Граф Остерман

Глава девятая. Кончина Анны Иоанновны и конец немецкого засилья

Сохранившиеся источники позволяют подробно осветить ход болезни императрицы. Из иностранных дипломатов самое пристальное внимание к состоянию здоровья Анны Иоанновны проявил французский посланник Шетарди, депеши которого наиболее подробно освещают ход ее болезни.

Шетарди еще в депеше от 19 февраля 1740 г. извещал двор, что «царица часто страдает от подагры».

Под подагрой медики того времени подразумевали отложение солей в суставах — болезнь, самая распространенная среди лиц, составлявших двор и правящую элиту. Ее распространению способствовало обжорство — неумеренное употребление жирной пищи. То обстоятельство, что под подагру списывали другие легкие недуги, приводило к тому, что ее не считали крайне опасной, тем более что Анна Иоанновна, судя по ее портретам была крепкого телосложения.

О том, что болезнь не слишком беспокоила императрицу, явствует из того, что Шетарди извещал своего министра лишь в депеше от 13 сентября 1740 г., то есть почти семь месяцев спустя после первого о ней упоминания: «Царица страдает легким приступом подагры». С этого дня на страницах его депеш то и дело встречается слово «подагра»; 20 сентября: «Страдания, причиненные царице подагрой, перешли от ноги в руку, вследствие чего она чувствует тем большее облегчение, что ей не приходится стеснять себя относительно моциона, который она любит себе доставить».

Следующую информацию о здоровье императрицы Шетарди отправил 30 сентября. В ней отсутствует какое-либо беспокойство и тем более опасения о здоровье Анны Иоанновны: «Подагра оставила на некоторое время царицу». Государыня явилась третьего дня при дворе, «не будучи, однако, в состоянии подняться с канапе, на котором она находилась».

Судя по содержанию депеши от 7 октября, дальнейшее течение болезни обострилось за три дня до отправки депеши до такой степени, что вызвало тревогу у эскулапов: они открыли в почке значительных размеров камень, который, как они полагают, может достаточно вредно повлиять на сосуды, чтобы опасность оказалась, таким образом, несравненно более сильною.

Тем не менее утверждают, что государыне сегодня лучше и что подагра перешла к коленям и ступням при более острых страданиях и поэтому доктора льстят себя надеждою, что дело не совсем потеряно и многочисленные кровопускания могут предотвратить то, чего следовало опасаться при воспалении в тех частях, в которых находился камень».

Мардефельд был, видимо, менее осведомлен о болезни императрицы и, чтобы не получить замечания от своего двора за халатное исполнение своих обязанностей, пошел на маленькую хитрость. Свою депешу он отправил 15 октября 1740 г., в ней имеется фраза: «Третьего дня после полудня с императрицей вдруг совершенно неожиданно случилась сильная кровавая рвота, и состояние ее здоровья стало ухудшаться все более и более».

В депеше Мардефельда есть подробность, отсутствующая в депешах Шетарди: «…после многих конференций между герцогом Курляндским с фельдмаршалом графом Минихом и кабинет-министром графом Остерманом включительно, который в кресле был принесен к постели императрицы вчера вечером, сделаны распоряжения касательно престолонаследия. Наследником был объявлен Иван Антонович, которому присягнули обе принцессы: Елизавета Петровна и Анна Леопольдовна».

Болезнь императрицы, как видим, вызвала тревогу прежде всего у немцев: Бирона, Миниха и Остермана. Насколько сильно они были озабочены болезнью императрицы, узнаем из депеши, отправленной Мардефельдом 18 октября: «Герцог Курляндский упал в обморок в прошлое воскресенье и принужден был пускать себе кровь, но с тех пор здоровье его улучшается». В этой депеше впервые упоминается наличие у больной камня в почке: «Предполагают, что болезнь ее есть павшая на внутренности подагра и камень в почке».

Пространная выдержка из донесения Шетарди дает основание утверждать, что медики испытывали затруднения при установлении диагноза. Источники не сообщают, какими микстурами медики пытались поправить здоровье императрицы, но очевидно, что их усилия были направлены на лечение злополучной подагры, а не мочекаменной болезни.

Источники также не сообщают прямых сведений о том, какие вопросы обсуждались на четырех совещаниях названных выше персон. Они не были в точности известны и Шетарди, ограничивающегося обыкновенной догадкой. Главным предметом обсуждения был вопрос о судьбах трона. Дело в том, что императрица безумно боялась своей смерти, веря в примету, что после составления завещания «монарх никогда не живет долго».

Относительно судеб преемника, Шетарди полагал, что регентом при грудном ребенке будет объявлена его мать, принцесса Анна Леопольдовна, что касается Елизаветы Петровны, то, по мнению посланника, у нее «могущественная партия, и что ее вообще любит народ и что она одержит верх над принцессой Анной и над всяким иным претендентом, если только здешний народ окажется свободен относительно выбора себе государя и не будет стеснен обязательствами двора. Подагра, которой царица была обеспокоена после полудня третьего дня, распространялась так быстро, как того совсем не ожидали; меня даже уверяли, что подагра перешла на грудь и вызвала обмороки с симптомами, характеризующими апоплексию. Кровавая рвота, происшедшая при этом, увеличила смятение и тревогу. Опасность, дошедшая до такой степени, оказалась настолько значительной, что два часа спустя были призваны фельдмаршал граф Миних, князь Черкасский, Бестужев и Бреверн, статс-секретарь по иностранным делам. Все они оставили совет с герцогом Бироном, который длился четыре часа.

