Жизнь (не) вполне спокойная

Глава 7. ГОРЕСТИ

Существует много совершенно чужих людей, для которых Алиция — близкий человек. Они спрашивают меня про нее, про ее сад, а некоторые даже едут в Биркерод, чтобы лично с ней познакомиться и все увидеть собственными глазами.

Не знаю, как так получилось, потому что все сваливают друг на друга, но общими силами у Алиции навели порядок и в доме и в саду — «жалко выбросить». Вали валом, потом разберем… На ее месте я бы показала этим чистюлям и педантам. Я вовсе не утверждаю, что вся макулатура, которой был завален дом Алиции, была нужной и ценной, наверняка многое можно было попросту выбросить, но решать это должен владелец макулатуры. А вдруг это память о чем-то или о ком-то? Может быть, что-то предполагалось еще использовать? Это очень болезненная тема, и к ней надо относиться осторожно.

Ну ладно бумаги. А растения-то за что пострадали? Все верно, в гостиной Алиции невозможно было помыть окна, потому что доступ к ним преграждала баррикада из комнатных цветов, форменные джунгли, но именно они создавали неповторимую атмосферу в ее доме.

От всех джунглей — а я специально подсчитала! — остались шесть чахлых веточек, кое-как произрастающих в горшках и цветочных ящиках. Вандализм сожрал обстановку дома и перекинулся в сад. Откуда-то в саду появилась помесь комбайна с асфальтовым катком, который дочиста выскреб плодородный слой. Исчезли шикарные живописные кусты, погибли аканты с листьями, похожими на медвежьи лапы, цветущие юкки, папоротники, ирисы, тысячи тюльпанов… Всё, что так любила Алиция…

Мы копались с Витеком у нее в саду в надежде отыскать уцелевшие побеги декоративного имбиря, но не нашли даже луковички тюльпана. Ведь они были везде! Ну кто, кто всё уничтожил? Сорокалетний труд Алиции пошел псу под хвост за две недели. Одно утешение — всякая трава-мурава быстро растет.

АЛИЦИЯ

Когда я писала о святотатстве в саду Алиции, она еще была жива.

Умерла Алиция шестого мая 2006 года. Она была для меня настолько нужным человеком, что я не в состоянии поверить в ее смерть. Неправда, она не умерла. Наверное, просто уехала на лечение в Швейцарию и на некоторое время стала недоступной для меня, потому что в такую гористую местность я уж точно не поеду.

Мне не удавалось с ней по-настоящему связаться вот уже два года, мы даже разговаривали через посредников. Вот и сейчас она сидит себе в этой Швейцарии, поэтому разница невелика. Для меня она жива. И точка.

И будет жить до Судного дня.

Вы думаете, она была ангелом? Вовсе нет. У нее имелась куча недостатков, она бывала несносной, капризной, упрямой… О ее достоинствах я пока умолчу, но при всем при том она — ЧЕЛОВЕК! В самом высоком смысле.

Для меня она сделала больше, чем кто-либо другой. Даже представить себе не могу, как выглядели бы мои жизнь и здоровье, если бы она не вытащила меня из Польши в момент глубочайшего отчаяния и нищеты. Несомненно, когда-нибудь я бы выкарабкалась и сама, но вот когда, какой ценой и с каким результатом? Да и удалось бы мне это, если честно?..

А ведь тогда, сама только-только приехавшая в Данию, еще без квартиры и без денег, она устроила мне приглашение, прекрасно зная, что у меня ничего нет и ничем отблагодарить ее я не смогу. Мы вместе жили в прачечной семьи фон Розен, и я существовала на ее деньги, а она делилась со мной тем, чего ей самой не хватало.

Естественно, что стоило мне получить работу, как я, само собой разумеется, стала по возможности возвращать ей свои долги. Думаю, что вернула ей далеко не всё, не считала же она каждую тарелку супа, которую я съела? Конечно, я изо всех сил старалась ее не обременять, но даже эти старания были возможны исключительно благодаря ее благородной душе. До сего дня считаю, что она действительно спасла мне жизнь.

Мы ругались с ней миллион раз. Из-за политики, из-за чужих людей, из-за знакомых… черт знает из-за чего… Из-за всякой ерунды… Но никогда в жизни мы не ссорились из-за домашнего хозяйства, невымытых тарелок, чужих вещей, бардака в квартире.

Она была своенравной, всегда настаивала на своем. Ненавидела принуждение и ограничения. Она сбежала из вурдалачьей и нечеловеческой страны не затем, чтобы как сыр в масле кататься, а чтобы почувствовать себя человеком. Свободным… Счастливым… Имеющим право всё решать за себя. Полностью самостоятельным. Вранье и увертки она ненавидела. Ненавидела зависимость от людей или вещей.

Она умело владела своими чувствами, это у меня она время от времени научилась устраивать скандалы, с изумлением убеждаясь в их эффективности. Никогда и никому она не показывала собственное дурное настроение, нервное состояние души, пусть даже перед ней была лестница на эшафот. Ни разу она прилюдно не пролила ни одной слезинки. Вершина стресса и максимальная ярость проявлялись у нее разве что в чуть большей раздражительности. И больше ни в чем!

В ней было что-то, что для очень многих людей было убежищем, духовным или материальным. Она всегда была готова прийти на помощь, это было у нее как рефлекс. Ее первым откликом, иногда даже неразумным, было помочь в чем угодно: послать денег, обеспечить стол и кров, пригласить к себе. Как минимум в половине случаев ей платили злом за добро. Но до конца жизни она была неисправима в этих вопросах.

При всей своей терпимости некоторые черты в людях она не переваривала, а иногда и попросту не понимала. Не выносила склонности к истерике, даже простой несдержанности и нервозности. Излишнего проявления чувств, пусть и обоснованного. Ее взгляды на эмоциональные проявления проистекали из того, что для нее не существовало разницы в отношении к близким и чужим людям. Для нее существовала СПРАВЕДЛИВОСТЬ.

Может быть, на это повлиял факт, что своих детей у нее не было, а Торкиль прожил слишком недолго, чтобы ее взгляды изменились. Возможно, ей только казалось, что все люди равно имеют право на ее чувства?

Случается ведь, что кто-то из друзей человеку ближе собственной семьи. Случается и ошибиться в оценке себя самого. Спорили мы и об этом, спокойно, без азарта, но упорно. Я держалась принципа, что лучше я что-то дам своему ребенку, пусть даже он этого не заслуживает, чем кому-то чужому, которому это что-то нужно, и он это заслужил. Ну и что с того, ребенок-то мне ближе.

Алиция была совершенно противоположного мнения: чужой человек или нет — ему это больше нужно, поэтому элементарная справедливость требует отдать ему, а ребенок пусть помолчит в тряпочку.

Воспитанная в духе эгоизма и эгоцентризма, именно от Алиции я научилась думать о других. Мы с ней были знакомы лет сорок пять, за это время даже законченный кретин что-нибудь понял. В своем страшном беспорядке, незаслуженно охаянном другими, Алиция хранила вещи, совершенно ненужные ей самой. Но они могли пригодиться другим! Я не единственная, кто получил от нее вещи, совершенно бесценные для меня, но не нужные Алиции: мотки красной шерсти на коврики-килимы.

— Вот видишь, — попеняла она мне тогда. — Все крутом нудят: да на что тебе это, да на что, выброси, мол… А ведь кому-то это может пригодиться. Так зачем же выбрасывать?

Мысль об этих других, которым что-то может пригодиться, я поняла, хотя до конца жизни Алиции считала, что она слишком далеко заходит. Отдает больше, чем может себе позволить. Мне она тоже отдавала всю себя до капли, и поэтому позднее, не сразу, я всеми силами, исподтишка старалась хоть как-нибудь ей эту доброту компенсировать, только чтобы она этого не заметила. Я знаю, что она не заметила. Она была простодушна.

Все знали, что Алиция собственные дела скандально пускает на самотек, зато чужие решает с блеском. Про свои дела она забывала, или ей просто не хотелось возиться. Для других у нее всегда находились и время, и память, и силы. На нее можно было рассчитывать «при любой погоде». Если кому-то нужна была помощь, она мчалась впереди паровоза, даже если эта помощь была во вред ей самой.

А вот человеческую глупость она никак не могла понять. И тысячу раз погорела на этой самой глупости. Но она не понимала самого этого явления. Я ей много раз пыталась втолковать, что она никогда не угадает, каким местом думал очередной идиот, потому что он вообще ничего не думал. Умного человека можно «просчитать», дурака же никогда. Это до Алиции не доходило.

Каждый раз, столкнувшись с глупостью, она бывала глубоко изумлена. Всякий раз чья-то глупость приносила ей то моральный, то материальный ущерб. Она никогда не делала поправку на глупость, не принимала ее к сведению априори. Похоже, просто не соглашалась признавать существование такого понятия.

Она удивительно владела своими чувствами, подчинив их разуму. Давно миновали те времена, когда она решила убежать с Зенеком, которого я в романе «Всё красное» обозвала Эдеком. Ее мать очень плохо к нему относилась, потому что он был обыкновенным пьяницей. А к побегу Алиция со всей серьезностью готовилась, уложив в багаж подушку и консервный нож. Возлюбленного она ждала у окна с багажом под рукой, но возлюбленный не пришел, поскольку надрался в хлам и о романтических чувствах забыл. Алиция потом рассказывала мне эту историю, плача и смеясь.

Она смогла трезво оценить ситуацию и отказаться от алкоголика, не питая идиотских надежд в стиле «когда женится — переменится», хотя сентиментальную привязанность к нему она сохранила надолго. Да, она была крепкий орешек, а мы все знаем, как тяжело это дается. Честь и хвала Алиции за это, а я ей даже завидую.

Свой сад она любила безгранично. Раньше ей ведь не приходилось так тесно общаться с растениями.

После смерти Торкиля она превратила земляные неудобья и рвы в райские кущи. На это ушло двенадцать лет. Она заинтересовалась садоводством, принялась углубленно изучать этот вопрос. У нее была легкая рука, «зеленые» пальцы. У нее всё росло, хоть палку воткни. Хотя не всё у нее поначалу получалось правильно.

Я как-то бестактно брякнула, что высокие растения нельзя сажать перед низенькими, они будут загораживать солнце. Алиция недовольно фыркнула, но когда я приехала на следующий год, высокие росли позади низких. Представители датской прессы с удовольствием публиковали снимки сада Алиции.

А она трудилась день и ночь. Самолично проделывала в саду все тяжелые работы.

В последние годы у нее, правда, сил поубавилось. Сад разрастался и превращался в джунгли, но какие же прекрасные!

Даже сорняки были на загляденье. Алиция вполне разумно их не уничтожала, можно было выпалывать только одуванчики.

Великодушие ее было удивительным. Однажды ее домработница Стася, которая уже давно умерла, чудная женщина, нечаянно вырвала розу, привитую на дичок. И вот, пожалуйста — Алиция ее не убила. Даже худого слова не сказала, хотя чуть не упала в обморок.

Алиция постоянно жила надеждой, что когда-нибудь успеет всё-всё в саду сделать, навести порядок, выполоть, посадить… Надежда связывала ее с жизнью.

Я тоже живу надеждой, поэтому я ее прекрасно понимаю.

Алиция хотела сделать больше, чем могла. Она давно должна была бы нанять ловкую и очень снисходительную домработницу, которая помогала бы ей, не уничтожая ее чудесный хаос. Но нет — свои деньги она продолжала тратить на стол и кров для очередных гостей — бездомных, бестолковых, неудачливых и придурковатых. Возможно, ей нужно было чувствовать, что кому-то значительно хуже, чем ей.

Вернувшись из Польши в последний раз, она еще какое-то время держалась, хотя уж не могла, да и не должна была, жить одна. Алиция впала в депрессию, потому что датские местные врачи отменили ей польские лекарства, исключительно хорошо подобранные. Из этой депрессии ее вытащили, но она так и не вернулась к своему прежнему спокойному состоянию. А добила ее, прости господи, та самая сокрушительная уборка, которую потребовали сделать ее сиделки и домработницы.

