Гнев чиновника

НОЧНОЙ ПОЕЗД

Дрожа от холода, на перроне одиноко стояла женщина.

Женщина в синем и с синевой под глазами.

Перрон был пуст, все пути тоже были пусты.

Женщина упустила все поезда. Одни из них были переполнены, другие отправлялись слишком рано, третьи шли не в том направлении.

И вот вдали показались огни последнего ночного поезда.

Женщина решила, что сядет на него.

— У меня билет на экспресс, — сказала она остановившемуся рядом поезду. Он сделал вид, что поверил ей, хотя экспрессы никогда не ходили по этой линии.

— А вы молодец, не уступаете ему в скорости! — несмотря на усталость, попыталась кокетничать женщина.

Старый Ночной поезд молча слушал эту заведомую ложь, хорошо понимая, насколько ему далеко от экспресса и даже до скорого поезда. В его составе были товарные вагоны, забитые всякой всячиной, сеном, кирпичом, открытые платформы с рудой и многим другим. Был, разумеется, и один пульмановский вагон для пассажиров. Но назвать все это скорым поездом?..

А женщина была еще ничего собой.

То ли потому, что ее синяя одежда сливалась с синевой ночи, и казалось, что сама ночь ей к лицу, то ли потому, что женщина и поезд встретились во мраке, была подходящая для лжи обстановка. Ведь ложь всегда подстерегает во мраке.

Женщина все еще не могла поверить, что поезд остановился на ее богом забытой станции, покинутой всем и вся. А поезд в это время с насмешкой думал:

«Сумасшедшая баба! Села на поезд, даже не спросив, куда он идет. Почему она уверена, что я следую в нужном ей направлении?» — И, натужно пыхтя, он двинулся дальше в бескрайнюю синеву ночи.

А женщина, как оказалось, хорошо все продумала.

Но пока она все еще не смела спросить, идет ли поезд в ее направлении. Простояв попусту целую вечность на перроне, совсем окоченев от холода, она решила не упускать последнюю возможность и села на поезд. Потом спрошу, куда он едет, думала женщина, а там — будь что будет. Но сначала я попрошу поезд, чтоб он позволил мне обогреться, отдохнуть, и, кто знает, может, он отвезет меня в нужный пункт. Ах, как все запутанно и глупо! Но не глупее ли без толку торчать на перроне, после того как мимо промчались все поезда? Может, не все они были экспрессами, но как были похожи на них своим величием, блеском и скоростью! А сейчас главное — согреться…

Ласковое дыхание тепла разморило женщину. Внимательнее присмотревшись, поезд увидел, что она на самом деле намного лучше, чем выглядела там, во мраке. Синева под глазами, вероятно, была от побоев — на маленьких станциях хулиганья хватает. Но если не судить столь строго и приглушить освещение в вагоне, женщина спокойно может сойти за красавицу. Мы слишком придирчивы к слабой половине человечества, ворчит себе под нос старый Ночной поезд. Не будь этого, мир был бы полон красивых женщин.

— И все же, вам куда? — осмелился спросить ее поезд, но тут же пожалел о своем вопросе: он прозвучал бестактно. На нетактичный вопрос он получил до наглости лживый ответ, какого ему давно не приходилось слышать:

— Как вам сказать… Увидев поезд, я подумала: а почему бы мне не попутешествовать? С тех пор, как я помню себя, все мечтала о поездке в таком вот старом пульмановском вагоне, наподобие тех, что возят уголь, от них так и веет романтикой… Знали бы вы, как надоели мне эти электрички — у них ничего не осталось от романтичных поездок на паровозе.

— Ту-у-у! — загудел старый поезд, обычно извещая этим сигналом о вхождении в туннель, о приближении к неохраняемому переезду или просто о своем настроении.

Когда состав вышел из туннеля, за окнами не стало светлее, зато прояснилось сознание старого Ночного поезда, и он понял: ложь иногда очень ласкает слух.

— Куда бы я ни направилась — в Варну или Неаполь, хочу ехать по-человечески. Иначе лучше сразу же отказаться от задуманного и пойти… ну вы сами понимаете, куда. Хочу чувствовать, что я еду, а не то, что меня везут.

Ночной поезд подумал: «А она, как видно, не такая уж дура».

