Жуков. Если завтра война

Глава 10

— Что у вас? — спросил я. — Показывайте.

Она развернула первый лист на моем столе, прижав углы тяжелыми пресс-папье. Это был свежий аэрофотоснимок, сделанный воздушной разведкой округа неделю назад. Четкая черно-белая картинка, с изображением перелеска, извилины небольшой речушки и поля.

Красным карандашом на нем был обведен квадрат — место под один из ключевых ДОТов узла обороны севернее намеченной линии оборонительных сооружений, которые должны были остановить наступающие части вермахта в районе новой границы.

— Участок номер семь по плану, — сказала Семенова. — По всем тактическим соображениям — идеален. Высота, хороший обзор, твердая почва по данным геологоразведки тридцать девятого года. Здесь мы планировали соорудить двухэтажный артиллерийский каземат.

Сверху она положила второй лист. Это была калька, с переснятой частью старинного геодезического плана. Рядом лег оригинал на желтоватой бумаге. Выцветшими чернилами на нем была выведена витиеватая подпись: «Съемка выполнена полковником Корпуса военных топографов Вершининым А. Ф. 1898 год».

На изображении той же местности был аккуратно выведен условный знак. Это было не привычное обозначение болота или оврага, а странная пиктограмма, напоминающая три вложенных друг в друга квадрата, пересеченных волнистой линией. Рядом стояла пометка: «глуб. зал.».

— Я запросила эти планы в архиве Киевского военного округа еще царских времен для уточнения гидрологии, — объяснила архитектор, ткнув пальцем в пиктограмму. — Этот знак мне незнаком. Он не соответствует ни одному стандартному топографическому условному обозначению того периода. Однако я просмотрела аналогичные планы по другим участкам границы. Такой знак встречается еще четыре раза, и всегда — на возвышенностях, где, казалось бы, не должно быть никаких проблем с грунтом.

— «Глубокое заложение», — расшифровал я вслух пометку. — Или «залегание»… Может, старые шахты? Руду тут не добывали?

— Я звонила в геологический институт Академии наук УССР. По их данным, полезных ископаемых в этом районе нет, но один старый специалист, который работал еще до революции, сказал мне по телефону нечто интересное. Он вспомнил, что в конце прошлого века Инженерное управление КиевВО проводило изыскания на предмет… скрытых карстовых пустот. Известняковые породы залегают здесь глубоко, но теоретически возможны провалы… Этот знак, по его предположению, может означать «потенциально нестабильный грунт на значительной глубине». То есть, сверху — метр-два твердой породы, а под ней — пустота или размытые водой пласты. Провал может случиться через год, а может — через десять лет. Или в момент, когда на поверхности окажется двухэтажное бетонное сооружение весом в несколько сотен тонн.

В кабинете стало тихо. Я представил себе этот ДОТ, на возведение которого угроханы тонны цемента, стальная арматура, месяцы труда. И под ним — пустота. Первый же тяжелый артобстрел или даже вибрация от собственных орудий могли бы запустить обрушение.

— На других участках, где стоит этот знак, что построено сейчас? — спросил я.

— На трех — ничего, это лесные массивы. На четвертом — казарма 34-го стрелкового полка, одноэтажное деревянное здание, стоит с тридцатых годов, проблем не было. Вот только наш узел обороны — первый случай, когда на такое место планируется тяжелое капитальное сооружение.

Галина Ермолаевна говорила спокойно, по-деловому, но в ее голосе слышалась тревога профессионала, столкнувшегося с фундаментальной, в буквальном смысле этого слова, проблемой в самом начале своей работы.

— Ваши предложения?

— Два варианта. Первый — перенести объект на триста метров восточнее. Там грунт, согласно всем данным, включая старые планы, стабилен. Однако это ухудшит обзор и сектор обстрела. Второй вариант — провести срочные инженерно-геологические изыскания на месте. Бурение, зондирование. Это займет время, но даст точный ответ.

