Женщина и война. Любовь, секс и насилие

Что случилось с Германией?

Этот вопрос задают многие. Почему страна, считавшаяся одной из самых просвещённых, в которой ещё в XIX веке многие евреи ассимилировались, считая себя больше немцами, чем евреями; страна, в которой Вильгельм II, германский император и король Пруссии, благосклонно относился к идее создания в Палестине еврейского государства и в годы Первой мировой войны пытался убедить в этом своих союзников-турок, почему цивилизованная Германия допустила концлагеря смерти, газовые камеры, массовые убийства и геноцид? Что случилось с Германией? Почему миллионы немцев оказались вовлечёнными в машину убийств — мучили, пытали, фотографировались на фоне виселиц и бабьих яров — и делали это легко и непринуждённо?

В России немцев-колонистов (их называли так, потому как они жили кучно, колониями) знали как рачительных хозяев, за что и уважали, — таким их образ был и в литературе.

Русские немцы были императорами и императрицами — Павел I, Екатерина II; государственными мужьями — Витте, Нессельроде, Остерман, Миних, Плеве; генералами — Барклай-де-Толли, Бенкендорф, Юденич; мореплавателями — Беллинсгаузен, Врангель, Крузенштерн; поэтами и живописцами — Блок, Даль, Дельвиг, Кюхельбекер, Фонвизин, Брюллов. И это краткий список имён русских немцев, верой и правдой служивших своей новой Родине. По переписи 1913 года в Российской империи проживали два миллиона четыреста тысяч немцев. У них была хорошая репутация. В Поволжье — Автономная Республика. Никто не ожидал, что гитлеровский немец окажется иным.

После подписания пакта Молотова — Риббентропа (на Западе его называют «пакт Гитлера — Сталина» — не по собственной же инициативе министры иностранных дел подписали советско-германский договор) и прекращения в советских газетах антигитлеровской пропаганды, жителей СССР не информировали о еврейских погромах в Германии. Даже когда началась Великая Отечественная война, чтобы не инициировать массовую эвакуацию жителей приграничных районов, в газетах не сообщалось о расовых законах нацистской Германии. А в Украине помнили кайзеровского солдата образца 1918 года, отличавшегося дисциплинированностью на фоне многочисленных банд и отрядов белой, красной и петлюровской армий, оставивших о себе память грабежами и еврейскими погромами. Никто не подозревал, что за двадцать лет Германия стала иной.

Художник Борис Кушнир рассказал о 80-летнем еврее, архитекторе, отказавшемся эвакуироваться из Одессы, не поверив слухам, что немцы убивают евреев:

— О чём вы говорите?! — искренне возмущался он. — Это враки! Я закончил два университета в Германии. Я хорошо знаю немцев, это культурнейшая нация.

Не немцы — в Одессе хозяйничали румыны, союзники фюрера по геноциду, — выгнали архитектора на улицу в декабре 1941-го и на углу Ремесленной и Успенской, напротив пятиэтажного дома с четырёхметровыми потолками, который в начале века он проектировал, развлекаясь, заливали старика из шланга холодной водой, пока он не превратился в ледяную глыбу.

А «культурнейшая нация» там, где она прошла, оставляла за собой бабьи яры.

Эксперимент Милгрэма

Но разве только немцы неожиданно озверели и превратились в нелюдей? Как получилось, что Россия, родина Пушкина и Толстого, в 1918 году была вовлечена в Гражданскую войну с красным террором и ГУЛАГом? Как объяснить изнасилование пол-Европы в победном 1945-м и тысячи солдат, превратившихся вдруг в Чикатило?[205]

В 1988 году Светлана Алексиевич, создавшая новый жанр документальной прозы, жанр человеческих голосов, опубликовала ветеранские воспоминания, среди которых мелькнуло стыдливое признание покорителя Восточной Пруссии, через сорок лет задававшего себе тот же вопрос, «как я мог»: «Ловили немецких девушек и… Десять человек насиловали одну… Женщин не хватало, население бежало от Советской армии, брали юных. Девочек… Двенадцать-тринадцать лет… Если она плакала, били, что-нибудь заталкивали в рот. Ей больно, а нам смешно. Я сейчас не понимаю, как я мог… Мальчик из интеллигентной семьи… Но это был я…»

Почему это произошло? Почему не бандиты и уголовники, а обычные люди, и среди них мальчики из интеллигентных семей, оказались втянуты в деяния, за которые стыдились всю жизнь? Почему значительные группы людей способны совершать сознательные широкомасштабные нападения на гражданских лиц, квалифицируемые как преступления против человечности? К ним в том числе относятся военные изнасилования, принуждение к проституции и любые формы сексуального насилия.

Что происходит с обыкновенными людьми, не с садистами и извращенцами, а с мальчиками из интеллигентных семей, с детства посещавшими концерты симфонической музыки и, в силу обстоятельств, попавшими в другие социальные группы? Изменится ли их поведение, окажись они под психологическим воздействием непривычной для них среды?

На эти вопросы ответил социальный психолог Йельского университета Стэнли Милгрэм, изучавший закономерности поведения и деятельности людей, обусловленных включением их в иные социальные группы.

Эксперимент Милгрэма, второе название «тест Эйхмана», ставший классическим в социальной психологии, описан в статье, опубликованной в 1963 году в журнале «Journal of Abnormal and Social Psychology». Результаты эксперимента, продолженного для выяснения причин неимоверной жестокости, проявленной испытуемыми к совершенно невинным людям, Милгрэм обобщил в книге «Подчинение авторитету: экспериментальное исследование» (Obedience to Authority: An Experimental View), 1974.

Для нас эксперимент Милгрэма важен не только в связи с уже заданным вопросом, почему весной 1945-го в Красной армии появились тысячи Чикатило. Возможен ли подобный феномен в любой иной армии и может ли он повториться? (Память будоражит дикая история о девушке из Феодосии, в наказание за сожительство с немцем подвергнутой групповому изнасилованию советскими десантниками в декабре 1941-го, после чего изуверы отрезали ей соски.)

