Горбатые атланты, или Новый Дон Кишот

Соседка, увидев Сабурова с пустыми руками, пожалела его и уступила свою листовку. Он принялся одним глазом пробегать слеповатый ксеротекст, другим кося на эстраду, куда Корягин - истый купчина, из одного аршина делающий двадцать, - из своей небольшой кучки выделял все новых и новых посланцев.

"...Чтобы евреи не могли быть допускаемы ни в армию, ни во флот", читал Сабуров. (Вот напугали-то...)

- Евреи точат государство, как трухлявую колоду! - подергивался от ненависти изможденный мужчина.

- Почему же они Америку не источили? - выкрикнул слева задорный женский голос, похожий на Натальин.

"...Немедленное восстановление строгой черты оседлости..."

- Потому что мы, русские, чересчур добрые!!!

- А убийств больше, чем во всей Европе!

- Вот она, русофобия в наглядности! - зашелся изможденный.

"...Воспрещение евреям быть судовладельцами..." - владельцами катеров и лодок, что ли? Что-то толкнуло Сабурова взглянуть на верхнюю часть листа: "...1905... СОЮЗ РУССКОГО НАРОДА". Во мудрость - и через восемьдесят лет расхватывают!

А Володя Молотков держится в сторонке, но заодно... Что свело вместе наследников Ленина и Пуришкевича? (Не говоря уже о заплутавшихся в двух этих дубах наследниках Глеба Успенского.) Общая ненависть тупиц к смышленым и красноречивым? Ненависть вождей к непослушным? Ненависть автоматов к сеятелям сомнений? Или общая ненависть к свободе, препятствующей величию Государства?

Микрофоном овладел похоронный конферансье. Он вскинул голову, просветлел ликом и - поплыло над толпой: беззащитная Русь, распродажа, воронье, "Запад не пожалеет никаких долларов и марок, чтобы чистая, гордая Русь пошла к нему в наложницы".

("Они и вправду верят, что кто-то кому-то нарочно вредит? Люди во всем мире такие же, как вы: испражняются где попало не кому-то назло, но лишь для собственного удобства, а эпидемии уже вспыхивают сами собой".)

Несмотря на чудовищную безвкусицу былинного речитатива, звук его голоса казался непритворным, а это единственное, что способно волновать.

- ...навидят Армию... нительницу дисципли...

- Она своей дисциплиной вас накормит? - ну, вылитая Наталья.

- ...родают стратегирье...

- Самое стратегическое сырье для нас говядина! - но ведь Наталья не может покинуть свой трудовой пост.

- ...Видят одно темное царство, тюрьму народов... щик жил в единении с крестья... покуда инородец-управитель - немец, еврей или поляк...

Мужчина с повязкой, чье лицо выражало непреклонную трезвость, вероятно, заметил страдание на лице Сабурова и, кажется, принял его за новообращенного.

- Что, голова? - заранее торжествуя, указал он на проповедника. - Тут у каждого второго гениальные мозги - а все места кем засядены? Или "ман", или "сон". Вас и самого наверняка же жиды затирают? - критически оглядел он, действительно, довольно потертого Сабурова. ("Так Колдунов с Крайним, оказывается, евреи!" - осенило Сабурова).

- ...чное обновле... не дает утвердиться прочным нравст... раются превратить в лишних дей!..

"Стараются"... Зачем же ты, учуяв двух главных китов прочности и счастья - Неизменность и Изоляцию, не брезгуешь стянуть гривенник - свалить мировой прогресс на частную злую волю?" Сабуров никак не мог решить, что ему приятнее: задыхаться или дыханием шевелить раскаленный гвоздь.

- ...Все куда-то вперед... Троцкий-Бронштейн... Яковлев-Эпштейн... Самуил Маршак... Человек сказал Днепру: я стеной тебя запру... Поворачивают реки... сители прогресса!..

Если не обращать внимания на беспрестанные мошенничества, он снова прав: поклонение Прогрессу - после поклонения Государству - едва ли не самая бесчеловечная религия, она заставляет оправдывать самую чудовищную жестокость и ложь, если только усмотришь в них путь на следующую ступень Прогресса. "Но зачем, к делам такого масштаба, этот хранитель-хоронитель приплетает мелкие разборки с Хаимовичами?.. Единство вместо истины..."

Частицы нечистот, растворенных в искреннем голосе, ударяли по шляпке раскаленного гвоздя больнее, чем кувалды Сидоровых-Хруцких. А пророк уже начинал подергиваться и выкликать.

- Не Мандельштам, не Шнитке!.. Лад народной жизни!.. Что ни день - то обычай... На Еремея-Запрягальника... Ряжения... Колядки... Не дадите пышки, мы свинью за сиськи...

- Объявляется конкурс! - выкрикнула Псевдонаталья. - Кто знает до конца три народных песни? Премия сто рублей!

Премия осталась невостребованной.

Корягинцы чуть ли не обмахивали пророка полотенцами, как боксера-победителя. Но он только устало отмахивался (Сабурову представился мученический лик Достоевского со сталинскими усами, гитлеровской челкой и бегающими глазками старой сплетницы и заполошной дуруши).

История человечества есть история бегства от сомнений. А значит, и от совести. И в результате он, Сабуров, растленный индивидуалист, слушает ее голос честнее вулканических правдолюбцев, ищущих там, где ясно.

- А все валят на ошибки! - потряс кулаком самородок. - Спаивать народ - ошибка?! Реки поворачивать - ошибка?! Выселять села, азиатами заселять сердце русских земель - тоже ошибка?! Нет таких дураков - так ошибаться!!!

Механизмы своим идиотизмом изумляют даже идиотов.

Сменивший самородка русский Гегель - доктор философских наук и кандидат в народные депутаты - на его фоне выглядел уже беспристрастным воплощением Науки. Люди с повязками и белыми кругами с надписью "Память" аплодировали ему с особым почтением. Он пережидал овацию, бережно поправляя то шляпу, то галстук, с достоинством сложив губы вышколенной жабочки.

- Доктор наук, - снова толкнул Сабурова сосед: при всей ненависти к жидовствующей интеллигенции они все же нуждались, чтобы их брехню окропил святой водой Ученый, а вернее, Доктор Наук - звание вместо знания (они продолжают почитать звания, раздаваемые презренным басурманским государством).

В чопорной академической манере, особенно убедительной после предыдущих выкликаний, Гегель говорил о том, что нужно вернуть угнетенному русскому народу достойное его место, восстановив пропорциональное представительство среди поэтов, математиков и скрипачей. Он не сомневался, что их можно изготавливать принудительным путем. Его единомышленники с красной "Памятью" среди белой пустоты завлекательно-восторженно аплодировали, простирая аплодирующие руки к вождю. Но он их не замечал. Во всех своих интервью он неизменно подчеркивал, что об обществе "Память" ему ничего не известно.

Поскольку само же еврейство любит раздувать свои проблемы, он вынужден подвергнуть анализу его цели. Его не смущало, что цели эти исключали друг друга: 1) евреи хотят закрепиться в России у власти; 2) евреи хотят бросить Россию на произвол судьбы; 3) евреи устраиваются получше; 4) евреи устраиваются похуже, чтобы получить повод для отъезда; 5) своим отъездом они хотят укрепить Израиль; 6) они провоцируют погромы, чтобы вместо Израиля попасть в США в качестве беженцев...

И это глумление над логикой никого не приводило в отчаяние - кое-кто оскорблялся лишь за бренные принципы интернационализма. А сибирский Гегель, потрафляя сразу и Молоткову, и Корягину (что за гибрид - социалистический роялизм! - или каждый хочет использовать другого в качестве дубины?), спокойно излагал программу, сшитую из отрицающих друг друга Ленина, Пуришкевича и Глеба Успенского, и снова один лишь Сабуров готов был биться головой о подтаявший лед от издевательства - нет, не над справедливостью, это мелочи, но - над Истиной!

Михальский принялся сыпать цифрами, сколько евреев пострадало от революции и репрессий, сколько их было в буржуазно-демократических партиях - получалось вполне неприлично: евреев-шинкарей в таких-то и сяких-то губерниях почти не было, а пили столько-то и столько-то, во времена Разинщины и Пугачевщины о евреях-управляющих и слыхом не слыхивали, - словом, говорил он доказательно, а значит - скучно. Разнообразили его речь только выкрики и свистки людей с белоснежной памятью на месте сердца.

И снова раздался квазинатальин голос.

