в тюрьме до конца 1966 года.

Джилас — единственный высокопоставленный свидетель, оставивший письменные воспоминания о личном одобрении Сталиным грабежей и насилия на территориях, занимаемых Красной армией. То, что происходило в Югославии осенью 1944 — весной 1945, в голове не укладывается: изнасилования и грабежи совершались на территории всегда дружественного России народа, союзника в войне против нацистской Германии.

22 октября 1944 года войска 3-го Украинского фронта (командующий маршал Толбухин) освободили Белград. Подразделения, грабившие мирное население и насиловавшие женщин в Будапеште, продолжили буйствовать в Югославии.

Джилас вспоминал в политическом памфлете «Беседы со Сталиным»[97], что, едва Красная армия вошла на территорию Югославии, руководство Народно-освободительной армии (НОАЮ) и югославской компартии захлестнул поток жалоб населения о насилии, совершаемом красноармейцами. Югославы идеализировали Красную армию и были поражены недисциплинированностью солдат, зная, что НОАЮ жёстко расправлялась с грабителями и насильниками, обнаруженными в своих рядах.

За короткое время в северо-восточной части Югославии, занятой Красной армией, по заявлениям граждан, произошло 121 изнасилование с убийством 111 женщин и 1204 случая ограбления с нанесением побоев. Немало неучтённых случаев, замечает Джилас, было в сельской и горной местности, жителям которой жаловаться было некуда. Авторитет Красной армии в глазах местного населения стремительно падал.

Руководство югославской компартии, восхищавшееся Сталиным, полагая, что ему неизвестно о фактах нарушения воинской дисциплины, решило сообщить об этом генералу Корнееву, личному представителю Сталина в НОАЮ. Тито в присутствии Джиласа, заведующего отделом агитации и пропаганды ЦК КПЮ, попытался в мягкой и вежливой форме изложить ему суть проблемы. Корнеев грубо прервал его: «От имени советского правительства я протестую против клеветы на Красную армию…»

У Джиласа создалось впечатление, что высшие офицеры Красной армии смотрят сквозь пальцы на факты насилия, совершаемые их подчинёнными, и он попытался иначе осветить проблему: «Трудность состоит ещё в том, что наши противники используют это против нас, сравнивая выпады красноармейцев с поведением английских офицеров, которые таких действий не совершают». Корнеев прервал его гневным криком: «Самым решительным образом протестую против оскорблений, наносимых Красной армии путём сравнения её с армиями капиталистических стран!»

Этим инцидент не исчерпался. Когда югославская военная миссия вторично прибыла в Москву, Сталин пригласил гостей в Кремль. Во время обильного пиршества Сталин с возбуждением заговорил о страданиях Красной армии и ужасах, которые ей пришлось пережить, пройдя с боями тысячи километров по опустошённой земле, и вдруг он гневно обрушился на Джиласа: «И эту армию оскорбил не кто иной, как Джилас! Джилас, от которого я этого меньше всего ожидал! Которого я так тепло принял! Армию, которая не жалела для вас своей крови! Знает ли Джилас, писатель, что такое человеческие страдания и человеческое сердце? Разве он не может понять бойца, прошедшего тысячи километров сквозь кровь, и огонь, и смерть, если тот пошалит с женщиной или заберёт какой-нибудь пустяк?»[98] (выделено мной. — Р.Г.).

Понять сталинскую логику сложно. В далёкой тундре у некоторых северных народов существовал странный обычай, по которому гостеприимный хозяин уступал гостю на ночь дочь или жену. Но не было ещё такого в современной европейской истории, чтобы один из мировых лидеров говорил руководителю дружественной страны (или армии), что это нормально, если подчинённые ему солдаты немного пошалят в чужом доме с женщинами и без спроса вынесут понравившуюся безделушку — «пустяк» в речах Сталина. Эта логика имеет одно название: «логика грабителя».

Ещё один эпизод из воспоминаний Джиласа, подтверждающий одобрение Сталиным насилия и грабежей.

Через некоторое время на банкете Сталин неожиданно спросил Джиласа: «Что там произошло с Красной армией?» Оправдываясь, Джилас стал пояснять, что он не хотел оскорблять Красную армию, а лишь указал на ошибки некоторых её представителей, создающих для югославских коммунистов политические затруднения.

Сталин перебил его и пустился в длительные разглагольствования, защищая насильников:

«Представьте себе человека, который проходит с боями от Сталинграда до Белграда — тысячи километров по своей опустошённой земле, видя гибель товарищей и самых близких людей! Разве такой человек может реагировать нормально? И что страшного в том, если он пошалит с женщиной после таких ужасов? Вы Красную армию представляли себе идеальной. А она не идеальная и не была бы идеальной, даже если бы в ней не было определенного процента уголовных элементов — мы открыли тюрьмы и всех взяли в армию. Тут был интересный случай. Майор-лётчик пошалил с женщиной, а нашёлся рыцарь-инженер, который начал её защищать. Майор за пистолет: «Эх ты, тыловая крыса!» — и убил рыцаря-инженера. Осудили майора на смерть. Но дело дошло до меня, я им заинтересовался и — у меня на это есть право как у Верховного главнокомандующего во время войны — освободил майора, отправил его на фронт. Сейчас он один из героев. Воина надо понимать. И Красная армия не идеальна. Важно, чтобы она била немцев — а она их бьёт хорошо, — всё остальное второстепенно»[99] (выделено мной. — Р.Г.).

Требуются комментарии? Верховный главнокомандующий оправдал офицера-насильника, назвал убийцу соотечественника «героем», презрительно обозвал убитого, пытавшегося защитить незнакомую ему женщину от глумления, «рыцарем-инженером» и квалифицировал насилие и убийство как «шалость».