Я согласна, что поддерживать чистоту на этом складе рухляди было почти невозможно, но между Алицией и прислугой возник конфликт. Когда в свой очередной приезд я увидела этот мертвенный порядок, у меня сжалось сердце. Отобрать у Алиции надежду, что она еще раз сможет просмотреть рекламные буклеты, садоводческие брошюры, старые газеты, банковские выписки, пожелтевшие письма, праздничные открытки, фотографии?..

Я понимаю, что нужно было создать условия для человеческого проживания, но ведь не так грубо и жестоко! И практически без ее ведома. Как после смерти… К черту мытье окон! Запыленные кучи бумаги, коробки, пустые или со странным содержимым, пусть их, но выбросить цветы?! Помещение сразу лишилось уюта и тепла — и все это ради чисто вымытых окошек? Для прислуги окна важнее Алиции? Варварство…

Генеральная уборка в доме — и прахом пошли все планы Алиции. Какими бы дурацкими они ни были, но они существовали в ее голове. А генеральная уборка в саду, когда в одно мгновение уничтожили плоды ее многолетних усилий, исключила дальнейшую жизнь вообще, окончательно и бесповоротно. У Алиции отобрали надежду. Она просто расхотела жить. Действительно, зачем жить, не имея дорогих тебе вещей и обожаемого сада. Для кого?

Я была для нее не самым нужным человеком. Это она была важнее всех для меня, а не я для нее. На первом месте у нее стояла Зося, а за ней вся остальная толпа. Возможно, я была где-то в первом десятке, но совсем не на первом месте.

Конечно, у меня к ней куча претензий. Надо было слушать мамочку, а не горбатиться, как вол, вашу простоквашу! Надо было знать меру, а не падать от усталости в Польше на горной тропе, не падать в саду и в собственной гостиной! Надо было тратить на себя свои же деньги, не знаю… молоко пить, кальций принимать, а не зарабатывать двадцать четыре трещины в позвоночнике!

Своим уходом она отобрала у меня что-то ужасно важное, жизненно нужное, незаменимое. Свою собственную жизнь. Вот и пусть теперь сидит себе в этом швейцарском санатории…

Поездка на похороны Алиции, да и сами похороны были совершенно в ее стиле.

Шоу (а иначе это никак не назовешь) устраивали ее наследники, двое детей ее сестры: Малгося-французская и Рысек-американский. Собственно, руководила этим печальным действием Малгося, которая жила ближе к Алиции, что следует из ее прозвища, — во Франции, в то время как Рысек находился в Техасе, откуда, понятно, несколько дольше добираться.

При жизни Алиция упрямо считала свою племянницу истеричкой. Я не соглашалась с ее мнением, особенно в трудных ситуациях. До железного характера Алиции Малгосе было далеко, и я постепенно перестала спорить. Потом, тоже не сразу, я пришла к выводу, что Алиция была права.

В первую очередь я узнала от Малгоси-французской, что траурная церемония состоится в Гентофте — датской коммуне в Дании, потому что только там находится единственный крематорий, а Алиция хотела быть похороненной рядом с Торкилем, в урне.

По телефону я заставила Роберта, исполненного горечи от потери, чтобы он заказал нам гостиницу в Гентофте, заранее поставив крест на собственных возможностях, потому что известно, что Дания пользуется в международных переговорах английским языком, и с моим французским лучше не рисковать.

Со мной ехала наша Малгося, для которой Алиция оставалась предметом обожания, невзирая на все мучения, которые ей пришлось с покойной претерпеть. При случае она могла быть полезна и мне, поскольку в последнее время ревматизм в левом колене снова подал голос, и это плохо отражалось на моем контакте с педалью сцепления.

Малгося сидела в автомобиле рядом со мной и производила странные действия. В одной руке она держала туфельку, в другой — зажигалку и упорно пыталась поджечь туфлю. Я старалась не обращать на это внимания, каждый имеет право развлекаться, как хочет, но в конце концов я не выдержала. В этот момент туфелька со свистом вылетела у Малгоси из рук и приземлилась на рычаг переключения скоростей. Я вежливо спросила, что это было и как это понимать.

— Ради бога, извини, я обожгла себе палец, — покаялась Малгося.

Оказалось, что из стельки в туфельке торчит что-то маленькое и синтетическое, похожее на кончик толстой рыболовной лески, и колется, зараза! Я предложила заразу отрезать, но единственный режущий предмет — маникюрные кусачки — был спрятан в одном из чемоданов, а чемодан, естественно, лежал в багажнике. Нам не хотелось останавливаться для поиска кусачек, и Малгося упрямо продолжала жечь несчастную туфлю.

На полдороге меня все-таки настиг приступ ревматизма. Мы пересели, рулить пришлось Малгосе, которая поневоле бросила терзать обувь.

Гостиницу в Щецине мы нашли сразу, поплутав самую малость.

На следующий день погода изменилась, ревматизм отступил и на парковку я мчалась чуть ли не вприпрыжку. Малгося мешающий фрагмент из туфельки отрезала и вздохнула с облегчением.

Тем не менее в Варнемюнде я ухитрилась заблудиться и прозевала въезд на паром, которым пользовалась многие годы, благодаря чему мы намотали еще двадцать километров, проехав два раза платный тоннель, по два евро с носа. Малгося здраво рассудила, что мы ведь едем на похороны Алиции, значит, что-то должно быть не как у людей. Как же она была права!

В Дании я заблудилась снова. На автостраде в полном разгаре велись дорожные работы, куда-то исчез выезд на Гентофте: его просто не было там, где он должен был быть. Мы наткнулись на него чисто случайно, я этим воспользовалась, и к гостинице дорога привела меня сама.

Я позвонила Рысеку, он заявил, что сей момент приедет. За ужином мы узнали, что да, похороны состоятся завтра в два часа дня, только вовсе не в датской коммуне Гентофте, а в Буддинге. Ну и ладно, пусть будет в Буддинге, какая разница. Вся околица, вместе взятая, равняется двум районам Варшавы, например, как южный левобережный район Мокотов плюс Служевец. Или Северная Прага и Таргувек. Только путь туда не в пример легче.

В субботу я предусмотрительно решила заказать цветы. Мы двинулись пешком, ведь до цветочного магазина, как нам сказали, два шага пройти… Примерно метров через сто мы вернулись и поехали на машине. Я не давала обета ради Алиции бегать марафоны, к тому же у Малгоси снова вылезла из туфли та леска, обрезанная в Щецине. Похороны назначены на два, я заказала цветы на час дня. После чего, в силу уже укоренившейся предусмотрительности, мы поехали искать похоронное бюро, чтобы потом не блуждать.

До Буддинге я доехала без малейших проблем. Вскоре показалось то, что нам требовалось. Вне всяких сомнений, это была часовня, на что указывал крест на крыше.

Однако часовня эта выглядела как-то странно: словно в ней находились стойла и рядом был выгон для лошадей.

Я сделала поправку на разницу вероисповеданий. В конце концов, Алиция была католичкой, а вот Торкиль… Может, он был протестантом? Я как-то никогда не спрашивала. Я что-то не припомню конфессий, сильно связанных с конюшнями для первоклассных скаковых лошадей. Может, гуситы? У чехов есть Большие Пардубицкие скачки — международные соревнования по конному спорту, но ни Торкиль, ни Алиция особо лошадьми не интересовались…

Мы с Малгосей растерялись и таращились на строение с большим сомнением. Вокруг пусто и тихо — ни коней, ни похоронных дрог, ни живой души, только роскошная ухоженная растительность.

Единственный живой человек, который в конце концов появился в поле зрения, оказался дежурным сторожем. Он по мелочи наводил порядок: подметал территорию и убирал листья. Он удивился и сказал, что сегодня никаких церемоний нет. Зато в Буддинге есть еще одна церковь. Он ткнул куда-то в сторону пальцем, добавив:

— За Национальной библиотекой.

Национальную библиотеку я нашла без труда. Огромное фундаментальное здание занимало почти полквартала. Если двигаться в направлении, указанном сторожем, пришлось бы проехать библиотеку насквозь.

Не зная, что делать, я позвонила Рысеку. Тот страшно огорчился и сказал, что не представляет, как доходчиво объяснить нам дорогу к нужной церкви. Выход он нашел не самый оригинальный: поскольку он не раз там бывал, то через четверть часа будет в Гентофте и проводит нас до нужного места.

Ничего не поделаешь, мы вернулись в Гентофте.

С Рысеком приехали Малгося-французская и ее муж Дидье. Они повсюду ездили втроем, потому что машина была только у Рысека.

В десять минут двенадцатого Малгося стала верещать, требуя, чтобы мы немедленно ехали в часовню.

— Послушай, ты в своем уме? К чему такая спешка? — вежливо спросила я. — У меня цветы заказаны на час дня, не поеду же я требовать их так рано? Ты что, первый раз в Дании?

Но она уперлась: нет, надо ехать и все тут! Она должна, она договорилась, всё нужно приготовить, уже пора, не то опоздаем. — Форменная истерика.

Я плюнула, лишь бы с ней не ссориться. Мы поехали за цветами. По дороге я заранее проговаривала шепотом по-английски извинения.

К счастью, венки и букеты были уже готовы, оставалось только прикрепить ленты. Цветочницы даже обрадовались нашему приезду, потому что не были уверены, куда какие ленты прицепить. Мы забрали заказ и без десяти двенадцать отправились на церемонию.

Оказалось, что похороны в Вангенде, а это крематорий не в Гентофте, а в Гладсаксе. Дорога до Вангенде заняла десять минут, и мы были на месте еще до часу дня. Ровно час мы слонялись у часовни, потому что проходила церемония, и посторонним родственники явно были не рады. К нам на минутку выскочила какая-то дама, объяснившая, что волноваться не надо, все уже устроено, а с Малгосей-французской она вообще не захотела разговаривать.

Погода решила подпортить и без того нерадостное настроение, подул противный ветерок, похолодало, и полил дождь. Как стадо придурков, мы сидели в машине, а дождик барабанил по стеклам.

— Алиция на небе довольно хихикает, — буркнула я нашей Малгосе, которая полностью разделяла мое мнение. Малгося была опять занята — ковырялась в своей туфле и казалась озабоченной только этим. Она была единственным человеком, у которого было хоть какое-то занятие. Из туфли торчали уже несколько кончиков лески, а обувь изнутри напоминала ежа. Уничтожить весь сапожный шов ей пока не удалось, но я подозреваю, что скоро Малгосе придется ходить босиком.

Наконец настал наш час. Из Польши были только мы двое, два земляка опоздали на двадцать минут, а вся церемония продолжалась полчаса. С прощальным словом на двух языках, с музыкой, но без церковного отпевания. Так хотела покойная, видимо, тут и сыграла роль разница вероисповедания ее и Торкиля.

Церемония закончилась, гроб должны были перевезти в крематорий. Возле часовни стоял катафалк, а в катафалке за рулем сидел… пес.

Богом клянусь, никакого сюрреализма — пес сидел на водительском месте и внимательно и слегка высокомерно смотрел на меня. Я его сфотографировала, но фото вышло нечеткое.

Мы знали, что будут скромные поминки. Оказалось, что к трактиру, где они должны состояться, ведут вниз ступеньки, скорее, какая-то приставная лестница. Малгося-французская уверяла, что это охотничий домик у озера, якобы любимое местечко Алиции. Вранье! Я вообще долго не могла понять, о каком доме идет речь. Французская Малгося умиленно вспоминала, как они с Алицией чуть ли не три раза в день бегали в этот трактир по идиотским ступенькам. Алиция обожала прогулки у воды и этот старинный домик… Какой еще домик, к чертям собачьим, я там никакого домика не видела! Почему, интересно, прогуливалась Алиция исключительно в компании племянницы и ни разу не позвала на прогулку меня? Кажется, что я чаще и дольше бывала в Биркероде, чем Малгося. Я приезжала каждый год, торчала по полтора-два месяца и за все это время была с Алицией у озера всего один раз. Ну, может, два. Охотничий домик, видимо, учуял тогда мое присутствие и предусмотрительно спрятался.