- Костя, зачем ты рассказываешь, где полтора еврея, а где семнадцать и две десятых?!

Квазинаталья подбежала к микрофону. Это была Наталья.

- Товарищи дорогие! - отчаянно воззвала она, поправляя тесемку от шапки, врезавшуюся между шеей и подбородком. - Да опомнитесь же! Каждому человеку нужно давать столько, сколько он, лично он заслужил! А уж если хотите подсчитывать, так давайте подсчитаем, сколько евреев каждый год попадает в вытрезвитель, сколько еврейских детей стоит на учете в милиции, сколько их брошено матерями в детских домах... Давайте сначала отстанем от них в этих цифрах - может быть, тогда само собой все выровняется!

Пауза. И - аплодисменты. И пара неумелых свистков.

- Она что, жидовка? - настороженно спросил сосед-трезвенник, всматриваясь в сугубо славянскую Натальину физиономию.

- По мужу, - другим причинам они не поверят.

- А-а... - успокоился сосед. - Привыкли толитаризмом заниматься с семнадцатого года... Бухарин, Рыков - это же все были жиды. Четыреста жидов в одном только Совнаркоме!

"И Бухарина с Рыковым в евреи разжаловали... В Совнаркоме всего-то было ли хоть двадцать человек?.. Брехня брехней, но они верят искренне, что убить одного еврея... или поляка... за дела другого, трехсотлетней давности... Принцип кровной мести, за одного отвечает весь род..."

- Человек еще с обезьяньих времен устроен так, - умоляла Наталья, что реагировать он умеет не на класс, не на нацию, а на выражение лица другого человека. Кому не жалко чужих - не будет жалеть и своих!

Наталья чесала прямо по Сабурову, и он съежился, видя не только свою жену, но и полусвои-полустариковские полумечты-полудогадки выставленными на посмеяние. Однако - о чудо! - ее слушали. Страсть, Любовь, а не их хроменькая служанка Логика, готовая угождать любому хозяину!

Наталья с невыразимой нежностью уверяла, что ругательствами любовь к народной культуре создать невозможно, что она жива лишь до тех пор, пока ее любят, а посему следует делиться любовью, а не злобой. Как будто им нужны были кокошники и заплачки, а не священный - неотразимый - повод для вражды - надежнейшего средства сделаться автоматом, ибо Дон Кихотам борьбы живется несравненно легче, чем Дон Кихотам мысли.

- Она же поддерживает Лобачева, одномандатного партократа!..

- А надо снова ставить матроса на место буржуйского инженера?!

Внезапно Наталья встретилась с ним взглядом и сбежала с эстрады. Перед ней расступались. "Все слышали? - обличил ее в спину сибирский Гегель. - Они называют нацистами народ, спасший мир от фашизма!" Но Наталья не слышала.

- Что с тобой, ты бледный как смерть?.. - она была так перепугана, что он почувствовал некоторое удовлетворение.

- Скучна мне оттепель - вонь, грязь... В политических битвах вместо пуль швыряются нечистотами.

Суровый сосед пытался понять, какие узы их связывают.

- Я обрезанный, - с трудом заверил Сабуров. - Могу показать.

Сосед оскорбленно отвернулся и потрясающе национально, как бывает только в операх, сплюнул. Сабурову почему-то вспомнилось не вполне понятно что означающее слово "прасол".

- Ты заметил, какие у них у всех рожи противные? - вполголоса спросила Наталья, приблизив к нему свои отметины.

- Нет, - во имя истины делая над собой усилие, выговорил Сабуров. - К сожалению, я не выделил бы их из толпы. Вот только совсем нет интеллигентных лиц - прямо наш Ученый совет.

Наталья ласково-тревожно поманила Сабурова в свою компанию. Ах, какие дивные люди здесь собрались! Один находился под следствием, другой, наоборот, отказался вести следствие, третий с кандидатским дипломом работал токарем, но кое-какие городские новости в его изложении попали в "Московские", - словом, подвигам их не было числа. И вот такие-то титаны не брезговали черновой работой по устройству - о счастье! - первых свободных выборов. Было слегка завидно, так что он понимал чувства Набыкова, который прямо-таки спал с лица, прослышав, что в городе водятся какие-то честные и не трусливые люди: "Все дерьмо наверх всплывает", - дрожащим голосом повторял он. То-то уютно жилось внизу, когда наверху плавало неизменное дерьмо!

Но если отбросить зависть, Сабурову не понравилась только одна их черта: уж очень они были неуязвимы для тех экскрементов, которыми здесь начинялись патроны. Впрочем, бойцы и не должны быть очень уж ранимыми. Потому-то ему и не найдется места среди них.

Они не в состоянии были даже пересказать речи своих оппонентов - еще вслушиваться во всякие бредовые мерзости! В отличие от их противников, у них не было необходимости лгать, поскольку их эмблемы представлялись им и в самом деле реальными и единственно полезными предметами. Они верили в Приватизацию - общегосударственного бронтозавра можно нарезать на миллион частных коров, они верили в Рынок - миллион болванов с кошельками назначат правильную цену Ван Гогу и Сабурову, они верили в Демократию миллион болванов с избирательными бюллетенями решат то, в чем еще ни разу не сошлись мудрецы, они верили в Гласность, в целебность Правды - хотя человек ничуть не меньше нуждается и в льстящем зеркале... Левые гуманисты были уверены, что все должно служить человеку, не догадываясь, что человек сам нуждается в служении чему-то бесспорному. Зато они не сомневались, что человеку необходима свобода, хотя ему желанна лишь свобода поступков, а свобода желаний для него гибельна. Не потому ли они более снисходительны, чем их противники, что они уже сделались автоматами, а те еще только борются за это? Ведь именно левые чувствуют себя правыми, все им ясно: духовное из материального, доброта из выгоды, щедрость из богатства, храбрость из защищенности... И еще они презирали предрассудки - единственный фундамент, на котором можно строить что-то прочное. Твердость духа и сохранить-то нелегко среди разноголосицы свободомыслия, а передать по наследству так и вовсе невозможно...

В Михальском было столько расположения к публике, что Сабурову казалось: супруга своей соратницы он заласкает до полусмерти. Но, видимо, отдельные лица его не возбуждали - только масса заряжала его энергией и дружелюбием. (Каковы сегодня друг с другом вы, такими завтра станут все, предупреждал революционеров Сабуров-утопист.)

И вдруг первым порывом надвигающейся бури по толпе прошелестело и отозвалось в ротонде: "Седых, Седых..." Головой выше всех, рассекал толпу мужчина в расстегнутом полушубке с грубовато-красивым лицом гидростроителя или геолога, привыкшего иметь под своим началом иной раз и уголовников.

Раскатом грома прокатился неумолимый баритон:

- ...Снова потерпеть!.. Привилегии!.. Пусть побудут в нашей шкуре!.. Постоят в очередях!..

Слова "в едином порыве", оказывается, могут что-то и означать. И означали они, что Седых не человек, а эмблема. Значит, завтра он будет объявлен предателем, когда обнаружится, что он человек, а не символ. Мыслитель, сунувшийся из ясности универсальности в неразбериху неповторимостей, тоже обречен обманываться и обманывать, губить и погибать. "Как я".

- Ну что же это!.. - расстроенно вскрикивала Наталья. - Снова "отнять" вместо "сделать"!.. Костя, ты обязательно должен... - ее, как Франческу да Римини, уже уносила необорная служебная вьюга.

Им пришлось спуститься с задних ступенек.

- Коррупция!.. - накатывалось следом. - Мафия!..

- Ты за кого будешь голосовать? - ждет гласа Истины.

- За военного коммуниста - у него же академия за плечами.

- Я тоже. Я как узнала, что он сирота, воспитывался в детдоме... А кому из сегодняшних лидеров ты по-настоящему веришь?

- Тебе. И папе с мамой. Когда у входа в магазин сразу десять личностей, одна другой благородней, запляшут перед тобой: мне, нет, мне отдай свои деньги, для твоего же блага - ты по диплому или по сиротству будешь определять, кому поверить?

- Ага. Ага. Поняла. Надо верить не в личности, а в...

- В демократию, в Россию? Ты замечаешь, что чем вещь ближе нас касается, тем больше мы сомневаемся, дрожим. А чем дальше, туманней - тем тверже в нее верим. Что Шурка завтра выкинет, мы не знаем, а что демократия ведет в рай...

- Ой, Серая Шейка! - Наталья увидела уточку в пруду.