С высочайшего благословения Красная армия «шалила» в Восточной Пруссии, в Германии, в Польше, в Венгрии, в Чехословакии, в Югославии — везде, где встречала женское тело. Ведь, по словам товарища Сталина, второстепенно всё, что не относится к военным действиям.

Джилас вспоминал, что больше Сталин с ним на эту тему не заговаривал, но, когда в 1948-м начался конфликт между югославскими и советскими коммунистами, при обмене «дружественными» письмами Молотов и Сталин обвинили Джиласа и югославских коммунистов в нанесении намеренного «оскорбления» Красной армии.

Этот приём — вставать в обиженную позу и любую критику в адрес Красной армии называть «оскорблением» — используется и поныне, и не только по отношению к Джиласу, лично слышавшем от Сталина его мотивацию, оправдывающую насилие. Обструкция академику Сахарову на первом Съезде народных депутатов СССР. Зал улюлюкал, топал ногами, захлопывал, мешая выступать, последовали гневные отповеди ветеранов-афганцев, а всё потому, что академик пытался с трибуны съезда рассказать об известном ему случае расстрела с вертолёта советских солдат, оказавшихся в окружение, дабы они не попали в плен к моджахедам. Сахарова обвинили в «оскорблении» героической Советской армии, освободившей мир от нацизма, затопали и захлопали, не позволив договорить. Армия по-прежнему остаётся вне критики. Каждого, позволившего себе высказать критические замечания в её адрес, в зависимости от характера высказываний ждёт обвинение в некомпетентности, как Бивора; в предательстве, как Сахарова; или в очернительстве и попытке пересмотреть итоги Второй мировой войны.

Прав Екклесиаст: «Не скоро совершается суд над худыми делами; от этого и не страшится сердце сынов человеческих делать зло».

Третий эпизод из воспоминаний Джиласа относится к Неммерсдорфу:

«Немного позже, после возвращения из Москвы, я с ужасом узнал и о гораздо большей степени «понимания» им (Сталиным. — Прим. Р.Г.) грехов красноармейцев. Наступая по Восточной Пруссии, советские солдаты, в особенности танкисты, давили и без разбора убивали немецких беженцев — женщин и детей. Об этом сообщили Сталину, спрашивая его, что следует делать в подобных случаях. Он ответил: «Мы читаем нашим бойцам слишком много лекций — пусть и они проявляют инициативу!»

Они и проявили инициативу, получив указание Верховного главнокомандующего, и в районе Кенигсберга оставили после себя голую от жителей землю, переселенцам и будущим калининградцам на радость. Новым поселенцам достался этнически чистый край, в котором переименованы все населённые пункты и в котором нет почвы для межнациональных конфликтов.

Алкоголь, грабежи и насилие — тройка гнедых, бегущих в одной упряжке, но коренная лошадь, алкоголь, всем управляет.

Нравы лихих танкистов и разудалых членов Политбюро одинаковые, с той лишь разницей, что танкисты пили всё, напоминающее алкоголь, и травились спиртосодержащими жидкостями, а члены Политбюро употребляли дегустированные напитки. Джилас описывает ужин со Сталиным, характеризующий тогдашние кремлёвские нравы, состоявшийся в начале 1948-го, накануне конфликта между советским и югославским руководством. Кто-то в начале ужина, возможно, что и сам Сталин, шутя, предложил каждому из присутствующих угадать, сколько на улице градусов ниже нуля, и потом в виде штрафа выпить столько рюмок водки, на сколько градусов он ошибся. Берия, вспоминал Джилас, ошибся на три градуса, и сказал, что он ошибся нарочно, чтобы выпить побольше водки.

После студенческих забав членов Политбюро — Светлана Аллилуева вспоминает ещё одну, как Микояну, ставшему безропотной жертвой пьяных коллег, собутыльники подкладывали на стул помидор, и, к их великой радости, он подставлялся и регулярно пачкал брюки[100], — танкисты и кавалеристы также могут повеселиться вдоволь. Но почему бы бравым воинам не заменить количество штрафных рюмок водки на количество изнасилованных женщин? Шалить так шалить! Всё остальное, как говорит вождь и учитель, второстепенно. И это тот случай, когда женское тело — живой трофей, вознаграждение, доставшееся танкисту, недоступно, в прямом смысле, Верховному главнокомандующему. Но в косвенном смысле для него нет ограничений. Весь мир поставим на колени и обрюхатим, экспортируя коммунистическую революцию.

На этом экскурс по восточноевропейским столицам заканчивается. Пора воздать должное остальным воюющим армиям и перейти к преступлениям, совершённым союзниками и воинами стран гитлеровской коалиции. Но раздел «свои» против «чужих» окажется незавершённым, если не рассказать о первых послевоенных месяцах пребывания Группы советских оккупационных войск в Германии (ГСОВГ)[101].

Первые послепобедные месяцы

Сразу же после капитуляции Германии советский военный комендант Берлина генерал Берзарин начал налаживать в городе гражданскую жизнь. Для информационного обеспечения местного населения надо было возобновить работу берлинского радио, и служащие, уцелевшие после штурма города, получили предписание явиться на службу. Организовать работу берлинского радио поручили майору НКВД Попову, обещавшему всем служащим полную безопасность. Так оно и было, на работе обращение с персоналом было вежливым. Но нельзя же предоставить женщинам круглосуточную охрану. Когда поздно вечером «радистки» возвращались домой, они попали в облаву на немецких женщин и подверглись групповым изнасилованиям.

Первые послевоенные месяцы оказались самыми трудными в плане восстановления дисциплины и наведения порядка в армии. На волне победной эйфории профессор Остин Апп был первым, сообщившим в официальной прессе об изнасилованиях, совершаемых советскими и американскими войсками[102]. Из его статьи:

Лютеранский пастор из Германии написал 7 августа 1945 года в Англию епископу Кайчестерскому, что у его знакомого пастора «две дочери и внук (десятилетнего возраста) страдают гонореей, приобретённой при изнасиловании» и что «миссис Н. была убита, оказывая сопротивление при попытке её изнасиловать». Её дочь, писал пастор, «была изнасилована и, как полагают, для промывания мозгов депортирована в Омск, Сибирь».