Болезнь ухудшилась к вечеру настолько, что поименованные мной лица расположились провести ночь в Летнем дворце, так же как обер-гофмаршал и генерал-адъютант Бирон и Ушаков. Беспрестанное сношение с графом Остерманом, без сомнения, оказались недостаточным, и ночью его самого призвали во дворец. Тогда произошли второй и третий советы.

Произошел новый поворот в болезни царицы, который был замечен лишь вчера к часу пополудни и о котором мне было тотчас сообщено; это дало повод к четвертому собранию совета, на котором присутствовал и граф Остерман; он окончился лишь с наступлением ночи. Это же самое обстоятельство ослабило всякие надежды, какие еще здесь питались… Здешняя государыня с самого начала болезни жаловалась, что все, что бы ей не подносили, пахло гнилью.

Наконец заподозрили, что в ее теле образовался нарыв или отложения гноя. Страдание почек, которые у нее продолжались уже несколько лет, побудили медиков обратить свое главное внимание в эту сторону.

Из депеши, отправленной Шетарди 11 октября, следует, что Анна Иоанновна почувствовала облегчение, и посланник поспешил через Остермана «выразить свою радость по этому поводу». Сам Остерман засвидетельствовал, что «никогда не видел ее более веселой и рассудительной с большой отчетливостью и наблюдательностью».

Облегчение в ходе болезни отметил и Мардефельд, доносивший 22 октября: здоровье императрицы «так хорошо, что ее считают совершенно вне опасности, потому что подагра бросилась в ноги». Доктора полагают, что боли в пояснице происходят не от камня, а от другой причины, пока не установленной.

Состояние Анны Иоанновны улучшилось настолько, что она приняла министров, велела принести ребенка, чтобы объявить им: «Вот вам будущий государь, служите ему в будущем так же верно, как вы служили мне».

Оказывается, что от мочекаменной болезни скончалась сестра Анны Иоанновны, герцогиня Мекленбургская. Но Мардефельд был уверен, что так как Анна Иоанновна «соблюдает умеренность в пище, чего не делали ни мать, ни сестра, так что надеются, что она доживет до глубокой старости».

Уверенность в благополучном исходе болезни внушал окружению португалец доктор Санхлес. Он «ручается головою, что если только императрица будет вести предписываемый им образ жизни, то он поддержит ее жизнь до глубокой старости». Оптимизма Санхлеса не разделял англичанин доктор Шмидт, уверявший, что «для императрицы нет спасения». Впрочем, утверждение Шмидта Мардефельд считал ошибочным.

Облегчение оказалось обманчивым, смерть отступила лишь на короткое время. Положение больной настолько ухудшилось, что в Летний дворец вновь был вызван Остерман. 7 октября Финч извещал Лондон: «То, что принимают за изъязвление почек, оказывается просто следствием климактеристического возраста; болезненные явления сопровождаются резкими истерическими припадками и обмороками. Прошедшую ночь ее величество впала в такой сильный обморок, что положение ее было признано очень опасным, хотя это не объявляют».

Указанный диагноз, как позже выяснилось, был ошибочным. Подлинная причина, вызвавшая критическое состояние больной, была болезнь почек. Именно поэтому припадков не опасались, но на следующий день «появилась рвота, сопровождавшаяся выделением большого количества гнилостной крови», что и вынудило эскулапов изменить диагноз. Состояние больной было признано «крайне опасным», она, наконец, подписала завещание.

Улучшение состояния больной отметил и Финч, о чем он доносил 14 октября: «здоровье государыни значительно улучшилось». Об этом улучшении в тот же день более подробно писал Шетарди: «Три последние ночи были проведены лучше. Царица довольно хорошо почивала. И хотя спокойствие ее несколько уменьшилось, затем вследствие перемен, неизбежных у женщины известного возраста, которая присоединилась к прежним ее недугам и теперь вполне выяснилась; португальский доктор, по-видимому, нисколько не оправдывает надежд, им питаемых».

В депеше, отправленной Шетарди 18 октября, описываются обстоятельства, при которых Бирон стал регентом: «Он стал перед Анной Иоанновной на колени, не скрывая от нее ее тяжелого положения, жаловался на беспросветное свое будущее и просил ее назначить его регентом-правителем на время несовершеннолетия Ивана. Она согласилась на его просьбу и велела написать указ, что в случае своей смерти Бирон назначается регентом. Под этим документом подписались члены Синода, Кабинета министров, Сената, генералитет и президенты коллегий».

Шетарди отметил недовольство русских этой акцией. По его мнению, если регентство должно быть передано иностранцу, то оно должно оказаться в руках герцога Брауншвейгского, супруга матери императора. Но русских не устраивал и этот кандидат: «они заметили, что герцог Курляндский опозорил их монархиню перед глазами всей Европы и покрыл ее вечным позором, который она уносит с собой в могилу. Они нимало не остаются равнодушными к несправедливостям относительно принцессы Елизаветы». Шетарди, кроме того, пророчил печальное будущее регента Бирона: «Давая, однако, более свободный ход своему честолюбию, он стремится, по-видимому, тем скорее к своей погибели».

Враждебное отношение русских к иноземному засилью зарегистрировали не только отечественные, но и иностранные источники. Английский дипломат К. Рондо в январе 1731 г. доносил: «Все эти лица (два брата Левенвольде, Ягужинский, Остерман. — Н. П.) иноземцы, они постоянно окружают государыню, ни одна ее милость не дается мимо их, что бесит русских, даже ближайшие родственники ее величества едва ли имеют значение».