- А почему курица стоит рубль семьдесят пять килограмм, а утка два двадцать? - гвоздь начал укорачиваться.

- Это импортная. А советская - рубль девяносто, - доверчивость надежно охраняет от насмешек.

Сабуров попробовал, не осталось ли от гвоздя отверстия.

- Болит? - встревожилась Наталья. - Лучше бы у меня болело!

- Конечно, лучше, - сердито пожал плечами Сабуров.

- Ничего, мне обещали гомеопатические таблетки.

- И что - от этого исчезнут ложь, тупость?

У выхода из парка два пацана толкали по рублю маленькую газетенку, про Хаимовичей, по инерции подумал Сабуров, но разглядел на дрянной бумаге жирно обведенный силуэт голой женщины, упрощенный, будто в сортире, и густо утыканный кружочками, как пропагандистская карта американскими военными базами. "640 эрогенных зон!" - призывал заголовок. Глубокие, пленительные тайны освобождала оттепель из-подо льда. "А хотите про Ельцина и Раису Горбачеву?" - сутенерски склонился к ним пацан помладше. Тоже растет само собой.

- Сколько теперь для них соблазнов... - с тревогой и горечью пробормотала Наталья. - У обоих ноги мокрые... А у тебя?

И Сабуров почувствовал, что они не просто мокрые, но прямо ледяные. Вот что нас расслабляет - жалость. А сталинизм рождает бессердечие и мужество.

- Тоже мокрые, - признался Сабуров и прибавил капризно: - Лучше бы у тебя были мокрые. - Вспомнился попугай на ветке: тоже замерзает среди оттепели. Среди масс и всегда-то одиноко, но когда они еще и охвачены единым порывом автоматизма, ненавистного Сабурову, как виноград лисице...

Возле дома навстречу Сабурову - намеком или укором судьбы - в последнее время начал попадаться замызганный старикан, - неизменно веселый, даже дураковатый и, в отличие от сгоревшего пророка, всегда чисто выбритый. Однажды Сабуров подглядел, как старик прямо на улице, юмористически морщась, брился всухую, глядясь в магазинную витрину. А вдруг и у него... Старикан проделал обычную свою штуку - прицелился в Сабурова тростью и крикнул игриво: "Если есть лишние деньги - кладите сюда!" - и призывно приподнял свой потрепанный полиэтиленовый мешок с залихватской надписью: "Здравствуй, школа!"

У подъезда стояла "Скорая помощь" - еще чья-то очередь на дыбу подошла. Он ожесточенно шевелил заледеневшими пальцами ног, но - без расслабляющего сочувствующего зеркала - его души это не затрагивало. Предвыборное собрание состоится в ЦОК ЖОРД, прочел он на дверях. Неужели снова он один не знает, что это такое?

Укрепившаяся мания поиска толкнула его к груде книг, сваленных под лестницей. Брезгуя дотронуться, ногой поворошил залежи человеческого духа. Все книги назывались одинаково: "Курс лекций по истории Коммунистической партии Советского Союза", - только одна для разнообразия именовалась "Теорией научного коммунизма". Потягивало мочой. Сик транзит?.. Надолго ли?.. Ох, как будет неохота погружаться обратно в дерьмо... Но если завтра Седых или Корягин прикажут своим витязям перейти к делу - нет уж, лучше жить на коленях.

Дверь в квартиру была почему-то распахнута. Юродивый опаршивевший Кристмас поздоровался и ринулся прочь с дороги с пугающей любезностью прямо-таки распластался по стене, как пожарный на карнизе. Напрягшись, Сабуров шагнул в комнату. Первым знаком беды бросился в глаза белый халат. Потом шприц, всаженный в вену Аркашиной руки. И только потом запрокинутое Аркашино лицо, на котором казались живыми только прыщи. На полу аккуратным кружком - будто в столовой, под коричневым соусом - лежала выблеванная вермишель. Обрюзглый мужчина в белом халате вынул шприц, оставив торчать иглу: из ее круглого ротика выкатилась черная капля - будто раздавленная черничка.

Самым прочным, то есть тем, что делалось автоматически, оказалась корректность - отчасти, впрочем, страусиная: корректным тоном Сабуров пытался убедить Верховного Судию, что ничего особенного не произошло.

- Что с ним такое?! Алкогольная интоксикация! - с бешеным презрением выкрикнул мужчина.

- Как же?.. Откуда?.. Не может быть... - залепетал Сабуров, словно у него не было цели важнее, чем показать белым халатам, что вообще-то они попали во вполне приличный дом и случившееся недоразумение сейчас же разъяснится (а вдруг и судьба этому поверит и поведет дело по другому сценарию - ведь еще ничего, собственно, не объявлено). Сабуров даже кинулся менять декорации - убирать порцию вермишели.

- Его надо везти в стационар, - с ненавистью оборвал эти ужимки мужчина.

- Я уберу, уберу, - поспешно заверил его жалобно-испуганный Кристмас, и у Сабурова мелькнула мысль, что своим хипповским видом, распущенным серпантином волос Кристмас его компрометирует - и Сабуров рассыпался в преувеличенных благодарностях, стараясь показать, что благодарит малознакомого человека.

Появились носилки. Сабуров пробирался впереди, из последних сил то приподнимая готовые выскользнуть рукоятки, то опуская, то наклоняя туда-сюда, более всего опасаясь своей бестолковостью рассердить посланца небес в белом халате.

В "Скорой помощи" было слишком тесно и низко для чего-нибудь большого и высокого - поэтому не было никаких гвоздей.

- Аркаша, Аркаша, - то ласково, то строго, но с неизменным приличием благородного нищего в губернаторской передней взывало скорчившееся у носилок существо, но Верховный Режиссер не поддавался: Аркашины глаза оставались закрытыми. По нечисто-белому, подернутому серым пушком лицу, где жили только прыщи, пробегали судороги - где, казалось, и дергаться было нечему: так у собаки, одолеваемой мухами, в самых неожиданных местах дергается шкура, словно кто-то изнутри хватает ее в кулак.

Родные места: коридор, с прошлого года заляпанный известкой, "желтуха", "краснуха", "прозекторская". Тетрадный листок: "В случае укуса клещом..." - им сюда. Сабуров страшился взглянуть в подернутое рябью Аркашино лицо и не отводил глаз от его испачканных рвотой школьных брюк и носков, выглаженных и заштопанных Натальей, и не укладывалось в голове ни то, что Наталья продолжает где-то существовать, ни то, что носки, как ни в чем не бывало, сохраняют свой домашний, уютный вид.

Провисающий, выскальзывающий из рук Аркаша был уложен на тускло-оранжевую клеенку - такую они с Натальей когда-то подкладывали ему в коляску, где он и спал - кроватку было некуда поставить. Каждому, кто сейчас взглянул бы на Сабурова, сразу же стало бы ясно, что все происходящее чистая случайность.

Чувство вины за то, что он не переоделся, придя из школы, и не вымыл за собой посуду, росло с каждой минутой, но Аркаша знал, что вымыть ее и переодеться так и останется свыше его сил, а избавиться от виновности он сможет единственным способом - бунтом: надо притвориться, что из принципа не делаешь то, чего не делал по безволию. У меня короткий завод, короткий завод, короткий завод, повторял он, пока слова сначала не изменяли смысл ("завод" превратился в промышленное предприятие), а потом и вовсе его утрачивали. За-вод, зав-од, заведующий одиночеством... Он принялся твердить на все лады то одно, то другое слово и с каждым разом одуревал все быстрее. Безволие, лиебезво, вобезлие...

"Волю может заменить автоматизм - автоматам воля не нужна: они все делают так же незаметно, как я дышу, хожу, почесываюсь..."

Долго слушал стенные часы: хм-так, хм-так, хм-так...

Нащупал языком зуб с острым краешком - все, теперь будет не отвязаться, пока не раздерешь язык до болячки. Медленно вытащил из-за пояса воображаемый пистолет, театрально поднес к виску и спустил курок. Голова дернулась и упала на грудь. Потом вставил пистолет в рот. Вспомнил фотографию самоубийцы в учебнике криминалистики - выстрелил себе в рот из ружья: зубы были вывернуты наружу двумя белыми подковками, как бабушкины вставные челюсти. Содрогнулся. Отправился душить себя перед зеркалом: смотрел, как набрякают жилы, пучатся глаза...

Вот оно: к зеркалу он поднялся безо всякого усилия, потому что машинально. Есть же счастливцы, которые всю жизнь так живут - не чувствуя себя.