Ответ на этот вопрос чрезвычайно важен в социальной психологии, он касается ведь не только немцев. Как объяснить поведение тысяч людей, участвовавших в красном терроре и зверствовавших в лагерях ГУЛАГа, включая тех, кто — не станем ограничивать себя годами «Большого террора» — и ДО, и ПОСЛЕ самых кровавых лет сталинской диктатуры исступлённо, до хрипоты в горле скандировали «смерть!» по отношению к вчерашним кумирам? Как истолковать малодушие советских писателей, дружно проголосовавших за исключение Пастернака из Союза писателей? Как объяснить массовый психоз, начавшийся в 1944-м с изнасилования в Неммерсдорфе, а затем всего женоподобного? Или, упрощая вопрос с переходом в частности, почему хороший и послушный мальчик, оказавшись в дурной компании, попадает под влияние авторитета и становится соучастником преступления? Каждый ли способен на перевоплощение («временное помешательство») или только человек особого типа, склонный к садизму?

Идея эксперимента возникла у Милгрэма во время суда в Иерусалиме над Эйхманом, нацистским военным преступником, лично ответственным за уничтожение шести миллионов евреев, потому он и назвал его «тест Эйхмана»; и первые вопросы, на которые Милгрэм намеревался получить ответ, были просты: «Мог ли Эйхман и миллионы соучастников Холокоста слепо выполнять приказы? Можно ли назвать всех, выполнявших приказы, соучастниками преступления?» Затем он надумал выяснить, готовы ли обычные американцы подчиниться авторитету лидера и исполнять приказы, аналогичные тем, которые выполняли немцы во времена Холокоста?

Начиная эксперимент и размышляя об эффекте Эйхмана, Милгрэм полагал, что особенность немецкого национального характера — любовь к дисциплине, образцовому порядку и прусской муштровке — сделала их роботами, слепо повинующимися лидеру.

Ох уж эти стереотипы. Французы — любовники, англичане — джентльмены, русские — пьяницы, а немцы — солдаты. Особенностями немецкого национального характера и склонностью к беспрекословному повиновению Милгрэм пытался объяснить, почему немцы поддались влиянию Гитлера и уничтожили в концентрационных лагерях миллионы людей. Он планировал отладить в Соединённых Штатах методику эксперимента, а затем для окончательного подтверждения догадки о готовности немцев к повиновению (исключительно немцев!) отправиться для тестирования в Германию.

Эксперимент начался в июле 1961-го в Нью-Хэйвене (Коннектикут), через три месяца после начала суда в Иерусалиме, и первые результаты Милгрэма озадачили: он обнаружил чрезвычайно высокий уровень подчинения. Он понял: надобность поездки в Германию отпала, эксперимент можно продолжить в Америке.

Первая группа тестов должна была ответить на два вопроса. Какой уровень страданий готовы причинить обычные люди другим обычным и абсолютно невинным людям, если причинение боли входит в их повседневные обязанности по работе? Способны ли тестируемые открыто противостоять «начальнику» (его роль выполнял исследователь, одетый в лабораторный халат), приказывавшему выполнять задание, причинявшее страдания другому участнику эксперимента?

Введя в заблуждение тестируемого, сказав, что он участвует в ролевой научно-исследовательской игре «учитель — ученик», изучающей влияние боли на способность запоминания, экспериментатор (Милгрэм) создал для «учителя» мотивацию, почему он должен причинить боль незнакомому ему человеку. В эксперименте участвовало три человека: экспериментатор — прототип лидера, испытуемый в роли «учителя», на глазах превращающийся в садиста, и «ученик». Тестируемый не знал, что роль «ученика» исполняет драматический актёр, по указанию Милгрэма разыгрывающий мучительные страдания, которые он испытывал от очередного удара, производимого «учителем».

Методика опыта была несложной. Участникам объявили, что «ученик» должен заучивать пары слов из длинного списка, пока не запомнит каждую пару, а «учитель» — проверяет его память и за каждую ошибку наказывает всё более сильным электрическим ударом, увеличивая напряжение на 15 вольт, вплоть до 450. Во время инструктажа «учителя» и «ученика» по очереди привязывали к креслу с электродами, и каждый, точнее «учитель», получал лёгкий демонстрационный удар напряжением 45 вольт. С этого демонстрационного удара начиналась игра, в которой «учитель» понимал, что удары, которыми он наказывает «ученика», — реальные. Затем для демократизации эксперимента им предложили по жребию разыграть роли, и, естественно, роль «учителя» всегда доставалась испытываемому.

Как проходила игра?

«Учитель» давал «ученику» простые задачи на запоминание и при каждой его ошибке нажимал на кнопку, якобы наказывающую ударом тока (актёр, игравший «ученика», искусно изображал, что он получает удары). Когда напряжение достигало 150 вольт, «ученик» начинал требовать прекратить эксперимент, однако экспериментатор говорил «учителю», что эксперимент необходимо продолжить.

По мере увеличения напряжения актёр разыгрывал всё более сильный дискомфорт, затем он изображал сильную боль и, наконец, орал благим матом, умоляя и требуя прекратить эксперимент. Если испытуемый проявлял колебания, глядя на мучения «ученика», экспериментатор заверял его, что берёт на себя полную ответственность за проведение эксперимента и за безопасность «ученика» и что эксперимент необходимо продолжить, невзирая на мольбы и крики. Милгрэм не обещал вознаграждения за участие в эксперименте, не произносил указания властным тоном, не угрожал сомневающимся «учителям» какими-либо карами (над эсэсовцами и чекистами висела угроза наказания за «недобросовестное» исполнение приказов) — несмотря на отсутствие психологического давления, степень повиновения авторитету оказалась чрезвычайно высокой. Испытуемый продолжал выполнять указания, невзирая на моральные страдания и внутренний конфликт. Некоторые «учителя» покрывались испариной, дрожали, бормотали слова протеста и молили об освобождении жертвы, хватались за голову, кусали до крови губы и тем не менее доводили напряжение до максимального. Это происходило даже тогда, когда «ученик», согласно полученной инструкции, предупредив «учителя» накануне тестов, что у него больное сердце и он не выдержит сильных ударов током, начинал истошно вопить: «Всё! Выпустите меня! У меня больное сердце! Я предупреждал! Моё сердце не выдержит! Я отказываюсь продолжать!»

