Жиль

ЭПИЛОГ

Человек ходил взад и вперед, каждые два шага поворачиваясь между закрытым чемоданом, лежащим на складном стуле рядом с умывальником, и кроватью, на которой он только что валялся. Он курил сигарету за сигаретой. Время от времени он кашлял и отхаркивался, хотя стоял август месяц. Человек был без пиджака и постоянно потел. Была ли только жара тому причиной?

Он часто с беспокойством посматривал на часы.. В какой-то момент он увидел себя в зеркале: но он отвернулся.

Он ждал определенного часа и в тоже время боялся этого часа. Он сдерживал себя, чтобы не смотреть слишком часто на часы; каждый раз, когда он поднимал свою руку, он снова с еще большей горячностью принимался курить.

Когда на узкую улочку, на которой находился его отель, уже давно опустилась ночь, момент, которого он так ждал, наконец наступил, и он стремительно вышел из комнаты.

Внизу у лестницы в вестибюле толстый мужчина, который, казалось, ждал его, воскликнул на плохом английском языке с сильным немецким акцентом:

— Наконец-то вы появились, мистер Вальтер, я уже собирался уходить.

— Это было бы неправильно с вашей стороны, - ответил человек на том же языке, тоже с акцентом, но другим.

Портье недоверчиво смотрел на обоих.

Оба человека вышли. Вальтер сказал своему толстому спутнику:

- Мистер Ван дер Брук, нам бы не следовало идти в этот квартал. Вопреки тому, что вы думаете, он, должно быть, намного опаснее, чем прежде.

- Вальтер, вы же прекрасно видели вчера вечером, что там все по-прежнему.

- Да, но вчера вечером мы никуда не заходили, а сегодня вы хотите куда-нибудь зайти. Люди непременно обратят на нас внимание.

- Бросьте! Женщинам всегда нужны деньги, и никакая гражданская война не изменит этого.

- Мужчинам тоже нужны деньги. Вы слишком хорошо одеты... И не говорите так громко.

- Бросьте! Завтра я уеду. У меня есть место в самолете. Всегда и везде можно приспособиться к обстоятельствам. - Вальтер бросил на него холодный взгляд. Тот добавил. - Вы тоже скоро можете уехать пароходом.

Вальтеру было не очень удобно идти через Лас Рамблес с этим толстым голландцем, который точь-в-точь был похож на карикатуру буржуа в коммунисти­ческой газете. Он был толстый, краснощекий и выставлял напоказ свою самодовольно-лукавую внешность. Он, вероятно, не понимал ничего из того, что происходило вокруг, и, невзирая на некоторый страх, который не покидал его, казалось, был неспособен оценить окружающие его опасности. Правда, он постоянно выпивал и, прежде, чем покинуть отель, должно быть, уже изрядно выпил. Вальтер познакомился с ним накануне в холле отеля. Когда голландец сказал ему, что улетает самолетом, он буквально прилип к нему.

Ни на кого не глядя, Вальтер шел как во сне: была ли подстерегавшая его смертельная опасность вероятнее на улице или в отеле? Не мог же он, сидя в своем номере, найти способ вырваться из Барселоны.

Они прошли через Лас Рамблас окольными путями и очутились в Барио Чино. Там народу было не так много, и: Вальтеру казалось, что все взгляды сразу устремились на них. Куда идти? До этого угла улицы? Или до другого? Следили ли за ними? В какой-то момент это ему показалось.

Ван дер Брук предложил для начала выпить в одном из баров, чтобы окунуться в атмосферу квартала. Там, казалось, никто не обращал на них внимания, но было ли это так? Наконец они подошли к одному из заведений, предмету вожделений Ван дер Брука. Вальтер хорошо его знал. Он приходил сюда совсем при других обстоятельствах. Все изменилось: и мир, и он. Разумеется, в другое время он мог бы сказать, что приноравливается к этому миру, чрезвычайно уверенно идущему к жестокой развязке. Но в настоящий момент его сознание было до предела ограничено чувством страха. Он очень желал смерти, но каждый раз, когда она заносила над ним свою лапу, он не мог не содрогаться.

Опасность делает живое существо податливым до самых глубин и с удивительной быстротой вызывает изменения и приспособляемость. Входя в этот маленький мюзик-холл или дом терпимости, Вальтер не задавался во­просом, как могут вести себя находящиеся там люди, он знал, что сразу приспо­собится к их манере поведения. Он всецело "основывался на фактах", как говорят учителя в тихих стенах школ.

В кабаре "Луна" было многолюдно: шлюхи, участвующие в представлении, и зрители, перемещавшиеся как обычно, зрители неопределенных, но довольно разных слоев общества. Все, кто там был, не вызывали подозрения.

Их появление оставалось не замеченным. Однако Вальтер совсем не был спокоен и спрашивал себя, почему он все-таки уступил своему спутнику. Разве не мог он сразу повести его туда, куда он сам хотел? Но для этого надо было, чтобы голландец сильнее опьянел, тогда, однако, на них бы скорее обратили внимание.

Насколько Вальтеру было известно, этот Ван дер Брук был всего лишь дельцом самого низкого пошиба и пьяницей, но однако в его поведении во время всех этих событий было нечто такое, что выходило за рамки такой характеристики, какое-то непонятное спокойствие или же нелепый вызов. Голландец пригласил к столу двух, затем трех женщин, каждая из которых была ему одинаково желанна. Эти почти обнаженные женщины сразу лее показались Вальтеру самыми обычными монстрами из его кошмарных видений, такими же далекими и такими же близкими, как те люди, которые, может быть, его скоро убьют. Его ничто не могло удивить, все подтверждало чудовищную неотвратимость и неумолимость хода событий.

Приглашенные женщины, находившиеся с момента их появления в первых рядах обступавшей их толпы, смотрели на них с боязливым и злобным любопытством. Каждая спрашивала себя, кто они. Были ли они хозяевами положения? Но какими хозяевами? Анархистами? Коммунистами? Конечно, в Барселоне было еще много иностранцев, но они почти не выделялись. Учитывая довольно опрятную одежду и нордическую внешность, их без сомнения приняли или за русских коммунистов, или за их приверженцев. А ведь дом и квартал были в руках анархистов или людей из РПМЕ[16].

С первых же слов, брошенных ему и его спутнику, было очевидно, что эти женщины чувствовали на себе взгляды с соседних столиков. Было много милиционеров из ФАИ[17]. Он принялся изучать некоторые взгляды: делал вид, что пьет, курит и ухаживает за грустной и пугливой брюнеткой, он ловил ее взгляды и прослеживал за ними.

Тем временем их расспрашивали:

— А из какой вы страны? Что вы делаете в Барселоне?

Ван дер Брук, притворно лаская с видом пирующего торгаша маленькую уродину, отвечал, что он голландец, торговый служащий, социалист, и что он на хорошем счету у теперешних властей. А Вальтер — бельгиец, химик, в отпуску, тоже социалист.

Ван дер Брук, казалось был спокоен, но Вальтер хорошо видел, что тот тоже, не подавая вида, изучал зал. Время от времени он посматривал на дверь, не пропуская никого из входящих. Он вел себя шумно, пил и всем раздавал чаевые. Это было плохо. Вальтер чувствовал, что с одного столика за ними особенно наблюдали. За этим столиком было четыре или пять человек. Все внимание этих мужчин было приковано к ним: не столько к нему, так плохо одетому и такому неприметному, сколько к Ван дер Бруку. Без сомнения, их прельщали его деньги. Они собирались с ним расправиться. Казалось, они говорили об этом между собой. Назревала потасовка. Он обдумывал, как себя вести, затем решился.

— За нами следят, - сказал он своему спутнику по-английски, словно бросая добрую шутку. - Люди зарятся на ваш бумажник. Ради Бога, не подавайте вида, не смотрите ни на кого. И смейтесь, - он расхохотался. Тот, казалось, нисколько не был встревожен и посмотрел на него необычайно высокомерно. Однако тоже расхохотался и еще непринужденнее, чем он. Вальтер бросил несколько фраз грустной брюнетке, затем снова по-английски обратился к Ван дер Бруку. — Я вам советую пойти в туалет. Там постарайтесь найти выход. Я к вам присоединюсь на той центральной улице, с которой мы свернули сюда.

Тот чуть слишком живо повернулся, чтобы видеть входящих. Каждый раз, когда он смотрел на входящих людей, он казался разочарованным. Ждал ли он кого? Разве он пришел сюда не кутить?

— Вы меня бросаете, — сказал голландец, хмуря брови.

— Идиот. Я же говорил вам не приходить сюда. Я даю вам единственный шанс выйти отсюда. Если мы поднимемся вместе, они набросятся на нас.

Однако голландец, не подавая вида, продолжал изучать зал.

— Хорошо.

Лицо у голландца становилось все багровее, и он еще больше, чем раньше, потел, но не дрожал, почему он не дрожал? Эта старая голландская флегма?

Вальтер и Ван дер Брук снова принялись болтать с женщинами. Затем голландец произнес:

— Если я уйду не заплатив, а вы останетесь...

— Я заплачу. Я все улажу.

Вальтер не очень-то себе представлял, как ему удастся это сделать. В этот момент он надеялся только, что никто не поймет, что Ван дар Брук собирается смыться. Потом, если Ван дер Брук нашел выход, они возможно, не тронули бы его, такого незаметного. С самого начала, как только он вошел сюда, он старался говорить с голландцем заискивающим и услужливым тоном гида.

Они еще много говорили, смеялись, пытались шутить. Люди из ФАИ, казалось, уже меньше занимались ими, а скорее двумя другими мужчинами, которые только что вошли и уселись недалеко от Ван дер Брука. Последний посмотрел на них и неожиданно принял спокойный вид. Он поднялся и непристойным жестом показал, что ему приспичило. Одна из женщин засмеялась, похлопала его по животу и проводила до туалета. Все шло как надо. Вальтер был поглощен разговором с грустной брюнеткой. Но вокруг него образовалась тишина. Краем глаза он увидел, что надвигается беда.

Двое мужчин, ухмылялись, поднялись из-за столика, от которого исходила опасность. Тишина, царившая за этим столиком, перекинулась на два или три соседних столика. Ну, а весь остальной зал, разумеется, продолжал болтать, кричать и петь.

Но когда двое анархистов собирались пристать к голландцу, два других, которых Вальтер почти не заметил и которые вошли за минуту до этого, тоже поднялись и преградили им путь. Они говорили глухими голосами с прими­рительными интонациями, но во всем из облике была твердая решимость. Что бы это значило? Вальтер посмотрел в сторону голландца: тот исчез.

К обоим ФАИ присоединились их товарищи по столику. Все были разъярены, горланили и выхватывали свои револьверы. Вальтер вскочил и бросился прямо к выходу. Его никто не остановил и не окликнул: несомненно, он проскочил незаметно: все внимание было приковано к драке. В тот момент, когда он выходил, раздался выстрел. Он обернулся, все смешалось в этой схватке: он уже был на улице.

Какая-то непонятная сила толкнула его в первую дверь слева. Это было нечто вроде галереи под открытым небом, в которой он натолкнулся на тяжело дышащее тело, Ван дер Брук, У Вальтера закралось подозрение:

"Этот человек не то, что я думал. Люди, которые вмешивались, защищали именно его. Они вошли после нас, они шли за нами."

Ван дер Брук направился было к улице, но Вальтер сказал:

— Нет.

Они притаились в углу под навесом, выходящим на галерею. Иллюзорное укрытие, но что делать? Вальтер дышал почти так же тяжело, как и тот.

Ван дер Брук ощупывал дверь, к которой они оба прижимались.

— О, она открывается, - выдохнул он.

Они оказались в довольно темной комнате, плохо освещенной огнями улицы: это было похоже на более или менее заброшенный магазин. Ван дер Брук щелкнул зажигалкой, его толстая рука не дрожала: Вальтер, который дрожал, вопрошающе посмотрел ему в лицо, казавшееся решительным, затем удостоверился, что комната была пустым магазином с другой дверью напротив той, которую он только что закрыл. Он спросил:

— Что это за типы, которые вмешались?

Тот погасил зажигалку и ответил твердым, незнакомым Вальтеру голосом:

— Я не знаю.

Однако Вальтер тут же заметил про себя:

"На кого он работает? На нас? Нет. Инстинкт подсказывает мне: нет... Впрочем, сделать то, что я хочу сделать, — это единственный шанс выбраться из Барселоны."

Тот снова щелкнул зажигалкой. Вальтер напряженно посмотрел на него.

"Я не могу поверить, что он из наших. А, черт, неважно. Я не собираюсь рисковать, спрашивая его об этом".

Тот смотрел на него сверлящим взглядом, которого у него никогда до этого не было.

"Он сильный... Я, может быть, тоже."

Тот прошептал:

— Стойте у этой двери, я посмотрю, что за другой.

— Хорошо.

Тот прошел вперед, повернувшись спиной к Вальтеру. Последний пошарил в своем кармане. Ухватился за дуло револьвера и ударил его по затылку изо всех сил, со всей страстью. Тот вскрикнул "ух" и качнулся вперед. Зажигалка выпала. Вальтер бросился вперед, принялся наносить удары. Но они обрушивались в пустоту. Тот упал, взвыв, как зверь.

Вальтер навалился на него, нащупал голову и снова принялся наносить ему короткие удары. Голова опрокинулась об пол. Жиль[18] нащупал и ожесточенно ударил по виску... Остановился. Тот теперь только стонал. Тогда он засунул револьвер в его карман и обеими руками долго сдавливал шею.

Он чиркнул спичкой. Голова склонилась на плечо, уткнувшись носом в пол. Вальтер знал, где находится его бумажник, он взял его и пошел к двери. Она была закрыта. Он вернулся к той двери, через которую они вошли. Он открыл ее и, сломя голову, выскочил на улицу, не закрыв дверь. На улице он свернул налево, в сторону. Через несколько шагов, придя немного в себя, он сделал нечеловеческое усилие, чтобы замедлить шаг, чтобы отдышаться. Ужас, ни справа, ни слева нет улицы. Нет, есть, очень далеко, там, налево. Бежать. Нет, медленнее, еще медленнее.

"Я буду жить, я буду жить. Никто не закричит, никто меня не увидит. Я невидим."

Все случается, он добрался до угла улицы. Свернул, это оказался тупик. Он вернулся; вдали, перед дверью в заведение было скопление народа. Он повернул обратно и вновь зашагал старательной походкой, как пьяница, который контролирует себя. Никто не кричал, не бежал за ним. Он начинал любить эту улицу, она была благосклонна к нему.