Слева нос у него довольно прямой, зато справа есть такая деревенская курносинка... Но если прижать пальцем... Приклеить бы чем-нибудь... Долго ухмылялся сатанинской кривой ухмылкой: так курносинка исчезала. Вот так бы и ходить.

Он чувствовал, что еще немного - и он, как на привязи, потащится к кому-нибудь в гости, только бы избавиться от бремени себя самого.

У Игоря Святославовича истерически залилась собака - он вздрогнул до боли. "К но-ге!" - гаркнул идиот-хозяин, и он снова содрогнулся - уже от омерзения. Собрав волю в кулак, сел за стол. Написал x+z и изнемог. Плюс напоминал могильный крестик. Он начал придумывать, как бы разместить на перекладинке год своего рождения, хотя это было явно невозможно. Поднял повыше свободно свисающую шариковую ручку и отпустил, целясь в перекрестие. Не попал, но от стука дернулся всем телом и еле перевел дух. Еще раз не попал, но дернулся уже не с такой болью. А потом вообще уже не вздрагивал, как обстрелянный солдат, пока до него наконец не дошло, что он изгадил казенную страницу - формула была как будто обсижена мухами.

Долго и мучительно решал, оставить так или выдрать страницу. Выдрал. И долго комкал ее, пока не заныли пальцы. Но сил выбросить комок уже не было - так теперь и будет лежать на столе и нарывать, вместе с посудой и школьной формой.

Он взглянул на часы и пришел в отчаяние - еще двух часов как не бывало. Хм-так, хм-так, хм-так...

Хватило сил на последнее средство: вообразить, что он - это не он, а крупный ученый и более того - иностранец. Главное, чтобы не уроки, а что-то серьезное. Высокое?.. В десять минут он расщелкал домашнее задание и взялся за задачник повышенной трудности. Талант тоже делает человека автоматом. Хотя папа не похож на счастливого... И хочу быть автоматом, и презираю...

Могучий, как слон, он ворочал глыбы научных проблем, подхлестывая себя виски. Он принес из холодильника оставшуюся с Нового года едва начатую бутылку и, ожесточенно скребя в густой бороде, сделал смачный глоток. Передернулся, испортил всю сцену. Рассердившись, долго булькал, так что израненный язык едва не всосался в горлышко. Сморщился уже приемлемо - как опытный пьяница. Работа пошла еще интереснее. Буквы начинали плавать, но он держал их под контролем. Выражение гадливости, невольно овладевшее его лицом, лишь помогало вживаться в образ: гениальный ученый был порядочным брюзгой. Рассердившись на ошибку, он с досады делал еще пару добрых глотков.

Обнаружив, что бутылка уже пуста, гений - человек дурного нрава швырнул ее через плечо, стараясь все же попасть на диван, чтобы не разбилась - служанка приберет.

Стул плавал кругами, формулы копошились, как мураши, но работа шла на лад. Голова его начала раздуваться, как воздушный шар, а прежняя, крошечная головка бессильно болталась внутри, в тугом звоне. Уже ничего не было, и его не было - только какие-то отдельные части себя он еще ощущал в разных местах далеко друг от друга...

Внезапно он понял, что сейчас умрет. Его почти не осталось, чтобы по-настоящему понять это, но он каким-то - автоматическим - образом постиг, что нужно позвать Кристмаса - раз тот собрался спасать наркоманов. Ног у него не было, но он все же начал изредка ударяться наружной головой (внутри стук был едва слышен) и несколько раз узнал обои в коридоре, хотя так близко никогда их не разглядывал. Телефон каким-то образом оказался в его руках, и даже номер был набран автоматически. "Дверь будет открыта", - заверял он Кристмаса, не понимая, что тот говорит ему. Долго ползла перед глазами белая пустыня, а потом заслонила горизонт какая-то очень индустриальная башня. Ножка холодильника, с трудом опознал он ее. Но дверь должна быть открыта, напомнил он себе, раз пообещал, надо сделать. Не такой уж он безответственный, сказал он маме.

приличия и кое-что понимать. Страшившая его бледная рябь Аркашиного лица прекратилась, ему показалось, что прыщи тоже начали угасать. Оранжевая клеенка вдруг сделалась зловещей: ружье в первом акте, из которого совершается смертельный выстрел в последнем. А медицинский персонал сгинул безвозвратно.

Тут уже было не до приличий. Сабуров поспешно вышел в коридор, но там и духу больничного не было - он был изгнан без остатка духом краски и побелки, хотя ничего не было ни выкрашено, ни побелено, а только заляпано. Кое-где виднелись болотные огоньки. Сабуров поспешил к раз за разом обманывающему свету, спотыкаясь о какие-то трубы и заглядывая во все двери, но ничего не находил, кроме разбитых унитазов и раковин. Было полное впечатление, что он остался один в брошеном здании.

Преодолевая с каждой секундой нараставшее стремление кинуться обратно и посмотреть, что с Аркашей (но чем помочь?), он уже почти бежал, каким-то автоматическим чудом удерживаясь на ногах среди обломков, - все сделалось неизмеримо страшнее, когда стало некого задабривать. Если бы не спасительная автоматика, он бы только бросался об стены, как кошка, которую смеха ради облили бензином и подожгли. Боже, какое счастье прозекторская!

Свет и чистота - ну, конечно, только таким и должен быть реальный мир, а заляпанные коридоры, в которых он только что метался, разумеется, ему привиделись. Главное, не поднимать панику, разумеется, доктор сейчас придет. Корректным шагом - достойный член достойного мира - Сабуров покинул этот мир и снова оказался в строительном аду: он понял, что ему будет не отыскать Аркашу среди неотличимых друг от друга заляпанных дверей.

И снова он, обезумевшее животное, держался только на автоматике. Конечная цель уже заменилась промежуточной: только бы найти... О счастье: "В случае укуса клещом..." Но, увидев Аркашу, не подающего ни малейших признаков жизни, он сразу понял, что ничегошеньки не добился, - оставалось только выбегать в коридор - не идет ли врач - и стремительно кидаться обратно - может быть, как раз в эту минуту Аркаша...

И гора свалилась с плеч, когда нашлось кому искательно заглядывать в глаза, стараться не мешать, втискиваться в стенку. Машинально смахнув муху - до мух среди снега довела оттепель! - он испуганно застыл, словно в гостях сбросил с колен любимую хозяйскую болонку. Воровато поглядывая на известковые отпечатки своих ног, улучил минутку, когда врач что-то вкалывал, и поспешно стер следы валявшейся у порога тряпкой.

Врач, не по-нынешнему хайрастый - с виду разночинец-сицилист - измерил давление у Аркашиного безжизненного тела и приподнял бровь, словно услышал не совсем то, что ожидал. Установив капельницу, приветливо обратился к Сабурову: "Последите, как он будет реагировать", - и исчез. Сабуров на предложение врача услужливо - автоматически - кивнул несколько раз подряд и лишь потом сообразил, что совершенно не представляет, как ему реагировать на Аркашины реакции. Оставалось только ежеминутно выбегать в коридор и стремглав кидаться обратно. Когда тревога вырастала до невыносимой степени, он бежал разыскивать приемный покой и каким-то чудом - благодетельная автоматика! - находил и, что еще более удивительно, находил дорогу обратно. Так и мелькало: желтуха, краснуха, прозекторская - прозекторская, краснуха, желтуха, "В случае укуса клещом..."

Наконец Аркаша открыл глаза, приподнял голову, и его начало рвать. Судороги пытались вывернуть его наизнанку, но с губ только тянулись янтарные сосульки - оттепель. Сабуров с радостной надеждой смотрел, как набухают жилы, как надувается лицо в багровый цвет - цвет жизни...

В эти судьбоносные дни...

- Вы не слушаете зарубежные голоса? - спросил сицилист. - Зря. Сопоставишь с нашими данными... Но обо всех таких случаях мы должны сообщать в комиссию по делам несовершеннолетних, - и Сабуров остро почувствовал вульгарнейший запах перегара: Аркаша из благородного тяжелого пациента превратился в пьяного нечистого подростка. Пришлось лепетать, что все происшедшее - чистая случайность, что Аркаша даже висит на Доске почета (Аркаша пытался поддержать его пьяным мыком, лишь подчеркивающим безобразие картины).

Тем не менее сицилиста - славного малого - удалось склонить к измене служебному долгу, - он даже вызвал машину.