В первые два-три года царствования Анны Иоанновны Бирон, Остерман и Миних, по свидетельствам К. Рондо, «действовали совсем заодно и одни управляли всеми русскими делами. Согласие между ними продолжалось и некоторое время по возведении графа Миниха в фельдмаршалы (февраль 1732 г. — Н. П.); но затем последний, полагая, что стоит так же близко, как и Остерман, к ее величеству и обер-камергеру, и задумал погубить вице-канцлера и попытался возвести на него обвинение. «Миних стал обращаться со всем генералитетом надменно. Он заключил несколько трактатов, крайне невыгодных для ее величества, так что исправлять ошибку призвали Остермана, который обвинил Миниха во вмешательстве в дела, в которых он не имеет понятия, что еще более обострило его вину. Они теперь принимают меры погубить друг друга». По мнению Рондо, победителем в этой схватке окажется Остерман, обладавший большим опытом в интригах, а также умением наносить сопернику удары в самое неблагоприятное для него время.

Немцев погубило соперничество друг с другом, каждый из них не стеснялся в выборе средств, чтобы отправить соперника в ссылку.

Нельзя не отметить бросавшуюся в глаза современников-иностранцев одно новшество в жизни двора в царствование Анны Иоанновны — ее страсть к роскоши. Запросы Петра Великого, довольствовавшегося простой пищей, лишенной расточительности, скромность его двора сменились невиданной и поощряемой императрицей роскошью, расточительностью вельмож, состязавшихся друг с другом в блеске экипировки, в употреблении дорогих заморских вин, приобретении роскошных экипажей, количестве слуг: лакеев, скороходов, кучеров, блиставших в одежде, стоившей многие сотни рублей. Коронация, первая публичная акция императрицы, состоявшаяся 28 апреля 1730 г., сопровождалась «большой торжественностью, чем коронование кого бы то ни было из ее предшественников. Никогда здешний двор не был так блистателен, как в этот день».

Ежегодно помимо значимых церковных праздников отмечались дни рождения императрицы и принцесс Елизаветы Петровны и Анны Леопольдовны, дни их тезоименитства, годовщины восшествия на престол, годовщины учреждения гвардейских полков и др. Характерная особенность царствования Анны Иоанновны: небывалая роскошь сочеталась с грубыми вкусами и весьма скромными культурными и духовными запросами — императрице доставляли удовольствия драки придворных карлов или наблюдения за движениями по Неве в течение многих часов барок.

Праздничные обеды и ужины, следовавшие за ними балы, маскарады и фейерверки стоили немалых денег, но их императрица не считала. Приведем некоторые свидетельства современников-иностранцев, зарегистрированных в их депешах. Лето 1730 г. Анна Иоанновна провела в Измайлово, «где живет в чрезвычайной роскоши». В день коронации императрицы 28 апреля 1731 г. во дворце состоялся торжественный прием, «на всех были великолепные наряды». 28 января 1733 г., в день рождения императрицы, состоялся во дворце обед, на котором присутствовало множество представителей «русской знати».

Характерная деталь: Шетарди до 18 октября, вероятно, считал причиной смерти Анны Иоанновны подагру. В этот день он отправил своему министру Амело письмо с извещением: «Царица скончалась вчера утром между девятью и десятью часами вечера от подагры, которой она хворала уже несколько недель». Лишь спустя неделю после вскрытия, 25 октября, Шетарди стала известна подлинная причина смерти Анны Иоанновны. В письме от 25 октября он писал, что в правой почке у нее было обнаружено два камня средней величины и несколько мелких камней. Один из крупных камней перекрыл мочеиспускательный канал и вызвал гангрену, которая и причинила смерть». В последние дни камни причиняли ей чрезвычайные страдания.

После кончины Анны Иоанновны в стране возникла достаточно сложная и запутанная политическая ситуация. Дело в том, что умерла не просто императрица, покровительствовавшая засилью немцев в правительстве России, а императрица, доверившая управление страной своему фавориту Бирону, руководителю Кабинета министров Остерману и президенту Военной коллегии и главнокомандующему русской армией фельдмаршалу Миниху. Если бы этот «триумвират» жил в мире и согласии, то неизвестно, сколь бы долго могла продолжаться в России бироновщина.

Но в том-то и дело, что «триумвират» после кончины Анны Иоанновны подвергался серьезным испытаниям на прочность — входившие в него лица, более не сдерживаемые императрицей, вели борьбу за власть, и взаимная враждебность ослабляла их силы и в конечном счете привела к гибели: Остерман люто ненавидел Миниха, тот проявлял такую же ненависть к Остерману, оба они завидовали фавориту и после смерти его покровительницы получили возможность расправиться с ним.

Но соперничали не только немцы, стоявшие у подножия трона, стабильность отсутствовала на самом троне. Анна Иоанновна перед кончиной назначила своим преемником трехнедельного ребенка, а регентом определила до его совершеннолетия своего фаворита Бирона, продержавшегося в этой должности несколько недель. Он был лишен регентства стараниями Миниха, совершившего с кучкой преображенцев переворот в пользу матери императора герцогини Мекленбургской Анны Леопольдовны. Бирона отправили в ссылку в далекий сибирский город Пелым.

Правительницей стала мать ребенка Анна Леопольдовна, продержавшаяся в этой ипостаси чуть больше года и лишившаяся ее в результате очередного переворота, на этот раз в пользу дочери Петра Великого Елизаветы.

Соперничество между Минихом и Остерманом закончилось в пользу последнего — его интригами фельдмаршал оказался лишенным всех должностей: за ним сохранился лишь чин фельдмаршала, ничего не значивший, если не был подкреплен руководящим положением во властных структурах. В итоге из состава «триумвирата» у власти оказался самый ловкий и изворотливый политик — Андрей Иванович Остерман. Однако же и возможностей у Остермана, стоявшего у кормила правления со времени вступления на престол Анны Иоанновны в 1730 г., к 1741 г. значительно поубавилось — подагра приковала его к постели, и, хотя он сохранил ясную голову, ему было затруднительно, как это удавалось раньше, долго удержаться у власти.