«Через день после захвата Нейссы, Силезия, благородным советским союзником, — писал Апп, употребляя по отношению к Красной армии иронические слова Рузвельта о «благородном союзнике», — было изнасиловано 182 католические монахини. В епархии Каттовицы насчитано 66 беременных монахинь. В одном из женских монастырей были застрелены игуменья и её помощница, когда они с распростёртыми руками пытались защитить молодых монахинь. В журнале «Норд Америка» от 1 ноября 1945 года один священник сообщал, что ему известно «несколько деревень, в которых все женщины, даже пожилые женщины и девочки двенадцати лет, в течение недель ежедневно насиловались советскими солдатами»».

Остин Апп привёл отрывок из письма Сильвестера Михельфельдера, лютеранского пастора, написавшего в «Крисчен Сенчери»: «Толпы безнаказанных бандитов в советской и американской форме грабят поезда. Женщин и девочек насилуют на глазах у всех. Их заставляют ходить голыми».

…Советское командование понимало: запретами, воспитательными беседами, прекращением выдачи алкоголя и показательными расстрелами (психологически они оказывали на разгулявшиеся войска наиболее сильное воздействие) порядок не восстановить — выход один: вывезти войска из больших городов и запереть их в казармах или в лагерных городках.

…После Победы началась частичная демобилизация. Часть войск перебрасывалась на Дальний Восток. 8 августа Советский Союз объявил войну Японии, выполняя обязательство, взятое Сталиным на Ялтинской конференции: вступить в войну с Японией не позже чем через три месяца после поражения Германии. Но, несмотря на сокращение численности оккупационной армии, грабежи и насилие продолжались. 3 августа Жуков издал приказ о борьбе с проявлениями хулиганства, физического насилия и других «скандальных проступков» советских солдат по отношению к немецкому населению. Обвинив командиров частей и подразделений в отсутствии контроля над подчинёнными, поведение которых компрометирует их в глазах германских антифашистов, он потребовал исключить случаи самовольного оставления военнослужащими расположения части. По его приказу все военнослужащие обязаны иметь при себе красноармейские книжки, а сержанты и старшины ежедневно проводить утренние и вечерние поверки личного состава. Любые передвижения войск без получения приказа запрещены.

Войска заперли в гарнизонах, резко сократили контакты с местным населением, и после этого сексуальные отношения изменились. Вначале это была необузданная жестокость с групповыми изнасилованиями, зачастую сопровождавшаяся убийством жертв насилия. В конце апреля жестокость и групповые изнасилования, как и единичные изнасилования с применением физической силы сократились, хотя в мае в Берлине они вспыхнули с новой силой. При появлении солдат испуганные женщины добровольно соглашались на секс, лишь бы избежать физического насилия. Среди солдат распространялись рассказы о распутстве немецких женщин (как будто не было ранее групповых изнасилований с избиениями или убийством жертв). Особой популярностью пользовалась история о некоем солдате, по простоте душевной зашедшем в немецкую квартиру, якобы за стаканом воды (без всякой задней мысли солдат с автоматом без спроса открыл дверь и зашёл в квартиру). А развратная немка, едва завидев мужчину, легла на диван и сняла трико[103].

Но, когда в побеждённой Германии наступил голод (он не мог не начаться в стране, сельское хозяйство которой было разрушено, крупный рогатый скот вывезен в Советский Союз, а домашняя птица перебита солдатами)[104], уже не надо было угрожать оружием или физической силой. Голодные женщины ради куска хлеба, ради пропитания детей соглашались на бартер — сексуальные услуги в обмен на продукты. На оккупированных территориях — в Германии, Венгрии, Чехословакии — из-за разрухи и перебоев с продуктами расцвела вынужденная проституция. По оценкам венгерских властей, в Будапеште число проституток после начала оккупации увеличилось в 20 раз.

Вспоминает командир артиллерийской батареи гвардии лейтенант Кобылянский[105]:

«По вечерам, после отбоя, кое-кто из смелых и удачливых офицеров покидал расположение части, чтобы тайком навестить немецкую «подругу». Как правило, в руках у нарушителя был свёрточек с чем-нибудь съестным. Знать немецкий язык для этих визитов было необязательно».

Но тут же Кобылянский, опровергая радужный рассказ, привёл историю восемнадцатилетней немки, Анни, жившей в тридцати километрах от Пиллау (ныне Балтийск, Калининградская область), рассказанный ею в июле 1945-го. Кобылянский свободно владел немецким языком, и это позволило ему её выслушать.

При приближении советских войск, пытаясь эвакуироваться морем, Анни отправилась в Пиллау. В самом начале пути она болезненно подвернула ногу и ковыляла, опираясь на палку. Она не дошла до причала несколько сотен метров, её догнали красноармейцы и приказали возвращаться домой. Обратный путь продолжался неделю, по Анни «прошлись» за это время почти девяносто солдат. «Я лишь недавно окрепла, больше недели лежала с температурой», — этими словами завершила она рассказ.

Согласимся с Кобылянским, озаглавившим воспоминания пронзительным криком: «Мы не были полчищем варваров и сексуальных маньяков!» Он утверждал, что в его окружении насильников было немного, около одного процента (действительно, зачем озорничать, то есть насильничать, если свёрток с продуктами позволяет совершить натуральный обмен. — Прим. Р.Г.).

Нет оснований ему не верить — в Красной армии было немало подразделений, командиры которых не допускали насилия в отношении гражданского населения. Но историческая правда не хромоножка. Есть две правды. Мемуары бравых танкистов и кавалеристов и воспоминания жертв и очевидцев красноармейских насилий.