- Ну что, будешь еще употреблять? - добродушно спросил сицилист. Давленьишко-то у тебя было уже того... пятьдесят на тридцать. Уже почки не работали.

На улице было черным-черно - дело шло к утру, но, к удивлению Сабурова, на улице попадались прохожие, и, с трудом вспомнив, как пользоваться часами, он разобрал в отблесках циферблата, что еще нет одиннадцати. Машину то и дело заносило - оттепель. Но - никаких гвоздей.

Кристмас не соврал - дома был полный порядок, Наталья с Шуркой мирно сидели на кухне. Сабуров уложил вырубающегося Аркашу на постель и явился к очагу. Обстановка оказалась не такой уж мирной: Шурка читал вузовский курс химии с выражением закоренелости на огненной физиономии, а Наталья под кооперативным портретом Высоцкого (укол ревности) безнадежно смотрела на пасьянс из продовольственных талонов, разложенных на статье "Изучайте свою фигуру" из какого-то женского журнала. Схематичные разновидности женских фигурок бугрились от высохших слез, словно журнал побывал под дождем. Стигматы на ее лице сверкали, как рубиновые звезды. На подоконнике, в большой миске кисла освежеванная морковка - отмокала от нитратов. Морковки были гигантские, как огнетушители.

- Он пришел пьяный...

- Пьяный сразу!.. Сколько я там выпил!.. На тебя бы так наезжали!.. У Антона, - Шурка обратился к Сабурову как мужчина к мужчине, - баба попала в роддом (он произнес так, будто она попала под машину), он наквасился, слезы размазывает: ладно, говорит, не пей. Но я тебе парилку устрою - все его знакомые, где меня встретят, должны давать мне по морде.

- Андрюша, - Наталья в порыве бескрайней искренности прижала руки к груди, - я согласна была бы платить в... три раза дороже, только бы жить отдельно от этих...

- От народа?

- Я для народа готова день и ночь работать!!! Но чтобы моего сына спаивали или избивали... или похабщину в лифте читать - какая народу от этого польза! Ну скажи, ну какое правительство в этом виновато?! И крем, главное, дефицитный...

Сабуров тоже видел эту фигуристую, как на торте, надпись в лифте, выдавленную из тюбика. Узорочье письма особенно подчеркивало незамысловатость содержания.

Взрыв Наталью, как обычно, успокоил, она снова погрузилась в талонный пасьянс:

- Сколько их развелось... Уже не помню, какие отоварили, а какие потеряли. Надо базу данных строить.

Талоны ей, казалось, только прибавили уюта. Сабуров подавил соблазн рассказом про Аркашу прервать ее благодушные философствования: "Что нервирует - выбор. А нет ничего - и идешь спокойно. Повезло сегодня: чай попался не по сто граммов в пачке, а по сто двадцать пять. И еще бог послал кусочек сыру. Не пойму: это сыр сделался такой противный или мы от него отвыкли? Все проедаем, - с гордостью заключила она. - Я на твое пальто уже смотреть не могу. Но, - строго остановила она себя, - свобода дороже! Я в очередях себе все время говорю: а я выдержу, не пожелаю обратно в стойло. Да и не очереди страшны, а жулики, склочники - и там на копейку стараются выгадать. А в хорошей очереди... Шурик, ты слышишь?"

- А? - Шурка ошалело оторвался от учебника Глинки и, вспомнив услышанное, приосанился: - Мне на это теперь начхать - меня только наука интересует!

- Нет, надо создавать благотворительный фонд для бедных. Мы бы каждый месяц сдавали рублей по пятьдесят. Да, еще какая везуха: ветчину в "Руслане" выбросили. Я сначала обалдела, а сейчас поняла, почему ее выбросили - приванивает немножко. Но если запечь с сыром - будет незаметно. Пальчики оближете.

Натальино приятие жизни раздражало Сабурова. Но только так и можно быть добрым: делиться без надрыва можно только удачей...

Телефон. Тебя, раздраженно кивнул Сабуров - он-то никому не нужен.

- Здравствуйте, Николай Сергеевич, - обрадовалась Наталья. - Да, да, я слушаю, - вскоре была вынуждена признать она. - Конечно, лучше между нами. Спасибо большое, Николай Сергеевич, - от всего разбитого сердца поблагодарила она.

Пришлось запереться с нею в комнате, чтобы узнать, что случилось. Бедная Лиза вышла за Бугрова... Все-таки умеет сопеть, причесываться... Все у него как у всех... Помешался... Только про половую жизнь и противозачаточные средства... Какая-то идиотская программа... Вычислял, какого пола будет младенец... В распечатке слово "менструация"!..

- Ведь мы не должны давать ни малейшего повода! - вскрикивала Наталья. - Помешался на менструациях! - она едва успела понизить голос на этом слове, которого вообще-то терпеть не могла. - А может, не утрясать? Пусть партийцы посмотрят на своего серьезного, партийного...

Из Аркашиной комнаты раздался замирающий стон. Наталья побелела - не все ей отсиживаться за своей работой...

Судорогам удалось выкрутить из Аркаши еще одну ложку жидкого янтаря. Потом еще одну. Шурка, испуганно сверкая глазищами, гремел тазами. Перегаром разило, как в вокзальном шалмане.

О ночь мучений... Но - никаких гвоздей: он действовал, как автомат, а потому, забежав в туалет, испытал только облегчение - как сладко вылиться горю ливнем проливным.

И вдруг с неземной ясностью понял: самое лучшее, на что он был способен, он похоронил в себе - даже от себя самого. Когда до него дошло, что все задушевнейшие свои создания ему все равно придется представлять по начальству, - что-то в нем зажалось навеки - так, самого факта существования Адольфа Сидорова оказывалось достаточным, чтобы повергнуть его в бесплодные корчи перед услужливо разинутой пастью писсуара.

"Меня принесли в жертву совершенно зря: Одинаковость, Изоляция и Неизменность все равно уже издохли и смердят (еще посмотрим, как вы без них проживете), объявляется ставка на разнообразие, на открытость, на талант. Хотя бы на словах. Но мою-то жизнь все равно не вернешь..."

Наталья, бессильно присевшая у стола, оторвалась от машинального (то есть счастливого) почесывания своих стигматов, испытующе вгляделась в него и что-то вспомнила: принялась, будто в цирке, одну за другой извлекать совершенно одинаковые картонные коробочки с оттиснутыми чернильными цифрами, приговаривая: гомеопатия... очень древняя... только надо верить, а то так никогда не выздоровеешь... первую и третью под язык до еды, вторую и пятую на язык через два часа, первую и четвертую...

Сабуров был воспитанным человеком, поэтому он не швырнул коробочки ей в лицо, а аккуратно сложил в мусорное ведро. Наталья, не обижаясь, извлекла их обратно:

- Ничего, я тебя еще приучу.

Они с Лидой шли от университета к Среднему проспекту по улице неописуемой красоты, а когда его что-нибудь вдруг не вполне устраивало, он вносил поправки с божественной простотой и божественным размахом. Если классицизм Кваренги вдруг казался ему тяжеловатым, он лишь вглядывался построже, и являлось что-то вроде Камероновой галереи - только еще изящнее, выше, воздушнее. А когда он обращал внимание, что не видит ничего барочного, являлось уж такое пышнейшее барокко, рядом с которым Растрелли выглядел бы аскетом. Любвеобильными жестами он показывал свои владения Лиде, и на душе было до того легко, что он даже удивлялся, почему так не бывает всегда, если это так просто. Семенов только что рекомендовал его статью в ДАН (Доклады Академии Наук), но это была студенческая поделка в сравнении с тем, что клубилось в его душе, и Лида прекрасно это знала. Он осторожно взял ее за хрупкий локоть (сердце замерло от нежности) и почувствовал неловкость, что пускается на столь школьнические ласки при эдакой лысине. Впрочем, он же еще студент. А увидят дети ничего такого, брать под руку он имеет полное право. Наталья же вообще должна быть довольна, что он так счастлив, агрессивно подумал он, и когда проснулся, почему-то обиднее всего показалось то, что даже и улицы подобной нет на свете. Неужели это был занюханный Биржевой переулок, где грузовики, рыча, непрестанно тычутся в разинутые ворота, из которых вытекает какая-то жижа и которым вечно требуются загадочные галтовщицы и каландровщицы?

Похороненные дарования разлагались где-то в глубине, отравляя его, как труп отравляет воду. Невеста в первую же брачную ночь от ревности или обиды бросилась в колодец, и никто не знает, куда она исчезла только лошади стали отказываться от воды, пятиться, фыркать... Еще вчера воплощение счастья и надежды, сегодня - склизкая отрава.