После многочисленных петляний он снова оказался в Лас Рамбласе. Почему еще совсем недавно Лас Рамблас казался ему опасным местом? Но, после то­го, что произошло, ему нужно было окунуться в толпу, и, нащупав бумажник Ван дер Брука у себя в кармане, но мало-помалу наполнялся верой и отвагой. Он даже счел что это самое лучшее место для проверки бумажника. Продолжая идти между группами людей, он приоткрыл его. Да, билет на самолет Эр-Франс на месте. А в другом отделении много денег. Неожиданное прикосновение к деньгам его изумило, он о них и не мечтал. Только сейчас он впервые поду­мал о Ван дер Бруке. Мертв ли он? Черт возьми, действительно ли он мертв? Ну да, он же его долго душил.

А если его обнаружат сразу же? Ведь он не закрыл дверь. Какое безумие. Именно то безумие, которое губит вас. А те типы, преградившие путь милиционерам? Они знали Ван дер Брука; они должны были знать, что утром он уезжает. В бумажнике были и другие документы. Он вынул два или три и положил бумажник снова к себе в карман. Выбросить его. Не сейчас. Внезапно ему захотелось курить, он заметил, что не думал о курении с тех пор, как вышел из темного магазина. Он засунул руку в карман и вытащил оттуда пачку сигарет, которую он почти всю выкурил в отеле два часа назад. Который теперь час? Одиннадцать часов. Эта первая сигарета была наслаждением. Но он чувствовал жажду. Ужасную жажду.

Странно, он, который никогда не испытывал жажду, теперь мучительно хотел пить. А вот, оказывается, что надо сделать, чтобы испытывать жажду. Идти пить, но сначала просмотреть эти документы. Может быть, он узнает, кем на самом деле был этот Ван дер Брук. Может быть, это фальшивый паспорт, как и у него? Один аккредитив, другой... Черт побери: Красная Интернациональная Бригада. Товарищ Ван дер Брук... Это был коммунист. Ну что ж, тем лучше, он укокошил не своего и не нейтрального. Но тогда плохо с самолетом... Посреди Лас Рамбласа его снова прошибло потом. И так уж эта затея была достаточно опасной: сказать, что в последнюю минуту он купил билет у Ван дер Брука, числящегося в списке пассажиров. Теперь это было невозможно... Он обливался потом. Его сигарета догорала; он не стал закуривать другую. Вся эта история, и все напрасно... Идея. Придти в последнюю минуту и, не говоря ни о каком Ван дер Бруке, спросить, нет ли случайно свободного места. Его посадили бы на свободное место. Но это место предпочтут отдать кому-нибудь из своих. Желающих должно быть предостаточно. Тем не менее надо рискнуть. Самолет улетает в шесть часов. Что делать до этого? Не возвращаться в отель. Несмотря на уверенность, что не вызывает никакого подозрения, он мог случайно стать жертвой полицейского налета. Пойти в порт и там найти место где поспать? Или же сразу пойти на аэродром? Как быть? Вопрос очень важный: не появиться на аэродроме слишком грязным, не иметь вид беглеца, будет ужасно, если он появится без багажа. А самое опасное, может быть — прогуливаться одному.

"Как часто я был в жизни один, и какой, должно быть, был у меня подозрительный вид".

Он просмотрел другие документы. Его внимание привлекла маленькая записка. Черт возьми. Это была находка. Он перечитал ее несколько раз. Затем он снова положил ее в бумажник вместе со всем остальным. Отдельно положил билет и деньги. Деньги могли понадобиться, как только он придет в себя. Если они не пригодятся, он сумеет ими распорядиться.

Он вошел в бар, проследовал в туалет, бросил бумажник на туалетный столик, вернулся, заказал пиво и тут же пустился в болтовню с первым попавшимся. Это был невообразимый идиот, который смотрел на него теми удивленными, недоверчивыми и тупыми глазами, которые он обычно видел в жизни. Раздраженный, он обернулся к трем говорунам, с бесконечными подроб­ностями комментировавшими спор, который, похоже, один из них вел часа два тому назад в гараже с кем-то, кого он обвинял во всех грехах Израиля.

— Тогда я сказал ему...

Как только он изрек несколько слов на своем ужасном испанском, трое одержимых забыли в одно мгновение захватывающий предмет своего разговора и переключили свое внимание на него.

Когда-то Вальтер собирался записаться добровольцем в милицию: простые люди, свободные от предрассудков, ни в какой стране ни при каких обстоятельствах не любят волонтеров. Идти навстречу войне кажется им умалением мужского ремесла, это то, в чем они упрекают буржуа: извлекать из чего-то пользу и ныть. Вальтер пожалел, что ввязался в разговор.

— У тебя есть семья?

— Нет. То есть я разведен.

— О, тогда совсем другое дело. Тебе нечего терять.

— Если бы у тебя были дети, как у нас.

Внезапно он вновь подумал о своем отъезде. Не было ли безумием с его стороны так поспешно покончить с этим, поспешно убраться из Барселоны? Ну что ж, видимо, судьбою ему было предначертано форсировать ход событий. Надо иногда уметь менять свои повадки. Черт.

Вальтер поведал собеседникам свою историю: жена оставила его. Трое мужчин пришли в восторг от того, что обманутый муж пошел на войну. Проникшись жалостью, они выпили с ним. Вальтер просидел с ними до двух часов ночи. Так как он притворился немного пьяным и делал вид, что забыл название своего отеля, один из товарищей отвел его на ночь к себе. Изнуренный, он расслабился после нервного перенапряжения и погрузился в сон, полагаясь на свой инстинкт. И, действительно, в пять часов он вскочил с этой случайной постели и, провожаемый невнятным бормотанием, быстро вышел.

В одну минуту он решил зайти в отель, чтобы захватить свой чемодан. Было бы очень подозрительно прибыть на аэродром без багажа. Заодно он бы и побрился. Это совсем недалеко. На углу улицы, где находился его отель, он осмотрелся. Ничего подозрительного. Он постоял, прежде чем позвонить: отель, казалось, не таил никакой ловушки. Бриться он не стал. Он все время не спускал глаз с ночного портье на случай, если бы тот захотел по телефону оповестить полицию об его утреннем отъезде. В зеркале он не выглядел слишком неопрятным. Он заплатил, взял свой чемодан, вышел.

У отеля "Колумб" он спокойно сел в автобус Эр Франс. Спросят ли у него фамилию? В случае необходимости он предъявит типу в автобусе билет голландца. Тогда необязательно будет показывать его в аэропорту. Полусонный служащий не спросил его ни о чем. Чувство величайшего успокоения охватило его. Он расположился на своем сидении, упиваясь своим успокоением. Осторожности ради он должен был заставлять себя приглядываться к людям в автобусе. Молчаливым. Трудно различимым, погруженным в предрассветную дремоту.

"Испанцы. Французы, Прочие. Один еврей. Дьявол. Не надо смотреть.".

Он понял, что задремал в дороге. По прибытии он обнаружил, что ехал весь скрючившись; шумно потянулся, шумно зевнул.

"А теперь осторожнее. Посмотрим, что происходит. Мало народа. Какой-то тип берет мой чемодан. Смотри-ка, странно, очень мало народа. Совсем нет великого множества стремящихся на этот невероятный рейс, чего я так боялся. Дураки, как они легко падают духом. Никогда не надо падать духом. Похоже, и полиция меня не поджидает. — Желание воспользоваться билетом Ван дер Брука охватило его. — Паспортный контроль. Господи, этот тип вместе с паспортом спросил и билет, чтобы проверить в списке пассажиров. Я об этом не подумал, какой я идиот. Ведь я же летал самолетом. Я попал." — Рядом с типом, проверяющим паспорта, стоял какой-то парень. Полиция. Парень его внимательно рассматривал. Он показал свой паспорт, в полном порядке. "Бельгийский паспорт. Отличная страна Бельгия, очень нейтральная. Весь мой облик нейтральный. Я чувствую себя нейтральным. У меня есть визы и все прочее. Вы видите. Вы можете посмотреть на меня: я готов. Ой, тип просматривает какой-то список. Неужели, я пропал?"

— Я не вижу вашей фамилии. Вальтер решил — будь что будет.

— У меня билет человека, который... — Мужчина поднял голову, полицейский бросил на него какой-то особый взгляд. — Я... — продолжал путано Вальтер с напускным спокойствием, — я не очень хорошо помню его фамилию. Это был голландец, взгляните...

Вальтер на всякий случай принял слегка сердитый вид. Человек сразу же принял крайне сведущий вид и бросил заговорщицкий взгляд на него и на полицейского. Полицейский отдал ему честь.

— А, ладно, я знаю, — сказал проверяющий паспорта. — Вам на другой самолет. Надо было сказать об этом. Вас ждут. Поспешите.

— Да-да, — подтвердил Жиль, ужаснувшись.

Тоном, каким говорит подчиненный с рекомендованными особами, человек

сказал ему:

— Вас ждут. Это "Потез"[19], в углу налево. Теперь ваша очередь, -сказал он, отдав честь и поворачиваясь к следующему пассажиру... - Вам не нужно проходить таможню, - крикнул он вслед уходящему Вальтеру.

Тип с его чемоданом уже шел впереди. Вальтер семенил за ним. Он был ужасно напуган, сейчас он предстанет перед людьми, которые разоблачат его в одну минуту. Надо попытаться спастись. Вернуться в Барселону, где его уже могли разыскивать? Но как уйти от тех милиционеров, которые смотрели на него? Повсюду открытые пространства. Ведь мог же в этой теперешней неразберихе один человек заменить другого и быть не в курсе дела. Проверяющий паспорта находил это естественным.

Перед ним вращался пропеллер. Кто-то усиленно делал ему знаки: он бросился вперед. Около самолета тот тип, который, злобно крикнул ему что-то по-испански, но он не понял. Тип толкнул его в самолет. Старый маленький восьмиместный самолет. Внутри было только три человека. Те же, что и в автобусе. Был еврей и, кто-то еще. Какой-то тип ринулся к пилоту, радист, без сомнения.

Он посмотрел на двух других, которые с удивлением рассматривали его. Вальтер почувствовал свободу третьего клоуна, выходящего на арену цирка.

— Ух, — произнес он безапелляционным тоном, — я умираю хочу спать. Оставьте меня в покое.

Те были все еще удивлены, но совсем не были враждебно или тревожно настроены. Явно они ждали кого-то другого. Но, похоже, они допускали, что тот, кого они ждали, был заменен другим. Они принимали его скорее за чудака, чем за подозрительного типа. Вальтер рухнул и закрыл глаза, когда самолет взлетал...

Вальтер крепко заснул. Когда он проснулся, он окинул все вокруг себя счастливым взглядом. Все, что он видел: кожаная обивка спинки сидения, спина пилота, эти лица — все это была его жизнь, которая будет продолжаться очень долго. Но этот счастливый взгляд был непродолжительным: он снова подумал о том, что обречен на смерть. У него не было никакого желания заниматься этими двумя типами, которые были здесь, в самолете. Тем не менее его судьба была в их руках. Этот маленький, ничем неприметный человечек: уже в автобусе он отметил, что это — француз, очень смешной. А другой — еврей. Ах! Ну, конечно, еврей.

Впереди были слишком занятые пилот и его помощник. Маленький, неприметный человечек время от времени перекидывался словом с евреем, который, несомненно, имел французское гражданство, но у него был дунайский акцент. Они смотрели на проснувшегося Вальтера более недоверчиво, чем вначале.

— Как вам это путешествие? - протирая глаза, изрек Вальтер по-французски почти без бельгийского акцента.

— Кто вы?

— Я. А вы?

— Моя фамилия Коган. Гастон Коган. Француз. Кто вы?

— Я Поль Вальтер.

— Что вы здесь делаете?

— Как? Что я здесь делаю? Я возвращаюсь во Францию, как и вы.

— А мы летим не во Францию.

— Как это?

— Мы летим на Балеары, на Ивису.

— Разве этот самолет не Эр Франс? Еврей пожал плечами.

— Не собираетесь же вы убеждать меня в том, что вы верите, что летите в самолете Эр Франс?

— Ну да... Мне так хотелось спать при посадке в самолет.

— Кто вам сказал сесть в этот самолет?

— Тип, который проверял мой паспорт... А! Подождите-ка я начинаю понимать.

Вальтер прыснул. Этот взрыв смеха не был притворным. Ему казалось, что все складывается удачно и что он выпутается.

— Что? — спросил довольно-таки сухо еврей.

Маленький, невзрачный француз с растерянным видом присутствовал при разговоре.

— Но прежде всего, кто вы такой, чтобы задавать мне подобные вопросы? — спросил Вальтер у еврея и к тому же игривым тоном.

— Я путешествую, — ответил еврей слегка смягчившимся тоном. — Но вместо вас должен был придти другой.

— Совершенно верно, — продолжал Вальтер. — Я начинаю понимать. Меня приняли совсем за кого-то другого и поэтому посадили на этот самолет.

— А почему же вас приняли за кого-то другого? Если бы у вас был билет...

— Я купил этот билет вчера вечером у одного типа, который не мог лететь.

— Как его звали?

— Какой-то голландец. Ван дер Брук. Я познакомился с ним в отеле. Еврей пристально посмотрел на Вальтера. Маленький невзрачный человечек заерзал. Но еврей не удостоил его взглядом,

— Этот Ван дер Брук был для меня просто провидением: я никак не мог достать билет. Это случайно не тот тип, который должен был лететь с вами? Тогда понятно, почему он хотел продать свой билет на самолет Эр Франс.

Еврей уклончиво ответил:

— Возможно.

Он был недоверчив, но, казалось, поверил в правдивость этой истории.

— А вы видели его с тех пор? — спросил он, снова уставившись на Вальтера.

— Кого? Ван дер..? Нет, — решительно сказал Вальтер. — Я же не знал его. Нас свел портье.

Наступило молчание. Еврей раздумывал. Вальтер вновь спокойно заговорил:

— Ну а что мы будем делать на Ивисе? Она сейчас в руках красных или белых?

— Красных, — сказал еврей, пристально глядя на него.

— И что тогда?

— Вы разберетесь сами, на месте.

— Похоже, вы даже не представляете себе, как это мне досадно. У меня же дело в другом месте.

— Вы заправляете делами?

— Нет, в Бельгии я — преподаватель. Я — бельгиец.

— А в Барселоне вы были туристом?

— Ну, конечно. А вы? — спросил Вальтер у невзрачного.