Анна Леопольдовна пассивно созерцала события, угрожавшие ее безопасности. Несмотря на ограниченные возможности, связанные с болезнью, Остерман предпринял попытку убедить Анну Леопольдовну в подстерегавшей ее опасности: он велел снести себя в кресле в покои правительницы для приватного разговора. Визит Андрея Ивановича цели не достиг — правительница вместо того, чтобы прислушаться к предостережениям Остермана и обсудить срочные меры для ликвидации заговора, перевела разговор на только что полученные распашонки для императора.

Беспечность правительницы привела не только ее к катастрофе, но и положила конец немецкому засилью в правительстве России — осуществленный Елизаветой Петровной переворот происходил под флагом отрешения немцев от высших правительственных постов: в результате переворота Остерман оказался в ссылке в Березове, а Миних — в Пелыме. Карьера Остермана на этом оборвалась — ссыльный умер в Березове в 1749 году. Что касается Миниха, то хотя он и был возвращен из ссылки Екатериной Великой, но прежней власти в правительстве России был лишен.

Если подвести итоги изложенному в предшествующих главах и дать оценку деятельности Андрея Ивановича, то отмечу, что в его голове отсутствовали обширные преобразовательные планы и в годы, когда он фактически возглавлял правительство России, можно обнаружить лишь несколько значительных по масштабам новшеств. Андрей Иванович, живя без малого 40 лет в России, обрусел настолько, что владел русским языком лучше многих русских вельмож, уклонялся от новшеств и предпочитал двигаться по накатанной колее и чутко прислушиваться к голосу Анны Иоанновны, в годы царствования которой протекала самая активная его деятельность.

Генрих Бухгольц. Портрет Бурхарда Кристофа Миниха. 1765 г. Холст, масло. Государственная Третьяковская галерея, Москва

Я не могу точно обозначить причины скромного поведения Остермана. Ограничусь догадками, почему он чурался новаций: то ли потому, что знал, что русские вельможи не относились к нему уважительно и очерняли его, поскольку он выполнял в Верховном тайном совете, и в особенности в Кабинете министров, всю черновую работу; то ли потому, что он не имел склонности к риску и девизом своей жизни считал осторожность; то ли, наконец, потому, что был лишен достоинств, свойственных крупномасштабному государственному деятелю, и его кругозор находился среднем уровне исполнительного чиновника.

В десятилетие, когда он занимал руководящее положение в правительстве, он с успехом решал повседневные текущие задачи. Из значительных мер, реализованных за это время, отмечу две: манифест 1736 г. о замене бессрочной службы дворян 25 годами и изданный в этом же году указ о закреплении за мануфактурами квалифицированных работников и их семейств. Прочие указы отражали рутинную жизнь страны, ее преимущественно повседневные нужды.

В первые дни регентства Бирон проявил усердие в управлении страной. Специальным указом он подтвердил практику взимания податей не с крепостных крестьян, а с их владельцев, причем ввел новшество — помещикам предоставлялось право оставлять у себя треть суммы собранной подати. Кроме того, было подтверждено объявленное Анной Иоанновной сложение недоимок. Полный оклад жалованья чиновникам велено выдавать только в Петербурге, а в провинции — только половинное.

Отдавая себе отчет, что он, Бирон, не имеет никаких юридических прав на регентство при живых родителях императора и великой княгини Елизаветы Петровны, втайне его ненавидевших, он решил добиться их расположения значительным увеличением сумм, ассигнованных на их содержание: Анне Леопольдовне был назначен пенсион в 200 тысяч рублей в год, а Елизавете Петровне к прежде получаемой сумме добавлено 50 тысяч рублей.

Бирон Эрнст Иоганн. Гравюра Лаврентия Авксентьевича Серякова с портрета Корякова (1881). Русские деятели в портретах, гравированных академиком Лаврентием Серяковым: [с краткими биографическими заметками и перечнем статей о русских деятелях, помещенных в журнале «Русская старина»]. [1-е собрание]. - Санкт-Петербург: Типография В.С. Балашева, 1882

Вряд ли, однако, эти щедроты Бирона могли вызвать симпатии к нему со стороны русских — враждебность к нему ведет свое начало с первых лет царствования Анны Иоанновны. Маньан в депеше от 7 февраля 1733 г. отметил, что Бирон «сам ускорит приближение грозящей ему опасности, так как для всего русского народа он стал невыносим своей надменностью и стремлением к верховному господству».

Регент, кроме того, предпринимает меры к тому, чтобы нейтрализовать распространенные в столице слухи о том, что указ о его назначении регентом является подложным. Он созвал совещание светских и духовных сановников, перед которыми произнес речь, содержавшую два тезиса: он заверял слушателей, что согласился быть регентом только потому, что этого пожелала покойная императрица и он не осмелился ее ослушаться; что касается слухов о ложности указа о назначении его регентом, то он публично задал вопрос присутствовавшему А. И. Остерману, который составлял оба указа и лично относил их на подпись императрице, являлась ли ее подпись под ними подлинной. Андрей Иванович заявил, что указы Анна Иоанновна подписывала в его присутствии.

Предпринятые Бироном меры не обеспечили его безопасность. По мнению Финча, регент сам виноват в своем падении: «Было бы большим счастьем, — рассуждал Финч в депеше в Лондон, — если бы он последовал мудрому совету некоторых лиц, а не обманчивой лести, и с самого начала повел дело к настоящему благому концу». Вместо этого «он домогался все большего и большего, преследуя цели все более и более заносчивые». В результате он потерял все и оказался «в наиболее жалком положении, возможном для человека».

