Главная героиня

Эмиграция

Полчаса назад я шла по лесу около моего дома и была ясновидящей. Я видела будущее. Я видела, как иду по этому же лесу с мужем, нашей дочерью и внуками (почему-то я решила, что у дочери будут дети, множественное число); на нас — такие красивые дутые жилетки в одной цветовой гамме, мы смеемся, нас догоняют наши собаки из будущего, мы идем в сторону дома — жарить мясо или просто пить чай. У нас все хорошо, вокруг шумит Москва, ведь наш поселок теперь не просто Новая Москва, а почти центр столицы, сама же столица стала еще больше, быстрее и прекраснее, в ней еще больше плитки под ногами и она еще сильнее похорошела!

Полчаса назад я отчетливо видела эти картинки — как мы с мужем прожили всю жизнь в Москве, ходили в любимые музеи, рестораны, театры, показывали город дочери и ее детям, передавая любовь к нему, как передают семейные реликвии (у нас просто нет никаких настоящих — ни бриллиантов, ничего). Я видела, как мы прожили эту московскую жизнь весело, легко, с размахом и удовольствием, как мы любим. Как мы прошли через всю жизнь со своими московскими и подмосковными друзьями, как их дома и дачи стали нам не менее родными, чем наш собственный, как выросли деревья и цветы на нашем участке, как повзрослели дети, как мы прощались с собаками и заводили новых — потому что какой дом без собаки?

Полчаса назад я видела, какой плотной стала наша сеть дел, людей, воспоминаний, ощущений в моей Москве; я видела, как я, 70-летняя, радуюсь, что мы не уехали, не оставили Москву тогда, в 2022-м. Мы всё правильно сделали.

А несколько недель назад я шла по Лиону и видела почти такую же картину, только мы были без дутых жилеток, жарко. Но так же рады и легки, собаки так же бежали за нами, дети так же внимательно слушали про улицы Лиона, которые мы с дедушкой полюбили за годы, прожитые здесь после отъезда из Москвы. Потом мы поехали на дачу к друзьям — пусть французы и не называют это так, но мы, русские эмигранты, все равно говорим «дача». И как мы смотрели на деревья и на детей, выросших за эти годы нашей французской жизни, и радовались, что уехали, оставили Москву тогда, в 2022 году. Мы всё правильно сделали.

Я могу смотреть такие картинки почти в любом городе Земли — редко куда я попадаю и чувствую, что не могла бы здесь жить. Но вообще, я никогда-никогда не планировала именно переезжать. Я всегда мечтала путешествовать, пожить в разных странах, знакомиться с разными культурами и местами, но не оставить Москву навсегда.

Я помню, как мы сидели с подругой, которая переехала из России несколько лет назад, и она спрашивала, что заставило бы и меня переехать. И я сказала тогда: «Не представляю, разве что произойдет что-то ТАКОЕ, ну ТАКО-О-О-ОЕ. Тогда я точно перееду».

И вот оно произошло, а я еще не переехала, хожу по лесу около моего дома в Москве и смотрю картинки из альтернативного будущего.

До февраля 2022 года в моем представлении существовало два вида эмигрантов. Богатые аристократы, которые переехали в Париж и жили там ровно так же, как и в Москве или Петербурге, в золоте, роскоши, званых обедах, читая за завтраком мировые новости в газетах. И бедные эмигранты, представители творческих профессий или обедневшие аристократы, которые перебрались в Париж (ну, вот так я себе представляла: думала, что все переезжают в Париж), но средств к существованию у них не было и они прозябали в эмиграции, не имея возможности ни вернуться домой, ни как-то поправить свое положение (я думаю, они в начале XX века так и говорили — «поправить свое положение»).

Мои представления основывались на историях двух женщин: графини Веры Русаковой из книг Агаты Кристи и художницы Зинаиды Серебряковой из истории русской живописи (вы знаете ее — непременно вспомните ее неж­ную картину-автопортрет, с расческой у зеркала). И обе истории были совершенно отлакированные, я видела их издалека, из своего XXI века, при этом одна из них в принципе никогда не существовала и была собирательным образом белой эмигрантки.

Мне казалось тогда, что эмиграция — это что-то из начала XX века.