— Сколько времени?

— При наличии техники и специалистов — неделю, не меньше. К сожалению, такие работы в приграничной полосе…

Она не договорила, но я и так ее понял. Любые активные изыскания, особенно с привлечением буровой техники, не останутся незамеченными. Агентура противника наверняка доложит своему начальству о внезапном интересе к данному клочку земли.

— Сделайте так, — сказал я, подумав. — Подготовьте приказ о проведении «гидромелиоративных работ по осушению заболоченного участка» в этом квадрате. Официальная причина — подготовка земли под будущие колхозные посевы. Привлеките саперный батальон, они имеют соответствующую технику. И под их прикрытием пусть работают геологи. Все данные они должны передавать лично вам, а вы — мне.

— Понимаю, Георгий Константинович. А пока — приостановить работы на участке семь?

— Приостановить. И начинайте проработку альтернативного варианта размещения на востоке. На всякий случай.

Она кивнула, свернула карты и схемы.

— Есть еще один момент, товарищ командующий. — Галина Ермолаевна немного замялась, что для нее было нехарактерно. — Эти старые планы… они хранились в открытом доступе в окружном архиве. Теоретически, с ними мог ознакомиться кто угодно за последние сорок лет. В том числе и те, кто составлял в тридцать девятом году сводки геологоразведки. Они либо проигнорировали эти знаки, либо… не сочли нужным их учитывать.

Вслух она этого не сказала, но слово «халатность, если не хуже» напрашивались сами собой. Сознательное сокрытие данных о нестабильности грунта под будущим укрепрайоном — могло быть диверсией.

— Займитесь грунтом, Галина Ермолаевна, — сказал я. — Остальное — моя забота.

Я подошел к карте так называемого «Коростеньского УРа». Участок номер семь был отмечен скромным флажком. Маленькая точка на огромной карте. Спасибо Семеновой, что вовремя обратила внимание на странные обозначения на старом плане.

Хороши бы мы были, если бы вбухали десятки тысяч если не сотни тысяч народных рублей, а вместо ДОТа получили бы дыру, в прямом и переносном смысле, способную поглотить труд, ресурсы и — в будущем — жизни наших военнослужащих.

Я вызвал Грибника и приказал осуществить негласную проверку, на предмет того, кто конкретно проводил изыскания в тридцать девятом, кто подписывал отчеты, и не было ли среди этих людей имеющих сомнительные связи.

Однако, прежде чем отдать это распоряжение, я сказал ему.

— И еще одно, — сказал я ему. — План операции «Лекарь» меняется.

Он промолчал, ожидая, что я скажу дальше.

— Архитектора Семенову в Одессу не отправляем. Она остается здесь, но с сегодняшнего дня не появляется в инженерном управлении. Все чертежи, расчеты, контакты с объектами — только через проверенных курьеров, ваших людей. Ей предоставляется изолированное рабочее помещение, о котором знаете только вы и я. Охрана — круглосуточная. Причина — прямая угроза со стороны немецкой агентуры, которая охотится за специалистами, участвующими в проекте «Большой Щит».

Грибник кивнул, и тут же спросил:

— А как быть с подставной фигурой?

— В этой части план не меняется. Только усложняется задача. Он должен не только отвлекать внимание, но и стать источником контролируемой утечки. Мы дадим немцам через него «исправленные» чертежи участка номер семь. С переносом объекта на триста метров восточнее. Пусть думают, что это и есть реальный план. К полному комплекту настоящих чертежей доступ будет только у Семеновой.

— Вас понял. Они получат то, что ищут, и успокоятся, а мы выиграем время и сохраним специалиста. Риск в том, что они могут проверить информацию.

— Пусть проверяют. На востоке грунт и правда стабилен. Там можно даже начать какие-то подготовительные работы для виду. А наше настоящее строительство пойдет по тому плану, который определит геология. И об этом не будет знать никто, кроме самого узкого круга.