Развязка, положившая конец правлению Бирона, наступила три недели спустя после его назначения регентом. Финч передает некоторые интересные подробности возникновения замысла лишить Бирона должности регента и о самом его падении. Главным действующим лицом при низвержении Бирона был фельдмаршал Миних.

Финч рассказал о содержании разговора Миниха с Анной Леопольдовной, пожаловавшейся на испытываемые ею притеснения от регента, после чего состоялся следующий диалог.

Миних спросил, не открывала ли она свою душу когда-нибудь по этому поводу.

Анна Леопольдовна: «Ни одной живой душе, да и не знаю никого, кому бы, кроме вас, могла доверить эту тайну».

Миних: «Не удостоит ли ее высочество вполне довериться ему и именно ему одному?»

А. Л.: «Отдаю себя, мужа и сына в ваши руки и полагаюсь на вашу волю».

Миних: «В таком случае чувство долга по отношению к моему государю, в верности которому я присягал, привязанность вашему высочеству и к принцу — вашему супругу, как к родителям государя, полное отвращение к резкому и самовольному поведению регента (в скобках Финч дает оценку намерению Миниха: «Между тем фельдмаршал сам много содействовал водворению регентства в твердой уверенности, что, не имея в виду регентства, он никогда бы не склонил покойную императрицу назначить наследника, и Россия подверглась бы всем ужасам и потрясениям, способным довести страну до совершенного разорения») — все вместе мне внушает решимость, вопреки опасности потерять жизнь, имущество, погубить семью — послужить вашему высочеству, вырвать вас и семейство ваше из окружающих затруднений и опасностей, освободить Россию навсегда от тирании пагубного регентства».

По сведениям Шетарди, Анна Леопольдовна заявила ему, что она «не в состоянии больше переносить тирании регентства и охотно согласится оставить Россию, лишь бы не разлучаться со своим сыном».

Фельдмаршал Миних был человеком решительным и не привык откладывать дело на завтра, если его можно совершить сегодня. Он бодрствовал до двух часов ночи, затем велел разбудить своего адъютанта Манштейна, добился его согласия участвовать в перевороте, велел ему привлечь к нему 40 гренадер Преображенского полка, к которым обратился со словами: «Вы знаете, каким образом я не раз подвергал себя опасности ради службы отечеству; вы со славою сопровождали меня; если у вас охота сделать это еще раз для блага императрицы и для устранения особы регента, вора, изменника и похитителя власти?» Солдаты и офицеры выразили согласие.

Миних выделил 20 гренадер, отправился с ними к летнему дворцу, где находилась спавшая семья Бирона и императора. Легкость, с которой Манштейну удалось проникнуть в покои Бирона, объяснялась двумя обстоятельствами: во-первых, караул состоял из солдат и офицеров Преображенского полка, подполковником которого был Миних; во-вторых, Миних и Манштейн объявили караульным постам, что они отправляются к Бирону с важным, не терпящими промедления донесением.

Дверь в покои спавших не была закреплена на задвижки, и заговорщики без сильного шума, впрочем, разбудившего Бирона, ворвались в покои. Бирону был объявлен арест, но тот бросился с кулаками на солдат. Завязалась драка, Бирон отчаянно сопротивлялся, на нем была разорвана рубашка, но ему связали руки и ноги и снесли в сани, где он был накрыт шинелью, доставлен в Зимний дворец и в тот же день отправлен в Шлиссельбургскую крепость.

Помимо Бирона, жертвами переворота оказались его активный сторонник кабинет-министр А. П. Бестужев, по инициативе которого Бирон был объявлен регентом, брат Бирона, генерал-губернатор Москвы. Самый важный итог переворота состоял в том, что регентство было вручено матери императора, объявленной правительницей.

Переворот, совершенный Минихом, относится к самым «тихим», происшедшим в XVIII столетии, — в нем было задействовано четыре десятка гренадеров. Он, кроме того, сопровождался репрессиями трех человек. Переворот не являлся продуктом старательно подготовленного заговора и тщательно разработанного плана. Он возник в голове фельдмаршала после его беседы с Анной Леопольдовной, и его в полной мере можно считать затеей надменного и честолюбивого Миниха.

Совершенный Минихом переворот оказался полной неожиданностью для окружающих. Объяснялось это тем, что он не являлся плодом заговора, предварительно не подготавливался. Намерение свергнуть Бирона возникло в голове Миниха, который поделился своим намерением с единственным человеком — своим адъютантом Манштейном, причем не заранее, а перед отправлением для заключения под стражу Бирона.

Даже кабинет-министр князь Черкасский «так мало знал о случившемся, что прибыл в кабинет регента за указаниями три часа спустя после его ареста». Даже граф Остерман при первом известии от великой княгини почувствовал такие колики, что известил о невозможности явиться к ней и прибыл во дворец, только когда за ним прислали…»

Разговор Миниха с Анной Леопольдовной, как и заключительные фразы фельдмаршала, Финч записал со слов самого Миниха, стремившегося подать себя человеком абсолютно бескорыстным, руководствовавшимся в своих поступках интересами России. Миних при этом утаил свое разочарование тем, что он, немало содействовавший назначению Бирона регентом, не получил от него вожделенного чина генералиссимуса.

Из изложения мотивов, подвигнувших Миниха совершить переворот, следует, что вельможи того времени уже поднаторели в умении прикрывать приземленные и своекорыстные цели за пеленой высокопарных фраз о заботе о благе России. Более того, он крайне преувеличивал меру своей личной опасности, поскольку знал, что регент не располагал силами, способными поддержать его.