История художницы Зинаиды Серебряковой особенно трагична не только тем, что она — реальная женщина, в отличие от Веры Русаковой, но и тем, что она вообще не планировала никуда эмигрировать. Художница родилась в знаменитой и талантливой семье Бенуа-Лансере в 1884 году. Ее дед был знаменитым архитектором, отец — известным скульптором, мама — художником-графиком. Зинаида всегда рисовала, и ее картины отражали мир более красивым, чем он есть на самом деле. Ее пейзажи, такие светлые и спокойные, кажутся мне написанными человеком, искренне любящим свою Родину, свой дом, умеющим увидеть красоту земли. Серебрякова, по приглашению своего дяди Александра Бенуа, принимала участие и в крупных проектах, например в росписи Казанского вокзала в Москве.

После революции жизнь семьи Серебряковых изменилась. Им пришлось переехать из своего поместья в съемную квартиру: участились случаи грабежей помещиков и оставаться там с детьми было небезопасно. А в 1919 году муж Зинаиды умер от сыпного тифа, оставив ее одну с четырьмя детьми и больной матерью, совершенно без средств к существованию. У нее не было даже красок, пришлось перейти на уголь и карандаш. Серебрякова старалась обеспечить большую семью, хваталась за любую работу и в 1924 году согласилась на заказ в Париже. Ее пригласили создать большое декоративное панно — денег должно было хватить на какое-то время.

Она отправляла заработанные в Париже деньги матери, которая осталась с четырьмя детьми, через год работы смогла организовать перевозку сына к себе в Париж, через три года — дочери. Но двое детей и мама оставались в СССР. Работа на Родине ее не ждала, она искала заказы в Европе, но, когда началась Вторая мировая война и Франция была оккупирована, за советское гражданство грозил конц­лагерь. Ей пришлось отказаться от советского паспорта и принять французское гражданство. Путь домой оказался закрыт, работы было мало, Зинаида с двумя детьми жила бедно. По натуре она не была предпринимателем, не умела привлечь внимание к своим работам, часто не брала деньги с заказчиков, соглашаясь на работу за рекомендации и рекламу… Я читала ее дневники и письма — мне кажется, это была очень грустная, очень скромная женщина.

Только в середине 1950-х, после смерти Сталина, власти СССР позволяют возобновить контакты с родственниками за границей — и Зинаида ждет еще двоих детей к себе, в Париж. После 36 лет разлуки к ней приезжает дочь Татьяна. Она помогает организовать выставки мамы в Москве, картины Серебряковой пользуются популярностью, хотя она до последнего сомневается и стесняется отправлять свои работы на Родину.

История Серебряковой была одной из первых, которые заставили меня когда-то задуматься, что, возможно, эмиграция — это не сплошное развлечение и веселье. Потом в моей жизни случились четыре года жизни на Кипре. Мы приехали туда, когда моей дочери было полтора года. Я сидела одна в доме с маленьким ребенком и тихонько сходила с ума. Было невероятно жарко, зимой — невероятно холодно (а я родилась в Эстонии, я думала тогда, что кое-что знаю о холоде) и абсолютно, бесконечно одиноко. Когда я иду по Москве, особенно в центре, почти каждая улица что-то да значит для меня. Здесь мы пили кофе с мужем, здесь гуляли долгими летними вечерами с мамой, а в этом клубе можно было купить алкогольные коктейли, хотя нам, первокурсницам, еще не было восемнадцати. Сюда — в ГМИИ имени Пушкина — мама отправляла меня каждое воскресенье, и я проводила часы в Египетском зале с аудиогидом. А если вот здесь повернуть налево, то можно увидеть здание, в котором я проводила первую презентацию своей первой книги. Вот этот университет — тот, в который я не поступила. А вот в этом провела шесть лет, причем мы учились шесть дней в неделю, в субботу тоже. Каждый шаг в этом городе — часть моей личности. На Кипре этого не было: чтобы обрасти такими воспоминаниями и ощущениями, нужно время. И я просто сходила с ума, разговаривая с полуторагодовалым ребенком, нашей собакой и кипрскими кошками (уж их-то было предостаточно, но беседы все равно выходили скучные). Потом, конечно, мы построили свой мир на Кипре, появились друзья, любимые места, традиции, дочь пошла в садик, но после этого опыта я навсегда разучилась думать об эмиграции как о развлечении. Это сложно, и я слышу об этом сейчас от моих друзей, которые уехали. Где-то я читала, что эмиграция отбрасывает жизнь человека на пять-шесть лет назад, как будто вы теряете эти годы и должны делать все, что делали тогда, заново.