— Меня зовут Жан Экероль.

Вальтер забился в угол, закрыл глаза. Эти два типа явно были,красными агентами. Коммунистами, раз они поджидали Ван дер Брука. Почему у него был билет на самолет Эр Франс? Без сомнения, он получил приказ в последний момент. Так что история с продажей билета правдоподобна. Но те ему не очень-то верили. До какой степени? Неужели еврей не догадывался о самом страшном? В каких отношениях он был с Ван дер Бруком? Во всяком случае по прибытии он донесет на него.. Его будут обыскивать. Что компрометирующего было у него? Билет Ван дер Брука, и это все. Деньги? Ну и что? Все-таки на Ивисе будет нелегко. Его будут допрашивать, пытать...

Странно, но он был в себе уверен.

Он снова открыл глаза.

Коган не без тревоги смотрел на море и небо вокруг. Пилот, радист, похоже, тоже были начеку. Должно быть, подлетали к Балеарам.

"Поскольку Майорка в руках белых, мои парни должны опасаться преследования. Было бы смешно, если бы меня укокошил белый".

По мере того как время шло, сальное лицо маленького Экероля постепенно грустнело. Что он делал здесь с этим потерянным видом мелкого бюрократа?

В свою очередь Вальтер посмотрел на море.

— Мир создан из огромного сапфира, — прошептал он.

С тех пор как он начал новую жизнь, с тех пор как подчинился строгой дисциплине, он наслаждался всеми красотами мира полнее, чем прежде. Он услышал возглас еврея:

— Смотрите, Майорка.

Под ними тонкая полоса берега.

Он посмотрел на спины пилота и радиста. В этот момент они оборачивались попеременно и смотрели в пространство за самолетом. Еврей и Вальтер попытались смотреть туда же, но ничего не увидели.

— Что это может быть? Самолет! — сказал еврей, понизив голос.

— Без сомнения, — пошутил Вальтер, — вы не можете быть всегда один в небе, как сказал уж не помню какой мистик!

Еврей посмотрел на него с выражением многовековой обиды. Внезапно он ринулся к пилоту. Вальтер за ним. Еврей открыл дверцу.

— Что такое?

— Какой-то самолет у нас на хвосте.

— Красный? Белый?

— Здесь только белые.

— И что тогда?

Пилот пожал плечами и отвернулся.

Еврей с горестным видом покачал головой.

Вдруг слева они заметили самолет. Вальтер тотчас почувствовал ту же самую морскую болезнь, что и отвратительный маленький Экероль, который мог стать его товарищем по несчастью. У Вальтера почти ничего не изменилось с Барселоны. Куда бы он ни шел, опасность не оставляла его. Этот самолет, который, без сомнения, принадлежал бельм, может сбить их сейчас по чистому недоразумению. Находясь в смертельной опасности, всегда винят обстоятельства. Он сделал усилие, чтобы истолковать это происшествие, но комментарии были излишни.

— У нашего самолета есть опознавательные знаки?

— Есть, французские.

Еврей посмотрел на него. Внезапно между ними возникло что-то вроде молчаливого согласия и равенства.

Маленький толстяк прел в своей куртке. Смелость — это умение выразить свой гнев большему трусу, чем ты сам; уже с двадцати лет Вальтер знал это. Он начал ненавидеть маленького Экероля.

Трах! Самолет открыл огонь. Их самолет спикировал. Все трое перелетели через сиденья.

Но внезапно их самолет резко взмыл, сильно нарушив их внутреннее равновесие. Казалось, пилот был заодно с врагом, мучая их.

Сухой щелчок. Тот все еще стрелял, теперь снизу.

— Мы пропали.

Вальтер не смог сдержать этот возглас. Те двое поняли, что он француз: им было глубоко безразлично. Их самолет, похоже, продолжал идти ввысь.

Другой самолет, внизу, тоже набирал высоту, но не слишком, и больше не стрелял. В какой-то момент они поняли: он не хотел их сбивать, он только хотел отогнать их от Майорки. В конце концов на самолете была французская кокарда. Пилот, направивший самолет прямо на юг, вскоре успокоил их жестом. Преследовавший их самолет, описав полукруг, улетал.

Еврей, маленький толстяк и Вальтер опустились на свои сиденья.

Вальтер спрашивал себя, почему, черт побери, они так близко подлетели к Майорке. Еврей поднялся и пошел поговорить с пилотом, который повернулся к нему лицом, все еще сохраняющим суровое выражение. Вальтер подошел.

— Это был итальянец, — надрываясь, кротал пилот. — Сволочь. Они не хотят, чтобы мы пролетали. Они крепко вцепились в этот остров.

Вальтер не мог удержаться и сказал, не скрывая иронии:

— Какого дьявола вы залетели сюда?.

Пилот посмотрел на него несколько неодобрительно. Вальтер пожал плечами и вернулся на свое место рядом с Экеролем, который с трудом приходил в себя.

— Эта идея залететь сюда... вставил он, пользуясь те, что Коган все еще старался перекричать ветер.

— Мы сделали крюк, чтобы подлететь с севера, как будто мы летим из Марселя. Это почти что маршрут гидропланов Марсель — Алжир; к нам нельзя придраться.

— Неглупо.

— Это все Коган придумал. Я сел в этот самолет, чтобы лететь в Танжер, где я должен вести расследование. Если бы я знал... Но у меня не было выбора. Рейсовый самолет переполнен.

— Значит, с Ивисы самолет направится в Алжир.

— Не сразу, у Когана какое-то дело. Спустя время вдали показалась земля.

— Ивиса.

Вальтер вздрогнул. Он встряхнулся и спросил у Когана:

— А пилот знает остров? -Нет.

— Прекрасно. А вы знаете, в чьих руках остров?

— Да, по последним позавчерашним сведениям. Но вчера радио не работало.

— Ну и отважные же вы.

Они посмотрели друг на друга, не скрывая животного страха. Дрожал ли еврей за жизнь больше, чем он сам? Видно было, что он взвешивает шансы, прислушиваясь к своему врожденному инстинкту. Весь этот истерический расчет проступал у него на лице.

— Найдет ли он площадку? - повторил он два или три раза.

Коган, доведенный до отчаянья мыслью, что он не сможет никаким образом увел1гчить свои шансы, выглядел омерзительно. Он наталкивался на необхо­димость простого практического действия. Пилот не мог сделать больше того, что он делал: возможность шанса, зависящая от его умения, была неподвластна умозрительным хитросплетениям Когана.

Что касается Вальтера, то он снова становился безучастным. Ждать, все время ждать, положиться на судьбу, даже если давний непреходящий страх пронизывает вас насквозь. Этот укоренившийся страх не покидал его всю жизнь. Тогда к чему все то, что он сделал? Он не совсем оторвался от прошлого? Еще не прервалась отвратительная связь. Бог знает, из чего она состоит. Воспоминания? Сожаления? Гнусные и робкие попытки вернуться к покою теснились в каких-то тайниках его души. А тем временем он бесславно сдохнет. Бесславно? Он посмотрел на море. Какое чистое величие, неожиданно ясное во всей своей сути. Как его существо могло еще противиться этому? Хотелось ли ему оказаться в "Фуке", выпить стаканчик по возвращении из кино? Из кино, где можно увидеть в самолете людей, которые выглядят героями.

Маленький Экероль вылупил свои томные глаза, жаждущие невозможного утешения. Нельзя утешить таких заземленных. Еврей устроился сбоку, так чтобы видеть профиль пилота. Он словно хотел передать ему свою изворотливость, свое умение выкручиваться в жизни. Но как превратить бумажные купюры всех этих его достоинств в золото человеческого труда?

Земля все приближалась и приближалась; самолет шел на снижение.

Земля, эта желанная земля казалась если не такой вздыбленной, как вся Испания, то по крайней мере не слишком ровной. И земля ведь никогда не бывает достаточно ровной для самолета. Земля. Она шероховата, как шероховата сама жизнь. Пляжи, без сомнения, пляжи, казалось, там их много — прекрасных, тянущихся нежной каймой вокруг этого острова. Ведь он очарователен, этот остров. Такой зеленый и усеянный пятнами побеленных домов. Самолет пошел напрямик к северу острова и... Вдруг послышались выстрелы. Коган ринулся к пилоту. Снизу строчил пулемет. Сердце у Вальтера екнуло. Может быть, остров в руках белых со вчерашнего дня...

Маячила безучастная спина пилота, который время от времени вдруг резко поворачивался.

— Это может быть ошибка, - крикнул Коган. Пилот отрицательно покачал головой.

— Что вы собираетесь делать?

— Посмотрим.

Вскоре пилот и радист начали странно вести себя, переглянулись и о чем-то заговорили. Пилот обернулся:

— Пробило радиатор.

Вальтер посмотрел на Когана, который в свою очередь посмотрел на него. Решительный взгляд. Они уставились друг на друга.

Пилот начал искать пляж. Вот один — длинный, бесконечный. Браво. В последний момент — песчаный берег без конца, это была цепочка слабо обозна­ченных, но тем не менее разделенных выступами бухт. Предстояло сесть в промежутке между двумя выступами. Но вот один из этих выступов, они пролетают над ним. Надо сразу же садиться. Лишь бы следующий промежуток был достаточно длинным. Да, он длинный. Садимся.

— Гоп! Гоп! Бух...О! Черт побери!

Левое колесо врезалось в песок, и все полетели кубарем. Никто не пострадал. Оказались на песке. У всех был жалкий вид: выглядели как дети; все охали. Пилот и радист сразу же пришли в себя. Маленький Экероль, казалось, этим прямым ударом избавился от своего страха. Все переглядывались как старые знакомые. Вокруг ни одного дома, ни одного человека. Деревья. Абсолютная тишина среди очаровательных рощиц. Левое крыло пов])еждено. Собрали совет: пилот — крепкий, славный малый — сразу утратил свой авто­ритет, который перешел к Когану и Вальтеру.

— Ну так что же, этот остров белый или красный? — спросил Вальтер.

— Должно быть, что-то произошло. Именно поэтому радио и не работало.

— Может быть, остров поделен между теми и другими, — заметил Вальтер.

— Да, — сказал Коган.

Вальтер посмотрел на пилота, который чувствовал взаимное недоверие Вальтера и Когана, но, казалось, игнорировал тот факт, что Вальтер был посторонним.

Вальтер обвел всех взглядом: крепкий пилот, маленький и плотный радист, стояний несколько в стороне, и Экероль: они боялись еврея как кого-то важного и могущественного, перед которым должны были оправ­дываться за то, что прониклись симпатией к Вальтеру.

Тотчас же все высказались.

— Послушайте, — сказал Вальтер, — у меня есть к вам предложение. Мы окажемся перед людьми — белыми или красными, — которые будут раздражены и которым будет все равно, французы мы или бельгийцы. Они захотят узнать, с ними мы или против них. Что касается меня, я вам скажу: я — фашист, я предполагаю, что вы все — антифашисты.

Все трое, кроме Когана, были крайне ошарашены и смотрели на него со страхом. Его откровенность ужасала их. Коган, который понял, куда он клонит, смотрел на него серьезно. Вальтер продолжил:

— При входе в деревню мы бросим жребий. Выиграете вы или я. К тому же результат не будет окончательным, так как, возможно, остров разделен. Удача может переметнуться в другой лагерь. Я предлагаю не вредить друг другу. Если мы окажемся в руках белых, я позабочусь о вас. Сможете ли вы в противном случае поступить так же со мной? Короче говоря, я прошу вас объединиться против испанцев, которые в настоящий момент слишком возбуждены.

Все трое посмотрели на еврея, который представлял для них руководство. Он сказал:

— Я совершенно согласен с вами. Французы и бельгийцы должны объединиться, чтобы противостоять другой нации. То, что вы нам предлагаете, есть единственная возможность полностью проявить наш национальный характер.

— А также и потому, что без этого, - снова заговорил Вальтер, - или те, или другие, мы пропадем, а может быть, и все. Я предлагаю вам подстраховаться... Ну так как, вы согласны? - Все утвердительно кивнули. Я хочу вам заметить, что мы все обещаем, но вот сдержать свое обещание будет не так легко...

Он посмотрел им в глаза: на лицах этих жалких людей отразился страх, боязнь предстоящих неприятностей, но они снова согласились с ним.

Еврей смотрел на него сверлящим взглядом, с пониманием.

Пилот и его товарищ остались у своей машины. Экероль решился идти с Коганом и Вальтером. Они пошли вглубь острова по тропинке, которую обнаружили. Через четверть часа она вывела их на более широкую дорогу.

Они увидели дом в конце дороги, затем человека, едущего им навстречу верхом на муле. Коган и Вальтер переглянулись: сейчас они узнают.

Крестьянин сделал едва уловимый жест при приближении к ним, но этот жест был неопреде ленным. Был ли это поднятый кулак или вытянутая ладонь?

"Ситуация на этом острове неясна", - тотчас же подумал Вальтер и пора­довался своей инициативе. В Барселоне люди поднимали крепко сжатый кулак.

Он снова переглянулся с Коганом. Крестьянин, не останавливая своего мула, приблизился к ним. Он смотрел на них со скрытым ужасом. Древний ужас из глубины веков снова выступил на лицах.

— Вы говорите по-испански? - спросил Вальтер.

— Несколько слов. А вы?

— Несколько слов. Говорите.

— Avion fiances caido aquj, — невнятно проговорил Коган, показывая на море. — Nosotros franceses[20].

Крестьянин покачал головой и собрался продолжить свой путь: он был нейтральным, вне всех этих событий. Он возвращался на свою землю, которую считал нейтральной. Но те бесцеремонно преградили ему дорогу, и он смирился, предполагая, что они представляют какую-то силу.

— Quien manda aqui? Los rojos о los otros?[21]

Крестьянин посмотрел на них с еще большим ужасом и после короткого молчания с трудом ответил:

— Los rojos.[22]

Вальтер слегка наклонился к Когану и прошептал:

— Ваша взяла.

Экероль придвинулся к Когану.

Коган с довольно спокойным и просветленным лицом спросил, где находится ближайшая деревня. Крестьянин ехал оттуда.

— Пошли.