Насколько мне известно, самым любимым местом Алиции была кафешка возле Бругсена. Когда она ехала за покупками, то обязательно пила там кофе. И если бы речь вообще зашла о том, что Алиция любила больше всего на света, так это кофе.

Охотничий домик меня заинтересовал, оказывается, тут есть еще что-то, о чем я понятия не имею. Ладно, посмотрим, что за домик такой.

Ехать пришлось через памятный мне лесочек, в котором находится сумасшедший дом. Если помните, мне удалось побывать там несколько лет назад, когда я непонятным образом заблудилась. Я благоразумно поехала за кем-то из знакомых, и мы в конце концов оказались на уютной стоянке среди леса. Все правильно, на стоянку можно доехать, а дальше, к озеру, нужно уже спускаться пешком по асфальтированной тропинке, конечно, но все-таки вниз. Законы природы безжалостны: если в одну сторону нужно спускаться, значит, обратно придется подниматься в горку.

Я осторожно спустилась, заранее трепеща, как буду подниматься. Когда мы оказались у озера, я узнала это место. Деревянный барак, где можно сесть на длинные лавки у столов, внутри или на свежем воздухе, попить недорогого пивка. Но поминки!.. Я поймала за рукав Малгосю-французскую.

— КТО это придумал? — прорычала я сквозь стиснутые зубы.

Малгося безмятежно ответила, что придумала это Кирстен — племянница Торкиля, но Малгося тоже думает, что Алиции это место понравилось бы. Кирстен всё замечательно устроила, она заказала столики…

— Где Кирстен?

Малгося сказала, что Кирстен не пришла, она на поминках присутствовать не может…

Я заскрипела зубами от бессильной злобы.

Непогода усиливалась, ветер трепал верхушки деревьев, дождик нудно лупил с неба. Старинный домик оказался битком набит, и нам предложили только столики на свежем воздухе, даже без навеса. Холодно было, как в Арктике.

К тому же я узнала, что к домику можно было прекрасно подъехать на машине, только с другой стороны. Это сообщение было последней каплей, переполнившей чашу моего терпения. Словно разъяренная гадюка я прошипела чтобы кто-нибудь подогнал к домику свой автомобили и отвез бы меня до моей машины, оставленной на лесной стоянке. Видно, в злобе я была страшна потому что два парня помоложе ринулись на гору к своей машине.

Кто-то вспомнил о забегаловке возле Биркероде, и мы отправились туда. На парковке нашлось место для одного автомобиля, к тому же позади ресторанчика, поэтому пришлось снова спускаться с горы. Боже мой, а географы еще смеют утверждать, что Дания — плоская страна!

Тут кто-то предложил поехать в ресторан в центре Биркерода. Туда меня пилотировать не понадобилось, я там бывала тысячу раз.

Всё происходящее вдруг показалось страшно смешным (сочетание слов полностью отражает характер атмосферы), потому что до нас дошла гротескность всех сегодняшних приключений. Сидящая рядышком со мной Малгося заметила, что ведем мы себя скандально неприлично, в конце концов, это поминки… И тут же в подтверждение ее слов Малгося-французская в расстроенных чувствах произнесла тост: «За здоровье Алиции!» — и все выпили с большой охотой и без малейших колебаний…

— А как ты думаешь, что Алиция сейчас делает? — спросила я Малгосю. — По-моему, летает над нами и рыдает от хохота. И еще напоминает мне, что она утверждала — Малгося явная истеричка, а я ей не верила.

— Ну и глупо с твоей стороны, — отрезала моя племянница.

Малгося-французская еще пару раз предлагала выпить за здоровье Алиции, после чего выяснилось, что она даже не знает, где должна быть похоронена ее тетка. Она никогда не бывала и на могиле Торкиля. Я там бывала и знала, где это, но моя Малгося знала еще лучше, потому что много раз убиралась там вместе с Алицией.

Она пожертвовала собой, нашла под столом туфли и сказала, что может показать место. Кладбище было почти рядышком, возле костела, и они отправились на разведку: обе Малгоси и Рысек, который был по горло сыт всякими пересказами и предпочел увидеть все своими глазами.

Говорят, что ни один добрый поступок не остается безнаказанным. Возможно, это правда, но мою Малгосю чуть удар не хватил: выйдя из ресторана, она попала ногой в решетку ливневой канализации и сломала каблук той самой зловредной туфли! Кажется, всю дорогу она потом шла босиком…

После похорон Рысек сказал мне:

— Столько у Алиции было друзей и знакомых, так ее все любили, сюда целые стада ездили, а в результате на похоронах была только ты.

Он был прав. К Алиции все рвались наперебой, приглашали ее к себе, как сумасшедшие: в Варшаву, в Краков, в Вену, в Кёльн, в Калифорнию… Но на похоронах их не было. Возможно, ни для кого Алиция не сделала столько, сколько для меня.

Малгося-французская сообщила, что Алиция завещала мне какой-то камень или что-то в этом роде, но я не обратила на это внимания, потому что не помнила, о каком камне идет речь.

Но потом вспомнила!

Когда я гостила у Алиции в Варшаве, мне на глаза попалась коробка не коробка, скорее большая шкатулка, между прочим, редкой красоты, из темного, почти черного дерева Изукрашена она была тонкой резьбой, а на крышке находился овальный оранжевый камень, то ли янтарь довоенной обработки, то ли вообще стекло.

— Ах, какая красота! — восхитилась я. — Алиция, может, ты мне ее продашь?

— Идиотка, — спокойно ответила Алиция. — Об этом и речи быть не может. Хотя… Получишь ее от меня в наследство.

— Ты что, мне шкатулку завещаешь?

— Если хочешь, могу отписать.

— Хочу! А если я умру первой?

— Я принесу ее тебе на могилу.

Предложение мне понравилось, но как-то этот случай почти стерся из моей памяти. Потом я увидела эту шкатулку много лет спустя еще раз, в Биркероде, и обрадовалась.

— О, знакомая вещица! Это та самая, из Варшавы?

— Ну да. Твое наследство.

Мы с Алицией рассмеялись, разговоры о наследстве казались шуткой, ведь тогда мы были на сорок лет моложе.

Надо же, тема шкатулки напрочь вылетела у меня из головы, но Алиция помнила! В последние минуты жизни она велела Малгосе-французской проследить, чтобы мне передали шкатулку, просила Малгосю поклясться, что ее распоряжение будет выполнено. Так и получилось.

Сразу по возвращении с похорон Алиции меня искусала мошкара в собственном саду.

А ведь дерматолог меня предупреждал, что еще одна встреча с мошкарой, и я просто-напросто помру. Я ведь должна была радоваться, что после нападения кровопийц в Познани осталась жива, но сколько можно испытывать на прочность собственный организм?

Никакой мошкары! А тут я влезла между клумбой и живой изгородью, чтобы вырвать сорняк, и заметила на себе крохотную черную точку. Мошкара, в отличие от комаров, невидима и неслышима, кусает она незаметно. Черная точка меня напугала, я стала себя осматривать и — о ужас! На мне сидели еще несколько, а вокруг кружился целый рой. Я наплевала на сорняки и удрала домой. Увы, слишком поздно. Мерзкий яд моментально начал действовать. Я чувствовала себя все хуже и хуже, просто совершенно разболелась, а я ненавижу болеть! Это отравляет жизнь!

Именно в таком состоянии (так записано у меня в ежедневнике) десятого июня меня чествовали в Лодзи. Я отправилась туда поездом. Конечно, путешествовать в таком состоянии было настоящей ошибкой, но иногда здравый смысл мне отказывает.

Я понятия не имела, где находится книжный магазин «Эмпик», где должно было проходить торжество, и опрометчиво позволила таксисту отвезти меня к старинной, прекрасно отреставрированной ткацкой фабрике. Вокруг простирались зеленые поля, никаким магазином не пахло. Мне объяснили, что «Эмпик» находится в километре отсюда.

Моя хворь имеет особенность — каждое физическое усилие конфликтует с дыханием. Оздоровительные марши, прогулки и променады — это именно то, что могло бы задушить меня насмерть. Я еле доковыляла до магазина, потому что ничего другого мне не оставалось, и сунула свою сумочку в руки перепуганному пану Тадеушу, которого крайне взволновал мой обессиленный вид.

До нужного места мне удалось добраться исключительно благодаря крайне интересной мысли: каким чудом я могу так долго идти пешком? Оказалось, на этот раз мне не пришлось сражаться с пыточными почестями, от них отказались, возможно, под деликатным нажимом пана Тадеуша. Дверь на улицу находилась рядом, а за порогом ждал автомобиль. Вот ведь чертовщина, если бы я приехала на своем собственном автомобиле, именно здесь бы и парковалась. Никаких тебе пеших марафонов! А ведь столько раз я себе обещала, что буду поступать разумно!

Целый месяц я страшно болела.

Понятия не имею, чем меня пользовали, но мой организм оказался умнее всей Академии медицинских наук.

Он потребовал от меня картошки.

Одному богу ведомо, сколько картошки я слопала за две недели. Ничто другое меня не интересовало, я жаждала картошки — и ничего больше. Через две недели болезнь прошла, как рукой сняло, и от картошки я тоже отстала: принялась ее есть как обычно, раза три в год.

Ко мне повадились ходить в гости ежи. Как минимум шесть штук, целая семья, мой дом они облюбовали в собственное владение.

А я все забываю купить каких-нибудь безвредных красок, чтобы пометить зверюшек, потому что не могу ручаться, что их шесть, а не больше. Два — совсем большие, несомненно, папаша с мамашей, два средних и два совсем маленьких, хотя насчет маленьких и средних я не совсем уверена. Могу ошибаться, потому что в гости ко мне они ходят по одному, парами и тройками, один раз с коллективным визитом пришло шестеро, отсюда и моя уверенность, что их минимум шесть. Жрут они, как мясорубки.

Если верить картинкам в детских книжках, ежик — существо травоядное, но я начинаю в этом сомневаться. Я сама лично для них нарезала роскошное яблоко на маленькие кусочки, так ни один из них даже носом в сторону яблока не повел, зато они с таким аппетитом трескали выставленные для кошек мясо и сухой корм, что у соседей слышно было чавканье, хруст и сопенье.

Ну и ладно, неужели я зверюшкам еды пожалею? Только вот на передний план выходят некоторые недостатки ежиков, которые могут довести до полного отчаяния.

Во-первых, от колючих пришельцев страдают кошки. Ни одна кошка не тронет ежа, да и никакой разумный пес не станет этого делать. Так вот, бывает, что кошки не могут даже спокойно позавтракать, потому что утыканный иголками зверь уже суется рылом то в одну миску, то в другую, а несчастные кошки с мрачным омерзением на мордах пережидают вопиющую несправедливость.

Во-вторых, еж идет напролом, как танк. Его не интересуют препятствия, они для него просто не существуют: клумбы цветов, только что посаженный кустарник — он ничего не обходит, всё топчет, мнет и калечит.

Кот лежал себе спокойно на террасе, развалившись на солнышке, так ежик напролом устремился прямо на кота, ни на волосок не свернув в сторону, с явным намерением промаршировать прямо по бедному животному. Ясное дело, кот сорвался с места и ошарашенно отпрыгнул.

В-третьих, я с грустью должна констатировать — ежи гадят где попало. По утрам вся терраса у меня была разукрашена следами жизнедеятельности гостей, причем даже миска с остатками еды и блюдце с молоком не избегали их безобразий.