Женщина принялась подбрасывать уголь в открытую топку: у Ночного поезда сразу потеплело на душе, когда он услышал, что нет ничего приятнее запаха угля и — представьте себе — звука паровозного гудка, ночной игры светлячками вылетающих из трубы искр, облаков дыма и пара. Много прожил и многое повидал на своем веку Старый поезд, ему приходилось даже унижаться до положения маневренного. Но никогда еще никто не говорил ему таких приятных слов. А ведь он чувствовал: лжет она ему без зазрения совести, как цыганка. Но, положа руку на сердце, гораздо приятнее слушать сладкую ложь, чем горькую правду.

И старый Ночной поезд охватило желание сделать что-нибудь приятное для этой женщины. Что-нибудь кавалерское, благородно-старомодное. И он робко обратился к ней:

— Так, может, я не совсем понял, куда вы едете?

— Я? — Женщина соблазнительно улыбнулась. — Если и скажу, что от этого изменится? Все равно ничем не сможете помочь…

— Ну, зачем же так? — В тоне Ночного поезда чувствовались нотки уязвленной гордости.

— Хорошо, скажем, я еду в Венецию…

В таких случаях, не сбавляя хода, поезд не теряется:

— Венеция… Венеция… Через Белград, Риеку, Болонью, Париж…

— Вы хорошо знаете расписание. Ну и что из этого?

Старый Ночной поезд вскипел, злобно прошипел и выпустил струю пара под колеса. Почувствовав его обжигающее дыхание, сухая стерня у дороги удивилась: «Что с ним случилось? В этом месте он никогда не выпускал пар». Не ведомо было стерне, что происходит в душе Ночного поезда, она была слишком занята своей особой, чтобы понять всю сложность волнующих его проблем. А понять его было совсем нетрудно: можно ведь иногда вскипеть поезду, который вот уже много десятилетий только и знает, что перевозит кирпич, молотилки, цемент да солому, особенно тогда, когда речь заходит о таких отвлеченных вещах, как Венеция. И даже захотеть поехать в эту Венецию. Просто так — взять и поехать. Назло всем. Потому что он — поезд. Потому что рельсы для всех общие: возьми и поезжай.

В этот миг Ночной поезд старался не думать, что гнать с такой высокой скоростью, какую развивают нынешние поезда, для него опасно. И угля ненадолго хватит, а где еще после Бяла-Паланки придется заправиться — не известно. И еще много о чем он пытался не думать.

Однако Венеция, гондолы, серенады… Красота! Дыхание веков. Запах воды.

Он вздохнул.

— На земле немало счастливцев, но мы, к сожалению, не из их числа. Так что путь в Венецию нам заказан.

— Тогда к чему эти ваши вопросы? — Женщина закинула ногу за ногу.

Ноги ее были хороши. Так и хотелось их погладить, но поезд не осмелился это сделать и лишь вздохнул.

И женщина интуитивно почувствовала, что в чем-то допустила оплошность. Поэтому попыталась загладить свой промах и нежно провела рукой по табличке с надписью, запрещающей высовываться из окна.

— Вы плачете? — спросил старый Ночной поезд, на что она ответила:

— Не обращайте на меня внимания.

А ведь ее приглашали в Венецию. Много раз. Нужно было только согласиться. А она решилась едва сейчас. Но поезд, оказалось, не шел в Венецию.

— Я ведь еду в Горна-Оряховицу, в свое депо…

— Как в Горна-Оряховицу? — чуть не подскочила женщина. — С какой это стати в Горна-Оряховицу? Меня никто не предупредил, что этот поезд… Да и что я там буду делать?

Положение было настолько глупым, что Старый поезд не знал, смеяться ему или жалеть несчастную. Женщина было не первой молодости, над такими легко смеяться. А их надо жалеть…

— Как бы мне ни хотелось, но, к сожалению, ничего не могу поделать — расписание, — начал оправдываться поезд, — сами понимаете, какой-то порядок все же должен быть…

— Нет ничего невозможного, было бы только желание…

— Эх, — вздохнул Старый поезд. — Это у вас, людей, оно так, а у поездов иначе…

— Не разубеждайте меня, пожалуйста, очень вас прошу. Все вы одним миром мазаны: наобещаете золотые горы, Венецию и Гавайские острова, а потом оставляете нас посреди дороги. Спрашивается, почему? Да потому, что вы и сами не знаете, чего хотите от этой жизни, к чему стремитесь, вот почему.

Гудок Ночного поезда снова разрезал тьму. Уж он-то знает, к чему стремится. Боже мой, эти женщины могут сбить с панталыку даже поезд.