Признание Богомолова

Сложно обвинить в антипатриотизме писателя Богомолова, офицера войсковой разведки и автора романа «В августе сорок четвёртого». Публикуя в романе «Жизнь моя, иль ты приснилась мне?» множество документов, в том числе негативных, относящихся к последним месяцам войны, и усердно повторяя, что руководство Красной армии жёстко пресекало факты нарушения воинской дисциплины, он находит им объяснение.

«Оказавшись на территории Германии после четырёх лет кровопролитной жестокой войны, разрухи, голода, бойцы и офицеры Красной армии, к своему удивлению, увидели богатые и сытые хозяйства немецких фермеров, отлично организованное сельское хозяйство, невиданную сельскохозяйственную и бытовую технику, бетонированные скотные дворы, шоссейные дороги, проложенные от деревни к деревне, автострады для восьми или десяти идущих в ряд машин; увидели в берлинских предместьях и дачных районах шикарные двух- и трёхэтажные собственные дома с электричеством, газом, ванными и великолепно возделанными садами.

Увидев эту сытую, устроенную, благополучную жизнь обычного немца, умопомрачительную роскошь вилл, замков, особняков, поместий, увидев крестьянские дворы: чистоту, опрятность, благосостояние […] стада на пастбищах […] в деревенских домах шкафы и комоды, а в них — одежда, хорошая обувь, шерстяные и пуховые одеяла, фарфор […] увидев всё это, советский военнослужащий ощущал непривычную новизну всех предметов и окружающих явлений и невольно задавался вопросом, чего же им, немцам, ещё не хватало при такой-то райской жизни.

Всеобщая ненависть к немцам, невзирая на приказы, наставления, указания на изменение отношения к мирному немецкому населению, невольно разгоралась ещё больше при сопоставлении их уровня жизни и тех зверств, которые они совершили»[106].

Это тоже было правдой. Зависть разжигала ненависть. Социальным психологам известно на что способна «чёрная зависть» «в поисках справедливости».

В 1917-м солдаты и матросы, захватившие Зимний дворец, «в поисках социальной справедливости» испражнялись в древнегреческие вазы. В январе 1918-м делегаты III Всероссийского съезда Советов, которых Оргкомитет опрометчиво поселил в Зимнем дворце, из мести к буржуям использовали в качестве ночных горшков старинные вазы из саксонского фарфора и древнекитайской керамики. «Не приведи бог видеть русский бунт, бессмысленный и беспощадный», — писал Пушкин в «Капитанской дочке». — Германия 45-го его увидела и содрогнулась. Мстили так, как умели, кто по-азиатски, а кто по рабоче-крестьянски.

Бранденбургские ворота

После подписания капитуляции Бранденбургские ворота стали единственным сохранившимся символом германской столицы. В прошлом это были городские ворота, одни из четырнадцати, через которые въезжали в Берлин, окружённый крепостными стенами. В 1806 году через них шествовали войска Наполеона, в 1871-м ответным маршем прошли солдаты Бисмарка, покорителя Парижа, с 1933-го с зажжёнными факелами у Бранденбургских ворот устраивали парады национал-социалисты.

Времена изменились. Май 1945-го. На полуразрушенной квадриге, несколькими неделями ранее украшенной колесницей богини Победы (Виктории), развевается красное знамя с серпом и молотом. Под ним — огромный портрет Сталина, напоминание берлинцам, кто ныне является хозяином города. А вокруг Бранденбургских ворот копошится стихийный рынок, на котором бывшие военнопленные и иностранные рабочие обменивали краденые вещи, — к ним присоединились советские солдаты, и сюда же в поисках еды и дефицитных товаров, в первую очередь пенициллина, устремились берлинцы. Женское тело на чёрном рынке стало ходовым товаром — за него приобретались еда, сигареты… После приказа Сталина, запретившего использовать женщину в качестве живого трофея, победители продуктами покупали любовь у Бранденбургских ворот. Надобности в насилии не было. Голодная женщина соглашалась на всё.

Из дневника анонимной женщины средних лет, ради получения продуктов для своих детей вышедшей к Бранденбургским воротам[107]. Советский моряк, подошедший к ней, выглядел так молодо, что немке он показался школьником, несколькими часами ранее сидевшим за школьной партой. Немного стесняясь, матрос вежливо попросил её найти для него приличную и опрятную девушку, которая была бы нежна с ним, а взамен он готов предложить ей продукты питания (подразумевался стандартный паёк: мясо, хлеб и селёдка). Слово «еда» оказало магическое действие, и женщина спросила матроса: «Не желает ли культурный русский господин, что она сама станет его любовницей, если, конечно, он даст ей взамен продукты, обещанные другой девушке?» Юноша охотно согласился произвести бартер…

…В начале мая в Берлине ещё попадались полные женщины, жены бывших партийных функционеров и представителей прежней власти, умудрившиеся сохранить фигуру в полуголодные месяцы весны 1945-го. Женщины, вышедшие к Бранденбургским воротам, заметив, что «Иваны» любят охоту за полными дамами, получали скрытое удовлетворение, наблюдая за фрау нацисткой элиты. Все равны перед детородным органом, вчерашняя элита наравне со всеми подверглась насилию. Цинизм помогал выжить берлинским женщинам, и 4 мая автор анонимного дневника записала: «Мы постепенно начинаем смотреть на акты насилия с определенной долей юмора, хотя этот юмор достаточно чёрный». Изнасилование стало коллективным явлением, опытом, приобретённой каждой женщиной, уравнявшим всех независимо от возраста и социального положения, и, встречаясь, не стесняясь, немки приветствовали друг друга циничной шуткой: «Сколько сегодня?»

Шалить можно — жениться, выходить замуж нельзя!