Из страха разгневать пани Хеню я должна была как-то отреагировать на этот ужас, потому что терпеть подобное безобразие пани Хеня не стала бы. Поэтому я ежей перехитрила.

Я кормила кошек, но потом, если в мисочках оставалась еда, а приходили два-три ежика, я, так и быть, позволяла им воспользоваться остатками, бдительно карауля, чтобы они не переедали. В помощь мне был только инстинкт и ничего больше. После я выхватывала остатки из-под носиков ежей и ставила их повыше, туда, куда коты забраться могли, а ежи нет.

Эти манипуляции помогли, к террасе вернулись чистота и порядок, потому что недокормленные ежи шли искать себе десерт куда-то еще, но мне, честно говоря, было их жалко. Бедные разочарованные зверюшки…

Я уже не оставляю вечером полные миски еды, во всяком случае, не на полу. Кошки немного сбиты с толку, но каким-то своим кошачьим образом они отыскивают свою еду на столе или на прикрытой доской клетке, потому что утром все миски вылизаны до блеска.

Но это еще не всё. Оказалось, что масштаб бедствий куда больше, потому что ежи поселились в кошачьем домике.

Если учесть, что территория, которой я располагаю, с гулькин нос, кошачьи домики сейчас стоят один на другом, образуя роскошные двухэтажные апартаменты. В последнее время я стала замечать, что на вторых этажах как-то очень тесно, а на первом не видать ни хвостика, ни сверкающих глазок. Ну и ладно, в конце концов, это их кошачье дело, не моей бабки бигуди. Только в начале лета выяснилось, в чем дело — на нижних этажах поселились ежи и основательно их загадили. Теперь нижний домик застрахован от непрошеных квартирантов прибитой к порогу доской. Еж через такое не перелезет, а кошки ее даже не замечают.

Мне нужно было с самого начала заняться обогащением плодородной садовой земли. Увы, в страшной суете переезда я не сделала самого важного: не сняла и не вывезла верхний слой утоптанной на стройке глины, заменив ее слоем чернозема.

Есть способ, которым блистательно пользовалась Алиция, превратившая у себя в саду землю просто в черное масло. Ее опыт я сначала применила на семейной делянке в Окенче, а потом уже и в этом доме. Пан Рышард сколотил мне деревянный ящик и приволок довоенный котел для кипячения белья.

В котел в равных долях закладываются крапива, хвощ и ромашка. Их нужно как следует утрамбовать, залить водой, закрыть крышкой и оставить недель на шесть как минимум. Далее следует вылить забродившее месиво в ящик с садовой землей, размешать и снова дать постоять месяца три. Затем снова перемешать с садовой землей и рассыпать по саду, на сколько хватит.

Постепенно обогащенный слой становится всё толще и наконец превращается в то самое желанное «черное масло». Питательные вещества по закону всемирного тяготения стекают вниз и питают корни растений.

Я решила еще поработать над рецептурой. Проявить, так сказать, фантазию. Для начала я добавила в состав сухой коровий навоз. Я купила пару мешков навоза и садовую землю и рассыпала ее в саду. Сначала толстый слой земли, а потом тоненький слой порошка коровьего навоза.

После моих трудовых усилий ночью разразился ливень. Рано утром, сосед, высунувшийся из-за живой изгороди, обратился ко мне:

— Проше пани, скажите, у вас случайно скотина не сдохла? Запах просто ужасный…

— Нет, это навоз, коровий. Натуральное и полезное удобрение. Просто из-за дождя запах усилился. Мы сегодня примем меры.

— A-а, ну ладно, тогда все в порядке…

Коровий навоз засыпали землей, и с той поры он проявлял исключительно полезные свойства, а не запах.

Я продолжила сельскохозяйственные эксперименты и приготовила в котле еще одну порцию компоста. Я предусмотрительно предупредила пана Рышарда, чтобы он отследил момент, когда у кого-нибудь из его работников будет сильный насморк. Я попросила прислать заболевшего ко мне, чтобы он помог перелить пахучее сокровище и перемешать с землей. Работники у пана Рышарда были молодые и здоровые, насморк к ним не цеплялся. Он прислал двоих, и только с началом работ парни поняли, что их ждет.

— Мать честная! — ахнули они, скривившись, но компост перелили и перемешали.

Ящик для компоста находился уже с другой стороны моего дома, возле помойки. Ошеломленный сосед с другой стороны очень вежливо, но напряженно поинтересовался — не от моего ли участка идет этот необыкновенный аромат и долго ли он продержится? Я не только успокоила соседа, но и завербовала, теперь он тоже готовит компост.

Горести продолжали тянуться, как жевательная резинка.

На меня сильно обиделась Тереса, что я не согласилась стать ее компаньонкой, а вскоре здоровье у нее стало стремительно ухудшаться.

После возвращения из Канады и похорон моей матери она поселилась в Урсинове. Я старалась как можно скорее приспособить ее к реалиям новой жизни.

К тому, что я постоянно рядом, Тереса привыкла чуть ли не с момента моего рождения. Визиты к родне, празднование Рождества у родственников, которых она не видела долгие годы, посещения кладбищ, поездки на отдых и тому подобное… Я рада была ей помогать, но, к сожалению, с каждым годом не становилась моложе.

Был такой случай. Тереса решила съездить на кладбище. День был воскресный, середина октября, теплынь и солнышко. Я сидела за компьютером и упорно работала. Вдохновение выстреливало гейзером, я просто-таки не успевала записывать. В самый разгар позвонила Тереса и настойчиво намекнула, что, раз такая замечательная погода, надо ехать на кладбище. Она добавила, что через две недели, в начале ноября, на погосте будет форменная толчея, а сейчас можно спокойно привести могилу в порядок.

Я запротестовала. И речи быть не может, у меня самый разгар работы, я на пике вдохновения, и мне сейчас не до поездок! Тересу к тому времени я уже немного выдрессировала, потому что раньше она не терпела возражений, а просто приказывала, теперь же смирилась и особо не упорствовала.

Но рабочий настрой Тереса мне сбила. Текст у меня застопорился и захромал. Может, семья с того света вмешалась, то ли обиженная муза решила показать мне то, что у нее пониже спины. После нескольких попыток вернуть прежний настрой стало понятно, что я уже работать не могу. Я позвонила Тересе и крайне неохотно объявила, что поеду с ней на кладбище, так и быть.

Я заехала за ней в Урсинов, и мы двинулись на Брудно. Но дальше было так. Я остановила машину у кладбищенских ворот, но Тереса наотрез отказалась выходить, потому что народу было столько, что яблоку негде было упасть.

О том, чтобы нормально припарковаться, нечего было и думать, я десять минут ждала в плотной пробке, чтобы проехать дальше.

Так мы и не побывали на кладбище.

Домой я доставила Тересу только через час. Милейшая прогулка. Вот так и бывает, если я что-то делаю вопреки своему желанию или исключительно по доброте душевной и из чувства долга. Надо уяснить себе — раз моя душа протестует, лучше и не начинать. К сожалению, у меня это плохо получается.

После экскурсии к кладбищенским воротам Тереса взяла некоторую паузу и уже не цеплялась ко мне с просьбами так часто.

К ней стали цепляться различные хвори, с учетом ее возраста — просто мелочи, но на них уже было нельзя не обращать внимания. Появилось мерцание предсердий, Тересу забрали в больницу, где ей совсем не понравилось, приступ быстро купировали, и она немедленно решила возвращаться домой.

Приближалась Пасха. Наш семейный врач, который уже долгие годы берег здоровье болезненных членов нашей семьи, планировал на праздник поехать к семье и заклинал меня всеми святыми, чтобы я задержала Тересу в больнице. Я обещала, что постараюсь, доктор спокойно уехал, а Тереса немедленно проявила неуживчивый характер своих предков по женской линии.

В Страстную пятницу она позвонила и заявила, что выписалась. Тереса потребовала, чтобы я приехала в больницу, взяла у нее ключ от дома, поехала к ней, прихватила ее одежду и привезла в больницу. Ну а потом отвезла ее домой. Она сообщила, что уже стоит возле больничного лифта и ждет меня. Пришлось поторопиться.

Остро встала проблема сиделки. Может быть, если бы состояние моего здоровья было хоть немножко получше, я бы с Тересой малость пожила, хотя не могу сказать, что смогла бы за ней ухаживать, так как сама мысль о медицине мне неприятна. Увы, это был период, когда состояние моего здоровья мало чем отличалось от ее собственного, и я начала вызванивать наших знакомых сиделок. Одну я сразу поймала, и надо сразу отметить, что это была замечательная опытная сиделка, милая и доброжелательная, много раз помогавшая нашей семье. Она оказалась свободна на тот момент и приступила к своим обязанностям.

К сожалению, и на солнце есть пятна. Был недостаток и у сиделки. Эта женщина всегда лучше знала, что требуется ее больному. Пациент — существо капризное, раздражительное, упрямое, только голову морочит. Но у нашей сиделки не забалуешь. Пациент должен скушать и выпить именно то и столько, сколько она дала, принимать лекарство точно по часам и не плясать по квартире вприсядку, а тихонечко лежать в кроватке. Можно, конечно, развлекать пациента разговорами, но на этом точка, и пусть не выпендривается. Сиделка словно была создана для Тересы. Она ведь тоже лучше знала, что кому надо…

Потихоньку здоровье к Тересе вернулось, и тут она получила приглашение от Лильки приехать в Чешин. Мы с Тересой в Чешине уже бывали, ей там понравилось, она заявила, что охотно бы поехала к Лильке еще, но только при одном условии: со мной вместе. Правда, мне не нужно с ней в Чешине гостить, я просто ее отвезу туда, потом вернусь в Варшаву, а попозже за ней приеду…

Кто знает, может, я и согласилась бы, если бы не одна мелочь — Тереса во время любой поездки охает и ахает от малейшей неровности, кочки, ямки. В Чешин и обратно под такой аккомпанемент… Нет, это выше моих сил, Тересино уханье разве что глухой пень вынесет…

И что я, собственно, стала брюзжать на Тересу, упокой, Господи, ее душу? Она научила меня делать красивый маникюр, лежать навзничь на воде, она терпела мою мать в Канаде, а в Копенгаген как-то раз даже прислала мне двести долларов…

Да, верно, в последние годы жизни она казалась чрезвычайно избалованной, но этому есть объяснения. Тереса ведь была самой младшей из детей, старшие ее постоянно третировали и обижали. Ей все время приходилось под кого-то подстраиваться, а когда старшие сестры ушли в мир иной, Тереса наконец-то ожила. Можно сказать, показала всем, на что она способна.

Конечно, я для нее оказалась крепким орешком. Меня тоже не мачеха родила и не курица лапой из-под плетня выгребла. Прабабушка одобрительно кивает мне с того света — знай наших!

Я ни разу в жизни из-за Тересы не плакала, а вот ей из-за меня приходилось, правда, нечасто. Зато Томира, племянница Тересы со стороны Тадеуша, рыдала из-за Тересы постоянно…

Я, кажется, поняла, в чем дело. Тереса завидовала молодым. В ее душе пылала прежняя жажда жизни, а к ней примешивалась обида, что она уже не может так же беззаботно развлекаться, как молодежь. А если Тереса не может, пусть и другие не развлекаются. Отсюда всякие глупые Терезины поступки, в результате которых сложилось мнение, что Тереса отличалась кошмарным характером.

Последние месяцы жизни она провела с кардиостимулятором, а умерла так, что дай Бог каждому.

В момент смерти она находилась на кухне. Внезапно пожаловалась на слабость, ее сиделка — чудесная девушка — обняла Тересу, чтобы отвести в комнату и уложить, но Тереса мягко выскользнула из ее рук, упала на пол и умерла. Скончалась с улыбкой на губах. Мне бы так, между нами говоря.