Наталья осторожно встала - жить не так уж необходимо, но необходимо плавать по морям - и Сабуров забыл о ней. Но когда она тяжело плюхнулась обратно, снова вспомнил. "Почему не на работе?" - он еще не пришел в себя, но яд для ее служения Васям-Марусям оказался наготове. Голова кружится? Так полежи - на что и служебное положение, если им не злоупотреблять. Но когда она действительно легла, от удивления с него и одурь отчасти слетела. Он перебрался через нее и схватился за голову, чтобы не успела расколоться. Утром всегда ужасаешься, что предстоит прожить еще целый день, но потом, к сожалению, расхаживаешься, и место физической боли и разбитости заступает тоска. Но сейчас голова раскалывалась на пять с плюсом и не позволяла сознавать, что произошло с его судьбой.

Не выпуская головы из рук, заглянул к Аркаше - тот спал, наполняя комнату смрадом старого пьяницы, - затем добрался до кухни, где встрепанный Шурка гордо поднял от обширной тетради (почти как стариковская, кольнуло Сабурова) ошалелые глаза с розовыми белками.

- Всю ночь просидел - три раза ходил обливался.

Если есть высокое оправдание, бессонница не страшна.

- Еще две минуты могу поработать, - Шурка метнул оценивающий взгляд на будильник и гордо уткнулся в тетрадь, где среди густо разбросанных химических формул много раз повторялась надпись: "I want the beer".

Из-за разбитости и головной боли Сабуров не мог видеть себя со стороны и, следовательно, чувствовать себя несчастным - он брился, как автомат. Но от холодной воды содрогнулся и немного пришел в себя. С тем же успехом можно было бы вытянуть себя кнутом. Шурка хлопнул дверью - последний источник жизни. Есть не мог, но чай глотал как можно более горячий - ожоги тоже прибавляют бодрости.

И взбодрился-таки: навалилась такая тоска, что он часа полтора просидел за столом, не чувствуя ни малейшей скуки, как в зубоврачебном кресле. К несчастью, был библиотечный день, и душою его никто не управлял. Страшным усилием заставил себя одеться и выйти на улицу, чтобы голова не разболелась окончательно, хотя только боль и спасала его от понимания.

Оттепель продолжалась - на улице все плыло и текло. Он обошел унылый квартал, словно принимая лекарство. Идти было все равно куда, все дома были одинаковы - он лишь старался, чтобы ему не попалось на глаза кладбище-комбинат и дом сгоревшего пророка. И до того не захотелось возвращаться в свой больничный барак... хоть бы лучик радости, хоть бы лучик! Лида, Лида, Лида, Лида, Лида, Лида, Ли...

Бледно-желтое лицо Натальи неподвижно лежало на подушке. Будто в гробу, только нечесаная. Рубиновые звезды померкли и походили на родимые пятна. Но он испытывал только тоску и злость: еще и этим он должен любоваться... Лида, Ли...

Но и о Лиде было неловко думать в присутствии Натальи - и это она у него отняла.

Наталья восстала из гроба и, как привидение, придерживаясь за стену, побрела в туалет, откуда послышались звуки рвоты, которыми он не переставая наслаждался со вчерашнего вечера. За какие прегрешения он обязан это слушать?! Наталья вышла из туалета - желтая косматая старуха; придерживаясь за стену, прошла в ванную полоскать рот.

- Может, вызвать "скорую"? - сдерживая ненависть, спросил Сабуров, когда она показалась снова.

- Не надо, - полумертвым голосом. - Я, может быть, засну, и пройдет. В затылке что-то лопнуло, - пожаловалась она с такой доверчивостью, что у него от стыда втянулся живот.

На постель она опустилась осторожно, чтобы не качнуть головой, постепенно приседая и словно бы испытывая рукой прочность супружеского ложа, и все же в последний момент ее качнуло, и она повалилась набок, стукнувшись виском о деревянную спинку. От стука живой кости и растерянного вида, с которым Наталья потирала висок, Сабурова пронзила жалость - к ней, но через мгновение - к себе: у него и для своих мучений уже не осталось никаких сил (забыл, что именно жалость к другим наполняет нас силой, а жалость к себе окончательно ломает хребет).

Вестник скорби - телефон - внезапно разразился звоном. "С работы ее треклятой", - поспешил успокоить себя Сабуров, чтобы переключить страх в злость.

- Слушаю вас, - вложил в галантность все свое бешенство.

Это была Лида. С того света. Нет, это он был на том свете, а она звонила из этого, из мира живых. Алло, ты меня слышишь, недоумевала она и (после Москвы, что ли?) никак не могла поверить, что телефон может быть неисправен. Еще двушка последняя как назло, пожаловалась она уже самой себе и воззвала в последний раз: "Алло, вы меня слышите?"

- Слышу, - как Тарас Бульба, ответил Сабуров.

Что, переспросил он, и Наталья, каким-то чудом ухитрившаяся помертветь еще больше, снова прошелестела: "Из милиции?.." Что, еще раз переспросил он и засуетился: нет... с работы... надо срочно... эти там... сразу обратно...

А голос юлил, глаза бегали, и под захватывающей радостью собиралось раздражение: и такую минуту ему отравляют ложью.

- А... а вдруг Аркаше что-нибудь понадобится?.. Я, может быть, не смогу... - стонет, как умирающая лебедь!

- Я постараюсь побыстрее, - еле выговорил от ненависти.

И по дороге он ненавидел их все сильнее: навязались на его шею - ведь если бы не они, не пришлось бы совершать подлость, можно было бы, наслаждаясь ударами сердца в висках, свободно лететь навстречу счастью, промокших ног под собой не чуя. "Я враг небес, я зло природы, и видишь я у ног твоих..." Позвала именно в музей - значит, и она запомнила, как он захаживал с ней туда отдыхать душой среди бессмертных копий и попутно пленять ее эрудицией и красноречием.

Она сияла. Он стиснул ее страстно до безвкусицы, не помня, что здесь всюду знакомые. Она лепетала что-то радостное, но слова были излишни. Только одна фразочка ее почему-то засела в памяти: "А это Вася, мой муж".

- Я ему столько о тебе рассказывала! - и по тому, как мрачный Вася играл желваками, было видно, что порассказала-таки, какой у нее в провинциальной дыре остался умный дедушка-Сабуров, она и сейчас им хвасталась: "Он нас по музею поводит - ты не представляешь, до чего интересно!" - и обращала сияющее, самое родное в мире лицо к своему милому дедуле: "Правда, Вася похож на барсука?" - женщины обожают всякую живность. "Ну конечно, вылитый барсук". Молодость без таланта оказалась сильнее, чем женатый талант без должности.

Нет ничего вернее и спасительнее автоматики: он был давно мертв, а щетина росла, а язык болтал. Перенести можно все, если остаться автоматом - сознавать лишь то, что видишь глазами, и ни в коем разе не видеть себя со стороны - для этого лучше всего молоть без умолку.