Когда армию загнали в казармы и военно-полевые жёны демобилизовались из армии, началась эволюция отношений советских офицеров с немецкими (чешскими, венгерскими…) женщинами. Чувства и отношения стали искренними. На смену военно-полевым жёнам пришли жёны оккупационные. Многие офицеры по-настоящему влюбились в иностранных подруг, привыкших к правилам личной гигиены, к парфюмерии и шёлковому белью, опрятным и чистоплотным (не в пример огрубевшим на фронте женщинам-военнослужащим). Этого политработники допустить не могли.

С середины апреля забили тревогу Военные советы фронтов, одна за другой посыпались директивы о запрете браков с иностранками (с сокращениями приводим два документа, выделения жирным шрифтом сделаны автором)[108].

12 апреля Военный совет 4-го Украинского фронта разослал Постановление военным советам армий, командирам корпусов и дивизий, начальникам политорганов и начальникам родов войск:

«Наши войска уже продолжительное время, преследуя противника, действуют на территории иностранных государств с целью добить немецкого зверя в его логове. Казалось бы, всем нашим офицерам пора […] на деле повысить бдительность, как того требует приказ Верховного главнокомандующего Маршала Советского Союза товарища СТАЛИНА № 5 от 23 февраля 1945 года.

К сожалению, этого нет, и грань между военнослужащими Красной армии и иностранцами во многих случаях стерта. Потеря бдительности приняла широкие размеры, в результате чего наши отдельные военнослужащие, в том числе и офицеры, оказались в сетях врага.

За последнее время участились факты связей наших отдельных офицеров с весьма сомнительными иностранными женщинами, причем имели место случаи вступления с ними в брак. Так, майор м/с ТРОФИМОВ, врач госпиталя № 415, имея семью и двух дочерей в гор. Воронеже, женился на польской подданной и незаконно зарегистрировал с ней свой брак в гор. Кросно (Польша). Указанный майор ТРОФИМОВ настолько распустился, что стал возить с собой польку при передислокации госпиталя и даже принял меры к тому, чтобы устроить эту иностранноподданную на должность в госпитале.

Лейтенант АРТЕМЕНКО из 123-й отдельной авиаэскадрильи женился на подданной Чехословацкого государства и незаконно зарегистрировал брак в гор. Кошица (Чехословакия).

[…] Инженер-капитан САКОВИЧ из 224-й авиадивизии пошел дальше в своей распущенности и обвенчался с немкой, родственники которой арестованы, а она сама подлежала интернированию. По совокупности за эти дела и должностные преступления инженер-капитан САКОВИЧ был предан суду и осуждён военным трибуналом.

Лейтенант ИГНАТОВИЧ женился в марте с. г. на немке ЗОНТЕК Терезе, которая являлась членом фашистской организации, и обеспечил её документами о том, что она носит теперь фамилию ИГНАТОВИЧ. Командир части, на службе в которой состоял ИГНАТОВИЧ, в своих безответственных действиях дошёл до того, что выдал этой немке официальное удостоверение о том, что она является сейчас женой лейтенанта ИГНАТОВИЧА и не подлежит интернированию.

Порядок вступления в брак советских граждан известен — брак подлежит регистрации в советских органах ЗАГС. Всякие другие регистрации, помимо ЗАГС, являются недействительными и советскими законами не признаются. Больше того, вступление в брак с иностранкой и регистрация этого брака в учреждениях иностранных государств является серьезным преступлением со стороны военнослужащих. Подобные браки ведут к тому, что наши офицеры попадают в лапы врага и совершают преступления перед своей советской родиной — СССР.

Наконец, за последнее время установлен ряд фактов, когда отдельные офицеры выступают ходатаями за прямых врагов. Так, лейтенант 730-го артполка ГРАНЧЕНКО настойчиво добивался освободить из-под ареста немку, с которой он сожительствовал. Начальник артснабжения одной из частей капитан ТРОШИН сам явился в тюрьму с сестрой арестованной немки, с которой он сожительствовал, добиваясь у администрации тюрьмы свидания с арестованной, и принёс ей передачу. Вместо ненависти к врагу, которую должен питать каждый офицер и в этом духе воспитывать своих подчиненных, у означенных офицеров, потерявших офицерскую честь и достоинство, выявилось пособничество немцам.

О чём говорят вышеуказанные факты? Они говорят о серьёзном притуплении бдительности среди отдельных офицеров, о том, что грань между иностранцами и отдельными военнослужащими Красной армии стерта и что означенные офицеры, потеряв достоинство и честь советского офицера из-за женщины-иностранки, стали на путь нарушения воинской присяги и своего долга перед Родиной.

ВОЕННЫЙ СОВЕТ ФРОНТА ПОСТАНОВЛЯЕТ:

1. Разъяснить всем офицерам и всему личному составу войск фронта, что брак с женщинами-иностранками является незаконным и категорически запрещается.

2. Обо всех случаях вступления военнослужащих в брак с иностранками, а равно о связях наших людей с враждебными элементами иностранных государств доносить немедленно по команде для привлечения виновных к ответственности за потерю бдительности и нарушение советских законов […]».

Начальник Политуправления 1-го Белорусского фронта генерал-лейтенант Галаджев разослал по войскам директиву:

«По сообщению начальника Главного управления кадров НКО […] продолжают поступать заявления от офицеров действующей армии с просьбой санкционировать браки с женщинами иностранных государств (польками, болгарками, чешками и др.).

Подобные факты следует рассматривать как притупление бдительности и притупление патриотических чувств. Поэтому необходимо в политико-воспитательной работе обратить внимание на глубокое разъяснение недопустимости подобных актов со стороны офицеров Красной армии.

Разъяснить всему офицерскому составу […] нецелесообразность женитьбы на иностранках, вплоть до прямого запрещения, и не допускать ни одного случая».