И они пошли. Коган и Экероль, казалось были недостаточно спокойны. Красные - это было неопределенно и рискованно. Можно было нарваться на молодчиков, на анархистов, совсем потерявших голову. При въезде в деревню, как и при въезде в любую деревню Испании, стояло несколько человек с винтов­ками. Местный колорит ничего в ней не менял. Конечно, Вальтер был чувстви­телен к оттенкам, которые придавали сугубо испанскую окраску этой сцене, но он знал, что мог бы встретить суровые характеры еще в двух десятках других стран. Грубость и мягкость, которые его французские спутники воспринимали как сугубо испанские качества, были такими же в большей части Европы. Европа - это не безмятежное место. Как, впрочем, и весь остальной мир.

Маленькая группа людей расположилась в огромном деревенском зале, где заседал местный комитет. На них смотрели с беспокойством и недоверием. Когда узнали, что они французы с потерпевшего аварию самолета, лица несколько просветлели. Но в глубине души все эти люди были встревожены. Ни Коган, ни двое других не подняли кулак, что вполне удовлетворило Вальтера.

Они узнали, что деревня, в которой они оказались, называется Сан-Антонио -маленький рыбачий порт и курорт. Из окна открывался восхитительный вид с изящными белыми домами на берегу. Местный комитет, состоявший из простого люда свирепого вида, больше из-за беспокойства и застенчивости, чем из-за революционного порыва, скорее выслушивал их, чем расспрашивал.

Чтобы избавиться от них, поспешили позвонить в Ивису, столицу острова, и потребовали грузовик. В ожидании грузовика Коган и Вальтер взяли людей и мулов, чтобы привести пилота и радиста с вещами. Грузовик прибыл вместе с тремя вооруженными людьми, слишком преисполненными, казалось, напористости и настораживающего усердия, что заставило маленькую группку людей забраться в грузовик не без тревоги.

Их прибытие в порт вызвало некое оживление среди довольно много­численного простого люда, постоянно толпившегося возле лучшего отеля города, где расположилась штаб-квартира красных.

Снова они предстали перед Комитетом. Председатель Комитета не был настоящим командиром, что бросалось в глаза. Это был тучный, сломленный всем происходящим мужчина с розовым лицом и седыми волосами, с видом состарившегося мальчика из хора, которым он отчаянно старался не вводить окружающих в заблуждение, что было невозможно, как и примириться с этой, дарованной ему невероятной внешностью. Какой-то левый либерал неопределенного толка — социалист или левый республиканец, — без сомнения франкмасон. Рядом с этим буржуа находился рабочий, который наверняка был коммунист: моряк, без сомнения. Было и еще один или два других, пока что непонятных. "Мальчик из хора" и "моряк" говорили по-французски.

Пилот, подталкиваемый Коганом вперед, рассказал, что случилось. Те сильно заинтересовались воздушным происшествием над Майоркой. Казалось, они не подвергали сомнению его рассказ, но вновь прибывшие приводили их в замешательство.

Коммунист внимательно рассматривал каждого.

Коган спросил:

— А здесь не было мятежа? Они подняли руки.

— Сначала власть была в руках военных, как и на Майорке, но во время экспедиции из Барселоны на Майорку мы высадились здесь и взяли верх. Только мятеж снова вспыхнул со стороны Санта-Эулалии, на восточном берегу. Там высадился отряд мятежников с Майорки. Мы ожидаем с минуты на минуту, что нас атакуют.

Глаза буржуа замигали, лицо коммуниста нахмурилось, когда он рассказывал об этих событиях.

Французы многозначительно посмотрели на Вальтера.

— У вас есть радио? — спросил Коган.

— Нет, оно сломано.

Им приказали разместиться в отеле в верхних незанятых номерах.

Вальтер вышел, считая, что все складывается неплохо; казалось, что во всех подробностях ими не интересовались: он смешался с другими. Когана, который остался поговорить с моряком, он не очень-то опасался.

Французы, разговаривая то с одним, то с другим, мало-помалу начали разбираться в ситуации. Вначале красные на острове были перебиты. А те, кто был сейчас здесь, частично прибыли с континента: они тоже многих перебили.

Расстояния на острове были небольшими. Вальтер сказал себе, что удерет той же ночью и попытается добраться до белых. Но не выдадут ли его к тому времени? Сдержит ли Коган свое обещание?

Вальтер слишком устал и к ночи хотел набраться сил. Он объявил, что идет спать, и ушел.

Когда Вальтер проснулся, он увидел одного Когана, который как всегда чрезвычайно вежливо, но с более суровым видом сказал ему:

— Прошу прощения, что разбудил вас, но мне нужно с вами поговорить. -Вальтер уселся на матраце, на котором спал. - Я убежден, что вы занимаетесь политической деятельностью.

С начала фразы взгляд Когана был острый, затем он слегка опустил веки, и эта острота исчезла.

— Смотрите-ка, мы будем говорить обо мне, — отозвался Вальтер. — А почему бы не о вас?

Коган какое-то мгновение молчал. Вальтер собирался спросить его : "Кто вы?" Хладнокровие покидало его, когда он видел, как этот еврей так спокойно пользовался своей властью, которая все еще оставалась загадкой. Коммунист? Агент французского правительства? Но если Вальтер задаст ему этот вопрос, Коган может задать ему подобные. Важно, чтобы у Когана остались сомнения, хоть немного; это вынудит его быть осмотрительнее. Нужно было, чтобы в дальнейшем во Франции он опасался возможных последствий своего поведения.

Коган вновь заговорил:

— Я никак не хочу злоупотреблять настоящим положением, рамки которого вы с большим благоразумием заранее прочертили, и я бы хотел, чтобы вы тоже не злоупотребляли им.

— А как я могу злоупотребить?

— А так, что вы можете кое-что потребовать от меня, если мы окажемся в руках белых.

— Хорошо. Но каким образом, по-вашему, я хочу злоупотребить положением?

— Если сможете, то как можно раньше войти в контакт с мятежниками.

— Здесь они все были перебиты.

— Нет, не больше, чем красные были перебиты белыми в первый же день. И часть острова все еще бунтует.

— Гражданская война — это как и любая другая война. Сколько ни убивай, враги все равно остаются, не так ли?

— Так. Поэтому я опасаюсь, что при встрече с кем-нибудь вы не удержитесь от соблазна сообщить те сведения, которыми вы располагаете еще с Барселоны.

— Сведения в наше время быстро устаревают... даже если предположить, что я ими располагаю.

— Не прошло еще и двенадцати часов, как мы покинули Барселону. И мне кажется, что вы человек очень активный.

Вальтер бросил косой взгляд. Он видел, что тот хочет его разозлить. Он давно уже научился скрывать свои истинные чувства и сдерживать свои страсти. С необыкновенной мягкостью он произнес:

— К чему вы клоните?

Коган бросил с горячностью:

— Вы должны сидеть совершенно смирно. Вальтер скрестил руки и сказал:

— А что вы хотите, чтобы я делал?

— Не пытайтесь войти в контакт с другими.

— А если я попытаюсь, что вы сделаете?

— Я уже не буду связан уговором, который мы заключили на пляже.

— За мной следят?

— Я один слежу.

— Короче говоря, вы, французский гражданин, угрожаете мне, бельгийскому гражданину, разоблачением перед "властями", которые не являются ни бельгийскими, ни французскими.

Тот, не говоря ни слова, исказился в лице. Вальтер сказал:

— Не забывайте, что завтра белые могут высадиться и нас всех захватить.

— Да.

Вальтер встал; тот встал тоже, оглядывая его решительным взглядом. Вальтер сказал:

— Пойдемте ужинать.

— Я вам сказал, что буду следить за вами.

"Не прикажет же он арестовать меня, догадавшись, что я француз. Это могло бы обнаружиться и доставить ему потом, во Франции, неприятности."

Он поужинал с другими. Все они думали, что положение красных было более чем неопределенным. Вальтера рассматривали с интересом. Однако Когана среди них не было. Дьявол.

После ужина он вышел с другими, рассчитывая как можно скорее удрать. Он не побоялся рассмотреть карту острова в холле отеля. Кто наблюдал за ним? Все.

Под восхитительным небом в порту было много народа. Сегодня, как и вчера, это было место прогулки. За исключением нескольких, выделявшихся на общем фоне лиц и фигур, людская масса была безлика и неопределенна. Она поглощала, пережевывала, уничтожая события в темном, загадочном процессе. Едва ли Вальтер считал, что подробности событий, происходящих в Ивисе, могли бы его заинтересовать. Когда случается что-то, что заставляет вас думать, именно тот факт, что что-то случается, прежде всего думать мешает вам. Почему молочник был красный, а бакалейщик белый? Почему расстреляли слесаря, а не колбасника? И он знал, что, возможно, никогда не заинтересуется этими пустяками. Его интерес к другим пропал, когда пропал у него интерес к самому себе. А был ли когда-нибудь этот интерес?

Как только Вальтер начал прохаживаться по порту, он увидел Когана, который прогуливался с другими милиционерами и, похоже, не выпускал его из вида. Догадывается ли он о его плане? Поднимет ли он тревогу, когда заметит его исчезновение? Без сомнения. На этом прервется их уговор. Он направился к нему. Они обменялись несколькими полуироническими-полуоткровенными словами. Вальтер подумал, что допустил оплошность: он должен был исчезнуть сразу при выходе из отеля, теперь он терял время. Как бы вырваться из города, подступы к которому, должно быть, охраняются?

В толпе появилось и исчезло одно и то же лицо. Он заметил его. Молодое и тонкое лицо с большими горящими глазами, которые преследовали его.

Гомосексуалист? Он пожал плечами. Они повсюду. Наряду с наркоманией эта болезнь больше всего терзала его душу в Париже. Эту повальную болезнь, от которой умирал его народ, от которой чуть бьшо не умер он сам, можно было сравнить только с сотней болезней вместе взятых. Наркотики, мужчины, ласкающие мужчин, живопись Пикассо (кстати, не здесь ли он родился? нет, южнее, в Малаге) и его последнее сногсшибательное признание, мюзик-холлы, прибрежные казино, католические романисты с их отвратительной одержимостью грехами, которые они хотели представить не только первородными, но и смертными, евреи и их притворное падение, двуличные радикалы-франкмасоны, как огромные пауки, "Л'Аксьон Франсез"[23] и ее тщетная правдивость: он вспоминал все это кошмарное кишение последних двадцати лет. И все это в этот вечер вновь появлялось в этой толпе, в которой было много напрасно убитых и с той, и с другой стороны и которая прогуливалась, глупая, беспокойная, в то же время забывающая о своем беспокойстве. Он посмотрел на Когана, на которого постоянно натыкался в потоке гуляющих и разговаривающих; итак, он сейчас его покинет, ничего больше не сказав. Лицо молодого человека с испепеляюще горящими глазами, которые необычайно настойчиво смотрели на него, появилось вновь. Было ли желание в этих глазах? Да, желание было, но какое-то другое. А может быть, это свой? Пятая колонна. Это выражение начинали употреблять в Барселоне.

При следующей встрече он подмигнул. Резко он вошел в табачную лавку.

— Хотите сигару? - крикнул он с порога Когану, который проходил мимо. Секунду спустя молодой человек с пламенными глазами слегка коснулся

его и на оном дыхании бросил ему:

— Христос Владыка.[24]

Вальтер, закуривая сигару, смотрел на улицу и видел, как удаляется разочарованный Коган. Другой приподнял портьеру в глубине лавки. Вальтер последовал за ним.

Молодой человек повернулся к нему.

— Вы — бельгиец? В какой вы партии?

Он говорил на чисто французском языке, несколько хрипло.

— В той же, что и вы.

Вальтер поднял руку.

— Вы в опасности, вам не доверяют, вас хотят арестовать.

— Да, я как раз хотел бежать.

— Хорошо. Вам нельзя выходить через черный ход этой лавки. Это скомпрометирует хозяина. Выйдите там, где вошли, и направляйтесь к своему отелю. Постарайтесь незаметно войти туда с улочки, что справа от отеля, если стоять лицом к входу. Я буду там. Быстрее.

Вальтер вышел; подходя к двери, он заметил Когана, который поджидал его. Он пошел прямо на него.

— Вы не можете обойтись без меня.

— Я боюсь, как бы вы не наделали глупостей.

— Почему "боюсь"?

— Вы недостаточно скрываете, кто вы.

— А вы могли бы скрывать, кто вы, если бы оказались на моем месте?

— Нет. Но есть вещи, которые вы не должны делать.

— Я знаю.

— Вступать в контакт с другими.

— А если я вступлю?

— Я не смог бы помешать... Вам лучше бы вернуться в отель.

— Может быть, вы и правы.

Вальтера вновь охватила смертельная ненависть. Ему показалось, что его сейчас схватят.

"Черт побери, это вам будет нелегко".

Он весь покрылся потом. Он почувствовал слабость в ногах, колени его подгибались.

Внезапно он повернулся к Когану.

— Черт возьми, вы меня достали, я возвращаюсь.

И он быстрыми шагами направился к отелю. Тот обернулся, как будто звал кого-то. Вальтер не стал оборачиваться, чтобы не видеть, что его преследуют. Вне себя от ярости, он прибавил шагу. На стульях у входа в отель сидели мужчины с винтовками между ног.

Он дошел до угла улочки. Не оборачиваясь, он бросился вдоль нее. Освещение было слабое. Когда он побежал, полный тревоги хриплый голос крикнул:

— Aqui. Сюда.

Он обернулся. Молодой человек показывал ему на дверь, которую он про­скочил и в которую теперь ринулся.

— Они сейчас бросятся за мной.

— Идемте.

Они оказались в темноте. Липкая, дрожащая рука нащупала его руку, сильно, решительно сжала ее. Эта рука - рука друга.

Кто-то во мраке прошептал что-то по-испански - голос старика. Молодой человек ответил, прерывисто дыша. Между тем они прошли вперед. Молодой человек приподнял портьеру. Маленький дворик. Другой дом. Охала сидящая на корточках старуха.

Они прошли в этот освещенный дом. Комната с пустыми кроватями, еще одна портьера. Магазинчик, улица. Все было как в Барселоне. Убийственное однообразие. Они зашагали по улице, очень быстро. Головокружительный лабиринт улиц, полных народа, потом улиц, где народа было уже меньше, они очутились на пустынной улице, тянущейся вдоль бесконечного склада. Реальность исчезла: только сердце бьется в этой тесной клетке, это безумное сердце, сердце, которое хочет выскочить навсегда.

Бежать, снова бежать, вечно бежать. Хватит. Делать что-то другое, а не бежать. Драться.

Молодой человек побежал, Вальтер побежал тоже. На углу молодой человек остановился, бросился в редкий кустарник. Оба они, запыхавшиеся, оказались на земле, с трудом переводя дыхание. Мало-помалу они успокоились.