— Хорошо, успокойтесь, что-нибудь придумаем. И в самом деле: можно сделать крюк через Троян… Нет, в Трояне, кажется, пути в ремонте… Тогда через Дыбово… Где же надо повернуть на Дыбово, существует ли все еще эта линия или нет?

— Хотите знать, почему вы не экспресс?

— Конечно, хочу. Наверное, потому, что отказываюсь везти вас в Карлово.

— А мне туда и не надо. Вы не экспресс потому, что слишком осторожны и считаетесь со всем на свете.

— Кто это считается? — вскипел поезд. — Это я-то считаюсь? Ведь вы же совершенно меня не знаете…

Старому честному поезду стало больно от ее слов, но все же он задумался: а может, дамочка и права? И вправду, на протяжении всей своей долгой жизни он неизменно считался со всем и вся. Другие стремительно мчались по блестящим стальным рельсам, колесили по континентам и полушариям, а он, как заводной, маневрировал туда-сюда, перевозя солому и бревна, изредка к нему прицепляли пульмановский вагон, но чаще всего состав ездил без этого вагона. Да, права была эта синяя ворона, сначала показавшаяся ему такой маленькой и жалкой, которая потом, обогревшись и придя в себя, стала клевать в самое больное место.

Старый Ночной поезд сбавил ход и остановился.

— Какая это станция? — спросила женщина с тревожной ноткой в голосе. Как каждой женщине, ей было присуще сильное чувство интуиции.

— Ваша, мадам. Человек, который считается со всем, сразу прикинет, что отсюда до Карлово — рукой подать, только горы перевалить и всё. Так что скатертью дорожка!

— Но позвольте, как же так?..

— Я попрошу без этих «но» и «позвольте». Мне некогда.

И синяя женщина осталась на синем перроне. Что это за станция? Может, старый Ночной поезд, будь он проклят, вернул ее обратно? Трудно сказать-такая темень вокруг.

— Грязное, проклятое, бесчувственное чудовище! — задыхаясь от злости, повторяла женщина. — Развалина, ничтожество!

Слезы ручьем текли по ее щекам. Во-первых, ей совсем не хотелось в Карлово, а во-вторых, она там никогда не бывала. Поезд почти силком заставил ее назвать этот город, а потом велел сойти, мол, приехали. А что ей оставалось делать? Ведь не признаваться же, что она одинока, что нет у нее ни одной близкой души на этом свете, что она упустила все поезда и бывает несказанно счастлива, да, счастлива, когда ей позволяют сесть на какой-нибудь поезд, обещая доставить в Венецию, когда любуются ее хорошенькими ножками… Но потом, насладившись ее телом, бросают на пустом перроне как ненужную вещь… Как же сказать все это бездушной чугунной громаде?

От этих мыслей ее отвлекли огни, показавшиеся с той стороны, куда ушел Ночной поезд. Солома, бревна, крытые платформы для перевозки лошадей и старый пульмановский вагон для пассажиров.

— Садись! — сказал поезд.

— Ни за что! — гордо отрезала она, тут же забыв, как только что проклинала его на чем свет стоит за то, что оставил ее, одинокую и беспомощную, на произвол судьбы.

— Что ж, дело твое.

Огни стали удаляться и вскоре растворились во тьме.

Старый Ночной поезд остановился на мосту под плакучими (не известно, почему) ивами и задумался о своем расписании. Почему это он вдруг обиделся, услышав правду? Сколько раз ему доводилось ее слышать? Не так уж часто, причем всегда от таких, как он, обделенных судьбой. Разве все в жизни не так, как сказала эта женщина? Ведь и вправду ему никогда не хватало сил и смелости выйти на большую дорогу, туда, где с бешеной скоростью мчатся экспрессы. Эх, встретить бы ее раньше… Так неужели теперь я оставлю ее, позволю погибнуть на этой холодной станции из-за того, что сказала мне всю правду. Ведь в таком случае правда загинет на перроне, а ложь будет жить.

И он решил сделать невозможное.

Поехать в Карлово. Только раз. И больше никогда. Поехать наперекор всем представлениям и ожиданиям, расписаниям и встречным поездам — через горы.

Только раз и никогда больше.

Какие грустные глаза у этой женщины, которую все обманывают, пока едут в Венецию, а потом Венеция становится самым захудалым полустанком в мире.