Строгие дисциплинарные меры не помогали. Любовь оказывалась сильнее угрозы дисциплинарных взысканий. Командование негодовало, узнав, что некоторые солдаты и офицеры обзавелись семьями, что у них родились дети и они пожелали остаться в Германии. Бывали случаи дезертирства, когда начались демобилизации и настало время выбора: или немецкие (чешские, польские…) жёны и любовницы, искусные не только в рабоче-крестьянской позиции, или возвращение в колхозы, где порой не было ни радио, ни электричества. Цивилизованная Европа с автобанами или возврат на ударные стройки пятилетки и в коммунальные квартиры с одним туалетом на десять семей. Некоторые офицеры, оказавшиеся на распутье, выбирали женщину и уютную европейскую жизнь.

Случаи «постельного дезертирства» (на 1–2 суток) случались и раньше. В новогоднюю ночь 1945 года вместе с группой офицеров-собутыльников капитана 3 ранга Маринеско сбежал в Финляндии в постель к хозяйке местной гостиницы. Зимой сорок пятого провинившихся офицеров судили нестрого, им предлагали кровью искупить вину перед Родиной.

Сталин разрешил «шалить» с иностранками в период боевых действий. Но влюбляться и заводить семьи? Любовь с иноземкой — прямой путь к предательству Родины! Не пущать! Он-то хорошо знал, что в арсенале разведки есть мощное оружие, супротив которого тяжело устоять, — постельный шпионаж.

Нарком ВМФ, адмирал флота Кузнецов вспомнил шалость капитана 3 ранга с девятимесячным опозданием. Из приказа по флоту от 14 сентября 1945 года в назидание разудалым воякам, ради женщины готовым на шальные поступки:

«За халатное отношение к служебным обязанностям, систематическое пьянство и бытовую распущенность командира Краснознамённой подводной лодки С-13 […] Краснознамённого Балтийского флота капитана 3 ранга Маринеско Александра Ивановича отстранить от занимаемой должности, понизить в воинском звании до старшего лейтенанта и зачислить в распоряжение военного совета этого же флота».

Но и советские женщины, как выяснилось, не прочь завести роман с чужеземцами. Киноактриса Зоя Фёдорова, лауреат двух Сталинских премий второй степени (1941, 1942), 23 февраля 1945 года на официальном приёме, устроенном Молотовым в честь годовщины Красной армии, познакомилась с военным атташе посольства США. Закрутилась любовь. СССР и США всё ещё были союзниками, но это не помешало объявить атташе персоной нон грата. Фёдоровой позволили родить дочь (18 января 1946 года) и одиннадцать месяцев кормить её грудным молоком. В декабре актрису арестовали и приговорили к 25-летнему заключению. Естественно, за шпионаж. Видать, успела актриса во время короткого романа раскрыть капитану ВМФ США, впоследствии адмиралу, государственные тайны о советском военно-морском флоте.

А чтобы впредь никому не было повадно влюбляться в граждан иных миров, 15 февраля 1947 года Президиум Верховного Совета СССР запретил браки граждан СССР с иностранцами. Но это уже другая история, по-своему печальная, — её жертвой через 18 лет оказалась дочь Сталина, Светлана Аллилуева. Ей Алексей Косыгин, глава советского правительства, запретил выходить замуж за индийского коммуниста Браджеш Сингха.

Знал ли товарищ Сталин, запрещая браки граждан СССР с иностранцами, что Тора также неодобрительно относится к таким бракам? Впрочем, понимая, что на войне, вдали от дома солдату, легко поддаться сердечному искушению, Тора сделала для него исключение, что, однако, не означает, что сердечный порыв воина, страдающего из-за отсутствия женского тепла, непременно должен завершиться созданием семьи. Из недельной главы Торы «Ки Теце»:

«Когда ты выйдешь на войну против своих врагов […] и увидишь среди пленных красивую женщину, и возжелаешь её, и захочешь взять себе в жены, то приведи её в свой дом, и пусть она обреет свою голову, и не стрижет свои ногти, и снимет с себя одежду пленницы, и пусть сидит в твоём доме и месяц оплакивает своего отца и свою мать; а затем войдешь к ней и станешь её мужем, и она будет тебе женой. Если же случится, что ты не захочешь её, то отпусти её, куда она пожелает, но за деньги не продавай её, не издевайся над ней, ибо ты принудил её».

В чём смысл пострижения пленницы наголо? Раввины поясняют: чтобы уменьшить её физическую привлекательность. Если это подлинная любовь и женщина остаётся для воина соблазнительной, то после проведения гиюра он вправе на ней жениться. Тора предостерегает от жестокого обращения с пленницей, требует уважительного к ней отношения и запрещает продажу (передачу) её другому мужчине. Если воин охладел к пленнице, он обязан её отпустить, не причинив ей вреда.

Но согласна ли с библейским запретом передавать пленницу в качестве военного трофея другому мужчине, обольстительная колдунья Марта Скавронская? Если при этом статус пленницы повышается, любые новые руки милы — вдруг в конечном итоге они окажутся царскими? Сегодня — пленница и сексуальная рабыня графа Шереметева, завтра-послезавтра — императрица Екатерина Первая, и все ей челом бьют.

Репарации трудом. Лагерь 1021-й и 1064-й

На Ялтинской конференции при обсуждении репараций, налагаемых на Германию для возмещения ущерба, нанесённого во время войны, Советский Союз предложил использовать в качестве репараций немецкую рабочую силу, гражданское население, как с территории рейха, так и с территорий, никогда в него не входивших, на срок, как минимум десять лет, после окончания войны.

Западные страны от «репараций трудом» отказались, — они предполагались, если Германия не сможет выплачивать свои репарационные обязательства. В Советском Союзе находилось более трёх миллионов военнопленных, солдат вермахта и их союзников. Их ещё во время войны определили в рабочие лагеря. Они, однако, не покрывали острый дефицит в трудовых ресурсах, возникший из-за Голодомора, коллективизации, предвоенных репрессий и войны. Поэтому, 16 декабря 1944 года Государственный Комитет Обороны издал Постановление о мобилизации и интернировании с направлением для работы в СССР всех трудоспособных немцев — мужчин в возрасте от 17 до 45 лет, и женщин — от 18 до 30 лет, находившихся на освобожденных Красной армией территориях. Мобилизации подлежали немцы, граждане Германии, и этнические немцы — граждане Венгрии, Румынии, Югославии, Болгарии и Чехословакии.