— А как быть с геологами на месте? Они могут проболтаться.

— Геологов вы обеспечите своей охраной. И они будут знать ровно столько, сколько нужно для работы. Пусть думают, что проверяют грунт под будущую «мелиорацию». Никаких лишних деталей.

Грибник ушел выполнять распоряжения. Я остался один, глядя на свернутые планы, которые оставила Семенова. Эта женщина только что уберегла нас от колоссальной ошибки, возможно, спасла будущий гарнизон.

И теперь, сама того не ведая, стала центральной фигурой в сложной двойной игре. Ее профессиональная дотошность помогла обнаружить данные, спрятанные в архивах. И эти данные, как оказалось, могли всерьез повлиять на эффективность нашей обороны.

Пора было составить докладную в Москву, для того, чтобы запросить дополнительные ресурсы на «внеплановые инженерные изыскания» и обозначить необходимость ужесточения режима секретности вокруг всего проекта «Большой Щит». Берия должен был понять намек.

Токио

Прошло немного времени после встречи в Асакусе. Юсио Танака сидел за своим столом в здании Кэмпэйтай на улице Кудан-дори. Перед ним лежала стопка бумаг — рутинные рапорты о «подозрительных настроениях» среди мелких чиновников и учителей, но думал он о другом.

Контакт с русским был самым слабым и опасным пунктом плана «Акаи Кику». Профессор Като через своих бывших студентов, связанных с левыми интеллектуалами, вышел на одного журналиста, который вроде бы имел «особые связи» с советским посольством.

Это была тончайшая нить, которую в любой момент мог оборвать ветер. Нужно было передать сигнал, но так, чтобы он не выглядел провокацией и не скомпрометировал источник. Размышления прервал его непосредственный начальник, подполковник Огата.

— Ватанабэ-сан. Вам поручение. Иностранный отдел получил сведения о возможной утечке информации с верфи в Йокосуке. Посетите, проверьте персонал. Особое внимание уделите инженерам, которые контактировали с немецкими «советниками».

— Слушаюсь, господин подполковник, — Танака, который по-прежнему жил под псевдонимом, поднялся, отдал честь.

Немецкие советники были еще одной его головной болью. Союз с Берлином крепчал, и японские военные все больше перенимали у северных варваров не только технические новинки, но и методы. Методы, от которых у него, у агента «Сокол», холодело внутри.

Проверка на верфи заняла весь день. Ватанабэ допрашивал, изучал документы, искал бреши. И все это время чувствовал на себе взгляды — преданные, настороженные, испуганные. Этих людей можно было понять.

Они строили корабли для войны, которая, как он знал из расчетов Като, была Японии не по карману. Вечером, возвращаясь домой, Танака задержался у киоска, купил вечернюю газету, свежую, но похожую на вчерашнюю и позавчерашнюю.

На первой полосе — ликующие заголовки о новых победах в Китае и фотографии улыбающихся солдат, раздающих рисовые лепешки китайским детям. Цинизм этой картинки вызывал тошноту.

На следующий день, в воскресенье, у Танаки был выходной. Он использовал его, чтобы встретиться с профессором Като в условленном месте — у входа в ботанический сад Синдзюку Геэн. Профессор, как всегда, был погружен в созерцание карликовой сосны.

— Есть новости? — тихо спросил Танака, делая вид, что фотографирует клен.

— Есть источник, — так же тихо ответил Като. — Через третьи руки. Очень осторожный. Русские готовы слушать, но требуют гарантий серьезности намерений. Абстрактные разговоры о мире их не интересуют. Им нужны факты, доказывающие, что мы — не провокаторы и обладаем реальным влиянием.

— Какие факты?

— Данные, которые невозможно подделать. Конкретные цифры по скрытым потерям в Китае, особенно в боях против коммунистов Мао. Сведения о дефиците стратегических материалов на конкретных заводах. Имена высокопоставленных офицеров, которые разделяют наши взгляды, но пока молчат.