Однако и в этом случае шестьдесят пять процентов «учителей» безоговорочно повиновались экспериментатору и добросовестно выполняли свои обязанности, доводя напряжение до максимума. Результат эксперимента был ошеломляющим. Некоторые психологи не могли в это поверить.

В научной дискуссии, развернувшейся после опубликования первых результатов эксперимента Милгрэма для объяснений необычной жестокости, проявленной обыкновенными людьми, одни сочли тест некорректно проведенным, другие высказали предположение, что женщины в этой ситуации поведут себя иначе, потому как испытуемые были мужчинами, имеющими биологическую склонность к агрессивным действиям. Самцы, мол, для продолжения биологического рода сексуально агрессивны. Агрессия, желание лидерствовать и повелевать из них так и прёт. В характере женщин, говорили оппоненты, заложен материнский инстинкт, они мягкосердечны и на жестокости не способны.

Дополнительная серия экспериментов, проведенная независимыми группами социальных психологов, предоставивших женщине право нажатия наказательной кнопки, развеяла иллюзию о влиянии пола на результат опытов. Пол испытываемого не оказал решающего влияния на результаты тестирования: «женщины-учителя» вели себя так же, как и мужчины. Оппоненты не сдавались и высказали предположение, что по случайному совпадению большинство испытываемых женщин — активные лесбиянки, с избытком мужских гормонов, подражавшие мужчинам абсолютно во всём. И хотя не были лесбиянками, тем более активными, надзирательницы нацистских лагерей смерти Ирма Грезе, Дженни Баркманн, Гермина Браунштайнер и Ильза Кох, как и женщины-садистки из НКВД — Конкордия Громова, Евгения Бош, Елена Стасова и Надежда Островская, — психологи учли и это обстоятельство. На роль «учителей» отбирались обычные женщины, в повседневной жизни — прекрасные жёны и матери. Результат тот же: сексуальная ориентация «учителей» не влияет на итог эксперимента.

В разных странах и университетах было проведено несколько серий экспериментов, независимых друг от друга, и во всех случаях результат неутешителен. Психологов поразило, что все испытываемые, изъявившие желание принять участие в эксперименте по изучению влияния наказания на память, были обыкновенными людьми, без нарушений психики, и по возрасту, профессии и образовательному уровню являлись среднестатистическими гражданами. Их отобрали по вопроснику, позволяющему оценить личность, и они демонстрировали устойчивую психику. «Учителя» ничем не отличались от обычных людей и соответствовали главному критерию, по которому их отбирал Милгрэм: «они и есть мы с вами». Те, кто не удовлетворял этому критерию, «отбраковывался».

Было установлено (и это стало утешением для социальных психологов), что степень повиновения резко уменьшалась, когда не было личного присутствия экспериментатора и указания давались по телефону, или когда вместо него в комнате оставался его «ассистент», или когда испытуемому давали право самому выбирать максимальное напряжение. В этом случае у девяносто пяти процентов испытуемых просыпалось самосознание, и они останавливались на 150 вольтах.

Но стоило появиться лидеру, «начальнику» (им был исследователь, одетый в лабораторный халат), как тестируемый легко попадал под его влияние и продолжал выполнять его указания, хотя чётко осознавал, какую невыносимую боль и физические страдания он причиняет «ученику».

После многократных серий экспериментов независимо друг от друга исследователи пришли к такому же выводу, что и Милгрэм, о наличии феномена подчинения авторитету: «чрезвычайно сильно выраженную готовность нормальных взрослых людей идти неизвестно как далеко, следуя указаниям авторитета».

Но какова вероятность того, что «ученик» сохранит свою индивидуальность и не подчинится «злому гению авторитета»?

Социальные психологи утешили человечество: не всё катастрофически безнадёжно. Испытуемый прекращал наказания, едва он оказывался перед двумя исследователями (авторитетами), между которыми на его глазах разыгрывался конфликт: один, глядя на мучения «ученика», приказывал остановиться, другой — настаивал на продолжении эксперимента. Конфликт между двумя авторитетами стал тормозом. Если бы испытываемый являлся садистом или был невротической личностью с повышенным уровнем агрессивности, это никогда бы не произошло, он не прекратил бы истязание и продолжал бы следовать указаниям агрессивного авторитета.

Эксперимент Милгрэма важен для социальной психологии как яркое доказательство того, что при отсутствии оппозиции, независимого суда и прессы тоталитарная власть (или близкая к тоталитарной) легко манипулирует общественным мнением, оказывает влияние на миллионы людей, зомбирует их и контролирует их поведение. Вот для чего нужна оппозиция, свобода слова, независимые судебная система и средства массовой информации! Для препятствования манипулированию личностью.

Эксперимент Милгрэма (он же «тест Эйхмана») поясняет, почему в германской армии нашлась лишь горстка офицеров, возмущённых действиями эсэсовских карательных подразделений и выступивших в 1944 году против гитлеровского режима; и почему весной 1945-го «мальчики из интеллигентных семей» попали под влияние накачанной водкой толпы (она играла роль авторитета) и политработников-пропагандистов, требовавших жестокой расправы с немцами, и неожиданно для себя стали насильниками и убийцами детей и старух. Он объяснил, почему узкая прослойка интеллигенции (Гроссман, Копелев и Солженицын…) осталась в Красной армии в меньшинстве, и показал, что массовое помешательство и помутнение разума может произойти в любой стране и с любыми людьми! Истеричные вопли немецких женщин «хочу ребёнка от фюрера!» или, к примеру, «охота на ведьм» в эпоху средневековья — следствие одной и той же болезни, когда психоз возобладает над здравым смыслом. Подавление личности приводит к массовому помрачению рассудка. И тогда…

…Конец XIX — начало XX века. Геноцид армян в Турции и еврейские погромы в России, по всей черте оседлости от Чёрного до Балтийского моря.