Миних рассчитывал, что Анна Леопольдовна, получив из его рук должность правительницы и звание великой княгини, отблагодарит его немедленным пожалованием чина генералиссимуса. Быть может, Анна Леопольдовна по своему легкомыслию не отказалась бы удовлетворить мечту Миниха, если бы в события не вмешался его злейший враг Остерман, горячо убеждавший правительницу в том, какие трагические последствия ожидают ее, если фельдмаршал получит желаемый чин — возникнет угроза заточения в тюрьму не только его, Остермана, но и самой правительницы.

Анна Леопольдовна вняла советам Остермана и пожаловала генералиссимуса не Миниху, а собственному супругу Антону Ульриху. Чин генералиссимуса уплыл от Миниха и на этот раз, что вызвало с его стороны крайнее раздражение, выразившееся в том, что он в знак протеста подал прошение об отставке. Миних рассчитывал, что Анна Леопольдовна не может обойтись в управлении страной без участия его, Миниха, и станет слезно его умолять отозвать прошение.

Последовал указ, объявленный с барабанным боем, раздававшимся на улицах столицы, отстранявший Миниха от всех должностей, в том числе двух главных: президента Военной коллегии и главнокомандующего русской армией. За Минихом осталось лишь звание фельдмаршала, без надлежащих должностей, имевшее чисто декоративное значение. В итоге Андрей Иванович с легкостью освободился от влиятельного соперника в сфере управления, а Анна Леопольдовна, казалось, обезопасила свое положение правительницы.

Переворот в ночь на 26 ноября произошел без участия Остермана, но он тоже воспользовался его результатом, вновь стал хозяином Кабинета министров. Более того, он получил возможность расправиться и с Минихом, о чем поведал Шетарди, хорошо осведомленный об их соперничестве: «Остерман, который не мог выносить соперников в главном управлении делами в России с тех пор, как он занимает свою должность, и еще менее выносивший какое-либо начальство над собой, быть может, окажется в отчаянии, видя фельдмаршала на посту первого министра». Эту должность он получил вместо звания генералиссимуса и считал ее для себя оскорбительной.

Вместо генералиссимуса Анна Леопольдовна пожаловала Миниху чин первого министра в правительстве, который на деле нисколько не прибавлял ему власти и вызвал лишь его раздражение неблагодарностью правительницы.

По этому поводу Финч рассуждал: «Видя крылья свои обрезанными, сознавая, что приходится быть не всевластным, как он предполагал, а заведовать исключительно делами армии, да и то под ведением самого принца как генералиссимуса, он вскоре стал проявлять неудовольствие и тайные посещения великой княжны (Елизаветы Петровны. — Н. П.) дали повод заподозрить — не попытался бы фельдмаршал повторить переворот с другими лицами…»

Визиты Миниха к Елизавете Петровне всполошили Остермана. В разговоре с Финчем он высказал предложение арестовать Лестока, чтобы выведать у него цель посещения Минихом великой княжны, но этот план был отвергнут дипломатом. Тогда Остерман высказал Финчу другой план: пригласить Лестока в гости, напоить и, зная его болтливость, выведать то, что интересовало вице-канцлера. Финч не одобрил и этого плана.

Иоганн Ведекинд. Портрет принцессы Анны Леопольдовны. XVIII в. Холст, масло. Государственный исторический музей, Москва

О ненадежности Миниха правительницу убеждал не только Остерман, но и свергнутый им Бирон. В письме к Анне Леопольдовне он умолял ее «ради собственного блага не слишком доверяться фельдмаршалу».

Плоды усилий Остермана и Бирона выразились в том, что правительнице в конце концов стало «известно непомерное честолюбие фельдмаршала, крайняя невоздержанность его характера и его слишком предприимчивый дух, не позволяющий на него положиться».

В другом доношении, датированном 18 марта 1741 г., французский посол извещал двор, что Остерман «не достигал такой высоты, как теперь; можно без всякого преувеличения сказать, что он в действительности царь всея Руси».

На правительницу, даму ленивую и недалекую, помимо Остермана оказывал огромное влияние еще один человек — ее фрейлина Менгден. Она была, по отзыву современников, девицей глупой, но безгранично преданной правительнице и готовой поступиться всем, чтобы доставить радость своей повелительнице. Она, например, согласилась заключить фиктивный брак с фаворитом правительницы графом Линаром, чтобы легализовать его пребывание при дворе.

Ограниченность Менгден не позволяла ей вмешиваться во внутреннюю и внешнюю политику правительства, сфера ее влияния не выходила за рамки бытовых вопросов: правительница судачила с нею о придворных сплетнях. Анна Леопольдовна тоже не лишена была некоторых странностей. Одна из них состояла в необычайной лени: она считала для себя обременительным даже приводить себя в надлежащий вид после сна, нередко оставалась в течение дня в ночном наряде. Кроме того, она пребывала, как отмечал Шетарди, в постоянном страхе: «…ей все кажется подозрительным».

Быть может, этими двумя свойствами натуры Анны Леопольдовны и объясняется ее стремление иметь рядом с собой безгранично преданного человека, которому можно было вполне доверять. Если учесть боязнь Анны Леопольдовны общества со светскими манерами, то станут понятными истоки привязанности к фрейлине.

Рангом ниже триумвираторов стояли еще два немца, занимавшие высокие посты: Менгден, благодаря протекции своей дочери, занимавший пост президента Коммерц-коллегии, и проходимец Шемберг, назначенный руководителем Генерал-бергдиректориума, в ведении которого находилась горная промышленность России. Если бы «триумвират» представлял сплоченную группу, не раздираемую соперничеством и враждой, то скорее всего немецкое засилье продолжалось бесконечно долго. Но в том-то и дело, что «триумвираторы» уподобились паукам в банке, каждый из них стремился уничтожить себе подобного: Остерман находился в смертельной схватке с Минихом, оба они втайне ненавидели Бирона.

Соперничество членов «триумвирата» завершилось тем, что ко времени вступления на трон Елизаветы Петровны в декабре 1741 г. у власти оказался самый из них изворотливый — Андрей Иванович Остерман: Бирона «съел» Миних, а Миниха — Остерман.

Падение Миниха и назначение Анны Леопольдовны правительницей нисколько не поколебало засилье немцев при дворе и в правительстве — вслед за ее утверждением в должности посыпались на немцев новые милости: старший брат Миниха был назначен президентом Коммерц-коллегии, Менгден был поставлен во главе судебного ведомства Курляндии. Старшему сыну Остермана пожалован чин канцлера. Финч, английский дипломат, однако полагал, что эти назначения не усилили позиций немцев при дворе, а, напротив, ослабили их влияние: «Милости двора к фельдмаршалу растут одновременно с общим нерасположением к нему, вызванным его поведением. Никогда еще вновь возникшая власть не встречала в России предсказаниями и такими пожеланиями близкой гибели». Финч завершил свою депешу словами: «Все как бы ожидают надвигающейся бури».

Это суждение Финча, высказанное в депеше от 3 января 1741 г., он подтвердил в депеше от 28 февраля: «Заметно какое то брожение во внутренних делах здешнего двора». Оно выражалось в том, что Миних «не пользуется властью, на которую рассчитывал», и Анна Леопольдовна делала вид, что не понимает или действительно не понимает причин его недовольства.

7 марта Финч доносил, что доброхоты великой княжны предупреждали ее об опасности, ожидаемой от Миниха: «Ее высочеству, кроме того, известно непомерное честолюбие фельдмаршала, крайняя невоздержанность его характера и его слишком предприимчивый дух, не позволяющий на него положиться».

Миних был крайне недовольный тем, что получил вместо вожделенного звания генералиссимуса чин первого министра, который нисколько ему не прибавил власти, поскольку между министрами было установлено разделение функций и каждый из них являлся полновластным их распорядителем.

Расчеты Миниха оказались просчетами: фельдмаршал не учел, что правительница располагала услугами опытного интригана Остермана, который посоветовал немедленно удовлетворить прошение Миниха об отставке. Анна Леопольдовна воспользовалась этим советом, указ об освобождении фельдмаршала от всех должностей был тут же подписан, и он вопреки обыкновению, был объявлен публично, с барабанным боем, раздававшемся на улицах столицы.

Правительница предложила Миниху удалиться в принадлежавшее ему украинское поместье, но он предпочел изображать человека, что нисколько случившимся лишением его власти не огорчен и отставка соответствует его желаниям, что он не чувствует никакого ущемления своих интересов, и как ни в чем не бывало появлялся при дворе.

За показным благодушием Миниха скрывалось его «ненасытное честолюбие» и страсть к интригам — он продолжал оставаться возбудителем беспокойства при дворе. Кроме Миниха на роли возбудителя придворных интриг претендовали еще два человека: Остерман и Шетарди.

Об умении Остермана плести интриги, оставаясь при этом в тени, Финч напомнил, ссылаясь на события десятилетней давности. Английский резидент Финч вспоминал позднее, что когда пришла очередь подписывать кондиции, «граф внезапно почувствовал такой сильный припадок подагры в правой руке, что оказался не в состоянии держать перо в руке» и уклонился от их подписания. «С самого этого момента он сказывался больным, не вставал с постели, по крайней мере не выходил из дому впредь до переворота, устранившего ограничение державной власти и восстановившего самодержавие. Едва переворот совершили, он выздоравливает, является ко двору и по-прежнему исполняет свои должностные обязанности».

Лет пять тому назад, вспоминал Финч, Андрею Ивановичу показалось, что его присутствие при дворе не может понравиться Бирону. «Тут он снова заболевает, дабы иметь предлог запрятаться в его доме», но спустя некоторое время «он оставляет свое большое кресло и едет ко двору только при чрезвычайных случаях, когда за ним нарочно посылают».

Аналогичное поведение было свойственно Остерману и при обстоятельствах, возникших при дворе в 1740 году. Он сказался больным и не появлялся при дворе до тех пор, пока ему не сообщили об аресте Бирона.

Характеризуя поведение Андрея Ивановича в кризисных ситуациях, Финч прибегает к использованию образа: «Не могу представить его иначе, как кормчим, плавающим только при ясной погоде, который в случае бури (говорю исключительно о внутренних бурях в России) скрывается под люки; как бы он ни был деятелен при установившемся правительстве, при правительстве колеблющемся он ложится в дрейф».

Финч далее сообщает ценные сведения о своих наблюдениях, что Миних «с замечательным усердием посещает великую княжну» Елизавету Петровну. Финч высказал догадку, что визиты к красавице не только в дневное время, но и в ночные часы были вызваны не любовной страстью, а «политическими мотивами», которые ему в точности неизвестны, и «не затевает ли Миних что-нибудь с Елизаветой Петровной». Догадку Финча подтвердил другой источник, отметивший, что во время своих визитов к Елизавете Петровне он предложил ей, что он может совершить очередной переворот, взять под стражу правительницу, чтобы вручить корону ей, цесаревне, но та отклонила это предложение. Финч объяснял поведение Миниха его «пылким характером и ненасытным честолюбием», но цепь поступков фельдмаршала свидетельствует, прежде всего, о низком его моральном облике, его беспринципности и готовности служить тому, кто проявит к нему большую благосклонность.

Когда о поведении Миниха Финч известил Остермана, тот утратил покой, вполне осознав грозившую ему опасность. Он полагал, что надобно пригласить в гости доверенное лицо Елизаветы Петровны Лестока, напоить его допьяна и, зная его болтливость, выведать планы великой княжны.

Финч отклонил план Остермана, как и его предложение арестовать Лестока. В итоге события развивались без стороннего давления: ни правительница, ни Елизавета Петровна не предпринимали никаких мер — правительница, чтобы упрочить свое положение, а Елизавета Петровна — чтобы лишить ее власти. Впрочем, судя по характеристике, данной Анне Леопольдовне Финчем, она не была способна к решительным действиям: «Не могу не признать в ней, — писал Финч в депеше, — значительной природной способности, известной проницательности, чрезвычайного добродушия и гуманности, но она слишком сдержанна по темпераменту, многолюдные собрания ее тяготят, большую часть времени она проводит в апартаментах своей фаворитки Менгден, окруженная родней этой фрейлины. На эту родню и преимущественно на саму фаворитку сыплются и все милости…»

Характеристику Анны Леопольдовны Финчем нельзя признать исчерпывающей, поскольку он не назвал по крайней мере два ее недостатка. Один из них, перекрывавший все ее достоинства, состоял в непомерной лености: она считала обременительным приводить себя в надлежащий вид после сна и нередко оставалась в течение дня в ночном наряде. Кроме того, она пребывала, как отмечал Шетарди, в постоянном страхе: «ей все кажется подозрительным».

Быть может, последнее свойство натуры Анны Леопольдовны и объясняет ее стремление иметь рядом с собой безгранично преданного человека, заслуживавшего полное доверие. Если учесть стремление Анны Леопольдовны избегать придворного общества с его светскими манерами, то станут понятными истоки ее близости к фаворитке Менгден.

Что касается фаворитки, то привязанность к ней правительницы чрезвычайно сильна и настолько велика, что страсть любовника к новой возлюбленной сравнительна шутке. Девицу Менгден нет оснований упрекать ни в склонности к интригам, ни в желании доставлять окружающим зло. «Она только заботиться о собственном обогащении и вскоре будет чрезвычайно богатой, да расположена к фельдмаршалу Миниху, с которым состоит в близком родстве».

Иоганн Филипп Бер. Портрет графа Андрея Ивановича Остермана. 1730-е гг. Германия. Холст, масло. Коллекция семьи Подстаницких, Москва

Иной в глазах Финча выглядела Елизавета Петровна: она «чрезвычайно приветлива и любезна, потому ее лично очень любят, она пользуется чрезвычайной популярностью. За ней и то преимущество, что она дочь Петра I — государя, которого, быть может, боялись более, чем кого бы то ни было из его предшественников, но и любили более, чем кого бы то ни было. Любовь к нему особенно проявилась при его похоронах, когда страх перед ним естественно миновал».

Симпатии Финча, как видим, склонялись к Елизавете Петровне, хотя и она, по его мнению, на пути к трону имела два недостатка: «она не замужем и вряд ли обещает иметь детей… вследствие полноты» и приобретению ею короны препятствовал герцог Голштинский, имевший преимущественное право занять трон.

Финч не оставил без внимания и поведение Остермана в этой сложной обстановке при дворе: «Граф Остерман, чтобы обеспечить свое положение, всегда заботливо устраняет всех от тайн управления, оставляя людей совершенно чуждыми делу, а сам работал, как никогда не работал ни один каторжник».

Правительница Анна Леопольдовна удержалась на троне тоже недолго — год и два месяца и лишилась власти в результате переворота в пользу Елизаветы Петровны. Описание его не входит в мою задачу. Отмечу лишь одно важное обстоятельство — судьбу Анны Леопольдовны разделил и Остерман, поскольку переворот был совершен под флагом борьбы с немецким засильем.

Остерману удалось оставаться на плаву в течение пяти царствований: Петра Великого, Екатерины I, Петра II, Анны Иоанновны и правления ребенка Иоанна Антоновича, и лишь при Елизавете Петровне он оказался в ссылке в том самом Березове, куда он 15 годами ранее упек А. Д. Меншикова.

Долголетнее пребывание у власти Андрея Ивановича тоже характеризует его как человека деятельного, умевшего сметать всех, кто ему перечил. Последней его жертвой был кабинет-министр А. П. Бестужев, которого он, по свидетельству Шетарди, «желая удалить от двора, обвинил его в приверженности к Бирону и происками заставил разделить опалу регента».

Скорее всего, Андрею Ивановичу удалось бы сохранить свое положение и в дальнейшем, если бы правительница прислушалась к его совету о том, чтобы предупредить переворот, но легкомысленная правительница оставила советы Остермана без внимания. Анна Леопольдовна все еще находилась под впечатлением недавно состоявшейся беседы с Елизаветой Петровной, которая убедила правительницу в том, что она твердо будет блюсти верность присяге, данной императору Иоанну Антоновичу. Разговор завершился тем, что обе собеседницы пролили слезы умиления и вышли из покоев, где он происходил, с возбужденными лицами. За легкомыслие Анне Леопольдовне довелось заплатить дорогую цену, положившую конец не только ее правлению, но и немецкому засилью в России.

Неизвестный художник. Конный портрет императрицы Елизаветы Петровны. XVIII в. Холст, масло. Государственный Эрмитаж, Санкт-Петербург