— Это уже сельская местность? — спросил Вальтер.

— Почти... Я особенно испугался... На улочке было трое мужчин. Я боялся, что они начнут стрелять. Но они не стреляли.

— Может быть, тот тип, который следил за мной, не видел или не понял.

— Может быть, — ответил тот, думая уже о чем-то другом.

— Мы пойдем к вашим?

— Нет, я должен остаться здесь: у меня работа. Я — милиционер! Собаки...

— А!

— Но ведь вы из Барселоны. Что вам известно? Вы служите нашему делу?

— Да. У меня важные известия из Барселоны. Русские корабли с самолетами прибывают 1 сентября.

— У вас точные сведения?

— У меня был один документ. Мне пришлось выбросить его.

— Если бы я мог найти своих людей: один из них проводил бы вас к нашим в Санта-Эулалию. Извините меня, кто вы?

— Я бельгиец, это точно.

— Рексист[25]?

— Да, конечно.

— А вы здесь по заданию?

— Да, я не могу вам сказать. Меня отправили в Барселону. Но там центр был раскрыт. Я удрал, как смог.

—Да, — сказал тот. В его голосе чувствовалось доверие. — Вам надо связаться с нашими, чтобы они предупредили Майорку. К несчастью, слишком опасно выходить на связь с моими людьми сегодня вечером, чтобы они прислали кого-то за вами.

— Конечно.

— С другой стороны, вас трудно спрятать в Ивисе. Но в конце концов...

— Послушайте, — сказал Вальтер, — остается только одно. Мы расстанемся, я попытаюсь добраться до Санта-Эулалии.

— Но вы погибнете. Столько красных постов повсюду.

— А если я пойду вдоль моря? Я посмотрел карту.

— Там тоже посты. И кроме того... холмы. Очень опасно.

— Обрывистые берега?

— Да.

— А если я пойду низом?

— Вам это не удастся при свете дня.

— Я потрачу два дня. Я буду прятаться днем. Во всяком, случае, что вы хотите, у меня нет выбора.

— Это правда.

Молодой человек объяснил ему, как выйти к морю несколько в стороне от населенного пункта и маленьких постов, которые прикрывали город. Они распрощались, обменявшись горячими рукопожатиями, в которых чувствовалась единственная настоящая дружба: дружба людей в опасности.

Он уже пошел, как вдруг вернулся к нему:

— Я забыл. Меня зовут Педро Сарон. Скажите им: Сарон.

Вальтер беспрепятственно добрался до берега моря и стал пробираться среди скал. Хотя эта авантюра была сопряжена с большим риском, он верил в свой гений одиночки, привыкшего пробираться бесшумными шагами по обочине жизни.

Войлочные подошвы, вот чего ему сейчас недоставало. На ногах у него были тяжелые ботинки, которые сильно гремели о скалы. Выбросить их было невозможно, так как ему позже, может быть, придется снова ступать по твердой земле. Он снял их и повесил на шею. Он остался в омерзительно пропитавшихся потом носках, до тех пор пока они выдержат. Он слышал только свое дыхание, и все его сознание было в этом животном дыхании. Ночь была ужасно светлая. Он долго пробирался по скалам, торчащим из воды.

"Я маленький ребенок из богатой семьи, который убежал с нелепого курорта. Или же бедный рыбак, ищущий свои сети."

Темная и прохладная вода плескалась и, казалось, обещала ему спасение в случае опасности. Плавал он хорошо.

В течение получаса он продвигался без особых трудностей. Тогда он понял, как мало ему удалось пройти: ему ни за что не удастся до рассвета пройти восемь километров, отделяющих его от французских аванпостов. Тем хуже, может быть, ему удастся спрятаться на весь следующий день в каком-нибудь углублении, где он дождется наступления ночи; ему захочется есть и пить.

Он все время шел вдоль утеса, постоянно оборачиваясь назад, так как ему казалось, что именно оттуда его могли увидеть и обстрелять.

Мало-помалу идти ему становилось все труднее. Утес становился круче, совсем переходя в отвесную скалу, а ровные выступы — реже. Молодой человек говорил, что вряд ли ему удастся пройти. Он должен был входить в воду и попеременно то плыть, то карабкаться. Чтобы не делать шума, нужно было тратить много времени. Его куртка, теперь уже вся намокшая, стала очень стеснять его. Он выбивался из сил, ему становилось холодно.

Он увидел, что огибает нечто вреде мыса. С другой стороны он внезапно заметил простирающийся довольно далеко пляж, белый и тихий, соблазнительный и тревожный. И речи не могло быть о том, чтобы обогнуть его вплавь. С этой курткой это было невозможно, и даже если пожертвовать курткой. Эта куртка становилась основанием для пессимизма. Расстреляют ли его на месте, едва схватив? Нет, без сомнения, его отвезут в Ивису. А там? Он вновь с ужасом подумал о Когане. Кем он был? Агентом ГПУ? Или еще кем?

Прошел час. Обогнув мыс, он подобрался к пляжу, стащил с себя куртку, разделся догола и попытался обсушиться на песке; но это уже был песок слегка влажной ночи. Его начинало клонить ко сну. Неподалеку от пляжа стояло несколько домов. Дома рыбаков или виллы? Не было ли там сторожевого поста?

Если он бросит свою куртку, весящую килограммов десять, не пожалеет ли он об этом позже? Он снова натянул на себя мокрую одежду. Зачем он пытался обсохнуть? Ему надо было спешить. Его часы со светящимся циферблатом показывали час, он закопал свою куртку в песок. Ужас, все документы и банкноты в его бумажнике были мокрые.

Он затаился в тени сосен, которые окаймляли пляж. Вдруг он услышал шум. Кто-то шел между соснами. Ужас приковал его к дереву. Кто-то шел. Нет, их, по крайней мере, было двое или трое, и, казалось, они удаляются. Он подождал. Шаги смолкли, это было ужасно. Воцарилась бесконечная тишина. Эта тишина длилась долго. Услышали они его? Бежать назад? У него было такое желание, но он не доверял своему нетерпению.

Другой шум со стороны моря. Но нет. Он напрягал слух. Это был шум при­боя о скалы, которые он только что покинул. Шум весел. Лодка подходила. Он всматривался и ничего не видел. Он дрожал от холода, страха, неуверенности.

Снова раздались шаги. Множество, в трех или четырех метрах от него. Куда спрятаться? Низы сосен были голые. Нет, вон там. Очень жидкие. Стоило ли ползти туда, производя шум? Он вспомнил, что в детективных фильмах его всегда приводила в негодование ангельская легкость героев, идущих по какому-нибудь коридору. Оказаться в Париже, устроив свой зад в мягком кресле кино­театра? Или подыхать от страха здесь?. Его сердце снова билось как при бегстве из города; барабанный бой на весь этот дышащий смертью пляж.

Это полуночники. Но эта лодка? Он увидел ее, казалось, на одну секунду, луна освещала море только с одной стороны, а лодка оставалась в темной части, в тени мыса, который он обогнул. Теперь он видел ее, лодка приближалась к пляжу медленными движениями весел. Вокруг него, совсем близко чувствовалось движение. Он услышал приглушенное бормотание. Люди в лодке и люди вокруг него, были ли они заодно? Красные? Может быть, белые, в конце концов?

Если белые, как это узнать и как им дать знать о себе? Так как он не мог действовать, оцепенение охватило его. Страстное желание спать. В окопах он познал это желание спать, которое было сильнее, чем инстинкт самосохранения.

Свист. С лодки. Очень тонкий. Снова свист позади него. Все оживилось. Вокруг него шло много людей. Он еще сильнее прижался к дереву, уткнувшись носом в кору. Это хорошо пахнет, жизнь. Он окаменел. Уже были совсем рядом с ним. Невозможно, чтобы его не видели. Они белые или красные?

— Но. Hombre.[26]

Ну все. Человек бросается на него. Какая тяжесть. Какой запах. Человек сокрушает все своей звериной хваткой и прижимает коленом.

"Он меня сейчас прикончит".

Другой человек. Его хватают за горло, он задыхается, он изворачивается как мелкое пресмыкающееся.

Испанские слова шепотом, непонятные, но ужасные. Хотят его смерти. Он задыхается, у него хрустит в груди.

— Ой!— ему запихивают в рот руку, чтобы он не кричал. — О! Когда он очнулся, электрический свет ударил ему в глаза. Суровое

лицо пристально смотрело на него. Вокруг стоял крепкий мужской запах.

— Quien es usted?

— Frances.

— Eh? Rojo?[27]

— No.

Он доверился этому смуглому мужественному лицу несмотря на его суровость. Человек заговорил по-французски:

— Нет? Вы красный шпион? Нет?

В его голосе было что-то, что вызывало у Жиля доверие, огромное доверие.

— Педро Сарон... Педро Сарон помог мне вырваться из города, он сказал мне идти к Санта-Эулалии.

Он все еще не был уверен, что находился у белых. Он спросил:

— Falangitas?

— Si.[28]

Руки, державшие его, немного разжались.

— Где Пабло[29] Сарон?

— Он остался в городе, а я с французского самолета, сегодня после полудня потерпевшего аварию. Мне удалось вырваться из Барселоны.

— Французы против нас.

— Да, но я — фашист. Пабло Сарон понял, что меня вот-вот арестуют. Он помог мне бежать.

— Возможно. Но?...

Человек что-то сказал. Тот, который допрашивал его, ответил ему. Вальтер продолжал:

— Русский конвой приближается к Барселоне.

— Конвой?

— Корабли с самолетами. Надо предупредить ваших. Те переговорили между собой.

— Вы сейчас отправитесь в море. У вас есть документы.

— Да, мокрые.

— Если вы лжете, вы поплатитесь своей шкурой. Вставайте.

Его отпустили, и он с трудом поднялся. Он самым жалким образом дрожал. Вокруг него стояло только трое или четверо мужчин. Тот, который с ним говорил, был довольно маленьким. Он сделал знак, и один из мужчин, поддерживая его твердой рукой, толкнул его к лодке.

"Я дрожу. Но у этих людей даже нет времени презирать меня. А мне наплевать. От одного злоключения к другому я все-таки иду к цели".

В кают-компании этого судна, оказавшегося яхтой, Вальтер очутился с тремя мужчинами. Он долго оставался под охраной парня, с очень важным видом державшего огромный револьвер. Мужчины сновали взад и вперед, слышался приглушенный лязг оружия. Затем лодка, которая была моторной, отошла, и трое мужчин спрыгнули на берег.

Он рассказал, что с ним случилось, и проверка его документов всех убедила, а еще больше - его вид и лицо, а также некоторые сведения о его недавней деятельности, которые он смог им сообщить.

Тот, который допрашивал его на берегу, протянул ему руку.

— Меня зовут Мануэль Ортис, я — фалангист, и у меня задание на море. Оливер О'Коннор и Станислав Забуловский, мои друзья.

Оба пожали руку Вальтеру, который с любопытством рассматривал их. Поляк и ирландец, собравшиеся здесь с испанцем и французом. Красивые парни, молодые, решительные. Они в свою очередь тоже рассматривали его с удовлетворением.

— Мы расскажем о себе позже, а сейчас за дело. Короче говоря, вам повезло.

— Да, очень повезло.

— Еще чуть-чуть, мы бы вас прирезали. Теперь займемся своими делами. В присутствии Жиля он говорил с полным доверием. Главные силы франкистов, прибывающих в трех катерах, атакуют саму Ивису, а они должны будут сделать отвлекающий маневр здесь, перед этим маленьким портом Санта-Эулалии, который все еще был в руках красных вопреки тому, что думал Сарон, и который одновременно будет атакован партизанами с тыла. Он заснул на скамейке, на которой сидел. Когда он проснулся, уже рассвело; он был один. Он поднялся на палубу. Катер представлял собой маленькую очаровательную прогулочную яхту, которая стала немного походить на пиратский корабль. Вокруг двух пулеметов сгруппировались мужчины, суровые мужчины - крестьяне или рыбаки, смотревшие на Вальтера с любопытством, в котором проступали симпатия и сдержанность.

— Когда я покидал Марсель, у меня не было времени купить пушку. Какая досада, — сказал О'Коннор Вальтеру по-английски.

— Так это ваш катер?

— Да, я подумал, было бы забавно приехать сюда, а кроме того необходимо. Я — католик и защищаю католическую цивилизацию.

Вальтер с радостью посмотрел на него:

— Именно по этой причине я здесь. Могущественный католицизм, католицизм средних веков. Не так ли?

— Да, это так.

Море было мертвенно-бледным, а во рту у него все слиплось. О кофе не могло быть и речи, но ему дали сигареты.

— Что я могу делать?

— Вы хорошо стреляете?

— Из винтовки нет, но в войну мне доводилось быть пулеметчиком.

— А вы знакомы с теми орудиями?

— Нет.

— Это итальянские, вам объяснят.

Пока приближались к берегу, от которого отошли ночью, Вальтер был очень занят. Он видел, что мужчины были не очень сведущи, да и сам он чувствовал, что очень многое забыл.

Мужчины видели, что он разбирается немного больше их, улыбались ему, несмотря на свою тревогу. Он смог дать им несколько советов. Мануэль с восхищением сказал ему:

— Вот вы и будете стрелять из этого пулемета, Вальтер. Вальтер удивился.

Внезапно все подскочили. С берега доносился шум перестрелки.

— Идиоты, они начали слишком рано. Ведь они должны были... Скорее. О'Коннор побежал пустить мотор на полную скорость. Забуловский, очень длинный поджарый поляк, почесывал в своих взлохмаченных волосах, стоя рядом с сидящим на корточках Вальтером.

— Вряд ли от меня будет большой толк.

— Тем лучше. Он — врач, — сказал Мануэль.

Мануэль был красивый испанец. Выбритый, он мог бы сойти за сутенера в Мадриде или еще где. Он старательно выполнял обязанности командира, и это у него удачно получалось. В нем была определенная сила.

Вся сцена была знакома Вальтеру. Молниеносно пронеслось двадцать лет, и он как бы вновь оказался у исходной точки. Тяжелый, давящий гнет физической опасности, непреодолимый барьер для всех порывов индивидуума и в то же время душевный покой. Он был на правильном пути: никогда ни на одно мгновение он не сомневался в этом, а в этот момент подтверждал правильность избранного пути.

Приближались к маленькому порту. На берегу выстрелы раздавались все чаще и чаще, но ничего не было видно ни на дамбе, ни дальше. Запертые дома.

— Сейчас откроем огонь.