Поэтому, читая книгу Нины Берберовой «Курсив мой», я уже не удивлялась ее рассказам о трудностях после переезда. Нина Берберова — русская писательница, поэтесса, педагог, автор документально-биографических исследований и мемуаров. В 1922 году она с мужем Владиславом Ходасевичем уехала из СССР в Берлин, официально — чтобы поправить здоровье и пополнить образование. Долгие годы Берберова и Ходасевич боялись даже себе признаваться в своей эмиграции. Например, она пишет, как они выбирали, куда ехать дальше:

— Когда мы выехали 4 ноября 1923 года в Прагу, Марина Ивановна Цветаева уже давно была там. Мы не остались в Берлине, где жить нам было нечем, мы не поехали в Италию, как Зайцевы, потому что у нас не было ни виз, ни денег, и мы не поехали в Париж, как Ремизовы, потому что боялись Парижа, да, мы оба боялись Парижа, боялись эмиграции, боялись безвозвратности, окончательности нашей судьбы и бесповоротного решения остаться в изгнании. Кажется, нам хотелось еще немного продлить неустойчивость. И мы поехали в Прагу49.

Берберова не только подробно и увлекательно рассказывает о жизни ее маленькой семьи после эмиграции, но и подбирает очень точную метафору для переехавших:

— В том неустойчивом мире, в котором мы жили в то время, где ничего не было решено и где мы вторично — за два года — растеряли людей и «атмосферу», которой я уже сильно начинала дорожить, я не смогла по-настоящему оценить Прагу: она показалась мне и благороднее Берлина, и захолустнее его.

В эти недели в Праге и Ходасевич, и я, вероятно, могли бы зацепиться за что-нибудь, с огромным трудом поставить одну ногу — как альпинисты, перебросить веревку, подтянуться… поставить другую… В такие минуты одна дружеская рука может удержать человека даже на острове Пасхи, но никто не удержал нас. И вероятно, хорошо сделал.

Для меня эта формулировка — «как альпинисты, перебросить веревку, подтянуться… поставить другую» — очень понятна и кажется правдивой. Я чувствовала себя именно так, хотя и знала, в отличие от Берберовой, что точно вернусь домой, в Москву. Она в свой Петербург не вернулась. Пережив Вторую мировую войну в Париже, похоронив там бывшего уже мужа Ходасевича и потеряв друзей в концлагерях, она оставила нам уникальную историю эмигрантов XX века. Думаю, вы уже поняли, что она очень похожа и на истории эмигрантов XXI века.

Правда, я для себя вижу как минимум одно значительное отличие — интернет и, соответственно, возможность работать из любой точки мира. Когда советские эмигранты переезжали в Париж, Берлин, Прагу, многим негде было работать — они не говорили на языке, их образование не было интересно европейским работодателям, они в буквальном смысле перебивались с хлеба на воду. Берберова пишет, как они с Ходасевичем несколько недель копили на одеяло. Кроме того, пока есть возможность поддерживать контакт с близкими, есть мессенджеры, видеосвязь, социальные сети. Можно даже завтракать вместе с друзьями, в Zoom. Уехавших в 1920-х годах из СССР лишали возможности даже обмениваться бумажными письмами. Сначала Берберова получила от родителей письмо с просьбой не писать им больше, ограничиться открытками. Через какое-то время и на открытки они перестали отвечать. К ним стали приходить люди в черных плащах и задавать вопросы об уехавшей дочери. Письма, очевидно, были вскрыты еще на почте. Переписка с род­ственниками за границей становилась небезопасной. И она прервалась, только в 1960-х Нина Берберова узнала о судьбе своих родителей: они погибли в эвакуации в 1942 году.

Теперь для меня истории об эмиграции — это не волшебная сказка о том, как хорошо «там», а более глубокое понимание сложности вот этого «все бросить и свалить». Это бывает действительно непросто, и я не питаю иллюзий.

Сейчас я дописываю эту книгу здесь и чувствую, что уехать из Москвы для меня — как отдать что-то еще в дополнение к тому, с чем мне уже пришлось попрощаться с февраля 2022 года. Друзья, родственники, СМИ, возможность выражать свое мнение, не боясь, спорт, экономика, тефтельки из ИКЕА, в конце концов. Но еще и Москву отдать?..

Однако это сейчас. Я не знаю, что будет завтра, горизонт планирования — полтора дня. Как в новом анекдоте про собеседование на работу:

— Кем вы видите себя через пять минут?

— Через пять минут?

— Ну, горизонт планирования сейчас такой…

ВОПРОСЫ ДЛЯ САМОРЕФЛЕКСИИ

Какие ассоциации у вас со словом «эмиграция»?

О чем для вас были истории Зинаиды Серебряковой и Нины Берберовой? Что вы знали об этих героинях раньше?

Если вы уже переживали эмиграцию, что вам помогло? Что было самым сложным? Что вы посоветовали бы тем, кто уезжает из своей страны?