...Областной музей дорогие товарищи туристы возведен на средства некоего купца платонически влюбившегося в культуру благодаря общению с одним моим гениальным однофамильцем и предтечей оный меценат не пощадил капиталу дабы российское Захолустье могло вкушать от плодов Цивилизации а посему и насовмещал целую кучу разных плодов и стилей да вы у себя в столицах конешно и пошибче видали но для нашей дыры хе-хе вы уж простите старика коли лишнего наболтаю не мне вам объяснять что вон те кариатиды стянуты с Акрополя а вон энти колонны из Персеполиса обратите внимание на сочные капители из разъяренных бычьих голов даже ноздри имеют форму разъяренных запятых а от этих росписей по фризу ниточка явно тянется к египетским Фивам такой и должна быть культура братских народов а стеклянные двери ведущие словно бы в присутственное место уже достижение нашей великой эпохи как видите у выходящих видна только верхняя часть в виде бюстов так сказать мне здесь однажды попались навстречу сразу трое два ханурика в кепочках суетились вокруг третьего а он двигался между ними скрестив руки на груди я такого достоинства сроду не видал а когда вся троица появилась из-за двери оказалось что ханурики несут бюст Петра Ильича Чайковского повалили его в пикап рожей вниз а он так и не удостоил их взглядом и я понял что чувство собственного достоинства иногда может стоить жизни но я опять заболтался известно старость не радость итак музей как и театр начинается с вешалки ага не раздевают потому что не топят оно и без того оттепель видите что значит дыра вы наверно заметили что некоторые обитатели провинциальных дыр любят изображать из себя туристов на денек заехавших в свою дыру из Парижа делают вид будто все здесь их ужасно забавляет но меня ничто здесь не забавляет потому что мне в Париж не возвращаться из дыры извините я вышел в дыре и отойду и похоронят меня не на кладбище а на комбинате эдак-то ну да господь с ним опять дедуля заболтался вы на энтот бок не глядите опосля Лувра вам ни к лешему "Портрет неизвестного" работы неизвестного художника "Автопортрет неизвестного с палитрой" хотя ему больше подошел бы "Автопортрет с поллитрой" а этой милой девушке понравился Бурлюк написан как будто пластилином но вот она заметила что мы на нее смотрим и уже кокетничает уже смотрится в стекло на картине поправляет прическу так и нужно в искусстве нужно видеть себя а молодой человек навалился локтями на витрину готовьтесь сейчас служительница сделает ему выговор и поделом нужно уметь наслаждаться стоя заметьте какую глупую рожу скорчил он в ответ своим нелепым видом желает показать нелепость ее претензий мы находимся на пороге зала слепков то есть отражений с отражений жертвователь желал чтобы обитатели Захолустья могли собственноглазно узреть гипсовые копии необрезанных микеланджеловских Давидов Афин из Афин колонну с Парфенону в масштабе один к трем ага статуи заменены выставкой достижений агропрома наши кишки желают пожрать и кесарево и богово ну да я старый музейный пациент и по памяти все помню по молодому делу важивал сюда девушек дозволенная нагота сближает хотя при совсем уж простом отношении к наготе исчезает возвышенная любовь она возможна только как преодоленное отвращение к телу да-да небесной любви не может быть если ты совсем не отличаешь чистых помыслов от нечистых если очень уж любишь человеческое тело Бенвенуто Челлини писал что у его статуи были прекрасные детородные части а я вот в детстве думал что стыдно и дурно это одно и то же красть стыдно и иметь какой-нибудь ненужный орган так же стыдно хотя моя бабушка называла его очень ласково крантик ох старый хрен опять болтаю незнамо что только девочку смущаю ишь закраснелась чисто маков бутончик на произведение искусства следует смотреть чистым бескорыстным взором хотя если искусство должно активно вмешиваться в жизнь если положено ненавидеть литературного бюрократа и проливать слезы над литературным страдальцем то следует и вожделеть к статуям ох опять язык без костей на печку старинушке пора а то всюю поясницу разломило не иначе к оттепели пойти пареных отрубей приложить а вы деточки любите друг друга ты Васенька ее жалей она мне (всхлип) заместо внученьки была...

И все. И снова он остался один среди оттепели.

...Кто устоит против разлуки, соблазна новых барсуков...

Ему пока что удавалось не понимать, что происходит.

По противоположной стороне улицы ехала "Волга", на крыше которой торчала беспокойно озиравшаяся человеческая голова, и его это нисколько не удивляло, но автоматика разглядела сквозь стекла хозяина головы, шагающего позади машины примерно с той же скоростью. За ним виднелся плакат общества "Знание": состоится лекция "Питайтесь иррационально". Ему было все равно, однако дотошная автоматика и это распутала: следовало читать "Питайтесь рационально". Еще афиша: "Экстрасенсы, колдуны, ворожеи. Принципы их работы", - это Дворец культуры пищевиков, цитадель всего самого передового. Выросло само собой: повышение биополя, включение космического разума, супраментальная медитация с нарушением пространства и причинности, в мир привидений, барабашек, ведьм, дьяволов, леших, призраков приглашал крупнейший исследователь полтергейста. В женской консультации принимал астролог, в театре Ленинского комсомола встречались со снежным человеком, - освобожденный кретинизм наконец-то вырвался из растаявшей ледяной клетки.

Навстречу вышагивали люди-автоматы, внушавшие ему ужас тем, что им до него нет никакого дела, но в присутствии свидетелей автоматика по-прежнему управляла его лицом, и не было никакой возможности узнать, что внутри него в бетонном склепе мечется мокрый взъерошенный зверек, который и есть он. А мысль лихорадочно шарила по вселенной в поисках уголка, где можно было бы затаиться... нет - где до него кому-то было дело, и родной дом - больничный барак - почему-то вспомнился в последнюю очередь, и его охватил новый ужас, что все там умерли.

...Наталья в гробу... Она и в постели была готовый мертвец... Может, и Аркаша... Ведь и открыть будет некому...

Лишь автоматика не позволяла ему броситься бегом, и она же подсказала, для чего нужен телефон-автомат. Из его стеклянной кабины пыталась выбраться старушка - шарила руками по стеклам, то по одной стенке, то по другой, приседала, отыскивая выход внизу, - и сообразительная автоматика догадалась, что она моет стекла. Господи, сделай так, чтобы у меня была двушка, только не сердись, мне нужно еще, чтобы телефон был исправен, и больше я тебя ни о чем не попрошу, только пусть она ответит...

Сомневаться в их смерти было уже невозможно, и он прижимал трубку к уху просто для того, чтобы делать какое-то усилие. Но когда в трубке вдруг раздался Натальин голос, его снова поразила немота - только в последний миг его прорвало:

- Алло, алло, это Андрей!..

- Что с ним?!

- Ничего, это же я, Андрей...

- Это не его голос!

- Ну что ты выдумываешь!

- Ф-фух... Теперь узнала. У тебя такой голос был - ужас!

- Как ты там?..

- Ничего, лучше. Уже хожу понемножку.

- А Аркаша?

- Тоже ничего. Уже поел немножко.

- Прости меня, пожалуйста, ты можешь меня простить?..

С тем он и на кухне примостился перед нею на коленях и целовал ее мертвенно холодные руки, которыми она только что с безошибочностью автомата крошила морковные огнетушители, и твердил как одержимый: прости меня, я знаю, мне нет прощения, но ты все равно прости, а она конфузливо прятала руки: для морковки я всегда надеваю резиновые перчатки, а то руки потом не отмоешь, придется лимонной кислотой, что ты такое говоришь, ты с ума сошел, без тебя я себе была бы в тягость, и ее слезы щекотали ему шею, и ему тоже хотелось заплакать, но что-то в нем стиснулось, как после беседы с Сидоровым, и он продолжал твердить всухую: нет, ты прости, ну простишь, ну простишь?..

И вдруг с отчаянием вскинул голову:

- Зачем ты мне внушила, что мне все позволено?

Он старался не видеть ее родимых пятен, подмешивающих житейский мусор в его чистое отчаяние.

- Я тебя любила. Я не умею воспитывать тех, кого люблю.

- Да, с моей бесхозной душой никому не управиться...

И воцарились в доме совет да любовь. И Наталья легла в постель, снова сделавшись похожей на покойницу, и бледный Аркаша взялся за книгу - и Сабуров понял, что здесь ему ничего не угрожает... И когда он успокоился, ему с запредельной ясностью открылось, что есть такое его жизнь.

Он заметался по кухне, выдвигая ящики, разыскивая неведомо что. Душевная боль достигла такой силы, что он тихонько поскуливал и торопливо клацал зубами, словно от нестерпимого холода. Что ты ищешь, из другой комнаты интересовалась Наталья, и даже столь косвенное присутствие свидетеля на мгновение включало автоматику, и он отвечал как ни в чем не бывало, даже с ленцой: да тут... Когда ему попался великолепно заостренный кухонный нож, показалось, что именно это ему и нужно, и он, воровато оглянувшись, приставил острие к тому месту, где обычно ощущал раскаленный гвоздь, и надавил. Но мерзкий хруст и боль каждый раз на миг возвращали его к обыденности, и он начинал понимать, что вот это стол, это кухонный нож, и он, Сабуров, проделывает с ним какие-то дикие штуки... Но стоило отнять острие, и душевная боль возвращалась с прежней непереносимой силой, и взгляд снова затравленно метался в поисках спасения.

За гомеопатическими коробочками попались на глаза Натальины снотворные таблетки - ряд прозрачных юрточек на блестящей фольге. Пригнувшись, он принялся выдавливать их себе на ладонь, словно заряжая наган под пулями противника. Таблетки сразу же присосались к языку, щекам, и пришлось, приплясывая от нетерпения, выпить вторую чашку, чтобы они отклеились.

И такое успокоение снизошло на него... Он понимал лишь одно: боль прошла, и страшился лишь одного: она может вернуться.