Вальтер спрашивал себя, сможет ли он стрелять хорошо. Лишь бы только пулемет не вышел из строя. Катер остановился.

— Огонь.

Это мощное сотрясение огня и железа донеслось до Вальтера и пронизало его. Тут же всем своим существом он вцепился в эту дьявольскую машину, слившись с ней. Его память совершенно прояснилась. Он должен был прочесать сам порт, лодки, дома на берегу. Надо было стрелять низко, так как эти дома были полны друзей.

Мануэль, у которого был бортовой бинокль, крикнул:

— Хорошо, немного выше... прекратить огонь, мы подойдем еще ближе. Другой пулемет заклинило. Вальтер подошел, но исправить его не смог. Боеприпасов было очень мало.

В окнах стали появляться белые лоскуты. Перестрелка, казалось, уходила влево.

— Наши побеждают... Еще. Стоп... Огонь.

Вальтер стрелял в открытую. Ни одной живой души. Покинутый город. Пули вздымали пыль на набережной.

— Стоп.

Красный с золотом флаг развевался на углу улицы. Минуту спустя появились люди, размахивая руками. Все поднялись на палубу с победными криками.

Слово "победа" показалось чрезмерным Вальтеру, который все же был доволен. Несколько резко коснулись земли. О'Коннор был против всеобщей спешки. Катер ударился о причал. О'Коннор выругался.

С мощным ликованием они соскочили на землю. Однако рыбаки стали надлежащим образом пришвартовывать катер.

Мануэль, изучив обстановку, спешно приказал спустить пулемет, увлек всех в сторону доносившегося огня. Несколько красных, в руках которых находилась деревня, отступали по дороге в Ивису. Ирландец остался на своем катере, поляк пошел с Мануэлем и Вальтером.

— Им перережут путь. Наши люди вдоль вей дороги.

С ликующими жестами женщины показывались в дверях. Вальтер последовал за Мануэлем.

"Я предпочитаю твердую землю", - думал он.

Они весело пробежали через поля посреди манговых и оливковых деревьев. Манговое дерево - это прекрасно, он узнавал манговые деревья, которые уже видел в другом месте.

Они догнали людей, которые преследовали отступающих. Появление пулемета было встречено дикими возгласами.

— Он был сержантом у пулеметчиков, отдайте его ему.

Этому человеку Вальтер сделал знак подойти; тот глядя на него, держа в руках пулемет, уже слившийся с ним, не хотел его выпускать. Мануэль бросил:

— Лишь бы он добрался с ним до Ивисы. Может быть, там плохо с оружием. Они стояли в ложбине, несколько мужчин наверху, за невысокой стеной

время от времени постреливали. Они вскарабкались к ним. Переговорив с ними, Мануэль сказал:

— Они бегут. Никто не стреляет в нас. А там, вы слышите, они столкнулись с нашими, которые перегородили им дорогу. Вперед!

Они взобрались на стену и в беспорядке устремились через жнивье. Ни одного ружейного выстрела.

Мануэль что-то крикнул по-испански. Люди посмотрели на него, переглянулись. Стрелки неумело выстроились в цепь. Было два штатских гвардейца, которые важно выступали впереди, возмущенные всем этим беспорядком. Один был в треуголке, а другой свою потерял.

Они жались инстинктивно к дороге, к левой ее стороне. Они приближались к группе домов. Мануэль остановил своих людей. Стрельба, раздававшаяся впереди, в отдалении, стала внезапно приближаться. Они увидели появившегося из-за дома человека, который, бегом обогнув дом, скрылся в нем. Мануэль сказал:

— Они сейчас запрутся там.

Они установили пулемет в тени мангового дерева. Становилось жарко. Сержант прицелился и выпустил очередь по дому. Стрелял он хорошо, люди с катера смотрели на Вальтера, одобрительно кивающего головой.

Из дома раздалось несколько выстрелов.

— А!

Раненный в плечо мужчина упал рядом с Забуловским, который ринулся к нему, найдя наконец себе применение. Мужчина, крестьянин лет пятидесяти, простонал и замолк.

— Сквозное ранение. Ничего.

Они ползком подобрались к домам. Со стороны показались люди, делающие знаки. Из тех, кто перерезал дорогу и окружал дома. Двое или трое перебегали от одного мангового дерева к другому. Они оживленно заговорили с Мануэлем, который переводил:

— Красные, должно быть убили всех в этих домах. Одна из самых богатых семей острова жила там.

Из дома раздавались выстрелы, на которые не всегда отвечали. У них больше не было патронов. Они начали продвигаться наискось вдоль бамбуковой изгороди.

Когда они оказались совсем близко, Мануэль захотел подготовить своих людей к штурму. Но внезапно люди рассыпались с дикими воплями и бросились к дверям.

Вдруг Вальтер почувствовал, как у него сжимается горло.

"Вперед, я должен видеть это."

Он был готов к худшему, а это было самое худшее. Внутри все были перебиты, прикончены е: один миг. Ударило запахом крови. Там было месиво, перебитая семья, убитые милиционеры и участники штурма, которых те убили, перед тем, как погибнуть самим. Раненный в живот мальчик вопил. Вальтер чувствовал, как бледнеет. Его воспоминания о войне, оказывается, притупились совсем.

Однако почти тотчас же ему дали есть, пить и курить, и это показалось ему прекрасным. Мужчина, пришедший с ним, рыдал, его жену убили милиционеры. Она лежала на полу, с огромным животом.

Снаружи деревня была веселая и спокойная, занятая своими собственными переменами, рядом с которыми эта была самая незначительная...

Они снова направились в Ивису. Стрельба слышалась очень далеко вокруг самого города. Вскоре она стихла. Позже на дороге появилась машина. Она ехала из захваченного города. Словно освободившись от войны, люди предавались радости и ликованию.

Взятие города оказалось легким. Враг чувствовал себя дезорганизованным и деморализованным, невзирая на то что оружия и боеприпасов было достаточно. Вальтер познакомился с несколькими офицерами. Он тут же осведомился о маленькой группе французов. Никто о них ничего не слышал, это обеспокоило его. Едва прибыв, он отправился в отель. Так как это была штаб-квартира красных, он очень боялся, что всех там перебили. У входа, как и прежде, было очень много вооруженных людей. Прямо на пороге он встретил молодого Педро Сарона. Они с трудом узнали друг друга, так как виделись мельком и в темноте. Он в нескольких словах поведал ему о своем коротком приключении. Тот пришел в восторг от удачного стечения обстоятельств. Тут же Вальтер спросил его:

— А мои французские товарищи?

Тот бросил на него дружеский снисходительный взгляд.

— Они без сомнения там. Сейчас увидим. Но у них незавидное положение, потому что видели, как они братались с красными.

— Да, но я вам сейчас объясню. И он рассказал ему об их уговоре. Тот покачал головой

— Да, это ваши соотечественники, но они красные. Они будут делать во Франции то же, что и в Испании.

— Нет, они не красные: они сами не знак>т, кто они. Они были корректны со мной... Ну что вы, будь они красные, они бы меня расстреляли. Я должен обеспечить их безопасность. Помогите мне.

В этот момент прибыл Мануэль. Снова объяснение, прерываемое замечаниями Педро. Мануэль, сблизившийся с Вальтером в бою, понимающе смотрел на него.

— Поймите, — повторил Вальтер, — я отвечаю за их жизнь. Мануэль сказал:

— Я посмотрю. Положитесь на меня.

Он рассказал Педро историю с пулеметом, тот просветлел и закричал:

— Да, положитесь на нас. Пойдемте с нами.

Они пошли по коридорам, заполненным стоящими, сидящими на корточках вооруженными людьми. Через открытую дверь Вальтер увидел сбившихся в кучу растерянных пленных. Они вошли в зал, уже знакомый Вальтеру, где за тем же столом новые лица замещали красных командиров. Педро и Мануэль поспешили к командиру, восседавшему на месте ''старого мальчика из хора". На нем была голубая рубашка фалангистов. Перед ним на столе лежала плетка, а его лицо было очень желчного цвета. Вальтер огляделся. Не теряя ни минуты, судили группу людей, стоящих вперемежку со своими стражниками, от которых их трудно было отличить. Французов там не было.

Мануэль позвал Вальтера, тот вздрогнул. Страдающий печенью командир протянул ему руку с лихорадочным и испытующим взглядом, в котором была и симпатия; Педро и Мануэль начали говорить с ним. Глядя на Жиля, человек нахмурил брови. Он покачал головой, сказал несколько слов. Разумеется, он перенес обсуждение этого вопроса на более позднее время. Но Вальтер почувствовал, что надо ковать железо, пока оно горячо. Его друзья тоже. Они настояли. Тот внезапно с недовольным видом громко заговорил.

Мануэль, тоже нахмурив брови, сказал Вальтеру:

— А действительно, как случилось, что этот самолет залетел сюда? Вальтер вздрогнул. Он уже забыл обо всем этом. Этот полет из Барселоны

на Ивису не мог не вызвать подозрения. К тому же что все они скажут, когда их будут допрашивать? Выгораживая их, он вызовет еще большие подозрения, невзирая на то, что выполнял обязанности пулеметчика. Не вдаваясь в подробности, он сказал:

— Я предполагаю, они хотели улететь на Менорку. Но нас преследовали и загнали сюда.

Вся эта история была очень компрометирующей. Он добавил:

— Нас подбили, поэтому нам пришлось приземлиться здесь, радиатор был пробит.

Сарон воскликнул:

— Они выполняли задание, вы не должны защищать их.

Вальтер спросил себя, должен ли он отделять Когана от других, чтобы по крайней мере спасти других. Но еврея ни в чем нельзя было упрекнуть.

Человек с болезнью печени жестом выпроводил их. Они вышли. Педро сказал Вальтеру:

— Он приказал нам найти ваших соотечественников и поместить их отдельно. Где они, неизвестно.

Трое друзей стали обходить все залы, переполненные пленными. Французов не было и никто о них ничего не знал.

Они вышли. В городе царил большой переполох. Бурные потоки радости и тревоги сталкивались между собой. Среди жителей одни расслаблялись от радости, у других чувство облегчения сменялось беспокойством, третьи приходили в ужас от ареста или при мысли об аресте.

Вальтер сравнивал свои теперешние впечатления с теми, которые были у него накануне вечером. Вопреки жестокости совсем недавних событий, тяжелая атмосфера, которую он чувствовал прежде, снова начинала ощущаться повсюду. Слегка приоперытая стремительным движением, непонятная душа народа вновь замыкалась в своей убогой загадочности инертности и страха.

Внезапно послышалась стрельба. Вальтер посмотрел на Сарона. Мануэль исчез.

— Расстреливают, — сказал Сарон.

Он смотрел на Вальтера своим горящим, почти сумасшедшим взглядом, как бы испрашивая полного одобрения этого расстрела. Вальтер быстро ответил ему, гладя в глаза:

— Я из страны, где многих убили. А потом колонии...

— Да, — почти крикнул Сарон, не отводя своих глаз. Вальтер удивился этому диалогу.

— Я очень хорошо понимаю.

— Да, понимаете?

— Да... А где Мануэль?

— Ему надо работать, наводить порядок. И мне тоже. Я покидаю вас. С теплой улыбкой и жестом, в котором испанская обходительность сочеталась с дружбой, Сарон покинул его.

Вальтер остался один.

"Эпоха, в которую предпринимается всеобщее сведение счетов... Человечество никогда не сможет прекратить это. Но что же стало с моими типами? Я вдвойне отвечаю за их судьбу."

Он пошел в квартал, который считался самым бедным. Там обыскивали дома, как и в других районах. Трупы на тротуарах. Были попытки сопротивления. Арестовывали мужчин. Одни протестовали, другие молчали. Женщины голосили. Свидетели молча наблюдали или с криками вмешивались.

Вальтер призадумался. Его раздумья в этот момент были едва ли глубже раздумий в любой другой момент за последние месяцы. В мире шла бесконечная борьба, здесь явная, там скрытая. Грандиозная борьба велась повсюду различными способами, в разной и меняющейся степени. В России были миллионы заключенных. И тысячи в Германии и Италии. И Китай. И два десятка других стран. Ни одна из них не избежала этой крайности. В странах с виду более спокойных противники еще только зорко следили друг за другом, приглядывались друг к другу. Но полиции, агентурные службы были уже начеку; враждующие стороны недружелюбно смотрели друг на друга на улицах. Вальтер знал об этом уже давно. Он вступил в эту борьбу со своей пророческой нервностью. Согласно своим чувствам.

"По сути мои чувства были моими страстями. Чувство одиночества было чувством сложной, деликатной и тайной доктрины, которую нужно привя­зывать как легкую и драгоценную пленницу к спине апокалиптического всадника".

Вдруг на углу одной улочки он столкнулся нос к носу с Коганом, неискусно переодетым в испанца. Оторванный от своих размышлений, Вальтер остался с открытым ртом, как будто он был еще новичком в этом огромном движущемся маскараде, который захватывал Европу и весь мир. У того замерло сердце и на мгновение он застыл как вкопанный. Затем снова пустился в путь. Вальтер хотел было жестом остановить его, любопытство было сильнее; но передумал. Тот прошел с видом, будто сам хочет выпутаться.

"А! Сволочь. Подумать только, ведь я же никогда не узнаю, пытался ли он вчера вечером сделать так, чтобы мена арестовали. Это же кретин, он влипнет, и что я смогу сделать для него?"

Он обернулся. Черт побери. Тот уже исчез.

"Я как Понтий Пилат".

Провели молодого человека, у которого был удивленный вид ребенка, какой бывает у очень молодых людей перед смертью. Он плакал, но нисколько не выглядел из-за этого трусом. Вальтер тяжело вздохнул.

"Таково мое время. Такова жизнь рода человеческого, всегда. Эта мерзкая резня сегодня вечером, и этот правый бой сегодня утром. Что еще можно себе представить? Могу ли я сожалеть о Париже и его оцепенении? Ведь Париж, который я люблю, это Париж столетий, залитых кровью. Разве камни Лувра не обагрены кровью? И здесь люди все еще за что-то страстно ненавидят друг друга. Ну и вот."

Он вновь представил себя во Франции двадцать лет назад, на фронте, когда он попал в одну разбомбленную деревню. Со злорадством он мучил себя вопросом: "Солидарен ли я с этим?" И получал один и тот же ответ: "Я не могу отказаться от этого. Разве я не хочу страстно чего-то такого, в чем другие не менее страстно отказывают? Не будет ли лицемерием утверждать, что то, чего я хочу, я могу захотеть только тем или другим способом?"