— Уж вы меня извините! — сказал Старый поезд. — Я погорячился. Садитесь, пожалуйста, доставьте мне это удовольствие.

— Да, да, конечно, — просияв от счастья, засуетилась женщина, которая от холода, казалось, стала еще меньше. — А мне как будто какое-то внутреннее чувство подсказывало: он не может не вернуться, обязательно вернется. И вот вы вернулись…

— Да разве такое сокровище бросишь на дороге? — как можно убедительнее постарался сказать этот грубиян-поезд. — Уж вы извините, глупость я сморозил, но не считайте меня настолько глупым, чтобы не понимать этого. Припадаю к вашей ручке, уважаемая мадам, прошу прощения за грубость.

— Хочешь, чтобы мы никогда больше не ссорились? — спросила женщина, и ее глаза засветились счастьем. — Поеду, куда скажешь, куда захочешь, только никогда больше не оставляй меня на станциях, мне так страшно на них, я не привыкла, чтобы меня оставляли на станциях.

Она лгала. Ей надоело, чтобы ее оставляли на станциях. Но разве она могла признаться поезду в этом?

— Так что же ты не сказала мне об этом сразу, начистоту? Да я для тебя все сделаю, ты только честно скажи, остальное дело за мной…

И поезд загадочно замолчал. Ему хотелось сделать женщине приятный сюрприз. «К черту графики, расписания!.. Если не сейчас, то, значит, никогда! — сказал он себе. — Решайся же! Больше такой возможности у тебя не будет. Забудь о старом пульмановском вагоне, товарных платформах и скрипе ржавых осей. И без того скоро спишут на металлолом. Эх, где наша не пропадала!»

А в это время женщина принесла из багажного отделения ветошь и стала протирать окна. «Что ты делаешь, зачем?» — хотелось спросить Ночному поезду, но он не мог: что-то стянуло горло. Все и так было ясно: женщина изо всех сил старалась ему понравиться. А он, глупый, чуть было не оставил ее зябнуть на перроне. Чурбан, дубина стоеросовая!

Он хорошенько поднатужился, красная стрелка на приборе резко подскочила вверх. Цвет пламени в топке из желто-красного превратился в белый, словно там зажглись люминесцентные лампы. Мерный перестук колес постепенно перешел в сплошной гул. Старый поезд развил скорость экспресса — сто километров в час. Как мало иногда нужно, чтобы стать экспрессом — только протереть стекла. Если б так было всегда, мы давно бы вымыли до блеска окна и устремились в манящую неизвестность со скоростью сто километров в час.

Наступила такая паника, какой давно не видывали на железных дорогах. Взбесился Ночной товарно-пассажирский поезд, полетел со скоростью экспресса — без остановок, мимо стрелок и будок путевых обходчиков, не обращая внимания на красный свет семафоров, через горы и туннели… Ох, что будет, если тебя призовут к ответу и спросят, так ли надо вести поезд, тебе ли не знать строгих железнодорожных законов: раз опаздываешь, значит, ты виноват, жди, пока пройдут другие поезда, как всегда ждал. Не ждал бы прежде, не пришлось бы ждать и сейчас, а коль ждал всегда, то и теперь надо ждать, а не захочешь, проучим так, что и на том свете вспомнишь. Ты только остановись, увидишь тогда, где раки зимуют.

Так в эту ночь старый Ночной поезд нарушил закон и сделал для себя вывод: сто́ит раз выйти из себя и громко заявить о своем непокорстве, как все тут же начинают считаться с тобой, уступать во всем, и чем сильнее буря непокорства, тем больше их кротость и всепрощение.

— Жаль, что ты всего лишь поезд… — начала было женщина, но Ночной поезд перебил ее: «Не надо, знаю, что ты хочешь сказать».

Женщина замолчала. Она подумала, что поезд ее не понял. И он действительно ее не понял. Она хотела просто сказать, что если бы он был мужчиной, то, возможно, его годы не были бы помехой их сближению… А он в это время видел в женщине близкий сердцу ночной поезд, который всего за одну ночь провез его через нескончаемо длинный туннель прожитых лет, вернув к заре так и не удавшейся жизни. Для поездов все вокруг — поезда, а для людей — люди. И вот за одну ночь женщина помогла ему вернуться в прошлое, почувствовать сладость давно забытой молодости, казавшейся ему чем-то далеким и нереальным.

И что же дальше?