Поэма Хаима Бялика «В городе резни», в переводе на русский язык — «Сказание о погроме», написана в 1903 году по следам кишинёвского погрома. 49 убитых и около 600 искалеченных. Эти цифры, потрясшие мир, через два года были превзойдены. В 1905 году в Российской империи только во время октябрьских погромов убито более 800 евреев (не считая умерших от ран); из них в Одессе — свыше 400, в Ростове-на-Дону — более 150, в Екатеринославле (Днепре) — 67, Минске — 54… Убийства зачастую сопровождались групповыми изнасилованиями.

Отрывок из поэмы Бялика о кишинёвском погроме (перевод Владимира Жаботинского):

Эта книга не доставила читателю эстетическое наслаждение, как и не получил автор эстетическое удовольствие от её написания, но не всякая работа делается в охотку, ради душевной услады, — патологоанатом в силу профессии работает с трупами, ассенизатор с испражнениями — кто-то обязан выполнять грязную работу, без которой общество не может нормально функционировать.

Правда бывает разной, и не всегда надобно её оглашать даже в близком кругу. 34-летнему правдолюбу Льву Толстому не следовало шокировать 18-летнюю супругу требованием прочесть интимный дневник, подробно описывающий добрачные похождения молодожёна. Но писатель не имеет права кривить душой, приукрашивать или облагораживать историю и замалчивать преступления против человечности, произведенные в массовых масштабах с гласного или негласного одобрения высших должностных лиц государства.

Пора на этом поставить точку и закрыть страницу 1945 года? Хотелось бы. Но тема, которую стыдливо замалчивали, не исчерпана Второй мировой войной, и поэтому мы обязаны её продолжить. Об этом две следующие главы.

Забытые девчонки афганской войны

В длительных войнах двадцатого века, Первой и Второй мировой (можно говорить и о войнах предыдущих столетий), каждая армия «отличилась» насилием над женщинами. Армейское руководство беспокоилось лишь защитой солдат от венерических болезней (предохранительные средства помогали частично), и, чтобы воинские подразделения оставались боеспособными и лазареты не наполнялись отлынивающими от фронта, во Второй мировой войне все воюющие армии, за исключением Красной, открыли армейские публичные дома или использовали уже существующие. Проституция в СССР была запрещена, и Красная армия осталась на голодном пайке.

Политическое руководство СССР, втиснутое в идеологические рамки, негласно предоставило армии право самостоятельно решить наболевший вопрос. Массовая мобилизация в армию молодых женщин и девушек позволила удовлетворить жизненные потребности высшего и среднего офицерского состава. Солдатско-сержантский и младший офицерский состав позаботился о себе сам.

Последующие войны, который вёл Советский Союз, за исключением афганской, были скоротечными, и во избежание озверения войска подвергались ротации. Такая же тенденция наблюдалась во всем мире — к счастью, мировых войн больше не было, и, за исключением корейской и вьетнамской войны, конфликты были локальными и непродолжительными. Но, несмотря на ротацию войск, ни одной армии не удалось избежать военных изнасилований, и мы не можем с полной уверенностью сказать, что на афганской войне таких преступлений не было. Массовых изнасилований точно не было, а были ли единичные случаи, строго засекреченные, зафиксированные военными юристами и дошедшие до трибуналов, — на этот вопрос когда-нибудь ответят архивы. Но было другое. Как и в Великую Отечественную, на афганской войне принуждали к сексу «своих» женщин-военнослужащих. Были и походно-полевые жёны…

Рассказывает Светлана Алексиевич. Жанр художественно-документальной прозы, который она для себя избрала, — воспоминания-исповеди, когда из множества маленьких личных историй, обойдённых официальными средствами массовой информации, складывается мозаичное полотно, — обратная сторона официальной истории СССР.

Три отрывка из её книги приведены с сокращениями[206]. Если убрать географические названия и жаргон, из которых видно, что это воспоминания об афганской войне, то их можно отнести к войне Отечественной и разместить в разделе «свои» против «своих». Женщины-военнослужащие просили не упоминать их имя. Поэтому, перечисляя согласившихся на магнитофонное интервью, Алексиевич подписала расшифрованные магнитофонные записи псевдонимом «служащая».

Первое воспоминание:

«Из первых впечатлений? Пересылка в Кабуле […] Колючая проволока, солдаты с автоматами […] Собаки лают […] Одни женщины. Сотни женщин. Приходят офицеры, выбирают, кто посимпатичнее, помоложе. Откровенно. Меня подозвал майор:

— Давай отвезу в свой батальон, если тебя не смущает моя машина.

— Какая машина?

— Из-под груза «двести»… — Я уже знала, что «груз двести» — это убитые, это гробы.

— Гробы есть?

— Сейчас выгрузят.

Обыкновенный КамАЗ с брезентом. Гробы бросали, как ящики с патронами. Я ужаснулась. Солдаты поняли: «Новенькая». Приехала в часть […] Я — единственная женщина.

Через две недели вызвал комбат:

— Ты будешь со мной жить…

Два месяца отбивалась. Один раз чуть гранатой не бросила, в другой — за нож ухватилась. Наслушалась: «Выбираешь выше звездами… Чай с маслом захочешь — сама придёшь…» Никогда раньше не материлась, а тут:

— Да вали ты отсюда!!

У меня мат-перемат, огрубела. Перевели в Кабул, дежурной в гостиницу. Первое время на всех зверем кидалась. Смотрели как на ненормальную.

— Чего ты бросаешься? Мы кусаться не собираемся.

А я по-другому не могла, привыкла защищаться. Позовёт кто-нибудь:

— Зайди чаю попить.