Более трёхсот тысяч немцев, примерно половину составляли женщины, были насильно вывезены в СССР для работы на шахтах Донбасса, на металлургические заводы, в Карелию на лесоповал… Около половины интернированных умерли в рабочих лагерях от непосильной работы, холода, голода и болезней[109].

Из воспоминаний Э. Кляйн, вестарбайтера, этнической немки, интернированной в СССР из деревни Ходонь в Румынии:

«5 февраля мы добрались до цели — города Сталино (ныне — Донецк). Нас выгрузили около угольной шахты… Лагерь состоял из трёх больших зданий. В одном блоке размещались женщины, а в блоке напротив — мужчины. В третьем находились кухня и столовая. Чего не было, так это туалетов. Поэтому мы были вынуждены справлять свою нужду просто позади своих блоков. Позднее мужчинам пришлось построить загородки. По периметру лагеря шла колючая проволока, в каждом из четырех углов стояло по сторожевой вышке. […] Вскоре первую партию мужчин отправили на шахту. Затем подошла и очередь женщин. Перед этим все мы прошли медицинский осмотр. Мне, например, «врач» поставил диагноз: туберкулез. Я была более чем счастлива этому ложному диагнозу, так как благодаря ему я избежала работы в самой шахте. […] Первыми, кто умер, были мужчины старше 40 лет. Они не справились с трудностями и не смогли пересилить голод. В лагере № 1064 возле деревни Ветка, где я находилась с июля 1945 года, ежедневно умирало 7–8 человек из Силезии, Померании и других восточных областей. Мы, женщины из 1021-го лагеря, и должны были заполнить образовавшиеся «бреши». Некоторым посчастливилось, и они работали в столовой, на кухне или в лазарете. Я работала на стройке, изредка в саду, а под конец — в карьере кирпичного завода. Санитарные условия в лагере были ужасны. Ежедневным занятием после работы было давить вшей. Других возможностей для борьбы с ними у нас не было. Только в ноябре, когда у нас случилась эпидемия тифа, впервые применили меры для уничтожения вшей — вроде вываривания белья и одежды.

В нашем бараке почти все 70 женщин заболели одновременно. И меня не миновала болезнь. В 40-градусном жару я лежала на нарах прямо под потолком над парой других несчастных и не могла даже сама сесть. Никаких лекарств. […] На кирпичном заводе мне всё время доставалась работа потяжелее. Я должна была таскать до 20 кг кирпичей за раз. Сама я весила 42 кг. Однажды я упала в обморок… В сентябре 1946 года я была уже настолько слаба, что была отобрана в следующий по счёту транспорт»[110].

К 1950 году половина интернированных немцев умерла. Инвалидов и больных, ослабевших настолько, что они не могли уже больше работать, репатриировали на Родину. О трудовом рабстве и случаях изнасилования, женщины благоразумно молчали. Многие пробыли в лагерном трудовом рабстве от 10 до 12 лет. Они были освобождены и отправлены на Родину, постановлением Совета Министров СССР «О репатриации из СССР германских граждан» датированным 19 апреля 1956 года.

Репарации трудом. Лагерь 517-й

О женском лагере НКВД № 517, находившемся в Карелии под Петрозаводском, рассказал в брошюре «Интернированная юность»[111] Иван Чухин, полковник милиции, депутат Верховного совета Российской Федерации и Государственной думы РФ первого созыва:

«Судьба интернированного гражданского населения оказалась во многом хуже, чем участь заключённых в лагеря военнопленных, с их твёрдым порядком и централизованным снабжением. […] В 1945 году умерли или стали инвалидами 75 543, а в 1946 году 35 485 интернированных.

[…] Треть всех заключённых 517-го лагеря НКВД составляли несовершеннолетние, в том числе 25 девочек 14–15 лет. Большинство не имели одежды и обуви по сезону, сменного нательного белья. Много больных и обессиленных, практически поголовная завшивленность. Можно понять, какая судьба ожидала в карельских лесах, на лесоповале этих больных, обессиленных людей.

517 лагерь состоял из двух отделений. 1-е — ст. Вирандозеро, куда 18 апреля 1945 года прибыли 983 человека (682 мужчины и 301 женщина). 2-е — станция Падоозеро, куда прибыла 1001 женщина. Лесоповал. 2-е лагерное отделение располагалось в 7 км от железнодорожной станции Падозеро, на самом берегу небольшого озера Нижнее Падозеро. Четыре больших барака с двухъярусными нарами (общая площадь 1314,7 кв. м — по 1,3 кв. м на одну женщину), прачечная на шесть корыт, баня на «25 человек в час», лазарет, столовая на 200 человек одновременно. Впрочем, в столовой не было не только столов и скамеек, но даже мисок. Четыре котла на 600 литров обеспечивали приготовление только первого блюда, воду негде и не в чем было кипятить. Лейтенант Шувалов докладывал наркому внутренних дел Карелии о том, что «ведер в лагере нет ни одного, и арестованные целыми днями едят снег, в результате процентов десять уже заболели ангиной…» Не только заболели. В день приезда, 17 апреля, на лесном кладбище появилась первая могила — умерла Маргарита Фризе, 27 лет. На следующий день — двое, 19 апреля — ещё двое. Все они похоронены в первой братской могиле. Самой молодой, Хедвиг Черлинских, было 16 лет…

Ещё сложнее оказалась ситуация в 1-м, Вирандозерском отделении. Вспыхнула эпидемия брюшного тифа, и на 29 апреля из 195 больных тифозные составляли 55. Никаких медикаментов в лазарете не было. На весь лагерь имелось 5 расчесок. Температура на улице минусовая, а одеяло было у одного интернированного из двадцати. Неудивительно, что в апреле в 1-м отделении умерли 60 человек, в мае — ещё 160. Прибывший из Петрозаводска начальник отделения майор Воскобович выявил и совсем дикий факт. В докладной наркому внутренних дел он писал: «…Комендант II участка, помощник коменданта и два бригадира, все из числа самих интернированных, в промежуток времени с 26 апреля по 3 мая изнасиловали около 10 женщин […]».

К сентябрю 1945 года в Падозере осталось 194 интернированных, из них 94 женщины. 25 сентября НКВД СССР издало секретный приказ о «ликвидации петрозаводского лагеря НКВД № 517 для арестованных немцев». 76 человек были направлены в лагерь интернированных в Кандалакше, 59 человек вывезены на родину, остальные — мужчины — в 120-й петрозаводский лагерь военнопленных.

Последняя могила на падозерском кладбище появилась 10 октября 1945 года. В ней похоронен Густав Готлински, 59 лет. 181-й по счёту покойник в этом отделении, и 522-й умерший в 517-м лагере за полгода. Четвёртая часть всех привезенных в Карелию интернированных немцев навечно осталась в этой земле. Мёртвые нашли своё пристанище. Живым оставались ещё сотни дней неволи на Беломорканале и в Соликамске».

Авторское отступление

Вот и подошли мы к окончанию второй части, рассказавшей о трагических страницах истории, грабежах и случаях массового насилия гражданского населения Центральной и Восточной Европы на заключительном этапе Второй мировой войны.

Нужно ли было об этом рассказывать? Нужна ли горькая, негероическая правда о военных преступлениях, совершённых «своими»? Умаляет ли она подвиг советского солдата, освободившего мир от нацистской чумы? Если цель цензоров истории оставить потомкам стерилизованную, прилизанную, глянцевую историю, пропущенную через фильтровальное идеологическое ситечко, и при фильтрации взять за аксиому, что история — это ложь, которая всех устраивает, и превратить учебники истории в героические мифы с вымышленными героями, наподобие Ильи Муромца и Добрыни Никитича, то правда действительно не нужна. Болезненная правда, наносящая, по мнению цензоров истории, «ущерб интересам России», вычеркнута из официальной истории ВОВ и охраняется президентским указом «о противодействии попыткам фальсификации истории в ущерб интересам России». Поэтому: не нарушал Советский Союз в 1939 году Тартуский советско-финский договор о ненападении, заключённый в 1932 году на срок до 1945 года; не нарушал в 1945 году советско-японский договор о взаимном нейтралитете, подписанный в Москве 13 апреля 1941 года на 5 лет с возможностью пролонгации ещё на 5 лет; не вторгался в 1939 совместно с Гитлером в Польшу, и не обсуждал Молотов, глава советского правительства, на переговорах с Гитлером в Берлине в ноябре 1940 года условия присоединении СССР к Тройственному пакту Рим-Берлин-Токио; и прибалтийские страны в 1940 году добровольно отказались от своего суверенитета, чтобы войти в состав сталинского СССР, и не был Сталин в первые два года Второй мировой войны союзником Гитлера.

Даже совсем безобидная правда умалчивалась. Лишь в 2008 году Николай Никулин, член Учёного совета Государственного Эрмитажа, очевидец и неопровержимый свидетель падения Берлина, сумел опубликовать свои воспоминания о войне, в которых написал, что победители оставили на здании Рейхстага не только свои автографы — они его обоссали, чтобы в их понимании таким образом унизить фашистский рейх: «Многие расписывались на Рейхстаге или считали своим долгом обоссать его стены. Вокруг Рейхстага было море разливанное. И соответствующая вонь. Автографы были разные: «Мы отомстили!», «Мы пришли из Сталинграда!», «Здесь был Иванов!» и так далее. Лучший автограф, который я видел, находился, если мне не изменяет память, на цоколе статуи Великого курфюрста. Здесь имелась бронзовая доска с родословной и перечнем великих людей Германии: Гете, Шиллер, Мольтке, Шлиффен и другие. Она была жирно перечеркнута мелом, а ниже стояло следующее: «Е…л я вас всех! Сидоров». Все, от генерала до солдата, умилялись, но мел был позже стерт, и бесценный автограф не сохранился для истории»[112].

Нужна ли такая правда о падение Берлина, о которой не написал ни один официальный историк? Вопрос риторический, и автор оставляет его безответным, как и следующий: нуждается ли историческая правда (наука) в цензуре?

Неосужденное зло всегда возрождается и повторяется многократно. Безнаказанность порождает вседозволенность и беззаконие. 21 век: групповые изнасилования в полицейских участках Уфы и Казани, дедовщина и сексуальное насилие в армии и местах заключения, избиения женщин и детей на мирных митингах протеста. Безнаказанность и замалчивание военных преступлений прошлого — поощряет аналогичные преступления в настоящем и в будущем, как во время военных конфликтов, так и в мирной гражданской жизни.

История жестоко мстит за невыученные уроки. Поэтому во многих странах домашнее насилие является нормой жизни, а во время военных конфликтов «человек с ружьём» по-прежнему чувствует себя безнаказанно. Ему всё позволено, какой бы война ни была: справедливой или захватнической, мировой или локальной, гражданской или межгосударственной, чеченской или афганской, на Донбассе или в Центральной Африке…

Автору нелегко было писать эту книгу. Радости ему она не доставило. Но рассказав правду о войне, автор выполнил свой перед тётушками-фронтовичками, испытавшими на себе «повышенное внимание» офицерского корпуса, и перед всеми жертвами насилия «человека с ружьём».