Он заметил, что шел за молодым человеком, которого вели на смерть. Тот бросил на него безумный, бессмысленный романтический взгляд, как будто он мог спасти его.

Вальтер внезапно остановился.

"Вчера вечером, если бы меня взяли, я на любого бросил бы точно такой же взгляд. И в этот момент во всех концентрационных лагерях мира... И эти либералы, которые стонут сегодня и которые пятьдесят лет назад расстреливали рабочих, коренных жителей колоний. И эти католики, обагренные кровью..."

Он повернулся на каблуках, опустил веки. Он вернулся в штаб-квартиру.

"Я не просто любитель."

На следующий день Вальтер был на катере ирландца, который направлялся во Францию. О'Коннор должен был высадить его в Марселе; затем вместе с поляком он продолжит плаванье на службе у Франко. Была ночь, и трое мужчин находились в кают-компании, выпивая и куря после ужина. Вальтер больше не страдал от морской болезни, как раньше: было ли это вызвано накалом эмоций в эти последние дни?

Он покидал Ивису со спокойной совестью. В конце концов выяснилось, что пилоту, радисту и Экеролю удалось бежать на рыболовном судне вместе с командирами и рядовыми красного отряда, изворотливыми и остервенелыми, готовыми идти драться куда угодно. Что касается Когана, то его и след простыл. Он смотрел на своих товарищей с удовлетворением. Его последняя радость в жизни, как и первая, будет компания мужчин, целиком сплоченных на основе чего-то общего, мужчин, имеющих одинаковую склонность. Когда-то на фронте двое или трое мужчин, встреченных тут и там среди рядового состава, давали ему эту отраду. Они не всегда были интеллектуалы. Вместе они упиваются той жертвенностью, которая по мере увеличения опасности приближает к сердцу каждого то, ради чего они рискуют. Это чудесная возможность наконец-то любить себя в других и любить других в себе. Возможность такая эфемерная и пленительная, что только одна смерть, похоже, может подтвердить ее существование. Он воскликнул:

— Любопытно, что мы встретились все трое в тот момент, когда у каждого

их нас одна и та же задача.

— И действительно, — подхватил поляк, — каждый из нас проделал путь, который должен был привести к этой встрече...

О'Коннор налил виски в три стакана и пошутил:

— Дело, за которое мы все трое боремся, проиграно.

Вальтер посмотрел на это лицо, на котором была не тень уныния, а нечто вроде озабоченности с примесью юмора.

— Что? Выдумаете, невозможно, чтобы Церковь признала всемирное и долговременное значение фашизма?

— Церковь давно уже не понимает, что происходит в этом мире. Понадобился целый век, чтобы Церковь поняла, что такое демократия, и объединилась с ней в тот момент, когда та уже становилась музейным экспонатом.

— Каждый раз, когда я встречаю интеллигента-католика, то это обязательно антиклерикал. Вы думаете, что Церковь всецело против фашизма?

— И взаимно, — сказал нараспев поляк.

— А посмотрите, что в Испании, — заметил Вальтер. — Католики сражаются за Франко.

— Но не баски, — пробормотал сквозь зубы ирландец.

— Но вы, ирландец, должны понимать басков. Они поступают так же, как ирландцы во время Большой войны: я с врагом моего врага, каким бы он ни был...

— Да, это правда, — согласился О'Коннор. Но он продолжил. —Нет никакого сомнения, что Гитлер и Муссолини хотели погибели Папы.

— И взаимно, — вставил поляк.

Вальтер внимательно поочередно посмотрел на них.

— Ни одно из этих утверждений нельзя признать неоспоримым. Во всяком случае, вы хотите оставаться и фашистами и католиками?

С одинаковой молчаливой веселостью оба мужчины согласились. Вальтер был более серьезен и угрюм, чем они, и он продолжил:

— Если Церковь вам прикажет бороться против фашизма?

— Мы не будем бороться против него.

— Ну а если фашизм вам прикажет уничтожить Церковь?

— Церковь нерушима, - воскликнул поляк. Вальтер пожал плечами.

— Это не ответ. Засадить в тюрьму священников?

— Да, если они больше занимаются коммунистической пропагандой, чем своим делом, — воскликнул О'Коннор. — Впрочем, священники должны искупить свою вину; они сами это признают. Поэтому они так не любят коммунистов.

Вальтер с беспокойством посмотрел на него. Был ли это поверхностный эстет? Или он понимал всю глубину своих противоречий? Сильная вера -это та, которая сознает заключенные в себе неизбежные противоречия.

Поляк продолжил:

— Церковь нерушима, она избавится от своих сегодняшних заблуждений, в гонениях она укрепится. И она будет жить в наших сердцах, в сердцах фашистов-католиков.

— Ну, а если вам прикажут отступиться от нее?

—Тогда мы отступимся от нее как от силы политической.

— А! Так, — сказал с усмешкой Вальтер.

— Да, - вздохнул О'Коннор, — всегда есть момент, когда мы должны приносить одну часть своей веры в жертву другой части своей веры.

— А какая у вас вера?

— Я думаю, что фашизм - это грандиозная спасительная революция, и что

Церковь должна была воспользоваться этим случаем, который ей представляется, чтобы совершенно обновиться. Вальтер, с первой минуты, как мы встретились, вы точно выразили свою мысль: мы за мужественный католицизм Средневековья.

— Браво, — сказал поляк.

Вальтер поерзал на диванчике, на котором сидел.

— Фашизм был бы истинной революцией, то есть полным поворотом Европы через смешение самого старого и самого нового, если бы он принимал Церковь, но если он от нее откажется...

— А если Церковь от него откажется, — прошептал поляк, — тогда...

— ... тогда мир будет ожидать лучших времен. Он будет ждать до тех пор, пока Церковь и фашизм не поймут, что они созданы друг для друга, - пошутил О'Коннор, сделав добрый глоток виски... - Но я спокоен; когда фашизм будет хозяином в Европе, ему понадобится католицизм, и он его преобразует.

— А в ожидании этого в какой-то момент вы, фашисты, отступитесь скорее от Церкви или от фашизма?

— Да, — сказал поляк. — Фашизм больше нуждается в нашей помощи, чем Церковь. Если Церковь не может политически определиться, как это часто случалось с ней, мы на это время оставим ее. Церкви можно верить и не верить, она вечна. Если Церковь попросит нас сражаться на стороне коммунистов против фашистов, это никогда не пройдет. Мы отойдем от Церкви, как это делали другие добрые христиане.

— А если правительство вашей страны потребует от вас сражаться на стороне коммунистов против фашистов?

Оба мужчины опустили головы в мучительном раздумье. Затем они посмотрели на Вальтера, словно тот мог разрешить это проблему.

— Я думаю, — сказал Вальтер, — что по отношению к фашизму вы можете поступать так же, как и к Церкви. Точно так же, как в Церкви вы не смешиваете ее политическую ориентацию с ее духовными установками, так и в фашизме вы не будете придавать одинаковое значение его универсальному принципу и движущим ситам, которые он воплощает и которыми он при удобном случае злоупотребляет. Если вам не удастся добиться торжества фашизма в ваших странах, вы испытаете на себе чудовищное последствие своей немощи, и вам придется защищать, если понадобится, эти страны против фашистских сил, невольно способствуя торжеству сил антифашистских. Как и Церковь, фашизм может подождать, но вы не можете приносить свою родину в жертву силам, которые служат фашизму.

— Если Польша вступит в союз с Россией против Германии, если она позволит красным оккупировать себя, я уже не смогу больше сражаться за Польшу. Так как это значило бы пожертвовать не только фашизмом, но и Церковью. Смотрите, что здесь происходит: чтобы спасти Церковь, основу Европы, честные испанцы будут вынуждены призвать на помощь Италию и Германию.

— Но и торжество фашизма не следует путать с торжеством какой-то одной нации над другими, — заметил Вальтер.

— Гегемонию; одной идею всегда путают с гегемонией одной нации, — возразил поляк. — Демократическую гегемонию в течение одного-двух веков путали с гегемонией Англии. Надо окончательно сделать выбор между национализмом и фашизмом.

— Национализм отжил свой век, - после минутного размышления продолжил О'Коннор. - То, что не удалось демократическим силам в Женеве, удастся силам фашистским. Они сделают Европу единой.

— Но если фашистские силы будут побеждены, не приведет ли это к гегемонии России? Или к одной из этих отвратительных демократий: демократии Франции, Англии или Америки? - воскликнул О'Коннор. - Для меня торжество Соединенных Штатов после мировой войны было бы таким же омерзительным, как и торжество России.

— Это было бы равнозначно, - признал Вальтер.

— И тогда?

— Тогда... — Вальтер посмотрел на обоих. — Что касается меня, то я вне наций. Я принадлежу новому военному и религиозному порядку, который образовался где-то в мире и который ставит своей целью примирение Церкви и фашизма вопреки всему и их общее торжество над Европой.

Остальные посмотрели на него с глубоким смятением.

— Но, — вновь начал поляк, — как вам удастся избежать гегемонии Германии?

— В прошлом веке народы восприняли от французов национализм и демократию и обернули это против них. Мы обернем фашизм против Германии и Италии. Впрочем, невозможно, чтобы Германия не предвидела того, что произойдет в какой-то момент в будущей мировой войне. Вторжению русской армии в Европу должен противостоять дух европейского патриотизма. Этот дух родится только в том случае, если Германия заранее даст гарантию полной неприкосновенности странам, всем странам Европы. Только тогда она сможет играть в завтрашней европейской политике ведущую роль, выпавшую на ее долю благодаря ее мощи и традиции Священной Римской империи германской нации.

— Аминь, — сказал поляк.

— Я иду спать, — сказал ирландец.

Жиль бывал еще в Испании два или три раза, чаще ему приходилось ездить в другие страны. Во Францию он наведывался редко, только проездом. Но на рождественские праздники в 1937 году его направили в Бургос. По окончании миссии он получил разрешение побывать на фронте в тихой зоне, как он того хотел.

Это было где-то в Эстремадуре. Он прибыл в одни маленький городок и отправился на постой в старинную гостиницу для туристов, в которой офицеры, жившие там, уступили ему место. Так 1;ак было поздно и он очень устал, он особенно с ними не разговаривал. Почти все офицеры были молодыми, недавними выпускниками Школы.

На следующее утро он поднялся рано. Он отправился к мессе в одну совершенно опустошенную церковь. Исчезнувший алтарь был заменен какой-то подставкой, накрытой старой, довольно красивой тканью очень бледно-желтого цвета. Совершающий богослужение был грузный крестьянин, которого нашли в одном из подвалов, где он скрывался уже несколько месяцев, с тех пор, как в ноябре 1936 года маленький городок был снова взят. В своей громадной руке он держал чашу.

Жиль подумал, что мог бы исповедаться такому мужчине. В чем ему надо было каяться? Он теперь не грешил, на это у него не было больше времени. Однако были все его старые грехи, уже отпущенные, но всегда остающиеся в реестре покаяний. Раскаивался ли он? Жизнь, которую он прожил, была полна, по правде сказать, суровых испытаний. Ему приходилось общаться в людьми, которых он не выбирал, и принимать человечество со всеми его очевидными и однообразными недостатками. Но в то же время какие наслаждения. Он жил одной идеей. С мучительным, но всегда сладострастным любопытством он относился к тем уловкам и навыкам, с помощью которых человеческая плоть сопротивлялась, когда эта идея пыталась реализоваться. Его одиночество было одиночеством идеи. Его идеи. Была ли это его идея или кого-то другого? Каждый день он отдавал ей все больше и больше своей жизни, и она воздавала ему сторицей. Вероятно, в мире существовал какой-то разум, который давал основное дыхание этой идее.

Он, который когда-то, как казалось, так бесплодно мечтал, теперь понимал, что таким образом он подготовил свой теперешний успех борца. Он держал теперь в своих руках эту разновидность счастья, таинственного и неистового, к которому он всегда стремился и которое иногда находил, и оно было таким полным, каким только может быть. Как женщины были далеки. Как Париж был далек. Что до Франции, он ее тоже покинул, но для того чтобы убедиться, что одержим ею. Он шел дорогой праведной воительницы Жанны Д'Арк.

Выходя из церкви, он столкнулся с молодым офицером, который немного напомнил ему Сарона из Ивисы, давно уже погибшего.

На этом участке фронт представлял собой узкую полосу, и они сели на лошадей, чтобы объехать все посты. Почти вся часть состояла из молодых людей, выходцев из соседней старой Касшлии. Из неисправимо простодушных здоровых молодых крестьян. Они были созданы из той бесконечно примитивной расы, которой еще полны некоторые глубины Европы, и откуда теперь выходит это сильное, неодолимое движение, которое поражает тонкие умы в некоторых городах Запада. Жиль без конца погружался в эти глубины. Он присутствовал на странных сборищах, на странных совещаниях в Венгрии и в Польше, в Эстонии и в Югославии. У него без конца сжималось сердце от ощущения этой грандиозной и приглушенной пульсации, которая порождала события.

Он совсем не любил беспокоить солдат неприятными проявлениями своего любопытства. Он прямо направлялся к пулемету неизвестной ему конструкции и пытался сам разобраться в нем. В пяти или шести разных местах он проделывал одно и то же. Молодой офицер удивлялся, Жиль сказал ему:

— Я ведь штатский, но в теперешние времена...

Молодой офицер, принимавший участие н этой испанской войне, казалось, ничего не знал, что происходит в мире.

— Так значит во Франции тоже будет война?

— Во Франции война будет в последнюю очередь.

Жиль знал, что он сделает для Франции, если война вспыхнет. В последний момент он оставит свою мировую задачу; он вернется домой, чтобы сражаться, и, рано или поздно, по наущению нескольких евреев уйдет с передовых линий, обожженных коммунистическими револьверами. Франция не может спастись, и новая победа для нее будет равнозначна поражению. Но есть идеи, родившиеся в других странах, которые, приходя оттуда, обретают другие, более объемные формы, чтобы воплотиться в них.

Жиль предложил своему молодому сопровождающему перекусить наверху одной из странных построек, которые возвышались над окрестностью. В самом деле, возвращаясь с аванпостов, разбросанных в долине, они увидели перед собой маленький городок, слегка приподнятый над излучиной реки. Две каменные громады господствовали над ним: старый римский акведук, с одной стороны резко обрывающийся прямо в небо, врезаясь в голубизну одной из своих арок, и plaza de toros[30], современная и уродливая, безобразно округленная, которая могла бы также отлично служить газовым резервуаром.