— Это самоубийство, — прошептал Танака. — Если эти данные попадут не в те руки…

— Если мы их не предоставим, наш источник иссякнет, — пожал плечами профессор. — Русские прагматичны. Они не верят в благородные порывы. Они верят в силу и возможности. Наша задача — доказать, что у нас есть и то, и другое. Хотя бы в потенциале.

Танака молчал, глядя на аллею, где гуляли пары и семьи. Мирная, почти идиллическая картинка, словно рисунок на тонкой рисовой бумаге, скрывающая клокочущий огонь в бездне, которая разверзнется не через год, не через два, но разверзнется.

— Данные по потерям я могу добыть, — наконец сказал он. — У меня есть доступ к некоторым сводкам, которые не попадают в открытые отчеты. Моему дяде, возможно, известны детали по арсеналам в Маньчжурии. Что касается имен… Мы не можем рисковать людьми.

— Пусть пока будут не имена, а только намек на уровень занимаемых должностей. Рода войск. Чтобы красные гайдзины поняли, что речь не о кучке никчемных мечтателей-интеллигентов.

— Передайте им, что мы работаем. Что первый пакет информации будет готов через две недели. И что мы ожидаем взамен не денег и не обещаний, а лишь одного — сохранения канала связи на случай кризиса.

— Они согласятся, — уверенно сказал Като. — Им выгодно знать, что в Японии есть внутренняя оппозиция войне. Это ослабляет позиции Тодзе на любых переговорах, если до них дойдет.

И оба адепта «Красной Хризантемы» разошлись в разные стороны. Танака неторопливо направился по тенистой аллее, обуреваемый тяжелыми мыслями. Каждый шаг вглубь этого заговора отрезал путь к отступлению.

Теперь он должен был сознательно изымать и копировать секретные документы. Это был уже не сбор «компромата», а прямая шпионская деятельность. Полезная для Москвы, но смертельно опасная для «Красной Хризантемы».

Вечером того же дня он навестил дядю. Генерал Катаяма жил в скромном доме на окраине Токио, окруженном садом. Он встретил племянника в традиционном костюме, который делал его похожим на чиновника из древнего Эдо.

Соблюдя все положенные ритуалы посещения немолодого родственника, за чашкой зеленого чая Танака осторожно, не называя источников, рассказал о потребности в данных о реальном положении с ресурсами в Квантунской армии.

— Зачем тебе это, Юсио? — устало спросил старый генерал-майор. — Для твоих отчетов в Кэмпэйтай?

— Для отчета, который, возможно, когда-нибудь прочтет тот, кому действительно нужно знать правду, — уклончиво ответил племянник.

Катаяма долго смотрел на него, и в его старых глазах мелькнуло понимание. За себя старик не боялся, по старому самурайскому кодексу, он был уже мертв. Он молча встал, прошел в кабинет и вернулся с несколькими листками, испещренными заметками.

— Это мои личные наблюдения, — сказал он тихо. — Цифры по снабжению боеприпасами для дивизий на Халхин-Голе в прошлом году. И сравнение с номинальными штатами. Разница в тридцать процентов. Офицеры писали рапорты, их списывали на трудности перевозок. Только дело не в перевозках. Дело в том, что промышленность не справляется. Возьми. Используй с умом.

Три дня спустя Танака, оставаясь после работы, аккуратно сделал копии двух отчетов из сейфа своего отдела. В одном говорилось о резком росте случаев «боевого истощения» и самоубийств среди офицеров в Центральном Китае.

В другом — о задержках поставок авиационного бензина на аэродромы в Формозе. Цифры были точными и красноречивыми. По ними аналитики могли сделать немало интересных выводов о подлинном состоянии японских вооруженных сил.

Пакет информации был передан профессору Като для шифрования и передачи источнику. Теперь оставалось ждать, продолжая вести двойную жизнь образцового капитана Кэмпэйтай и тайного саботажника имперской машины.