— Ты меня зовёшь на чашку чая или на палку чая?

Пока у меня не появился мой… Любовь? Таких слов здесь не говорят. Вот знакомит он меня со своими друзьями:

— Моя жена.

А я ему на ухо:

— Афганская?

Ехали на бэтээре […] Я его собой прикрыла, но, к счастью, пуля — в люк. А он сидел спиной. Вернулись — написал жене обо мне. Два месяца не получает из дому писем.

[…] Не встречала, чтобы девчонки у нас носили боевые награды, даже если они у них есть. Одна надела медаль «За боевые заслуги», все смеялись — «За половые заслуги». Потому что известно: медаль можно получить за ночь с комбатом […] Почему сюда женщин берут? Без них нельзя обойтись… Понимаете? Некоторые господа офицеры с ума бы сошли. А почему женщины на войну рвутся? Деньги… Хорошие деньги… Купишь магнитофон, вещи. Вернёшься домой — продашь. В Союзе столько не заработаешь… Не скопишь… Нет одной правды, она разная, эта правда. У нас же честный разговор… Некоторые девчонки путались с дуканщиками за шмотки. Зайдешь в дукан, бачата… Дети… Кричат: «Ханум, джик-джик…» — и показывают на подсобку. Свои офицеры расплачиваются чеками, так и говорят: «Пойду к «чекистке»… Слышали анекдот? В Кабуле на пересыльном пункте встретились: Змей Горыныч, Кощей Бессмертный и Баба Яга. Все едут защищать революцию. Через два года увидели друг друга по дороге домой: у Змея Горыныча только одна голова уцелела, остальные снесли, Кощей Бессмертный чуть живым остался, потому что бессмертный, а Баба Яга — вся в «монтане» и «варенка» на ней. Веселая.

— А я на третий год оформляюсь.

— Ты с ума сошла, Баба Яга!

— Это я в Союзе Баба Яга, а тут — Василиса Прекрасная».

Подпись: «Служащая».

Воспоминания женщины, назвавшей себя московской книжной девчонкой. Она начиталась о подвигах комсомольцев, о БАМе и целине, наслушалась героических и трогательных песен под гитару об афганской войне. Ей казалось по молодости лет, что там, в Афгане, настоящая жизнь, где воюют мужественные мужчины и красивые женщины, и жизнь там полна приключений — что ни говори, а пропаганда умела окучивать мозги. Вот и уехала «московская книжная девчонка» за приключениями и героическими подвигами:

«В первый же день подошёл прапорщик:

— Хочешь остаться в Кабуле — приходи ночью…

Толстенький, упитанный. Кличка — Баллон.

Взяли меня в часть машинисткой. Работали на старых армейских машинках. В первые же недели в кровь разбила пальцы. Стучала в бинтах — ногти отделялись от пальцев. Через пару недель стучит ночью в комнату солдат:

— Командир зовёт.

— Не пойду.

— Чего ломаешься? Не знала, куда ехала?

Утром командир пригрозил сослать в Кандагар. Ну и разное […]

[…] Как раз в это время в «Правде» напечатали очерк «Афганские мадонны». Из Союза девочки писали: он всем понравился, некоторые даже пошли в военкомат проситься в Афганистан. В школах на уроках читали. А мы не могли спокойно пройти мимо солдат, те ржали: «Бочкарёвки, вы, оказывается, героини?! Выполняете интернациональный долг в кровати!»

— Что такое «бочкарёвки»?

— В бочках (такие вагончики) живут большие звёзды, не ниже майора. Женщин, с которыми они […] зовут «бочкарёвками». Мальчишки, кто служит здесь, не скрывают: «Если я услышу, что девчонка была в Афгане, для меня она исчезает […]». Мы пережили те же болезни, у всех девчонок гепатит был, малярия… Нас так же обстреливали… Но вот мы встретимся в Союзе, и я не смогу этому мальчишке броситься на шею. Мы для них все б… или чокнутые. Не спать с женщиной — не пачкаться […]»

Разговорившись, она поведала сон, который часто ей сниться, видать, не на пустом месте:

«Заходим в богатый дукан […] На стенах ковры, драгоценности. И меня наши ребята продают. (Вдали от Кабула предприимчивые офицеры подрабатывали сутенёрством и заставляли девушек обслуживать «духов»? — Прим. Р.Г.) Им приносят мешок с деньгами… Они считают афошки… А два «духа» накручивают себе на руки мои волосы… Звенит будильник… В испуге кричу и просыпаюсь».

Та же подпись: «Служащая».

Третье воспоминание, записанное Алексиевич, также подписано «служащая», хотя, судя по воспоминаниям, — медсестра:

«С каждым годом мне всё труднее отвечать на вопрос: «Ты не солдат, зачем туда поехала?» Мне было двадцать семь лет… Все подружки замужем, а я — нет. […] «Убери! Сотри из памяти, чтобы никто не знал и не догадывался, что мы там были», — пишет мне подруга. Нет, стирать из памяти не буду, а разобраться хочу…

Уже там мы начали понимать, что нас обманули. Вопрос: почему нас так легко обманывать? Потому что мы этого сами хотим… […] Много живу одна, скоро разучусь говорить. Совсем замолчу. Могу признаться… От мужчины бы скрыла, а женщине скажу… У меня округлились глаза, когда я увидела, какое количество женщин едет на эту войну. Красивые и некрасивые, молодые и не очень молодые. Весёлые и злые. Пекари, повара, официантки… Уборщицы… Конечно, у каждой присутствовал практический интерес — хотелось заработать, может, и личную жизнь устроить. Все незамужние или разведенные. В поиске счастья… Судьбы… Там счастье было… И по-настоящему влюблялись. Играли свадьбы. Тамара Соловей… Медсестра… Принесли на носилках вертолётчика, чёрный весь, обгоревший. А через два месяца она меня позвала на свадьбу — они женятся. Я спрашиваю девчонок, с которыми жила в комнате: как мне поступить, у меня траур? Мой друг погиб, мне надо написать его маме, я два дня плачу.