— Отсюда сверху у нас будет прекрасный вид.

— Как угодно, — сказал молодой человек, улыбаясь. — К тому же это место — наш главный опорный пункт второй линии, и вы должны его увидеть.

На двери висела старая, благоговейно сохраненная защитниками афиша, сообщавшая о событии, которое никогда не имело места и которое было заменено другими: бой быков на первой неделе июля 1936 года.

La plaza представляла собой настоящую крепость. Ее аркады, смотрящие-в сторону сельской местности, были забетонированы и нацеливали свои пулеметы в разные стороны; внутри располагались солдаты.

Они вскарабкались на верхнюю галерею. Оттуда была видна вся Испания:, бескрайнее пространство плоскогорий и горных цепей, поверхность которых чередовалась и путалась в хаосе, отображающем сложную систему сильно пересеченной местности. И стоял пронизывающий холод, и бледное зимнее солнце мало способствовало гармоничному сочетанию коричневых, бурых, рыжеватых, охристых, жженых тонов, которые летнее солнце накладывает одни на другие, доводя их до высшей, единственной в своем роде точки. Они только что побывали на постах, которые прикрывали маленький город с востока, со стороны, противоположной реке. Перед этими постами противник, расположившийся у подножия холмов, довольно далеко в равнине, не появлялся. Но с высокого наблюдательного пункта положение на юге виделось совсем иначе. С этой стороны горный хребет, где находился противник, переходил в цепочку холмов и образовывал отрог, который, поворачивая к реке, направлялся к городу и сходил на нет у подступов к нему.

— Имей они артиллерию, они сделали бы положение здесь трудным.

— Конечно. Но у них ее никогда не было.

— Она у них может быть. У вас есть авиация?

— Мы не избалованы. Один самолет время от времени прилетает, чтобы совершить облет. Но нам достаточно своей разведки.

Жиль повернулся к акведуку, который гипнотизировал его. Этот гигантский обломок нависал над пейзажем, как будто он попал из другой вселенной, где все было значительно крупнее. Молодой испанец с гордостью проследил за его взглядом.

— У вас во Франции они тоже есть. Это латинская цивилизация.

Жиль неопределенно покачал головой. Для него была Европа. С 1918 года он верил в Европу. Что это значило? Надо было сплотить многие силы, не ущемляя ни одной из них, уважая каждую и принимая ее. Женева была чем-то мерзким, маленьким, умозрительным, что унижало все возможности вершителей судеб. Надо было, чтобы нации выработали сложную систему, гарантирующую автономию всех начал, частных и универсальных.

Когда Жиль был не один, он старательно сдерживал свои прежние мысли из страха насторожить тех, кого еще можно было насторожить. Для них он был довольно-таки незаметной личностью. Говорили, что он журналист. Это лучше всего вводило в заблуждение.

"В каком-то отношении мои мысли не имеют большого значения. Я - тот тип человека, который существовал всегда. Мечтатель и практик, одиночка и странник, посвященный и простак. Вот что они могут уловить во мне. А остальное - разве оно уловимо? Разве можно уловить мысль, которая, испытанная в разных обстоятельствах, встречая противоречия и трудности, замыкается в себе? Мысль и действие теряется в высотах. А я один из тех смиренных, кто помогает действию и мысли каждый раз снова и снова налаживать их нарушенный союз."

Они с аппетитом позавтракали. После полудня Жиль прошел прогуляться один. Его манеры несколько удивляли, и если бы не настоятельная рекомендация Штаб-квартиры, его бы сочли подозрительным. Через несколько дней он должен был подготовить рапорт для некоторых высокопоставленных лиц, о которых трудно было сказать, руководили ли они им или он ими, и хотел сжато изложить его суть под спокойным зимним небом, которое объединяло эту раз­розненную драму.

Когда он вернулся, то всех удивил, объявив, что проведет еще одну ночь в этом затерянном уголке. Он закрылся в своей комнате, чтобы сделать наброски.

Ночь еще не наступила, как...

... Неописуемо мощная сила, ужасная и жестокая, обрушилась на город. Двадцать гигантских пушек метали разрушительные глыбы величиной больше, чем акведук. Ужас, неожиданность, предательство.

"Странно, я думал об этом сегодня днем. Как этот маленький бедный городок сможет сопротивляться этой несомненно чудовищной атаке, которая вот-вот обрушится? Это древний рок."

Он взглянул на свои бумаги на столе, схватил их.

Он побежал к командному пункту. На улицах женщины и дети спешили в убежища, в то время как мужчины выходили из домов, застегивая свою нелепую одежду. Запыхавшись, на полном бегу, он разорвал свои бумаги, и они понеслись, подхваченные ветром. Напрасный труд.

Он вошел в пункт, .который находился ниже уровня plaza de toros, в углублении на склоне холма. Все с нетерпением ждали новостей. Колонна спускалась с холмов и начинала обстреливать посты в долине. Два из этих постов больше не отвечали.

— Самолеты, — заорал, входя, толстый офицер.

Командовал, отдавал приказы, барабаня карандашом по карте, полковник. Это был человек очень плотного телосложения.

Когда Жиль склонялся над картой, говоря про себя: "Они сейчас атакуют вдоль реки, нападут с тыла на plaza de toros, через час она будет отрезана," — полковник бросил на него сердитый взгляд и сухо сказал ему:

— Уезжайте, мсье, я вам дам машину.

— Нет, полковник, я остаюсь.

— Разумеется.

У него было безумное желание вернуться на plaza.

"Снаряды будут свистеть, я буду припадать к земле, бежать, припадать к земле, наступит момент, когда вопреки всем моим заклинаниям, я пожалею еще о кинотеатрах на Елисейских полях, где такие авантюры приводят в хорошее расположение духа".

Он ничего не сказал и пошел к двери. Выпускали по дюжине 155-миллиметровых в минуту. И семь или восемь самолетов кружилось в небе. Город теперь там, в трехстах метрах, был пустынным. Рота тянулась вдоль реки. Наступала ночь. Он смотрел на все это из двери КП.

Вдали, в тылу, лежали города, такие мирные, такие благомыслящие. Он посмотрел вверх в сторону plaza.

"Черт возьми, она попала под обстрел. — В ней была трещина, которой не было утром. — И трах, вот еще одна, от прямого попадания. Идти туда, внутрь, голубоватая глина... Смотри-ка, разве я вам не говорил об этом? Пулеметы начинают трещать вдоль реки. Plaza будет взята с тыла".

Он ринулся, охваченный непреодолимой паникой, которая нарастала в нем начиная с первого налета на город. Он взобрался на plaza. Туда по воскресеньям поднимались женщины своими маленькими, изящно согнутыми и весело семенящими ножками... Ах! Ах, нет... Это было в небе, это покачивающееся и скрежещащее скольжение. Он бросился на землю, он снова прижимался к земле, к которой когда-то прижимался. Это упало за plaza метрах в двухстах.

— Я еще жив, — сказал он машинально. И он вновь пошел.

Он пошел на plaza. Никого у входа. Подходя к мужчинам, стоявшим к нему спиной и прижавшимся к амбразурам у самой земли, он споткнулся обо что-то, те в ужасе обернулись. Тусклый фонарь едва освещал их. Адский грохот поднимался со стороны реки: гранаты. Он спросил, где найти молодого лейтенанта, который командовал здесь. Ему показали на второй этаж, и он пошел туда. Он также подошел к молодому лейтенанту со спины и вдруг увидел его преображенное лицо. Теперь это было суровое, застывшее мужское лицо. Однако при виде его лицо мгновенно озарилось.

— Они атакуют, — сказал Жиль.

— Да, — ответил лейтенант натянутым голосом. — Они наступают.

Жиль склонился к амбразуре. Внизу вдоль реки шел ожесточенный бой, которому внезапные вспышки сулили мгновенный успех.

— Не оставайтесь здесь. Мы вот-вот будем отрезаны от города.

— А разве в городе нет резервов?

— Почти ничего. Три роты.

— Это вы здесь командуете?

— Да, мой капитан в увольнении.

— Сколько людей?

— Восемьдесят с чем-то. Четыре пулемета.

— И гранаты?

— Да, у нас не будет недостатка в боеприпасах... Уходите.

— Но здесь не опасно.

— Ну, смотрите.

Огненные вспышки и гул приближались от подножия с клона. Очевидно, окопы на берегу реки были форсированы. В тот же момент зловещее скольжение самолета в просторах неба...

Все здание содрогнулось. Оглушенный, Жиль бросился на каменный пол. Чудовищный вулкан извергся из земли.

"Мое "я", вырвавшееся в пламени, одним истошным криком. Поднявшийся, но бичуемый, осыпаемый камнями. Сотней больно бьющих камней. Истошный крик. Больше ничего."

Жиль машинально выпрямился рядом с лейтенантом, который не пригнулся, опустошенный, потрясенный. Ах! Это уже было, он забыл. Это было ужасно, невозможно. Намного ужаснее, чем когда-то. Он постарел, он больше не мог. Зачем он здесь? Рядом с ним вопил голос раненого юноши. Мрак, ни одного фонаря.

Он услышал, как лейтенант крикнул:

— По местам. — Его голос был надломлен.

Но он не был испанским офицером, и ему не было необходимости быть на этой идиотской войне. И уж во всяком случае на этой войне во мраке. Надо смываться. Очень высоко поднимая ноги, он начал продвигаться к двери. Он вспомнил, как взвыл от ужаса: постыдный истошный крик. Вытянув вперед руки, он искал место, где вошел.

Снова зловещий шум, приближающееся урчание. Какой-то вопящий человек ухватился за него и прижался к нему. Грохнуло где-то вдали. Здание ужасно содрогнулось. Непрочная эта постройка, чертов бордель.

В проблеске он увидел дверь. Он резко скинул с себя тяжело дышащее и стонущее тело, которое его обнимало. Он добрался до двери. Спустился по лестнице, как в замедленном падении. Спрыгнул; когда он понял, что он внизу, его нога коснулась чего-то металлического, подвернулась. Он упал. "Ай." — Он упал во что-то твердое и причиняющее боль. — "Ах! Нет, это слишком больно. Господи, пощади. Сволочи". Он оказался в куче винтовок, которые все еще доставляли ему боль, когда он поднимался. Тем не менее он взял одну.

Это было внизу рядом с дверью. Возле двери завязалась драка. Хромая, он устремился туда. Кто-то мешал выйти кому-то, кто хотел выйти. Это был сержант, мешавший выйти молодому парню. Голос сержанта был охрипший, твердый. Жиль подошел к ним.

— Я французский журналист, — начал было он...

Снаружи, совсем близко доносились крики, взрывы гранат, выстрелы. Вот-вот будет слишком поздно. Сержант выругался:

— Француз? Что?

И снова ругательства. Он сильно ударил прикладом другого, чтобы удобнее было преградить дорогу Жилю. Он повернул приклад в его сторону.

Жиль спохватился: ведь у него в руках была винтовка. Заряжена ли она? Его руки давно уже отекли от этого предмета. Он посмотрел назад. Там, над лестницей, у выхода, виднелось небо. Он бросил винтовку, чтобы успокоить унтера.

— Лейтенант приказал мне вернуться в город, - крикнул он ему на ломаном испанском.

В этот момент люди, ворвавшиеся снаружи, ринулись внутрь, смяв унтера.

Через выход с арены Жиль видел небо. Он направился туда. Он подумал о выходе, находящемся по другую сторону места боя. Опустошенный, забытый, весь сосредоточенный, он направился, хромая, туда. Он чувствовал боль где-то в ноге. По лестнице он добрался к выходу. Посреди площадки, внизу, стоял грузовик. Справа на ступенях он заметил раненых, обступивших врача или санитара.

Отвратительный шум. Бух. Он пригнулся, там орал раненый. Это были минометные снаряды или что-то в этом роде. Красные уже приближались со своими минометами. С этими орудиями жизнь в этом месте будет невыносима. Крайне.

Тем не менее спокойствие внутри арены передалось ему. Вместо того, чтобы бежать на другой конец амфитеатра искать выход, он не тронулся с места. Он снова находился один, он приходил в себя. Кем он был с двадцати­летнего возраста? Мало кем. Моменты, как этот, бывали и раньше, и он сохранил о них воспоминание, как о мгновениях, в которые жил. Теперь он снова мог жить. Не стремился ли он вот уже несколько месяцев к такому моменту? Не приближали ли его к этому все его усилия, смешанные с тревогами? Он смотрел вокруг себя. Он вновь обретал свою трезвость и иронию. Все его сознание снова прояснилось как луна, выплывающая вон там. Тысяча мыслей приходило ему на ум, тысяча воспоминаний, тысяча соображений. Это было так, он был самим собой, он становился самим собой больше, чем когда-либо. Он до безумия был самим собой, как пьяный, который между двумя рюмками получает удовольствие от предвкушения следующей.

Шум. Бух. Да, минометы вот-вот разнесут это кровавое место. Азарт захватывал его. Испытать судьбу.

Могла ли жизнь там, далеко, быть все еще восхитительной? Женщины, он их больше не желал. Отныне он испытывал ужас при разговоре с женщиной. Все это был только обман и с той, и с другой стороны. Раньше он не знал. Снова увидеть Флоренцию, Шартр? Он их уже так хорошо знал. Он хранил их образ, запечатленный в своей душе одним штрихом алмаза. Бог? Он мог приблизиться к нему только этим резким движением своего тела, этим безумным движением, бросающим его и сталкивающим его с жестокой смертью.

Он медленно вернулся... шум, бах. Минометы стреляли с близкого расстояния перед фасадом. Люди суетились в тени перед дверью. Они строили баррикаду.

Что происходило? Было ли это мощное наступление, которое сметет всю местность одним ударом? Или только внезапное нападение, не сулящее дальнейшего развития? Надо было защищать место быков.

Он посторонился на лестнице. Какой-то раненый на ступеньках стонал:

— Santa Maria .

"Да, Матерь Божья, матерь Божья дает человеку жизнь. Созидает, страдает в своем созидании, умирает и возрождается. Значит, я всегда буду главным еретиком. Боги, которые умирают и который возрождаются: Дионис, Христос. Ничего не делается без крови. Надо без конца умирать, чтобы без конца возрождаться. Христос кафедральных соборов, великий Бог, чистый и мужественный. Царь, сын Царя".

Он отыскал винтовку, направился к амбразуре и, прильнув к ней, принялся стрелять.