А ничего, всего лишь небольшое ночное приключение и только. Вы, наверное, думали: сейчас взметнется в небо пылающий сноп огня, полетят искры, расплавится металл. Но ничего подобного. Другие поезда уступали ему дорогу, благоразумно выжидая на втором и третьем путях, а он летел в ночи, этот старый, взбесившийся Ночной поезд, оставляя за собой шлейф дыма и залпы обжигающих искр.

Вы думаете, его наказали?

Глубоко ошибаетесь.

Железнодорожное начальство — старое и мудрое. Оно знает, что в жизни поездов и кораблей рано или поздно наступает особый период, когда они испытывают огромный прилив энергии — своего рода второе дыхание. Вы, наверное, догадываетесь, что я хочу сказать, и с нами случается такое, правда, редко, очень редко. Но старые ночные поезда, перед тем как навсегда исчезнуть в ночи, иногда охватывает исступление, на одном дыхании они пролетают все километры, по которым прежде, пыхтя, кашляя и харкая огненными искрами, еле тащили свой изможденный годами, ветхий состав.

Близ станции Дряново, за которой предстояла самая ответственная часть пути — горный перевал — и спуск к Карлово, старый тендер отказал, и из трубы стали вылетать не искры, а огонь.

Женщина в это время пыталась счистить копоть с крыши — бесполезное дело, надо сказать.

Ночной поезд хотел обратиться к ней с просьбой, но ему было неловко: все-таки положение обязывает. Подумайте сами: вы едете в экспрессе, и вдруг вас попросят выйти, чтобы поезду стало легче, более того — немного подтолкнуть его, лего-о-нечко, чуть-чуть, пока он одолеет перевал. Какой же он после этого экспресс?! Да и под силу ли женщине такое дело? Для этого ей надо быть геркулесом, богатырской силы монстром.

— Что-то скорость падает, — в голосе женщины послышалась тревога.

— Да нет, это только кажется, только кажется… — выдыхая жар, ответил Старый поезд. — В этих местах всегда так… Теперешние поезда одолевают подъем с разгона, а у меня свой метод, своя стратегия…

А сам едва-едва тащился туда, где он когда-то родился. Да, его родина — Дряновский вагоностроительный завод, бывший прежде фабрикой. И сейчас поезд возвращался в эти места как славный старый трудяга. Он не будет ржаветь в депо Горна-Оряховицы или гнить в заброшенных тупиках станции Ясен. Да благословит тебя всевышний, маленькая синяя женщина, появившаяся из мрака ночи! Ты возвращаешь меня туда, где я когда-то был молодым и сильным, где люди, завидев меня, почтительно сторонились со словами: «Смотрите, смотрите! Какой красавец! Просто загляденье!»

Но как-то неловко было Старому поезду именно ее попросить немного подсобить, совсем чуточку, ровно столько, сколько нужно, чтобы вернуться в молодость. «Тоже мне, экспресс! — может сказать она. — Столько людей перевез на своем веку, а теперь мне одной помогать. Как бы не так! А впрочем, почему бы и нет…»

— Ты что-то от меня скрываешь, — сердцем почувствовала женщина. — А ведь между нами не должно быть тайн.

Но поезд мужественно молчал. И все-таки она догадалась: поезд останавливается. Не надо обладать особым чутьем, чтобы понять это, особенно в случае, если поезд в самом деле остановился.

Тогда она вышла и сделала то обычное и незаметное, что испокон веков делают все женщины: взвалила на себя непосильную для ее нежных рук тяжесть. Женщина уперлась плечом в поезд и что есть мочи поднатужилась, отчего искривленные острые каблуки ее туфель погрузились в гравий. Не знаю, откуда у нее нашлось столько сил. Скажу только одно: это хрупкое, маленькое существо, которое всю жизнь обманывали и обижали, нашло в себе силы и совершило невозможное — сдвинуло с места такую махину! Что помогло ей в этом — страдание души, боль несбывшихся надежд, стремление к пусть и призрачному, но счастью?.. Это известно лишь всевышнему.

А поезд сначала медленно, затем все быстрее и быстрее пошел вперед. Женщина обливалась по́том, поезд был окутан облаками пара, и они долго еще не могли отдышаться, будто в бурную ночь любовных страстей.

Но любовной ночи не было.

— Растратил все силы на других, а я теперь подталкивай, — с горьким упреком сказала женщина.

Подобно другим, упустившим все поезда в своей жизни женщинам, она была немного сварлива.