«Послезавтра, может, и её жениха убьют, зато будет кому поплакать над ним», — отвечают девчонки. Мол, нечего думать — идти или не идти, подарок ищи. Подарок у всех одинаковый — конвертик с чеками. Экипаж жениха прибыл с канистрой спирта. И пели, и плясали, и тосты поднимали. Кричали: «Горько!» Счастье везде одинаковое… Особенно женское счастье… Всякое было… Но запоминалось красивое… Комбат вечером зашёл ко мне в комнату: «Не бойся! Мне ничего не надо. Ты посиди, я посмотрю на тебя».

[…] Чувство обмана… И вера… В нас как-то это уживалось… Может, я не могла представить себе другую войну, не похожую на Великую Отечественную. С детства любила военные фильмы смотреть. Я так думала… Я так себе в уме рисовала. Ну, такие сцены… Разве может военный госпиталь обойтись без женщин? Без женских рук? Лежат обожжённые… Истерзанные… Даже просто руку положить на рану, передать какой-то заряд. Это же милосердие! Для женского сердца работа! А верите ли вы мне? Верите ли вы нам? Ну, не все же там были проститутки и «чекистки»? Хороших девочек было больше. Как женщине вам доверяю… Как женщине… С мужчинами лучше молчать на эту тему. В лицо рассмеются […]»

Ничто не изменилось в общественном сознании и через полвека после окончания Второй мировой войны. Женщины-военнослужащие, прошедшие Афган, стесняются признаться, что они добровольцами ушли на войну.

Доктор исторических наук Сенявская, работая над книгой «Психология войны в XX веке: исторический опыт России», опросила офицеров-«афганцев». Один из вопросов о роли женщины на войне: «Как относились вы и ваши товарищи к присутствию женщин в армии, если они там были?»[207]

Майор Сокирко:

«Женщин было довольно много. И если брать по общему к ним отношению, то это было отношение как к «чекисткам», то есть чековым проституткам. Потому что таких действительно было большинство. Хотя лично мне приходилось встречать абсолютно порядочных, честных девчонок, которые приехали туда не для того, чтобы подзаработать денег или, скажем, найти себе жениха какого-нибудь, а по велению души — медсестрами, санитарками. И, как правило, те, которые приезжали без каких-то корыстных помыслов, они шли в медсанбат, в госпиталь. А вот другая категория старалась пристроиться где-то при складе, в банно-прачечный комбинат, ещё где-нибудь. Ну а самая большая мечта — это стать содержанкой у какого-нибудь полковника или прапорщика: это приравнивалось, потому что у прапорщика склад, а полковник может прапорщику приказать, чтобы тот что-то принёс со склада. Поэтому общее отношение к женщинам не совсем благожелательное, хотя так называемый «кошкин дом» — это общежитие, где жили женщины, — по вечерам было весьма оживлённым местом, к которому мужчины устраивали паломничество».

Полковник Ванин:

«В полку или, точнее, в городке, где полк дислоцировался, было порядка пятидесяти женщин. Отношение к ним было самое различное. Женщина, которая добровольно оказалась в сугубо мужском коллективе, не вызывала, с одной стороны, больших восхищений, и, в общем-то, на неё смотрели как на женщину. (В контексте сказанного — как на гулящую. — Прим. Р.Г.) […] Говорили об их меркантильных интересах. Да, и то, и другое было. Были и шлюхи, и потаскухи, были и меркантильные женщины. Кстати, они и не скрывали своих намерений, говорили, что для кого-то это последняя надежда поправить своё материальное положение, для кого-то это последняя надежда устроить свою личную жизнь. Я считаю, что они не заслуживают осуждения. Но не нашлось, к сожалению, человека, который бы сказал доброе об этих женщинах […] Сколько они предотвратили бед и несчастий среди мужской братии, наверное, этого никто никогда не посчитает и не измерит».

Первая реакция читателя, дошедшего до заключительной главы и следящего за лентой новостей, по прочтении финальной главы прозвучит примерно так: «А воз и поныне там». Но не для того эта книга написана, чтобы читатель уныло констатировал: «ничто не изменилось в военном этносе за многовековую историю вооружённых конфликтов». Извечный вопрос: что делать? Как искоренить зло? — Ответ лежит на поверхности и повторен в конце следующей главы.

Массовые военные изнасилования на рубеже двадцатого и двадцать первого века

Война против женщин — второе название любой войны: вьетнамской, афганской, чеченской, боснийской, косовской…

Во время балканских войн, боснийской (1992–95) и в Косово (1996–99), по оценкам Международного трибунала по бывшей Югославии (МТБЮ), десятки тысяч женщин и девочек стали жертвами изнасилований — по разным источникам, только в боснийской войне пострадали от 20 до 50 тысяч. Большинство жертв — мусульманки, изнасилованные этническими сербами на улицах и в собственных домах на глазах членов семьи, зачастую с нанесением физических увечий, несовместимых с жизнью, и самыми зверскими способами: бутылками, гладкоствольным оружием, жезлами. Насилие не было стихийным, оно совершалось по указанию высших должностных лиц, в частности президента республики боснийских сербов Радована Караджича и генерала Ратко Младича, и преследовало одну цель — этническая чистка территории: заставить одну часть населения, распадающейся Югославии, освободить территорию для другой.

Напоминает ли это этнические чистки, произведенные в Восточной Пруссии Красной армией с молчаливого благословения лидеров Большой тройки?

Глубокие корни имеет «балканская дружба народов» — не углубляясь в истоки, вспомним о противостоянии во Второй мировой войне хорватских мусульманских формирований, воевавших на стороне Гитлера и осуществлявших геноцид сербов и насилие над сербскими женщинами, и созданных в мае 1941 года отрядов сербских националистов-четников. Вначале они выступали на стороне Третьего рейха и участвовали в этнических чистках против балканских мусульман и хорватов, а затем сражались против немецких войск в составе партизанской армии Иосипа Тито.