Как могло случиться, что Тереса умерла без вставных челюстей, я не могу понять. Может, ей было неудобно с ними, а вопросы привлекательной внешности ее уже не волновали — неизвестно, но факт остается фактом: Тереса умерла, а зубы остались в стакане.

Заплаканная и перепуганная сиделка (я же говорила — золотая девушка!) настаивала, что нужно вставить Тересе зубные протезы, потому что она вот-вот встретится на небе с Тадеушем, и как она при этом будет выглядеть?

Малгося и Томира запротестовали. Они вовсе не хотели, чтобы Тереса плохо выглядела, просто такая задача им была не по плечу чисто технически. Для всех троих это оказалось непреодолимой трудностью, и тогда девушки решили, что хотя бы оденут ее элегантно.

Разумеется, с пола Тересу сразу подняли и положили на кушетку в спальне, но одеть ее оказалось труднее, чем девушки сначала подумали. Ведь пока приехал доктор, пока он выписал свидетельство о смерти, прошло много времени, и наступило трупное окоченение. Видимо, что-то Тересе в этих манипуляциях не понравилось, потому что уже после смерти она дала Томире в зубы.

Втроем девушки одевали Тересу в ее любимое платье, трудно это было невероятно: ни повернуть тело, ни согнуть, две девушки с одной стороны кушетки, Малгося с другой. Ни с того ни с сего тело перевернулось само, и окоченевшая рука, твердая, как полено (это вполне естественно), с мощного размаху заехала Томире по скуле. Аж эхо разнеслось. Малгося сказала, что никогда в жизни она никому не признается, какой дикий приступ хохота напал тогда на нее.

В итоге зубной протез зареванная сиделка положила Тересе в гроб. На мой взгляд, надо было бы туда же добавить слуховой аппарат. После этого даже удивительно, что на похоронах Тересы уже никаких глупостей не приключилось.

Предсвадебная лихорадка у Моники началась за три квартала до свадьбы. Летом она приехала в Варшаву шить свадебное платье.

Это платье ей чуть ли не с рождения торжественно пообещала жена Зосиного брата, у которой было свое модное ателье.

Нужно было выбрать фасон, материал, купить этот самый материал и так далее. Обсуждение моделей из журналов мод проходило у меня дома, и — удивительное дело! — мы все трое — моя невестка, внучка и я — выбрали один и тот же фасон. Внучка — я еще понимаю — имеет право на бабушкины гены, но невестка и свекровь просто обязаны расходиться во мнении, а тут совсем наоборот. Может быть, сыграла роль профессия? Зося тоже училась на архитектора.

Первая примерка прошла замечательно, а следующая планировалась на Рождество.

И снова оказалось, что все превосходно, платье получается сказочное, только вот страшная проблема — нет туфель. Ну нет на белом свете свадебных туфель, достойных ножек Моники, — и точка. Девушки, разумеется, искали туфли по Интернету — ничегошеньки, все ужасно уродливые. А Моника хотела необыкновенные туфельки, и я с ней в этом вопросе совершенно согласна.

Я на собственном опыте убедилась, что ни в одном обувном салоне, ни на одной витрине не видела достойных свадебных туфель. Иногда на полке сиротливо стояла какая-нибудь убогая пара, от силы две — и привет… Удивительный неурожай на хорошую обувь.

В Варшаве, ясное дело, мои девушки опять метались по магазинам в поисках достойной обуви. Они все праздничные рождественские дни посвятили покупкам пополам с примеркой. Платье шикарное, не передать словами, а туфель всё нет!

В предпоследний день перед их отъездом я отправилась в парикмахерскую, где, кроме меня, обслуживалась еще одна клиентка.

Известное дело, что женщинам рот дан для важных разговоров, а вот мужчинам он служит главным образом для поглощения питательных вещества в твердой и жидкой форме.

Я поделилась с этой пани своими проблемами, немедленно встретила полное понимание, даже парикмахерши подтвердили, что хорошие свадебные туфли — редкость, причем непонятно, почему. Клиентка, которая уже собралась уходить, но задержалась на минутку, вспомнила, что пару дней назад видела симпатичные туфельки в «Панораме», конечно, по заоблачной цене, но очень красивые. Мы с ней уточнили, что считать красивым, и на том расстались.

Приехав домой, я по мобильному немедленно отловила своих милых дам, которые как раз возвращались, нагруженные покупками. Я настоятельно потребовала, чтобы они заехали в «Панораму», и черт с ними, с ценами! А вдруг это именно то, что надо!

В результате счастливая и сияющая Моника вернулась с роскошными туфлями, именно такими, о каких мечтала, идеально подходящими к платью, даже цена ее не огорчила. И это понятно, я ведь сразу сказала ей, что туфли — это свадебный подарок от бабушки. Сейчас и не вспомнишь, кому, что и когда я купила, но я так обрадовалась свадебным туфлям Моники и так ими горжусь, что не могу не похвалиться. В конце концов, если не туфлями, то чем еще?

Прошедший год вообще-то был неважнецкий, но некоторые утешительные моменты всё же находились.

Вот, например, весной на меня напала очень неприятная хворь — паралич правой руки. Рука то немела, то словно ее иголками кололи. Я не знала, что с этим делать, и очень переживала. Когда же, уже осенью, я обнаружила, что не могу надеть одежду с длинными рукавами, решила принимать меры.

Я стала разыскивать замечательного хирурга-ортопеда доктора Венгжина, который когда-то спас меня от вечной инвалидности, но, к сожалению, оказалось, что доктор умер несколько лет назад. Меня это так огорчило, что я совершенно отвернулась от медицины. Вместо врача я нашла массажиста, который занимался реабилитацией спортсменов. Он мгновенно понял, что со мной творится, и даже сказал, что сам страдал такой же пакостью. Градация боли на сеансах его массажа выглядела следующим образом (заранее предупреждаю, что никакими эвфемизмами я пользоваться не буду. Сейчас даже в литературе высокого стиля используются выражения простые и понятные городским и сельским жителям):

— Больно? — спрашивал массажист.

— Больно… — кривилась я в ответ.

— А сейчас?

— Еще больнее!

— А здесь?

— Кур-рва мать!!!

Больше массажист меня не опрашивал. Оказалось, что моя личная хворь не какое-то новое и неизвестное науке заболевание, у нее есть свое строго научное название, и для лечения следует применять определенный сбор трав. Требуется применять настой внутрь и делать припарки. Ну и отлично, мне очень даже понравилось. Пить травки — дело несложное. А вот горячие припарки-катаплазмы…

Попробуйте, пожалуйста, одной рукой положить на плечо обжигающую травяную массу в марлечке, прикрыть это пленкой, сверху водрузить толстый слой ваты, чтобы не остывало, и все это сооружение крепко прибинтовать.

Однако муки мои постепенно сходили на нет, и через два месяца у нас с массажистом состоялся такой разговор.

— Так больно? — подозрительно спрашивал он.

— Нет.

— А сейчас?

— Нет.

— А здесь?

— Тоже нет.

— А тут?

Я рассердилась:

— Ну почему вам так хочется, чтобы мне было больно? Ну не болит, я с этим ничего поделать не могу! Я уже могу держать руку в кармане и застегивать юбку на попе! Не болит, и всё тут!

— Так, значит, я вас вылечил?! — изумился массажист.

Гениальный специалист!

Остаток смеси лечебных трав я положила в коробку из-под обуви и тем самым осчастливила своих кошек безмерно. Они просто с ума сходили по этой коробке, не могли от нее оторваться. Меня это недолго удивляло, так как я вспомнила, что в рецептуру входила малая толика валерианы, совсем чуть-чуть, но кошкам для безразмерного счастья вполне хватило.

Не устаю повторять: во всех горестях и невзгодах обязательно найдется какой-нибудь утешительный момент, может, и маленький, и только один, но зато какой!.. Словом, надо ценить, что имеешь!

Здоровье мое постепенно приходило в норму, правда, не так скоро, как мне бы хотелось. События того периода я помню фрагментарно. Роберт по моей просьбе делал записи на листочках, но потом часть листочков потерялась.

В следующее путешествие меня собирали Зося и пани Хеня. Без пани Хени не обошлось бы, потому что мои вещи она знает лучше, чем я. К тому же на каждое предложение взять на всякий случай ту или иную вещь я отвечала согласием. Что мне, жалко? Я настаивала только на том, чтобы до самого французского Ла-Боль мне не нужно было бы вытаскивать свой чемоданище из багажника.

Решение вполне правильное, потому что на кой ляд мне в Берлине или Амстердаме три купальных костюма или вечернее платье и лодочки на шпильках? В Ла-Боль они тоже мне пригодились бы, как телеге пятое колесо, но мало ли что может подвернуться в Европе? Я тертый калач и точно знаю: стоит отказаться что-нибудь взять с собой, как обязательно окажется, что это и есть жизненно важная вещь!

Кстати, о трех купальниках. В Ла-Боль стояла чудесная погода. День за днем небо оставалось чистым и ясным, как хрусталь. Если учесть интенсивность водных процедур, то я постоянно сушила на балконе купальный костюм, жаркое солнышко исправно делало свою работу. Один купальник сох, второй я надевала. Получалось идеально.

И вот как-то раз я отдыхала в салоне между двумя процедурами. Вдруг послышался какой-то странный шум. Я подняла голову, огляделась и увидела, что по оконным стеклам барабанит сильный ливень. Господи, просто водопад! Я выглянула из окна — так и есть. На балконе со вчерашнего дня болтался мой купальный костюм. Замечательно! Второй костюм был на мне, но и он через пару минут станет мокрым.

И тут я обрадовалась, вспомнив, что прихватила из дома еще и третий купальник. Зачем я это сделала, сказать вам не могу. Так что какой-то смысл в лишнем багаже все-таки есть.

По дороге в Ла-Боль мы остановились переночевать в Берлине. Правда, адрес гостиницы мы не уточнили, а наш навигатор упорно домогался точного адреса.

До гостиницы мы все-таки добрались нормально, но тут начались приключения.

Все нормальные люди, получив ключи от номеров 209 и 210, едут в лифте на второй этаж, поскольку такую нумерацию используют отели во всем мире. Действительно, на втором этаже тянулись комнаты с номерами больше двухсот, но наших там не оказалось. Мы обошли весь этаж, сунули нос в самые темные закоулки — безрезультатно. Тут нам пришло в голову вернуться вниз на ресепшн и спросить дорогу.

И оказалось, что нужно сначала подняться на четвертый этаж, найти лифт, который считает, что он находится совсем даже не на четвертом этаже, а на третьем, спуститься на первый этаж и там уже искать наши комнаты, потому что на самом деле это будет не первый, а второй этаж. Наши комнаты прямо рядом с лифтом, только вот до лифта на четвертом этаже нужно долго идти. Какое счастье, что у меня все чемоданы на колесиках!

Роберт записал весь этот бред на листочке, и это было первое приключение.

В Амстердаме к гостинице можно подъехать только до десяти утра. Потом нужно съехать на стоянку в глубокое подземелье и сражаться с лифтом, чтобы вывезти багаж с минус шестого этажа. В гостинице надо подняться на лифте на второй этаж, пройти длинным коридором к другому лифту и попасть на третий этаж. На третьем этаже номера комнат почему-то начинаются с двойки — вот такая система нумерации по-голландски…

Приехали мы на место. Гостиница — вот она, вход виден, а подъехать не получается. Дебилка на ресепшн радостно объясняет, что подземная стоянка, конечно, есть, только въезжать нужно с другой стороны и спуститься на лифте…

Да чтоб ей в том лифте повеситься и в подземельях закопаться! Ясное дело, что личного участия я в подобных акробатических трюках не принимала и только позже узнала, что лифт в этом каземате здорово напоминал подъемное устройство из парижского отеля «Дуази». В вышеназванном отеле проклятый лифт сначала не хотел пропускать в себя багаж, потом отказывался выпускать его обратно и в итоге перекусил мне одну из сумок пополам. Лифт в Амстердаме отличался таким же характером, а ведь, на беду, багажа было куда больше. Сплошное веселье, честное слою!

В Амстердаме мы решили провести долгую и подробную экскурсию по городу, посетить прославленный район шлюх. Был запланирован визит в казино. Упорно посещая все европейские игорные заведения, я как-то упустила из виду это злачное место в Амстердаме.

Казино оказалось смешное и трогательное, забитое игровыми автоматами. Серьезная же игра, в том числе рулетка, начинается гораздо позже, вечером.

Учитывая свое не самое лучшее самочувствие, я решила довериться игровым автоматам, тем более что наибольшая ставка составляла двадцать пять грошей… В смысле, еврогрошей… Я всё никак не могу запомнить эти центы или сантимы… И тут произошло такое! Я выиграла пять тысяч. Не грошей, а евро!

Дети мои не поверили своим глазам. Радости не было предела, потому что в последнее время удача нас не баловала. Мои развлечения заняли довольно много времени, поэтому, когда мы возвращались в гостиницу на поздний ужин, я высказалась:

— Сегодня на шлюх не пойдем!

Зося от хохота согнулась пополам. Это прозвучало так, будто мы ежедневно таскались на улицу красных фонарей и не пойдем только сегодня, в виде исключения.

Самочувствие подводило не только меня, но и Зосю. Здравоохранение в Канаде очень похоже на наше — плановой необходимой операции тоже приходиться ждать до морковкина заговенья. У Зоей совсем отказал желчный пузырь, была назначена дата удаления, но, увы, только после отпуска.

Вернувшись в Польшу, она еще пыталась есть, как нормальный человек, но очень скоро поняла, что придется во всем себя ограничивать. Никакого жирка, никаких вредных вкусностей, только сухарики, овощи, вареное мясцо — всё пресное и несоленое. Я приготовила тушеного цыпленка, только ножки и грудки. Ничего более достойного мне найти не удалось. Но Зося еще раз проварила мясо во второй воде, чтобы окончательно изгнать последние капли жира.

Не могу вспомнить, чем же она питалась в пути… О, вспомнила! Картошкой!

На трассе Кабур — Довиль — Трувиль мы побывали во многих ресторанчиках и кабачках в поисках персонала, умеющего прислушиваться к просьбам клиентов. Мы умоляли не подавать Зосе соусов, не поливать блюда маслицем, не подсовывать грибочков и прочих опасных продуктов. Оказывается, такую просьбу не так уж просто выполнить. Шеф-поваров подобные требования страшно напрягали — ну не привыкли они готовить без жира и приправ!

В Кабуре нам очень понравился ресторан при казино. Именно в этом заведении Зося окончательно перешла только на вареную картошку и привела повара в отчаяние, потому что три раза отсылала заказанное блюдо на кухню, так как картошку поливали соусом или маслом.

Наконец, повар уразумел, в чем дело, и Зосе принесли картошечку, посыпанную только укропом. От тарелки веяло горьким разочарованием повара.

По истечении некоторого времени я, оставшись в Ла-Боль одна, как-то раз очень захотела картошечки. Не какой-нибудь там фри, а такой вареной, политой маслицем или растопленным смальцем. И я… не осмелилась ее заказать! Я боялась, что во всех ресторанах надолго запомнили мою невестку…

Кулинарных стрессов в Ла-Боль я пережила немало. Питание в ресторане оздоровительного центра оказалось таково, что невольно думалось — питаться всем этим должна бы Зося, а не я. Диетическое, пресное — смотреть тошно. Знаете, я жалею, что не стибрила меню. Я бы даже охотно купила его копию без всяких там кожаных обложек с золотым тиснением, только содержание. Чего там только не было — овощи тушеные, на гриле без капли жира, пустые жиденькие супчики, противные как мазовецкие пески, рыбка на пару, салатики черт знает из какой травки.

Моя душа такой пищи не принимала, я питалась, как обычно, в казино, устрицами, мидиями, сырами, да еще паштетиком из гусиной печенки, потому что с устрицами красное вино у меня как-то не пилось.

Правда, два раза я из чистого любопытства поела в оздоровительном центре. Один раз я заказала блюдо с мидиями, которых обожаю, а в оздоровительных учреждениях не подают, отсюда и мои трапезы в казино. Жаль, что я не получила то меню, потому что ни за что не могу вспомнить, как называлось блюдо, которое мне подали. Принесли мне что-то вроде жидкого супчика в вазочке, в котором действительно плавали мидии-малютки, но ровно четыре штучки, скорее всего, копченые, потому что на обычные вареные они были совершенно не похожи. Я даже не смогла это съесть и вообще потеряла аппетит.

Второй раз я решила заказать карпаччо с помидорами. Я знаю, что такое карпаччо и что такое помидоры, размеры порций, которые там подавались, я уже тоже успела изучить. Вот и подумала: возьму-ка на пробу, а потом, если останусь голодной, закажу что-нибудь нормальное вдогонку.

Принесли мне большую тарелку с тремя видами помидоров, нарезанных тонюсенькими ломтиками, так что, собери я их вместе, не хватило бы и на целый помидор, к помидорам — семь маленьких креветок, я их специально сосчитала, три веточки рукколы, сверху всё сбрызнуто оливковым маслом. Я блюдо посолила, поперчила и съела.

И с невероятным изумлением поняла, что просто объелась! Куда там что-то еще заказывать, переварить бы съеденное.

То ли погода повлияла, то ли начатое еще в Варшаве лечение сыграло свою роль или редчайшее выключение организма из повседневной кутерьмы, только на проклятые десять ступенек в гостинице я легко взбегала, держа руки в карманах и ни разу не остановившись передохнуть. Взбегала не галопом, иногда просто спокойно поднималась, но без позорной одышки. Как обычный человек среднего возраста, а не парализованная Баба Яга.

Не буду спорить — положительную роль сыграло ограничение курения, к которому меня уже давно тактично склоняли. Никто не принуждал, просто настоятельно посоветовали, и я поддалась на уговоры.

Я впервые столкнулась с европейским запретом на курение в общественных местах, и меня это даже заинтересовало. Даже, честно говоря, слегка рассмешило.

Хорошо, я понимаю, люди должны дышать, без этого им не обойтись. Чистый воздух, то есть кислород, это замечательно, не следует портить сигаретами воздух в помещениях, в которых находятся дети. Взрослые люди, страдающие заболеваниями дыхательных путей, тоже должны иметь определенные права: они делают покупки в магазинах, едят в ресторанах, потому что не желудком страдают, а легкими, в таких заведениях тоже курить не следует, и к этому никто не цепляется. Всё правильно, но при чем здесь игорные заведения, ведь детей в казино, слава богу, никто не пускает?

По таинственным причинам к казино отношение более терпимое, чем к борделям. Бордели безапелляционно осуждают. Правда, это не помогает, давным-давно известно, что тут никакими запретами не поможешь, законники сами не без греха — для иных это просто дом родной.

Кстати, а есть ли запрет на курение в борделях? Мои знания в этой области очень ущербные, потому что как-то так сложилось, что я никогда в жизни не была ни в одном борделе.

Так почему же в казино нельзя курить, а в борделе можно? Это я просто вежливо спрашиваю, меня интригует сама постановка вопроса. Ни в казино, ни в бордель никто никого силой не толкает, каждый посещает эти заведения добровольно. К тому же лица, несущие полную ответственность за порядок в казино, никогда не пустят туда несовершеннолетнего гражданина, чего нельзя сказать о борделе.

Так вот, в несчастных казино ввели строгий запрет на курение, и это беспредельная глупость, просто даже смешно. Неужели люди приходят в казино лечить бронхи и сердце?

Правда, реверанс в сторону курильщиков сделали, почему бы и нет? Соорудили для курильщиков клетушки. Место там обычно на двух-трех человек, не больше. Один раз я зашла в такой закуток, и там торчали два мужика, при этом один курил, а второй нет, он явно просто составлял компанию первому. Я в мгновение ока приняла решение потеснить его оттуда: если мне нельзя курить вне клетушки, ему нельзя торчать здесь без сигареты. Или ты куришь, котик, или пшел вон! По-моему, он почуял мои намерения, потому что смылся, не успела я открыть рот.

Только в одном-единственном заведении в Ла-Боль курилка была изысканно обустроена. Тут тебе и окно в сад, и столики, и кресла, и пепельницы…

Другое дело, что ограничение мест курения точно благоприятствует здоровью. И что? Казино превратятся в оздоровительные центры?

Среди разнообразных впечатлений, то стрессов, то блаженства, у меня возник конфликт потребностей. С одной стороны, мне жаль было заканчивать лечение, а с другой — мелкие пакости все же изрядно надоели.

Как правило, в каждой своей поездке я пользуюсь пугающим количеством электрических приборов: зарядка для сотовых, кабель для ноутбука, мышь, чайник (чтобы делать ингаляцию в удобное время), аппарат для ингаляции, грелка, лампочки… А в комнате, как правило, только одна розетка, максимум — две, причем преимущественно под столом на уровне пола. Дома у меня все подключено с умом. Пани Хеня, которая боится электричества еще больше, чем я, обходит эти змеиные клубки проводов десятой дорогой. А здесь приходилось оставлять на полу переплетение проводов, причем горничная не церемонилась с ними, и мне каждый раз приходилось проверять, что именно она шваброй выдрала из розетки. Случалось, что по два-три раза в день приходилось ползать по полу вокруг проводов. Мне это изрядно надоело.

Малгося позвонила и отрапортовала, что механизм открывания калитки с пульта управления починили.

— А книжки про котика пришли? — спросила я.

— Нет.

Опять стресс!

— Ладно, это я улажу, когда приеду…

Книжки про котика не выходили у меня из головы. Ежи дал мне почитать первый экземпляр, и я впала в экстаз.

Я немедленно потребовала продолжения, потому что на последней странице было указано, что их тридцать штук. Малгося договорилась по телефону о пересылке, я заплатила за все сразу и получила первые пять. Потом, тоже по пять, стали приходить остальные книги.

Первые я проглотила залпом, и, наверное, именно эта литература спасла остаток моего здоровья еще до отъезда на лечение.

Потом я стала их перечитывать, потому что решила, что не буду читать продолжение, пока не получу все до конца. Вскоре пришли очередные посылки, последняя — почти в момент отъезда, и это была единственная вещь, которую я лично засунула в чемодан. Я даже не вскрыла посылочную упаковку.

Теперь у меня уже пятнадцать книжек. Я позволила себе взять в поездку все, что у меня было, чтобы всласть почитать. В Ла-Боль, прочитав десятый том, я принялась читать как можно медленнее и перечитывать уже прочитанное, чтобы продлить удовольствие. Я вскрыла последнюю пачку книг, спрятав предыдущие в багажник…

В пятнадцатом томе были указаны сроки высылки очередных книг, и четвертая посылка должна была уже ждать меня дома, и что?! Малгося говорит, что ее еще нет!

Я всерьез разволновалась и с трепетом ждала возвращения домой.

В Париже у меня был забронирован отель…

Господи, что за проклятие преследовало меня с этими гостиницами?! Отель «Сесилия» бронировал мне Роберт, находясь в Канаде. Он тогда сделал всё оптом, и, конечно, произошла путаница с числами.

Каким образом люди, имеющие со мной дело, могли так поглупеть, я понятия не имею, ведь сумасшествие не заразно, а я не вмешивалась в процесс… Как здравомыслящие люди не заметили, что Роберт вписал в бронь тридцать первое сентября? В листе бронирования в «Сесилии» четко значились три дня и две ночи: 30 и 31 сентября, отъезд первого октября.

Наконец, мы выяснили, что в сентябре тридцать дней, но я до самого конца не была уверена, не путаю ли я что-нибудь еще.