Умиротворенный, словно купец после бани, он побродил по квартире, присаживался, что-то перелистывал, прислушиваясь лишь к одному: не возвращается ли боль. Наталья наблюдала за ним с любовной успокоенностью.

Влетел Шурка, напевая гнусаво: "Яри кришна, яри кришна, кришна, кришна, яри, яри", - он целых полчаса наблюдал за компанией кришнаитов, одетых в полуштаны-полуюбки: клево, все пялятся, а они прямо среди улицы поют, приплясывают, медными тарелочками дребезжат - плюют на все правила!

- Дурак ты, - вздохнул бледный Аркаша. - Да они за правилами в кришнаиты и пошли.

Стариковским теориям пришел окончательный конец. Но Сабуров был доступен только одному чувству - страху, что боль вернется.

Наконец он почувствовал, что, пожалуй, сможет уснуть.

- Поспи, поспи, - обрадовалась Наталья. - Всю же ночь промучились. Мы тебя защемим.

- Я сам защемлюсь.

Однако с газетой в руке он остановился на пороге, вспомнив, что напоследок положено взглянуть на все, что ему дорого.

- Столько уриков развелось, - негодовал Шурка, - прямо возле школы уже шмотки отбирают! Модно теперь - рэкетиры и всякое такое. Газет дебилье начитается, видиков насмотрится...

- Тебя хоть в идеологический отдел, - диву давался Аркаша. - Газеты виноваты... Нечего на зеркало пенять, коли рожа крива.

- А уродам и не надо зеркало показывать! Я когда долго в зеркало смотрюсь - так моя рожа опротивеет, что к герлам боюсь...

Сабуров защемил газету дверью (хотя теперь-то дверное бренчание вряд ли его разбудит), приглушив Шуркину тираду:

- На беседке вчера... В евангелическую церковь... Узнали много темного... Не сделало вас богаче... Только бог... Индийская философия...

Бог - самый проверенный источник автоматизма, всем начальникам начальник.

Сабуров забрался под одеяло, с тревогой прислушиваясь, не возвращается ли боль. Взглянув на стеллаж с книгами, хотел было подумать: "Прощайте, друзья!" - но не стал, потому что ему был безразличен тот воображаемый свидетель, которому он обычно адресовал свои сарказмы. Услышал, как Игорь Святославович с собакой марширует по потолку. Проводы покойника. Сожрала-таки матушка-Россия, как чушка своего поросенка...

- Путь дал[cedilla]-ок у нас с тобою, - завел сосед, настойчиво напутствуя его: - Солдаты, в путь, в путь, в путь!

Вот и дождался его наконец серебристый комбинат. Сабуров и об этом подумал с полным безразличием, словно машинально глянул на часы и констатировал: половина шестого.

Было солнечное утро, но в освещении чудилось что-то диковинное (через несколько дней припомнил: тени ложились не в ту сторону, потому что на самом деле был вечер, и свет проникал через кухню). Из Натальиных глаз текли слезы, и он знал, что это такое, и слова ее ему были понятны - что же ты сделал и все остальное - но вызывали они в нем такой же отклик, как если бы она читала ему прошлогоднее расписание поездов. Он сумел спустить ноги (к каждой был словно привязан мешочек с песком) и попытался встать. Но сзади к нему тоже был привязан мешок пудов на пять. Он сделал еще одно усилие - нет, мешок не мог бы так злобно рвануть его за плечи и опрокинуть навзничь. Он перекатился на живот и встал сначала на колени, а потом, упираясь руками, начал подниматься. Наталья кинулась помочь ему, и он оглянулся, пытаясь понять, чего она от него хочет.

Она мешала ему, и он высвободил руку. Ударился об одну сторону косяка и тут же, откачнувшись, о другую. Наталья снова ухватилась за него, и он больше не препятствовал - пусть держится. В уборной никаких трудностей не возникло, только точность попадания требовала величайшей сосредоточенности. Добрался до кухни, свыкнувшись с тем, что Наталья так теперь и будет за него держаться, но, увидев, что делать ему там совершенно нечего (да еще кто-то незримый сидел на нем верхом), повез незримого обратно и в буквальном смысле слова завалился в постель.

Когда он снова проснулся, кажется, было настоящее утро, но такие тонкости его не интересовали. Тот невидимый орган, который вечно клокотал и терзал его (душа?), был удален, и даже пустоты в том месте он не ощущал - она была залита ровным серым цементом. Передвигался он уже гораздо лучше, и невидимый сильно съежился, и Наталья теперь ему почти не мешала. Руки слушались плоховато, но если не спешить, вполне можно справиться и с бритьем, и с чисткой зубов. А куда ему спешить? Есть совершенно не хотелось, но он не видел в этом причины отказываться от завтрака. Подожди, вдруг засуетилась Наталья (она уже не казалась ему ни старой, ни пятнистой - Наталья как Наталья) и начала распечатывать гомеопатические коробочки, в которых оказались белые дробинки - вроде саго. Первую и третью под язык до еды, приговаривала Наталья, вторую и пятую на язык через два часа, четвертую - и т. д. На крышке первой коробочки было оттиснуто "утреннее" - очень любезно с их стороны, - однако на второй синело уже "нутреннее", и, поразмыслив, он прочел еще и на третьей: "внутреннее". Значит, наклейки просто сдвинуты, понял он довольно скоро.

Он послушно открывал рот, загибал кверху наконец-то унявшийся язык, и у Натальи вдруг снова потекли слезы (он знал, что это такое), и теперь уже она примащивалась перед ним на коленях и целовала ему руки: только живи, все что угодно, только живи, и он понимал, что она говорит. Он смотрел в окно - туман, оттепель, Лида... Он знал, как это называется, но не более того.

- Что ты сказала детям? - равнодушно поинтересовался он.

- Сказала, что ты нечаянно выпил лишнюю таблетку. А Шурка сказал, что у них один пацан выпил целую упаковку, и ничего. Притом, ты до этого просыпался, разговаривал - и я немного успокоилась, только прислушивалась, как ты дышишь. Ведь вызвать "скорую" - это психушка... и разговоров не оберешься.

- Правильно, - равнодушно одобрил он. Попытался вспомнить, как он разговаривал с Натальей, но позади была непроглядная тьма.

Зазвонил телефон. Сабуров тоже знал, что это такое. Но вы можете понять, что и у меня бывают безвыходные ситуации, почти со слезами кричала Наталья, Я НЕ МОГУ ПРИЕХАТЬ! Господи, что за каторга, повернулась она к Сабурову, не подписан квартальный финансовый акт по теме одиннадцать сорок девять. Сабуров кивнул в знак того, что понимает, но у него было дело поинтереснее: он учился ходить. Ноги выбрасывались в самых неожиданных направлениях, и нужно было приглядывать за ними глазами.

- Люди без аванса останутся... - расстроенно пробормотала Наталья.

- Так ты съезди, - равнодушно посоветовал он.

- А... а ты больше не?.. Да что я, ни за что не поеду, пусть хоть стреляют!

- Поезжай-поезжай, все будет в порядке, - равнодушно заверил он, и она поняла, что это правда. А ему было и подумать странно, чтобы он мог натворить каких-нибудь глупостей, когда у него есть такое интересное занятие: пересечь комнату, сесть на диван, передохнуть, не без любопытства ощупывая нечуткими, словно в перчатках, пальцами припухшие ранки на месте отсутствующего гвоздя, потом, собравшись с силами, подняться, пройтись, с трудом остановиться, тщательно повернуть обратно - здесь предстояло сделать множество открытий и усовершенствований, и он забыл о Наталье, как только смолкли совершенно ненужные ему ее заверения, что она максимум на полчасика и тут же обратно.

На груде Шуркиных учебников веером развернулась сколотая скрепкой пачечка листов - восьмая копия из-под машинки. "Откровение божественной истины", - не без интереса прочел он. "Может ли птица летать, если у нее нет крыльев? Может ли плотник строить дом, если у него нет дерева? Может ли кузнец ковать клинок, если у него нет железа?" - можно было читать и дальше не хуже, чем что-либо другое, но буквы заплетались одна за другую, его начало мутить от их ряби, и он вернулся к прежнему занятию.

Единственное, что его беспокоило - как бы не пропустить время принимать зернышки номер два и номер четыре, и он почаще поглядывал на часы. Теперь и он наконец сделался обладателем ритуала. Теперь и у него было чего ждать.

1989 г.