Однако грех обвинять в геноциде, убийствах и изнасилованиях одних только сербов. Среди 155 лиц, обвиняемых Гаагским трибуналом: сербы, черногорцы, хорваты, боснийцы и славяне-мусульмане (есть и такие), албанцы и македонцы.

Первые сообщения, что в Боснии сербы помещают жителей захваченных мусульманских деревень в раздельные лагеря, мужские и женские, и в женских лагерях систематически насилуют женщин, появились в западной печати в конце 1992 года. По данным боснийского правительства, приведенным в докладе Международной комиссии по правам человека, изнасилованию подверглись около 50 тысяч женщин и девочек. Наблюдатели из Германии, представлявшие в зоне конфликта «CCHR International», сообщали, что «изнасилования представляют собой военную тактику, а не просто развлечение для солдат; когда войска Караджича занимали деревню, они начинали полномасштабное изнасилование, и это продолжалось в лагерях для захваченных гражданских лиц»[208].

В Гааге перед Международным трибуналом Драган Зеленович, бывший офицер военной полиции боснийских сербов, признался, что в ходе боснийской войны, с июля по август 1992 года, он принимал участие в групповых изнасилованиях, пытках и избиениях мусульманских женщин и девушек. В октябре 1992-го вместе с двумя сообщниками в сербской тюрьме «Караман», расположенной в окрестностях Фочи, им были изнасилованы две женщины-заключённые. Суд доказал девять случаев изнасилований, совершённых Зеленовичем, включая два групповых, когда жертвы, над которыми надругались как минимум десять солдат, теряли сознание… Зеленовича Международный трибунал приговорил к 15 годам тюремного заключения. Зоран Вуйкович, парламентский лидер боснийских сербов, за участие в групповом изнасиловании мусульманских заложниц приговорён к 12 годам заключения.

Однако были случаи, когда женщины выдавали себя за жертв изнасилований, и пытались на ложных сообщениях заработать политические и материальные дивиденды. Боснийская мусульманка, получившая в Швейцарии в декабре 1992-го политическое убежище как «жертва сербских насильников», от которых она якобы забеременела, в феврале 1993-го в больнице Цюриха родила чернокожую девочку. Сербы, работающие в Цюрихе, возмущённые трагикомической ситуацией, попытались проникнуть в больницу и выяснить подробности «несчастного случая», однако боснийские мусульмане окружили больницу плотным кольцом и не позволили никому войти. Информационное агентство боснийских сербов (СРНА) с грустным юмором известило о лжесвидетельстве: «Насилуют сербы — рождаются негры»[209].

…Там, где война, крутятся торговцы «живым товаром». В середине 90-х годов по Первому каналу российского телевидения прошла телепередача из бывшей Югославии, в которой торговец «живым товаром» признался, что получал 200 немецких марок за каждый автобус с женщинами, отправляемый сербским солдатам. Такую же сумму получал его напарник из хорватского лагеря, поставлявший официанток для солдатского бара. Девушки обслуживали посетителей нагишом. Подробностями, происходившими в центре Европы, в деревне, разделённой сербскохорватским фронтом, «бизнесмен» не делился. Бизнес-вороньё слетелось в зону конфликта…

На Востоке (в исламе) осквернение женщины рассматривается как акт унижения мужчины, которому она всецело принадлежит. В Кувейте иракские солдаты в августе 1990-го изнасиловали около 5 тысяч женщин. Многие забеременели, но, поскольку в мусульманских странах аборт запрещён, после освобождения Кувейта женщин заставили вынашивать беременность. Затем новорождённые были убиты. Их убили за то, что это дети врага, хотя они были такими же арабскими детьми. Ни в ООН, ни в Совете безопасности, ни в человеколюбивом Европарламенте ни один голос не прозвучал в защиту кувейтских женщин, и младенцев, убитых кувейтскими мужчинами на глазах размещённых в стране многонациональных сил ООН. По странным морально-этическим воззрениям, цивилизация надела паранджу, не оставив щёлку для глаз. Промолчала и Лига арабских стран. Впрочем, она всегда молчит, когда дело касается прав женщин.

Конфликт в Сирии, начавшийся в 2011 году восстанием суннитов против правления алавитов, превратился в этно-религиозную войну, в которой солдаты-алавиты (шииты) насиловали суннитских женщин, а сунниты — женщин алавитов. Обе стороны искренне считали, что лишают чести мужчин противоборствующей стороны. Такова мораль, непонятная европейцам, но это Восток и его культура, в которой изнасилования женщин — одно из средств ведения войны.

Тема изнасилований женщин и детей «человеком с ружьём» неисчерпаема. «Свежий пример» — геноцид в Руанде, когда случай сексуального насилия совершенно случайно попал в обвинительные акты Международного трибунала по Руанде. Произошло это после неожиданного признания выступившей перед трибуналом женщины из народности тутси, заявившей, что хуту (этническое большинство страны) перед расправой изнасиловали её и других женщин. Дополнительное расследование, проведенное по требованию женщины-судьи, обнаружило, что от двухсот пятидесяти тысяч до полумиллиона женщин и девочек народности тутси были жестоко изнасилованы народностью хуту. Многие насильники были ВИЧ-инфицированы и заразили изнасилованных женщин СПИДом. В 1988 году Международный трибунал по Руанде (МТР) впервые в мировой истории признал изнасилование в качестве возможного акта геноцида.

В 2001 году Международный трибунал по бывшей Югославии признал систематическое массовое изнасилование женщин преступлением против человечества.

Вторая чеченская война началась в сентябре 1999-го. В двухтысячном под алкогольными парами полковник Буданов изнасиловал и убил 18-летнюю чеченскую девушку, Эльзу Кунгаеву. Полковник знал: во время боевых действий человеку в воинской форме позволено всё. Его не осудят за преступления, подсудные в мирное время. А если ему не повезёт, и он окажется на скамье подсудимых, всегда найдутся влиятельные защитники, готовые прийти на помощь. Генерал Шаманов, командовавший в Чечне 58-й армией, в здании суда публично пожал ему руку, а генерал Трошев, командующий Северо-Кавказским военным округом, говорил о своём подчинённом не как о преступнике и офицере, опозорившем армию, а как о российском полковнике, честно и добросовестно выполнявшем служебный долг.