Однажды, проходя по коридору штаба, он услышал обрывок разговора двух молодых лейтенантов из оперативного отдела. Это были не нюхавшие пороха сопляки, считающие себя, избранниками самой Аматерасу.

— Слыхал, немцы на Западе готовят что-то грандиозное? Говорят, к лету вся Европа будет у их ног.

— А нам что с того? Нам свое на севере решать надо. Русские после финской войны ослабли, самое время ударить…

Танака прошел мимо, не подавая вида. Таких в «Красную Хризантему», которая была еще хилым ростком, не заманишь. Понадобится кровавая мясорубка, вроде той, что крутилась на Халхин-Голе, чтобы вправить мозги эти фанатикам. Тем, кто выживет.

Он вышел на улицу. Над Токио, как всегда, висел смог, смешанный с запахом моря и угля. Где-то там, на другом конце соседнего континента, в Киеве, служил тот самый русский генерал, который когда-то, сам того не ведая, изменил его, Юсио Танаки, жизнь до неузнаваемости.

Теперь их судьбы, разделенные тысячами километров, двигались по параллельным курсам в одной, огромной и страшной буре. И, возможно, от действий каждого из них зависело, закончится ли эта буря всеобщим крушением или наступлением долгожданного мира.

Киев, штаб КОВО

Григорий Иванович Кулик свалился, как февральский снег на голову. Он ввалился в штаб округа рано утром, когда я только-только закончил разбирать сводки, накопившиеся за минувшую ночь.

Никакого предупреждения о его появлении я не получил, не считая короткой депеши из Москвы, пришедшей за час до того, как он выбрался из штабной «эмки». «Для проверки боевой готовности КОВО к вам направлен замнаркома обороны, командарм 2-го ранга тов. Кулик».

Я встретил его в вестибюле. Он вошел, грузно ступая по паркету, в расстегнутой шинели. Лицо его выражало уверенность в себе и легкое раздражение от необходимости покидать столицу нашей Родины.

За ним следовали два молодых полковника из Главного управления РККА. Они были похожи на пару гончих, за которыми тщательно ухаживали годами, ради одного стремительного броска на загнанную добычу.

— Георгий Константинович! Не ждал? — громко произнес замнаркома, протягивая руку для пожатия, взглядом бегло оценивая обстановку, командиров, мелькавших в дверях.

— Всегда рад видеть представителя Наркомата, — ответил я сдержанно, пожимая его мясистую ладонь. — Проходите в кабинет, товарищ Кулик.

— Нет, нет, что за кабинет! — отмахнулся он. — Я приехал смотреть войска, а не стены. Сейчас же организуйте планерку с командованием. Хочу понять, чем живет округ.

Через двадцать минут в большом зале заседаний за столом собрались мои командиры. Ватутин, командующие родами войск, начальники управлений. Замнаркома занял место во главе стола, справа от меня. Его полковники сели с блокнотами в первом ряду, напротив.

— Товарищ начальник штаба, доложите о состоянии боевой подготовки, — приказал я Ватутину, давая гостям понять, кто здесь ведет совещание.

Начштаба начал с сухих цифр, сообщив о проценте укомплектованности, количестве проведенных стрельб и тактических занятий. Кулик слушал, откинувшись на спинку стула, время от времени покручивая ус.

Когда речь зашла о планах на весну, Ватутин развернул на столе схему учений «Меч».

— … следовательно, основная цель — отработка прорыва укрепленной обороны с форсированием водной преграды и отражением контрудара механизированной группировки. Привлекаются силы двух армий…

— Позвольте, — Кулик перебил его, вытянув руку и притягивая к себе схему. Он несколько секунд молча изучал ее, его брови медленно поползли вниз. Потом он поднял взгляд, сначала на Ватутина, потом на меня. И в зале воцарилась предгрозовая тишина.