Не знаю, писала ли я где-нибудь еще об этом, на всякий случай повторюсь. Всех пациентов оздоровительного центра в Ла-Боль предупреждают, что каждый, невзирая на возраст, должен отвести себе две-три недели на отдых после прохождения лечения. Только после отдыха проявляются позитивные результаты лечения. Без отдыха весь курс процедур может пойти коту под хвост. Я как раз начала этот период отдыха, но жизнерадостности во мне не было ни капли.

Счастье еще, что по дороге нам необыкновенно повезло. Через Германию мы ехали в пятницу, там что-то праздновали, поэтому получились удлиненные выходные. Лишенные грузовиков автострады были почти совершенно пусты, просто глазам не верилось.

Обрадованный таким везеньем Витек решил доехать до Вроцлава, чтобы на следующий день сократить наши пытки и муки на родных дорогах, и он был прав. Я почти поверила, что семь неудачных лет потихонечку сползают со своего пика, потому что в то, что они заканчиваются, я верить боялась. Но всё-таки какой-то свет в конце тоннеля…

Наконец-то я оказалась дома, где меня ждала Малгося.

Внутренним взором я увидела, как будет выглядеть мой послелечебный отдых, особенно с того момента, когда Витек с Малгосей выволокли из машины все мои чемоданы и мой холл превратился в филиал цыганского табора. Единственным четким ориентиром в горе вещей был чемодан с лекарствами.

Если честно, то меня лично сейчас интересовали только книжки про котов, и они, разумеется, вышли на передний план.

Пятнадцатый том у меня был там, где потерять его было невозможно, — в сумочке. Я бы скорее приехала без туфель, чем без этого пятнадцатого тома.

Малгося открыла книгу, прочитала выходные данные на последней странице и забеспокоилась.

— Сегодня суббота, а позвонить можно будет только в понедельник, после девяти. Почему они до сих пор не прислали остальные экземпляры? Мы жалобу напишем!

Я согласилась подождать до понедельника, а что еще оставалось делать? За это время я решила отыскать шестой том и перечитать его еще разок, потому что забыла кое-какие подробности. Где-то же этот шестой том должен быть… Скорее всего, он вместе с вещами, предназначенными в стирку, я их сложила так, чтобы не вынимать до Варшавы. Отлично, только где чемодан с грязными вещами? Мне не хватало ни сил, ни терпения перерыть гору багажа, даже у Малгоси, глядя на эти развалы, опустились руки.

В панике, случайно, мне удалось найти последние четыре тома, все остальные куда-то подевались, зато под руку все время попадались какие-то другие книжки, и разозлило меня окончательно.

С чемоданами происходила форменная неразбериха. Отправляясь в поездку, я везла с собой три чемодана, а по возвращении их стало четыре. На каком-то этапе путешествия дети решили купить мне еще один чемодан. Особый, отличающийся по цвету от остальных, специально для лекарств. Чтобы точно было известно, где всё это медицинское барахло находится, потому что до сих пор я распихивала лекарства по разным сумкам и пакетам и это, сами понимаете, доставляло немало хлопот.

Чемодан был куплен, но оказался слишком большой.

Я отлично видела, что для лекарств он великоват, но не пикнула, потому что чемоданчик уж очень мне понравился. Лекарств, после моего употребления, становилось всё меньше и меньше, поэтому не удивительно, что посторонние вещи стали потихоньку в него перекочевывать, и чемодан, можно сказать, сменил свое назначение. Теперь он стоял в холле, набитый неведомо чем. Содержимое остальных чемоданов тоже оставалось для меня тайной.

Тяжело вздохнув, я приступила к разборке чемоданов. Начала со среднего. Ничего необыкновенного в нем не оказалось, а то, что я из него вынула, легко разнесла в нужные места, главным образом в ванную комнату.

Не помню, в какой очередности я копалась в остальных чемоданах, но по мере продвижения работ пугалась все сильнее — я не нашла подарка для пана Славека, мази от ожогов для Малгоси, подарка для пани Хени, зажигалок с фонариками, которые специально купила себе и Малгосе в Амстердаме, подарка для Ежи, нужных книг, чеков из банкомата, которые нужно было сжечь…

Не отыскала я и четырех книжек про котика. Из одиннадцати взятых с собой в дорогу у меня осталось семь, а тома с седьмого по девятый куда-то испарились. Мне стало нехорошо.

Уже опустошенные и сваленные под лестницу чемоданы я обследовала еще раз, шаря по всем карманам и закоулкам. В результате нашла ключи от дома, о которых понятия не имела, что они находятся в чемодане. Я представила, что бы было, если бы я без ключей вышла и захлопнула за собой дверь и калитку. Честно говоря, воображение капитулировало, успев только подсунуть мне догадку, что сумасшедший дом наконец-то дождался бы меня, потому как я сроду не отгадала бы, где ключи искать!

Горы вещей, сваленных в кучи, остались валяться на полу, и мой дом окончательно стал похож на лагерь бездомных бомжей. Огромную надежду я возлагала на пани Хеню. Так сложилось, что всякий раз, когда что-то бесповоротно пропадало, пани Хеня это находила. Бывает, даже вещь находилась не сразу, но всё-таки она всегда всё отыщет.

И всё же наступил момент, когда мои неприятности мелкими шажками пошли прочь.

Сначала оказалось, что подарок для пана Славека в исключительно элегантной упаковке стоит посреди помойки и прямо бросается в глаза. Сразу после этой находки пани Хеня вытащила из какого-то узелка мазь для Малгоси и нашла подарок, который я приготовила для нее. Затем на свет божий появился подарок для Ежи и стопка банковских выписок, ужасно мятая. А чуть позже пани Хеня, войдя в комнату с книжками в руках, спросила:

— Вы не это искали?

Ура! Четыре пропавшие книжки про котика! Я просто обезумела от счастья.

На следующий день чудо продолжилось — пришла пятая посылка с книжками про котика, в которой лежали шесть томиков с двадцатого по двадцать пятый. Мы с Малгосей усомнились, что правильно умеем считать. К счастью, я нашла в посылке маленький листочек с извинениями, что в четвертой посылке не хватало двадцатого тома, и его положили в пятую посылку. Я едва не рухнула на колени, чтобы вознести благодарственную молитву.

— Вот видишь, Малгося, нет худа без добра! — торжественно сказала я. — Если бы сначала пришла посылка с недостающей одной книжкой, меня бы инфаркт хватил на месте, а теперь я могу только радоваться.

Малгося со мной согласилась.

Именно тогда во мне зародилась надежда, что закончились наконец эти семь горьких и невезучих лет, и мне уже не понадобится принимать «лекарство для крупной собаки», чтобы не рехнуться!

Кстати, объясню, откуда взялось понятие «лекарство для крупной собаки».

Как-то мне нанес визит ветеринар, который следил за моими приблудными кошками. А у меня самой как раз закончился обожаемый успокоительный препарат в черном флаконе. Я попросила ветеринара выписать для меня рецепт, потому что никто мне не сделает такую смесь без рецепта. Ветеринар прекрасно меня понимал, но он был все-таки звериным доктором и для человека не мог выписать рецепт. Поэтому рецепт он выписал, как для крупной собаки весом не менее сорока килограммов. Принимать по три столовых ложки в день. Препарат получала Малгося, и ей стало немножко не по себе, когда пани фармацевт ложками стала измерять содержимое согласно инструкции по применению, подозрительно поглядывая на Малгосю. Она боялась, что мы случайно отравим несчастного пса.

С той поры мой успокоительный препарат стал называться «лекарством для крупной собаки».

Наконец-то настало лето, приехали дети, потому что мы снова планировали совершить поездку по Европе.

Чувствовала я себя великолепно, но с неприятностями приходилось держать ухо востро, расслабляться было рановато. Первая ласточка огорчений мелькнула уже в день приезда детей. Я хотела, как обычно, запечатлеть на фото момент приезда детей, полезла за фотоаппаратом и убедилась, что его нет. Его нет на том месте, где он должен быть. Я осмотрела три столика, проверила буфет, заглянула еще в несколько мест — фотоаппарат как сквозь землю провалился. Так я и не сделала снимков.

Как только улеглась приветственная суматоха, все бросились искать фотоаппарат. Роберт и Витек буквально перерыли весь дом. Пусть аппарат был из дешевых, но ведь работать-то он мог. Бесполезно, фотоаппарат пропал, как в воду канул. Ну, черт с ним, проведу отпуск без фотоаппарата.

Здоровье ко мне вернулось уже в такой степени, что я решила лично принять деятельное участие в упаковке вещей. Для меня это значило — давать ценные указания. Это я возьму, вон то — оставлю, это кладите в тот чемодан, а то — в другой. Я села за письменный стол, чтобы отыскать в ящиках мелкие евро, которые мы специально копили на дорожные сборы и на чаевые. Мы складывали их в старые портмоне.

И в этот момент упаковывающий мои вещи дитятко произнес:

— Мать, а где у тебя ноутбук? Я его сразу проверю, заряжу, и пусть он будет наготове.

— Вон в той черной сумке, — ответила я, шаря в портмоне.

— В какой именно? Тут их две, и обе пустые.

— Не может быть!

— Сама посмотри.

Я наконец-то сосредоточилась на том, что мне говорил сын. Ноутбук просто должен был быть в черной сумке. После того как нужную информацию перенесли в стационарный компьютер, его аккуратно запаковали и оставили в углу. Теперь ноутбук предстояло обязательно найти, иначе вся моя жизнь на отдыхе будет испорчена.

Я отставила евромелочь и моментально учинила следствие.

Для меня проблема пропажи ноутбука разделилась на две части. В первой части я успела вспомнить, что в ноутбуке нет ничего ценного, я на нем с прошлой осени не написала ни единой буковки, а всё его содержимое перебросила в домашний компьютер. Значит, с точки зрения работы я ничего не теряю. Мысль была удивительно утешительной и очень разумной, благодаря ей моя нервная система притихла и не успела меня прикончить.

Во второй части возникла мысль — всё, без ноутбука я никуда не поеду! Эту мысль я отмела мгновенно — ведь можно же купить новый ноутбук!

Вокруг меня царила общая растерянность. Ноутбук — это вам не пуговица. В конце концов все сообразили, что мое решение немедленно купить новый ноутбук самое правильное. И его купили. Осталось последнее: заполнить его новым содержанием. И тут опять незадача.

Все USB-накопители, или попросту флешки, в моем доме всегда назывались «свистками», мне так было проще. У меня их было всего три: одна со всякой всячиной, вторая — с работой для наборщика, а третья — с моими заметками. Все флешки были разного цвета, да еще и с ленточками. Я достала из стола две, и они мне очень не понравились — одна была с ленточкой, а вторая нет.

Вторая флешка была серебристая, похожая на мою, но какая-то не такая. Она сразу показалась мне подозрительной.

— Это что такое? — брезгливо спросила я, поднимая подозрительную штуковину двумя пальцами. — Это же не мой «свисток»!

Тут же разразилась дикая ссора с Витеком, который упрямо твердил, что «свисток» мой, и не надо морочить ему голову. Я была готова выцарапать ему глаза, верещала и тыкала Витеку под нос предмет спора, указывая на разницу. Эта флешка меньше! Другой формы! Без каемочки! И без ленточки! Кто вытащил ленточку? Может, ты?

Ну да, делать ему больше нечего, как только вытаскивать ленточки из моих «свистков»! И откуда эта флешка могла взяться? Сама пришла, что ли?

Кажется, это Роберту пришла в голову разумная мысль проверить, что хранится на этой флешке, используя для этой цели другой компьютер, на котором стояла антивирусная защита. Роберт воткнул «свисток» в разъем, и оказалось, что во флешке сидит мощнейший вирус-троян. Защитная программа остановила врага и спросила, что с ним дальше делать. Посоветовавшись, все решили, что флешку надо уничтожить. Мое дитятко, всегда скорое на радикальные решения, вынес «свисток» за порог и, вооружившись топором, порубил его на мелкие кусочки.

После этих решительных действия сына я задумалась — фотоаппарат, ноутбук и «свисток»… Кто, холера их забодай, побывал в моем доме? Я, конечно, запросто могу посеять и фотоаппарат, и ноутбук, но каким чудом я раздобыла вирус-троян, распространяемый, в отличие от других компьютерных вирусов, людьми?

Себя как виновницу я отмела сразу. Исключила мусорщиков (они не заходили в дом), почтальона (мы с ним всегда решали все вопросы на пороге кухни), слесаря (он не покидал бойлерной), продавцов хвороста для камина (они тоже не входили в дом), словом, исключила почти всех. Мои родные ужасно разволновались, утверждая, что человек я крайне легкомысленный, ведь даже не знаю, когда это всё пропало и у кого есть ключи от моего дома…

Витек сменил дверные замки. Нам так и не удалось вычислить мерзавца.

С мыслью, что это был чей-то злой умысел, согласились все. Этот человек должен был знать, где я храню «свистки», и питать ко мне лютую ненависть, ведь, подсовывая зараженную флешку, он готовился уничтожить плод моих трудов, а тем самым убил бы и меня. Вирус-троян обладает такой убойной силой, что ни один документ перед ним не устоит. Если бы «свисток» воткнули в мой компьютер, вирус покончил бы с моей работой раз и навсегда.

Удивляло только одно — кому это надо? Что за идиотский план — залезть в чужой дом и подменить «свистки»? К тому же нужно быть полным кретином, чтобы рассчитывать на то, что я сама, добровольно воткну что-то в свой компьютер! Я на это не способна…

Честно признаюсь, что жалкий результат вражеской деятельности заставил меня торжествовать. Важные тексты в ноутбуке не пропали, потому что их там не было, «свисток» был обезврежен, а фотоаппарат я уже купила себе новый. Я даже не позволила злодею лишить себя здоровья, потому что украденный фотоаппарат был устаревшей модели, а стоимость ноутбука я пережила, придерживаясь непреложного принципа: лучше расплачиваться с судьбой вещами и деньгами, чем здоровьем!

Мы выехали в путешествие в назначенный срок и в полной экипировке.

Уже второй год нам не везло с гостиницами. На сей раз в Трувиле мы заказали номера в отеле, расположенном возле казино. Комнаты должны были быть с видом на канал и море и как можно ближе к лифту. Оказалось, что номера наши на седьмом этаже, окно выходит во двор-колодец.

После изысканного короткого скандала нам заменили эти каморки на номера на шестом этаже, с видом на море, возле лифта, скромные, но пригодные для временного пребывания. И, разумеется, в первый же вечер…

Даже не знаю, как назвать это явление. Неужели ключи меня тоже невзлюбили? Если судить по последним годам, так оно и есть. Может, это реванш, месть? Я не люблю замки, не люблю баррикадировать двери, плевать я хотела на всякие предосторожности, забываю про них, и все тут. Я хорошо знаю, что нет таких дверей, которые профессиональный взломщик не сможет открыть за пару минут. Я больше намучаюсь при запирании и отпирании замка, чем он.

Ну и как же случилось, что в гостиничном номере я заперлась на ключ? И я даже не отдавала себе отчета в этом вплоть до момента, когда захотела выйти из номера. И тут оказалось, что выйти я никак не могу, номер заперт, а ключ проворачивается в замке только до половины. Я плюнула на это занятие, потому как понимала, что ничего из этого не получится. Памятуя об утреннем скандале по поводу номеров, на ресепшн я звонить постеснялась, зато сразу позвонила своим детям.

Дети мои как раз возвращались с прогулки. Я сразу решила, что выброшу им ключ в окно, а они откроют дверь снаружи. Это была не электронная карта, а обычный ключ, такой здоровенный, с колечком и биркой. Открыть дверь снаружи — плевое дело, поэтому мы сразу приступили к реализации плана.

Зося и Роберт встали под нужным окном, а я в это самое окошко выглянула. И тут мы одновременно поняли, что план выполнить невозможно. Над первым этажом торчал козырек, похожий на маркизу в кафе. Козырек был не покатым, а торчал под прямым углом к стене, и в нем виднелась таинственная щель. Мой этаж — шестой. Узенькая улочка змеилась вдоль канала, и как раз начинался прилив. Если я брошу ключ слишком близко к зданию, он упадет на козырек, а если размахнусь — готова поспорить, что ключ булькнет в канал. Я застыла в раздумье, что же делать, и тут из прижатого к уху мобильника услышала вопль сына:

— Мать, нет! Ни в коем случае! Господи! Не бросай! Я на этот козырек не влезу, а в канале уже полно воды!

— Тогда идите на ресепшн и объясните ситуацию…

Оказалось, нужно быть верной своим принципам. Юноша с ресепшн, вызволив меня, объяснил, что запирание замка изнутри происходит автоматически, и если я закрою на пол-оборота, никто снаружи не сможет дверь открыть, но, если я закрою на полный оборот, тогда все будет с точностью до наоборот, и мне своими силами из номера не выбраться.

Ну и как я, принципиальная противница запирания дверей, подложила себе такую свинью? Зловредный фортель судьбы, не иначе.

В течение всего моего пребывания в Ла-Боль я столкнулась еще с целым рядом всяких глупостей, поэтому уезжала без сожаления. В числе прочих неприятностей в казино исключительно мерзкая баба украла у меня «лягушку»!

В области простых развлечений, а это игровые автоматы, происходят постоянные изменения. От трех вишенок или сливок и простого рычага игровой автомат перешел на такую сложную систему, что порой не под силу разобраться и служащим казино. В одном ряду теперь не три с половиной, а минимум девять. Наугад нажимаешь кнопку — и иногда можно выиграть, но в основном человек проигрывает. Лично у меня на таком автомате было два выигрыша, и я до сих пор не понимаю, почему.

Два или три года назад я нашла игровой автомат, где медведь лопал лососей. Выглядело это очень забавно, радовалась я целый сезон, а проиграла столько, сколько стоил бы мне всего один неудачный вечер игры в покер, потому что с самого начала я делала небольшие ставки. Потом я потеряла голову, но проигрыш был невелик.

Потом игровой автомат с медведем куда-то делся, я скучала за покером, пока не высмотрела лягушку. Точнее, принца, превращенного в лягушку. При первой попытке за ставку двадцать четыре евро мне выплатили четыреста. Можно было отцепиться от жабы, но мне понравилось. И упорно играла на этом автомате, выиграть не получалось, но можно было практически даром развлекаться. И как-то раз, после трех часов воздержания от курения я вспомнила про сигареты и отправилась покурить в элегантный курительный салон. В каждом казино есть обычай занимать себе место при помощи наклоненного стула, какой-нибудь бумажки, воткнутой в щель, или ключика в щелке для жетонов. В конце концов, можно попросить соседнего игрока покараулить место.

Ничего этого в моем распоряжении не было. Стулья в казино были привинчены к полу, ключиком я не располагала, а человек, игравший на соседнем автомате, как раз уходил. Поэтому я замотала клавиатуру оранжевым шарфиком, а на стуле оставила свитер. К тому же на экране четко значилась сумма кредита — это означает, что на данном автомате кто-то играет, а внутри машины находятся чьи-то наличные деньги. Когда я вернулась, на моей «лягушке» сидела мерзкая баба. Меня чуть удар не хватил, даже сейчас, когда пишу эти строки, я злюсь, а что говорить про тот момент! Я не вцепилась ей в патлы и не стащила со стула, а вежливо сообщила паразитке, что она заняла чужое место. Мерзавка на это ответила, что ничего подобного, тут никого не было. Я в ответ поинтересовалась, где мой шарфик и почему оранжевый цвет не привлек ее внимание? Шарфик оказался воткнут между автоматами, а она подумала, что его забыл предыдущий игрок. Я продолжала допрос: а сумму на кредите счета в автомате тоже забыл рассеянный игрок? А она не заметила тут никакой суммы…

Ах ты, сука немытая! Суммы она не заметила, только вот все это время на эти деньги играет! К тому же ей хватило наглости продолжать во время нашего разговора играть на мои деньги, торопясь, как на пожар. Она окончательно меня этим разъярила, я заслонила клавиатуру и заявила, что мы сделаем перерывчик и вызовем кого-нибудь из обслуживающего персонала.

Я бы так и сделала и устроила бы скандал на четыре конфорки, потому что, на мое счастье, все это происходило во Франции, а ярость удивительно поддерживает и обогащает мой французский. Лахудра, однако же, сдалась и слезла с моего места. Симулируя смертельную обиду, она принялась врать, что сунула в машину двадцать евро и требует, чтобы я ей вернула деньги. Это было бессовестное вранье: я прекрасно помнила сумму, которая значилась на экране, а двадцать евро она проиграть в таком темпе просто не успела бы. Однако у меня в планах были невинные развлечения, а не перебранка, поэтому я выдала этой дряни двадцать евро с милой улыбкой и словами: «Получи, корова безрогая, и вон отсюда!» Естественно, свое пожелание я выдала по-польски, а не по-французски.

Последний фортель мой организм выдал в Париже, но уже на обратном пути.

Я слишком рано уехала из Ла-Боль, отдохнув от процедур только один день, а этого мало. Вечером в Париже я нанесла визит Михалу, племяннику моего первого мужа и супругу восхитительной Йоли. К Михалу меня обычно возили на машине, хотя расстояние было невелико.

На следующий день я должна была решать вопросы служебного толка, очень для меня неприятные, так как меня подвел мой уже бывший литературный агент. Мы собрались за столом большой компанией, потому что моя издательница-француженка, могла говорить только по-французски или по-английски, а я не знаю ни того ни другого языка. Зато французский в совершенстве знали Михал и Йоля, которые не очень-то разбирались в издательских делах, поэтому они запутывались и осложнились еще больше. Однако после слаженных усилий нам удалось прийти к какому-то пониманию.

Кабачок, где мы сидели, находился от моей гостиницы в двухстах метрах, а не световых лет. Разговору не мешал даже официант, предком которого явно был какой-нибудь морской волк, потому что блюда из кухни он заказывать мощным ревом капитана дальнего плавания, командующего бригом в разгар страшного шторма у мыса Горн. Даже акулы бы испугались, если бы им над ухом так ревели, а что говорить о простых смертных!

В Париже на тот момент царила погода, которую метеосводки описывают как «неблагоприятные атмосферные условия». Я лично могу засвидетельствовать, что условия были на редкость неблагоприятные, а метеорологи были правы.

Возвращаясь в гостиницу, я смертельно напугала Витека, у которого болезненные приступы моего организма до сих пор не стерлись из памяти, и он испугался, что я не дойду до номера. На чистом упрямстве я все-таки дошла, но сразу стало понятно, что меня нужно реанимировать. К счастью, Витек понял, что нужно делать, нашел ингалятор и скоренько сунул мне его под нос. За что я была ему искренне благодарна.

Пока это был последний фортель моего организма, и очень может быть, что к отдыху после лечения нужно относиться серьезнее, чем я. На всякий случай я себе пообещала, что именно так и буду впредь поступать. Хотя не скажу, как я это обещание выполнила, потому что не хочу нецензурно выражаться.

Я не проверила на себе эффект отдыха после лечения, не поехала снова в Ла-Боль, потому что на меня накинулись всякого рода мелкие хворобы, которыми я не собираюсь морочить себе голову. Как известно, лучший способ преодолеть болезни — не обращать на них внимания. Если охать и вздыхать, они цветут, растут и колосятся. Презрительное равнодушие к болезням заставляет их вянуть, засыхать, а иногда даже подыхать по собственной инициативе.

Невзирая ни на что, я пока жива. Но я очень изменилась. Мне больше не хочется разнообразия, я предпочла бы жизнь совершенно спокойную, даже скучноватую. Ничего страшного, я уж нашла бы способ справиться со скукой…

А конец настанет, когда положено.[30]