XXI век. Иракская война. В апреле 2004 года канал CBS показал сюжет о сексуальных пытках и издевательствах над иракскими заключёнными американскими солдатами, надзирателями тюрьмы Абу-Грейб. Начавшееся расследование повергло Америку в шок. Согласно показаниям тринадцати заключённых, американские солдаты насиловали их, раздевали догола и ездили на них верхом, заставляли вылавливать еду из тюремных туалетов, женщины-солдаты заставляли их мастурбировать, фотографируя происходящее.

Заключённый Касим Мехадди Хилас (N151118) утверждал, что видел, как один из армейских переводчиков насиловал иракского юношу 15–17 лет; другой узник Мустафа Яссим Мустафа (N150542) рассказал, что одного из узников привязали к кровати и изнасиловали трубкой химического фонаря.

Джереми Сивиц, служащий военной полиции, признавший свою вину, заявил, что выполнял распоряжение сотрудников военной разведки, требовавших для получения показаний от заключённых, избивать их, унижать и подвергать физическим и моральным пыткам.

Двенадцать военнослужащих были признаны виновными по обвинениям, связанными с инцидентами в тюрьме Абу-Грейб. Служащая военной полиции Лунди Инглэнд (Lynndie England) — она чаще других оказывалась на фото с обнажёнными иракцами — приговорена к трём годам тюрьмы. Сабрина Харман — к шести месяцам тюремного заключения. Женщина-генерал, комендант Абу-Грейб Дженис Карпински (Janice Karpinsky), которой, несомненно, было известно абсолютно всё, происходившее в тюрьме, была понижена в звании с бригадного генерала до полковника и отстранена от должности. А полковника Томаса Паппаса, возглавлявшего в тюрьме Абу-Грейб отдел военной разведки, уволили из армии и оштрафовали на восемь тысяч долларов.

Мало что изменилось после учреждения Международного трибунала в Гааге. Он не стал сдерживающим фактором для «человека с ружьём». В мирное время армия контролируема. Но, когда начинаются военные действия, «человек с ружьём» зачастую выходит из-под общественного контроля. И как факт: каждая война сопровождалась неоправданными жесткостями и сексуальными насилиями над женщинами и детьми — военные конфликты двадцать первого века не являются исключением.

Следует повторить и признать существование феномена: при определённой ситуации массовое помутнение разума может произойти в любой стране и с любыми людьми, и нет ни одной армии, участвовавшей в длительных боевых действиях, в которой отдельные военнослужащие, потеряв разум, не заляпали бы спермой гражданское население! Сексуальное насилие остаётся частью военного этноса; а одной из характерных особенностей военных изнасилований является открытость происходящего, «боевые товарищи» уверены в безнаказанности и вседозволенности.

Солдат должен быть бесстрашным и агрессивным. Воспитанием этих качеств добивались кнутом и пряником: показательными казнями устрашали слабодушных, трусов и дезертиров, и поощряли солдат боевыми наградами и материальными стимулами. С давних времён солдат прельщали тремя днями грабежей и властью над женщинами в стенах захваченной вражеской крепости.

Когда военные трубы зачехлены, у армейского люда, расквартированного в городах и местечках, не возникало проблем с обзаведением временными подружками, которые, словами поэта (не ручаюсь за достоверность, но смысл передаю верно), завидев солдатско-гусарские мундиры, кричали восторженно «ура!» — и в воздух лифчики бросали. Лифчики разбегаются, когда военные трубы вынуты из чехлов. Тогда мундирам, для храбрости подогреваемым алкоголем, приходится самим о себе заботиться. Голодными волками рыскают мундиры по подвалам и закоулкам в поисках сексуальной добычи и, обнаружив женскую особь, стаей набрасываются на жертву. Так было во всех войнах.

Агрессивность — синоним повышенной сексуальной активности, подогреваемой алкоголем, отключающим сдерживающие центры. Мужская сексуальная агрессия, как затихший вулкан, становится неконтролируемой во время боевых действий, когда риск и угроза жизни повышает содержание адреналина в крови. Вулкан затихает после извержения лавы.

Укротить геологические вулканы пока ещё никому не удалось. А как обуздать вулканы страстей человеческих? Доктор Голомб в брошюре «Половая жизнь. Нормальная и ненормальная» приводит отрывок из речи профессора Фронштейна на втором всесоюзном съезде по борьбе с венеризмом (название съезда отражает последствия эпохи военного коммунизма), в духе времени дающем советы по умиротворению буйства гормонов: «Нашим кружкам по физкультуре суждено, по-видимому, сыграть ценную роль трансформаторов половой энергии»[210].

Но есть ли иной способ укрощения «половой энергии» и её «трансформирования» (преобразования) в нечто общественно полезное, скажем, в энергию электродвигателя? В комедийном итальянском кинофильме «Укрощение строптивого» главный герой, сорокалетний фермер и убеждённый холостяк (его играет Адриано Челентано), рубкой дров доводя себя до физического изнеможения, гасит влечение к молодой женщине. Заставить солдат до устали отжиматься от пола? Открыть на время боевых действий армейские публичные дома? Необходимости в этом нет. Когда Закон одинаково действует для всех, от Верховного главнокомандующего до солдата, когда каждый, включая главу государства, знает, что он подсуден независимому суду, когда реально действуют три независимые ветви власти — законодательная, исполнительная и судебная — и есть независимые средства массовой информации, любую ситуацию общество способно взять под контроль.

А Отечественная война… Она не оставляет меня и через семьдесят лет после её завершения, хотя, к счастью, я не был её очевидцем. Поэтому вместо послесловия: