Грибники ходят с ножами (Сборник)

^{Посредник}

Эх, до чего же поганый кофе варят в этом замечательном месте!.. Впрочем, и место-то не такое уж замечательное. Прибежище неудачников! Вот они, все тут, каждый божий день, с десяти до десяти... Да и куда же еще деться в этой неласковой российской жизни? Только сюда! Здесь, по крайней мере, все знают друг друга, и если даже не всех знают по именам, то всех знают в лицо и по званию: непризнанный гений! Других здесь не бывает. Разве что забежит какая-нибудь парочка мещан погреться перед кино и поглазеть заодно на то, как разлагается богема. Некоторые разлагаются тут уже десятилетия, и вид у них поэтому очень важный, они местные знаменитости — и все, кто помельче, льнут к ним или разговаривают о них: “...обещал мне быть к четырем... только что ушел... звонил с утра, что ему нездоровится”. Есть тут кумиры, есть. Но я лично — и тут не прогремел, и тут мало кто знает меня... и втихомолку я радуюсь этому: если тебе суждено все-таки в жизни взлететь, то стоит ли взлетать здесь, не лучше ли все-таки выбирать место поприметней? А здесь — постоять, погреться, послушать, что говорят, пожить все-таки среди своих... ведь — один шаг на улицу, и ты уже изгой!

Но свои тоже жестоки — невыносимый гонор, твердая иерархия, постоянный набор тем: нужно сказать то-то и то-то, чтобы вписаться, иначе — чужак. Темы их как бы оригинальны, но ужасающе банальны — может, для рядовых прохожих, идущих мимо, они звучат вызывающе дико, но здесь они привычны и постоянны, как бубнение шмеля.

Но все же это лучше, чем сидение в конторе, на которое я было себя обрек после окончания института, где говорили лишь о телевизионных передачах и об интригах по службе. Банальность завсегдатаев этого кафе все же переносится легче, чем та... а во-вторых, — отсюда всегда можно уйти. Вот потому, видно, никто и не уходит.

— Разрешите к вам?!

Изысканная вежливость! Я разглядел подошедшего: типичный местный клиент — весь набор налицо и на лице!

— Пожалуйста, место не куплено! — довольно-таки раздраженно ответил я. Видали мы таких! Только таких мы в последнее время и видали! Вот других мы в последнее время не видали — а таких более чем достаточно! Изысканно-неказистый плащ, интеллигентная бородка, пенсне... ну и, конечно, длиннющий шарф, свисающий до колена... полный набор! Он поставил на столик чашечку кофе и некоторое время, прихлебывая, бросал на меня “цепкие” взгляды.

— А вы, оказывается, довольно грубы! — как бы насмешливо-проницательно произнес он. Я промолчал. Стиль такой: забежал буквально на секунду по пути в какие-то высшие сферы и вдруг, “зацепившись” за интересную тему, простоял до глубокого вечера. Не слишком хотелось ему подыгрывать — но законы игры здесь таковы: бедность материальная тут как бы компенсируется роскошеством мысли — молчать тут не принято.

— Да, я такой! — довольно-таки тупо, надеясь, что он все-таки отлипнет, вымолвил я.

— А между тем мне о вас неплохо говорили! — произнес он вдруг.

Я обомлел. Что же, черт возьми, можно было сказать обо мне неплохого? Если брать официальные источники, то там я числился автором одного лишь стихотворения, и то написанного под псевдонимом — объясню почему. Мой друг Дзыня, в отличие от меня, сразу сделал блистательную карьеру и в столь молодые годы (впрочем, и не такие уж молодые!) уже являлся заведующим отделом журнала “Монголия”. Он-то и предложил мне деловое сотрудничество. После недели мучительных усилий я принес ему стих:

Ну, сами понимаете, что этот стих был обозначен как произведение малоизвестного монгольского автора, а я скромно выступал переводчиком... Так что вряд ли этот вот сосед мог что-то хорошее слышать обо мне в связи с этим произведением!

Конечно, Дзыня, как настоящий друг, сделал тут все что возможно, и текст этот был передан одному композитору, который, будучи должен Дзыне сто рублей, согласился написать музыку на эти слова — и эту ораторию вынужден был на каком-то празднестве исполнять академический хор — пел, недоуменно пожимая плечами.

Так что навряд ли это. Наверняка он имел в виду какие-то мои другие стихи, которые я когда-то кому-то дал на время почитать и утратил навеки, — но, оказывается, всплыли... причем в каких-то влиятельных кругах — так по крайней мере пытался изобразить мой сосед: влиятельные круги, куда мне, конечно же, никогда не попасть, но которые вдруг заинтересовались моим скромным дарованием.

Я вытер пот.

— Кто... неплохо про меня говорил? — пробормотал я.

— Это несущественно! — проговорил он (не лезь, мол, куда не надо). — Достаточно того, что это говорили достаточно авторитетные люди!

Я уже был готов простить ему все — даже два слова “достаточно” в одном предложении! Главное — наконец заметили!

— Говорят, вы можете опоэтизировать буквально все! — снисходительно улыбаясь, проговорил он.

— Конечно! — воскликнул я. Спробуйте меня! Что надо опоэтизировать?! Прошу!

“...Главное дело — за сколько?!” — подумал я.

— Может быть, уйдем отсюда? — Он презрительно оглядел окружающее нас ничтожество.

— Уйдем, конечно! — обрадовался я и даже не стал спрашивать — куда, отсюда я согласен был двинуться куда угодно: хватит, уже дыру простоял в этом полу! В тот год я жил действительно трудно, нигде не мог устроиться по душе, носил трудовую книжку с собой, сам время от времени что-то в нее вписывал...

Он брезгливо поставил чашечку — ну и месиво вы здесь пьете! — и под равнодушными взглядами завсегдатаев мы двинулись к выходу... никто не был потрясен нашим альянсом — за день сотни таких пар, о чем-то якобы деловито договорившись, устремлялись куда-то... и через некоторое время возвращались, абсолютно не изменившись.

Он решительно подошел к телефону-автомату. Я вздрогнул. Я знал этот аппарат — да и кто его не знал?! Он абсолютно без всякой отдачи глотал монеты, бил током, хриплым голосом пел народные песни... но все терпели... да и как, собственно, по-другому мог вести себя государственный аппарат с тем отребьем, что собиралось здесь! Все естественно. Но у него он сработал вдруг быстро и четко.

— Да, — услыхал я его сочный голос. — Да, это я... Послушайте, я уже, кажется, говорил вам, — в голосе его закипало раздражение, — никаких черных “волг”... пришлите обыкновенный микроавтобус. Надеюсь, больше этого не придется повторять?! Да, угол Невского и Литейного!

Он брякнул трубкой. Аппарат сконфуженно крякнул. Вот это да!

Мы вышли на улицу.

— Мартын! — Он протянул мне руку. Я удивился... впрочем, люди с обыкновенными именами сюда и не заходили.

Мы ждали буквально минуту — со скрипом притормозил микроавтобус, и Мартын уселся с весьма недовольной гримасой... долго ждали?! Видать, он действительно где-то что-то значил, но где?

— Куда едем-то? — взволнованно проговорил я.

— Не бойтесь — вас не обманут! — проговорил Мартын.

— Но можно хоть домой заехать — кой-чего взять?

Я заехал домой, что-то наплел матери, схватил машинку, кое-что из белья.

Пока ехали по улицам, я был сравнительно спокоен, но вот свернули на проселок... куда? Я вскочил, ударясь об мягкую обивку, сел... нет, ясно, что жизнь моя должна была в конце концов измениться — но как?

Один раз она уже изменилась, когда, закончив Электротехнический по специальности “Штепселя” и узнав, что штепселя бывают весом до ста тысяч тонн, я резко ушел из этого дела, порвав с электричеством и заодно с другими видами материи — кроме духовной.

Сейчас вроде снова забрезжил какой-то поворот... поворот... еще поворот. Местность пошла странная, изрезанная оврагами... вот на пригорке открылся величественный монастырь. Лицо Мартына посветлело... Так вот оно что! В монахи? Вот что означала его бородка! Он из них. Ну нет — я еще не пресытился жизненными благами, как какой-нибудь князь Касатский.

— Притормози, шеф! — Я тронул шофера за плечо, но он (тоже оказавшись с бородкой!) абсолютно не среагировал.

Но у него, надо признать, была сейчас другая забота: он с трудом пролагал путь среди совершенно обезумевшей толпы — поднятые кулаки, горящие взгляды... куда я попал?! Вот какой-то изможденный размашисто перекрестил наш автобус — но вовсе не благословляя, а как бы проклиная его: изыди, сатана! В некоторых высоко задранных над толпой руках я увидал иконы, светлые лики... Верующие!.. А чего, спрашивается, бушуют? Тоже хотят в монастырь, как мы? Но там же, видимо, количество мест ограничено, не всем же можно? Кроме того, в толпе было немало женщин — эти уж совсем не годятся для мужского монастыря! Я вдруг почувствовал себя несколько даже надменно... не всем, к сожалению, все доступно — что ж делать? Примерно такое же выражение я увидел и у Мартына.

Бурно сигналя, наш “рафик” пробился наконец к величественным монастырским воротам... водитель забарабанил по гудку, высочайшие эти ворота разъехались... и в их растворе я увидел офицера. Э, да это не монастырь! Тюряга! За что? За то, что не работаю? Но я же работаю, мысленно!.. Я в отчаянии вскочил — но Мартын придавил меня к сиденью: “Спокойно! Спокойно!”

Вертя туда-сюда головой, я вдруг увидел на правой створке ворот доску с надписью “Методический кабинет по делам верующих”. Ах, вот оно что!.. Ворота со скрипом стали затворяться за нами... странно, конечно, если вдуматься: сами верующие там, а кабинет по их делам здесь, за стеной... Но вдумываться не хотелось!

Ворота наконец-то закрылись окончательно, и весь тот гвалт, напор исчезли.

Наступили — тишина, благолепие! Стало даже слышно, как поют птички.

Я с интересом оглядывал территорию: мраморный, явно новый, фонтан, изумрудная ровная травка, коричнево-дымчатые фонари... все признаки скромной роскоши, как бы говорившей: а что такого? Все советские люди живут так! Я знал уже, где такая обстановка — в коридорах власти... но это был не коридор, а как бы пансионат.

Все оказалось не так страшно, как казалось... и офицер оказался не настоящим — в старом потертом кителе без погон, в драном галифе... он подошел к остановившемуся “рафику” и уставился внутрь его слезящимся взглядом. Мы стали выходить. Он молча уставился на меня...

— Это мой помощник! — небрежно кивнул в мою сторону Мартын.

Вот как? Я его помощник? А он кто?!

Именно это, как ни странно, прочиталось и в недовольном взгляде охранника: “Вот как? Он твой помощник? А ты кто?!”

Но Мартын уже величественно удалялся вглубь территории, оставив меня на произвол судьбы, но тут, к счастью, подошла скрюченная старуха-ключница, брякая связкой, ткнула старика в бок, добродушно ворча:

— Хватит тебе тут храбрость-то свою показывать, ты лучше в котельную иди — там у тебя еле теплится!

Сварливо ворча, тот ушел... Известно, что в любом заведении, от самого реакционного, до самого передового, будь это Институт ядерной физики или университет, обязательно есть такая вот добродушно-ворчливая Пахомовна и такой вот сварливо-добродушный Петрович — без них почему-то не обойтись.

— Пойдем, что ли, горемышный! — вздохнув, обратилась она ко мне.

“Что значит “горемышный”?” — внутренне вздыбился я.

Шаркая по каменным плитам, Пахомовна вела меня по сводчатым галереям, как и положено, сварливо-добродушно ворча. Вот она отомкнула келью... я вошел. Сперва я приглядывался в полутьме, а потом аж ахнул: вот так келья! Метраж ее, может, и смиренно-убогий по тем временам, сейчас казался роскошным; стены были отделаны пупырчато-белым накатом, как в зарубежных фильмах, стол, стулья и кровать были некрашеные, деревянные... но сколько стоила эта обманчивая простота!

Я толкнул дверь в боковой стене, сами собой замигали лампы дневного света и осветился нежно-фиолетовый кафель, торжественно черные раковина и унитаз — не иначе как финские или шведские!

Я вспомнил вдруг, как мой приятель по кафе, товарищ по литературному безделью, с упоением вынашивал замысел сатирического фильма “Черные унитазы”.

На базу поступают черные унитазы. Вся городская элита приходит в волнение — заслуженные артисты тут же начинают доказывать всем подряд свою заслуженность, ученые достают справки, где перечисляются их огромные заслуги, энергичные торговцы везут на базу бриллианты и цветы. Это продолжается два дня (подробный показ всех лиц!), а на третий все заканчивается обыденно и просто: вереницей подъезжают черные “волги”, из них выходят неприметные, но уверенные люди, выносят с базы черные унитазы и медленно уезжают... Неожиданно я воочию увидел финал этого так и не начатого фильма. Вот где они, горделиво-черные!

Плохо в келье было одно — довольно маленькое и довольно высокое оконце, через него виднелось только тусклое небо... ну что ж — в небе весь смысл, хватит думать о земном — не пора ли немного вознестись? Я торжественно поднял голову... но тут же ноздри хищно зашевелились! Божественный запах еды! Давненько я не нюхал подобного!

Я обернулся. Пахомовна дерзко улыбалась. Точно ли она бывшая монахиня... может быть — дьявол?!

— В трапезную в конец коридора пройдешь! — усмехнувшись, проговорила она и, шаркая, удалилась.

Я быстро привел себя в порядок и направился туда. Мартын уже стоял там, в конце небольшой очереди — и встретил меня весьма язвительно.

— А вы, оказывается, весьма сообразительны! — усмехнувшись, сказал он.

А что бы он хотел? Чтобы я был туп?

Пахомовны и Петровича тут было не видать — видно, они считались недостойными питаться здесь... впрочем, в остальном тут было все довольно-таки демократично: никаких официанток, надо было выстоять небольшую очередуху и принять из окна. Впрочем, “очередь” — это я произнес более по привычке: перед Мартыном стоял всего один человек, которого, как это ни странно, я не смог классифицировать и оценить — маленький пузатый крепыш, с военно-обветренным красным лицом, с которого словно содрали кожу, и при этом в каком-то петушином спортивном костюмчике — и на высочайших белых сабо! Что еще за тип? Для ответственного работника больно легкомысленно одет, для вертопраха — слишком суровое лицо...

Так и не разгаданный мною, тип взял из окошка поднос: пышный овощной салат, в котором, как я мельком заметил, сияли и фрукты, чашка кофе распространяла великолепные запахи, но главное — сосиски! Такого божественного аромата я не помню давно... может быть — в другой, прошлой жизни?

— Так называемые “сосиски несетевые”! — поймав мой горящий взгляд, тонко усмехнулся Мартын.

Этой тонкой усмешкой он, как я понял, хотел показать, что он значительно выше этих сосисок — однако прилежно стоял за ними... я, впрочем, тоже стоял.

И тут вошла она! Причем в несколько необычном для монашенки виде — вся на босу ногу, на голое тело... впрочем, не мое это дело, говорят: в чужой монастырь со своим уставом не ходят. Ну, монашенка и монашенка — об чем говорить?! Может, такое впечатление она как раз и производит лишь здесь, среди суровых каменных стен?.. На улице таких миллионы, никто на них и не смотрит! Давно уже я замечал, что эффект помещения очень велик. Одни — в закрытом помещении великолепны, но зато невозможно пройти с ними по улице, с другими великолепно идешь по улице — всеобщее восхищение! — но в закрытом помещении они абсолютно бессмысленны. Наука!.. И эта вот, скорей всего, была именно для закрытых помещений. Чем она производила неизгладимое впечатление? Своими, я бы сказал, очень искренними ногами... про остальные части тела я бы этого не сказал.

— Скажите... вы — мираж? — повернувшись к ней, поинтересовался я.

— Почему это?.. — хрипло проговорила она.

— Ну, у вас на футболке написано по-французски “Мираж”! — Я прикоснулся пальчиком.

— Ну и что? — сказала она. — А у тебя на плечах нарисована голова... а это что значит?!

Да... крепко!

— Гражданин! — раздался голос, от которого я вздрогнул. С испугом я обернулся на него — в окошечке маячил официант... но что это был за официант!.. Официант-капитан! Официант-генерал!

— Что вам угодно? — проговорил он.

— Да... дайте мне этих... несетевых! — не в силах еще оторваться от феи, я рассеянно махнул рукой.

— На каком основании? — проговорил он.

Все застыли... ситуация напряглась.

Мартын, наконец, обернулся через плечо. Не бросил в беде!

— Это мой помощник, — по возможности небрежно проговорил он.

— Что значит — “ваш помощник”? — голос в окошке наполнялся металлом. — Вы сами, собственно, кто? — Мучительная пауза. — Вы сами — помощник! Лишь благодаря просьбе Вильгельма Потапыча и оказались вы здесь — а еще привозите себе каких-то помощников!

Ну, все ясно! Отлично я показался! Особенно в глазах этой феи! Большой успех!

Я повернулся и побрел к воротам.

— Выпусти, Петрович — попросил я.

Лицо Петровича вдруг налилось жизненной силой (тоже, видать, не из простых!):

— И что? Сразу уж так уж ломаться? А где мужская выдержка, молодой задор?!

“Действительно, где?” — подумал вдруг я и приободрился.

— Подумаешь — черпаль обидел его! Нас еще и не так обижали — и ничего! — проговорил Петрович.

Я смотрел на него.

...Действительно — какая разница, где пропадать?! Уж лучше — здесь!

Я огляделся вокруг. Ну, не дали сосисок... ну и что? Зато с целебно-питательными травами тут отлично — зеленый ковер! Ятрышник, зверобой, тимьян, заячья капуста, береза вислая... где еще такое найдешь! Бросился, стал жадно жевать. Витаминчики пригодятся! Скоро осень наступит, за ней — декабрь, впереди еще январь, отвратительный фебруарий! Жадно ел. Вдруг увидел перед собой ботинок, поднял глаза — стоял Мартын, высокомерно глядя на меня — да еще бы не высокомерно, с такой высоты!

— Да... слушаю тебя. — Я поднял голову.

— Главный требует! — презрительно усмехнувшись, проговорил он.

Кого, интересно, он презирал? Меня? Или — главного? Видимо — обоих!

Удивительно малоприятный тип — в своем довольно шатком положении хочет выставить себя важнее всех!

— Сейчас вот, докушаю зверобой!

— Думаю — куда идти, вы уже знаете? — Он снова полил меня презрением: мол, этот уже все дыры знает, куда лезть!.. Мерзкая манера! Но иначе, видимо, ему никак: другого не оскорбишь — сам не возвысишься! Метода понятная!

Назло ему, вопреки его усмешкам, пойду к главному и нормально поговорю — наверняка тот окажется более приятным человеком, чем этот! И действительно — как тут не понять, куда идти: вот он, дом настоятеля, прекрасно отделанный! На бегу продолжал растения жевать и на сводчатое крыльцо на четвереньках еще вбежал — но в приемной все же поднялся, глянул в зеркало на себя: прическу поправил, из уголков рта зеленая слюна тянется... но что делать? Такое питание: ятрышник, зверобой, тимьян, заячья капуста, береза вислая... без витаминчиков не обойтись!

Вошел.

Главный исподлобья глянул на меня, потом шагнул решительно, руку тряхнул:

— Ездунов!

Я даже вздрогнул. Удивительно точные у них, начальников, фамилии! Почти как у хоккеистов. Крутов, Пластов, Бубырин! Ездунов, Курсанов, Бодров! Сразу видно, что крепкие мужики, не какие-нибудь рохли и разгильдяи!

— “Анти-Дюринг” читал?

Я растерялся... читал ли я “Анти-Дюринг”?.. Не помню...

— Да знаете... я только Дюринг пока прочел...

— А “Как реорганизовать Рабкрин”?

— А как? — поинтересовался я.

— Пороть вас некому! — добродушно проговорил он, окинув меня взглядом с головы до ног. — Мне тут рекомендовали тебя как самого талантливого в твоем микрорайоне.

Меня прошиб даже пот... Похвалил — и одновременно — оскорбил. Что значит — “в микрорайоне”?

— Борзых знаешь? — без всякой вроде связи с предыдущим осведомился он.

— Борзых?.. Это начальник чего?

Тоже явно начальник — “Борзых”!

— Да нет — то я собак имею в виду! Клички знаешь?!

Я как-то растерялся от такого неожиданного поворота: от “Анти-Дюринга” — к борзым!

— Клички? — Я задумался... что-то такое помнил, из художественной литературы. Кажется, их так кличут: Догоняй, Заливай, Растерзай... В духе глаголов в повелительном наклонении. Вроде, так.

— Ну что ж. — Ездунов одобрительно кивнул. — Ты, я вижу, культурный малый. Так что давай — дуй до горы! Чем больше дашь этих кличек — тем лучше!

— А зачем? — хотел спросить я. — Где они, эти борзые?

Но, однако, не спросил. Хотел спросить еще — какое это имеет отношение к делам верующих? Но не спросил. Начальству виднее! И где эти собаки размещены?.. Излишнее любопытство!

— Что кончил-то? — поинтересовался Ездунов.

— Электротехнический институт.

— Я, кстати, тоже его! — Ездунов с сочувствием вздохнул, но с сочувствием исключительно к себе: вот, мол, на какие утраты приходится идти ради общего дела!.. Я оглядел кабинет, потом его... но утрат не заметил, скорее — наоборот.

— Но, ясное дело, — он поднял палец, — все на соответственном идейном уровне должно быть!

— Ну ясно! — воскликнул я (ясно ли?).

— Учти, — проговорил он, — глечик истории не должен быть разбит!

“Глечик”?.. Это вроде кувшинчик? Я кивнул.

— Ступай! — Он деловито тряхнул мне руку. — Свободен!

Я и сам давно знал, что я свободен, но приятно это было услышать из его уст.

Секунду я постоял: может, вспомнит насчет питания, даст добро на “сосиски несетевые” — но он молчал: видно, считал, что пока с меня достаточно и подножного корма.

Щелкнув каблуками, я вышел, уловив брошенный мне вслед одобрительный взгляд.

Я шел, печатая шаг... Все-таки — приметили! Из бездны бессмысленного того кафе вознесся сюда — можно сказать, в самые верха! Вроде как с больничной койки прямо на Олимпиаду!

Я вошел в келью, рывком поставил свою машинку на стол, скинул чехол... неказистая, конечно... но я ее люблю!

Ловко я их! Они-то думают, что объегорили меня, — а на самом-то деле я их объегорил! Отдельная келья — о чем еще можно мечтать? Наконец-то я займусь тут серьезной литературой, в этом скиту, за монастырскими стенами, вдали от соблазнов и тревог.

Я лихорадочно ввинтил лист в машинку... Стихи!

...Через час-другой моего энтузиазма, однако, поубавилось. Никаких стихов почему-то не родилось, кроме одного, совершенно непонятного:

Что еще за зловещая чушь? Когда это я мог занять в Танзании? Когда, собственно, я мог там быть? “Там занял я”?!! Когда это я там занял? Причем получается, что не у кого-либо лично, а именно у нее, у страны! Как будто бы не знаю я, что такое государственные займы! Миллионы и миллионы! Когда это могло быть?! И так с долгами не расплеваться — а тут еще этот?!

Я испуганно смял текст, поджег в пепельнице.

Нет уж, лучше я буду сочинять борзых — а то эта свобода творчества к добру не приведет.

Напечатал наверху чистого листа заголовок: “Борзые”.

И понеслась!

...Управляй, Увлекай, Завлекай, Навлекай, Догоняй, Погоняй, Разгоняй, Привлекай!..

Мне почему-то показалось, что Ездунову должны были понравиться эти клички... Я уже представлял эту огненную свору, их симпатичные собачьи морды... Но тут, черт тебя побери, раздался стук!

— Да! — недовольно воскликнул я.

Вошел, естественно, Мартын... Вот бездельник!

— Я надеюсь, не помешал? — как бы извиняясь за вторжение, проговорил он, но тон его говорил о другом: вы жалкий смертный, за счастие должны почитать, что я изыскал время посетить вас!

Я только тяжело вздохнул... Часа полтора коту под хвост!

— Печатаете? — Он снисходительно кивнул на машинку, будто сам не видел, что печатаю.

— Печатаю! — ответил я. — Хотите?.. — Я услужливо подвинулся.

— Нет уж! — Он усмехнулся. — Пускай на такой машинке... печатает кто-то другой!

Ну ясно! Ясен этот тип! Разумеется — нацелен на что-то гениальное... но условия... условия не дают! Если, скажем, дать ему машинку из чистого золота — он, может, и напечатает пару строк... но — на этой?! А пока зато можно презирать — тех, кто соглашается работать на каких угодно машинках!.. Ну, ясно. Привез, чтобы презирать. Хотелось бы только, чтобы он это делал короче, не отнимая у меня столько времени.

Я демонстративно углубился в текст.

— Борзые? — Он кинул снисходительный взгляд на листок. — Давняя... и нелепейшая, надо сказать, его идея! — Мартын усмехнулся.

— Почему же нелепейшая? — Уже назло ему мне хотелось перечить. — Что ж, бедным псам, ни в чем не повинным, оставаться без имени?!

Он как бы проницательно глянул на меня, как бы внезапно открывая во мне еще более ужасные свойства, чем предполагал.

— А вы, оказывается, понятливы! — медленно, как бы не спуская с меня проницательного взгляда, выговорил он.

— Да, я понятлив, понятлив!.. Но что вы хотите этим сказать?!

— Я думаю, вы сами понимаете, что я имею в виду! — как бы добивая меня, выговорил он. Фраза-шедевр, фраза-красавец! Чтоб иметь такую возможность — говорить подобные фразы, он и приволок меня сюда! Ну что ж — замысел ему удался... но только отчасти, надо сказать.

— Да-а... Управляй... Разгоняй... Привлекай. — Он скользнул взглядом по тексту. — Вы довольно быстро поняли, что от вас требуется, мой друг!

Я похолодел. Кинул взгляд на лист... Действительно!.. Управляй! Разгоняй! Привлекай!

— А что вы думаете... клички эти... могут быть... более прогрессивными? Менее реакционными? — пробормотал я.

— Это уж дело вашей совести! — отчеканил он. — И мужества! — добавил он.

Фраза-красавец! Для них он и живет... Он явно дал понять, что он-то тут давно уже ведет смелую деятельность.

— А... ну, мне кажется, я понял. — Я торопливо уселся за машинку, сосредоточился... стал печатать: — Рассуждай... Обсуждай... Выступай... Развивай... Заостряй... Вы примерно это имеете в виду?

Он слегка скучающе осмотрел лист, потом снисходительно кивнул, оторвал самый уголок бумажки с Заостряем, спрятал в карман.

— Ну, это уже ближе... Попробую это пробить! — Он тяжко вздохнул, намекая на всю сложность, опасность и ответственность своей миссии здесь... ответственность перед прогрессивным человечеством — в этом оплоте реакции!

— Ну, спасибо вам! Вы меня буквально спасли! — Я энергично вскочил, как бы пытаясь его обнять, выталкивая к выходу, но он оказался не так прост.

— Но хватит, ради бога, об этом! — Он благодушно махнул рукой на карман, где покоился Заостряй. — Мы с вами прекрасно понимаем, что дело не в этом. Я, собственно, забрел к вам просто так, — шутливо произнес он, — поговорить о душе. Ведь мы же интеллигентные люди!

Вот этого я боялся больше всего! Я испуганно сжался. Уж лучше бы говорить о борзых! А о душе — не приведи господь!.. Знаю я, что у него на душе! Жуткая свалка, которую он принимает за изысканный музей: загадочная Шамбала в Гималаях, раннее христианство, буддизм, телепатия, верчение тарелок, летающие тарелки... что еще? Не в первый раз мне уже встречается такой: со всеми внешними признаками интеллигента — но не интеллигент!

Тем временем он уютно устроился, закинул ногу на ногу. Это надолго!.. Прощай, любимая Танзания, прощай навек!

— Я ведь по образованию тоже искусствовед, — проникновенно заговорил он.

Я-то как раз “тоже инженер”... но говорить этого не стал, чтобы не расширять ахинею.

— И если говорить откровенно (“Зачем?!” — мысленно вскричал я)... если говорить откровенно... — Он сделал многозначительную паузу. — Всерьез я занимаюсь только началом конца прошлого века! Все! — Он вскинул руки жестом измученного славой певца, показывающего зрителям: больше не умоляйте!

Только “началом конца века”! Надо же! Как всем прочим эпохам трагически не повезло!

— Я думаю, вы сами понимаете, — он усмехнулся, зачисляя меня в “свои”, — что заниматься чем-то современным... попросту бессмысленно! — Он эффектно затянулся.

Ну ясно, давно уже ясно... “Разве сейчас что-то существует? Вот прошлые эпохи!..” Если бы знали они, бедные, сколько придется им принять в себя бездельников из нашего века!

— Ну, а тут-то, конкретно, чем вы занимаетесь? — довольно-таки грубо, окончательно теряя терпение, спросил я.

— Тут? — Он устало усмехнулся. — Втолковываю этому, — он мотнул головой, — некоторые наиболее простые тонкости Завета! — Он затянулся.

— А зачем ему Завет? — изумился я. — Его, мне кажется, больше Анти-Дюринг интересует... Рабкрин.

— Ну, а что остается делать? — Мартын широко развел руками. — Он бы и рад, но... “Начальник методического кабинета по делам верующих”. Так что — приходится! — Мартын усмехнулся.

— Ах да, действительно! — вспомнил я.

“Наверно, — подумал я, — верующие со своими делами разобрались бы гораздо лучше без него. Но — его куда же девать?” Впрочем, он мне абсолютно не мешал. А вот этот...

— Ну — и докуда же вы дошли... с Заветом?

— Пока что — до Книги Чисел.

— Понятно, понятно... — Я уже откровенно теснил его из кельи.

— Но если быть откровенным, — он снизил голос до чуть слышного шепота, — всерьез я занимаюсь лишь проблемами НЛО!

— Ну понятно, понятно! — резко вытолкнул его... Уф!

С отчаянием уже бросился к машинке, выдернул этих псов, к чертям собачьим, завинтил новый лист...

Тьфу! Я скомкал и выбросил лист, заметался по помещению.

И тут — вообще уже без стука — во дают! — распахнулась дверь. На пороге стоял тот пузатый крепыш в выпуклых окулярах, которого я приметил еще в трапезной, — но на этот раз он был не только в белых сабо, но и в белом халате. За ним вошла та монашенка — тоже в белом! Гость через окуляры долго и неподвижно смотрел на меня, потом выговорил сиплым голосом:

— Слушай — ты мне дико не понравился!

— Ну и что? Ты мне тоже!

— Ладно, снимай-ка штаны! — Он решительно направился ко мне, расстегнул мои брюки и вонзил свой согнутый палец, словно стальной крюк, в мой правый пах.

— Ой!

— Покашляй! — просипел он.

Я покашлял. Он мрачно кивнул.

— Посмотри! — Он кивнул монашенке.

Она подошла и совершенно хладнокровно прижала свой ледяной пальчик — я вздрогнул... до чего холодные руки! Какое-то исчадие ада!

— Слева посмотри!

Она поводила пальчиком в левом паху.

— И слева кольцо! — сообщила она.

Врач долго задумчиво мыл руки в ванной, потом вышел, отряхивая пальцы.

— Ну что? — резко упав духом, пробормотал я.

— Грыжу давно резали? — спросил он.

— Год.

Он мрачно кивнул.

— Какой-нибудь... практикант?

— Да... вроде бы да.

— Боли сильные?

Я кивнул. Потом проговорил с вызовом:

— Ну и что?

— Что? Резать будем! — рявкнул он. — Благодари Бога, что еще в более-менее приличных условиях все будет, а не в обычной морилке! Доктор Гридин! — он крепко пожал мою вялую руку.

Решительный кореш — меня даже не спросил!

Она стояла, брезгливо обтирая руки французской туалетной водой — чую по запаху — в крохотном флакончике... спрятала в карман.

— А когда... резать? — поинтересовался я.

— Когда мы?.. — Он глянул на нее. — Дня через три.

Я молча кивнул. Они вышли... Да, замечательный вираж — как бы со всемирной Олимпиады на больничную койку!

Запах французской воды витал в моей аскетической келье. Что за черт? Этот как бы скорбный визит представителей медицины вызвал у меня совершенно неадекватную реакцию. Я метался по помещению. Потом, не выдержав, выскочил в коридор, пошел по запаху... В галерее стоял Мартын и с оскорбленным видом курил... Не поддержал его изысканный разговор!.. Я уже решил его утешить, перекинуться с ним.

— А эта-то... медсестричка-то — ничего, вообще! — высказал я то, что было на языке.

Он устало прикрыл глаза: господи, какой примитив!

— Ну, может быть... если как следует приодеть... — наконец выговорил он.

— Наоборот, мне кажется... если прираздеть! — воскликнул я.

В ответ он скорбно вздохнул. В виду имелось что-нибудь вроде: “...Увы! Мой удел — одевать!”

Решив, что внимания выделено достаточно, я направился дальше... Так... вот за этой дверью. Я открыл. Точно!

Она стояла у стеклянного шкафчика с инструментами, недовольно повернулась на скрип.

— Вот, — пробормотал я, — решил глянуть на те приличные условия... где мне резаться.

Она презрительно усмехнулась — ясно, она презирала все тут.

— Это, ты считаешь, приличные условия? — она огляделась. — Ну конечно — как для кого!

Она пожала плечом.

— А что, где-то есть более приличные условия? — поинтересовался я.

— Где?.. Да везде!

И тут мне не повезло! Но ее, как видно, эта тема задела.

— Да хоть вот здесь! — Она кивнула мне на стеклянный столик перед кожаным белым диваном, где лежал сияющий глянцевый журнал.

Я начал его листать... высокий стеклянный дворец... какие-то роскошные помещения... к сожалению, надписи под картинками были не русские и даже не английские — похоже, китайские.

— Так что это... какой-то отель?

— Да нет, почему же отель, — язвительно проговорила она. — Совсем наоборот — просто одна маленькая больничка.

— Больничка? — изумленно вскричал я. — Да в таком помещении и болеть как-то глупо!

— Это мы болеем. А они — лечатся!

— Понятно. — Я приуныл. — А это что за роскошный холл?

— Это, извиняюсь, не холл. Это палата — причем на одного!

— Да-а... — Я был совершенно поражен. — А это что за сказочное помещение?.. Мрамор, зеркала!

— Это?.. — она мельком глянула. — Морг!

— Ах! Так морг все-таки есть! — Я захохотал.

Но потом почтительно оборвал смех.

— И вы бывали... в этом дворце? — спросил я.

Она кивнула.

— С судна списали. Неприятность одна... стояли в Гонконге.

— Так вы еще и морячка?

— Я... много кто!

— А... скажите, пожалуйста... ваш начальник этот... хороший врач?

Я думал, что и тут она скажет пренебрежительно, но она внезапно посуровела:

— Если и остался хоть один еще врач у нас в стране, так это он.

— Ну, тогда-то я спокоен.

— Ты-то при чем здесь? — Она словно впервые увидела меня. — Просто Владимиру Дмитриевичу надоело тут без работы. На атомном полигоне главным хирургом был, в Афгане людей штопал, а тут — весь класс можно потерять.

— Ясно! Значит, для этого я и прибыл сюда?

— Для этого? — Она усмехнулась. — А ты будто не знаешь, для чего ты прибыл сюда? Святой, значит?

— Да, я святой.

— Ну, тогда пошли! — с какой-то даже угрозой проговорила она, скинула белый халат, оставшись в юбочке и футболке.

— Да я, собственно, только насчет операции зашел узнать, — смущенно лопотал я, следуя за нею.

Мартын, разумеется, не мог пропустить это зрелище, язвительно улыбнулся... Прощай, друг!

Мы стали спускаться по ступеням в монастырские катакомбы... Неужто сейчас предстоит рандеву с какими-то святыми мощами, проверка моей святости? Но становилось почему-то не прохладнее, а все жарче и жарче! На ходу она стянула через голову футболку, оставшись... без нее.

Она пихнула разбухшую деревянную дверь... и мы вошли в предбанник: деревянные скамейки, реечная обшивка, несколько дверей, манящих вглубь.

— Вот — можешь закутаться, если хочешь! — Она кинула мне плоско сложенную, слепленную крахмалом простыню.

“Ясно, — подумал я, ловя простыню. — Ни во что другое тут закутываться не принято”.

Мы вошли в сказочную парилку, сидели там, “закутавшись” в простыни, потом, стукнув другую дверь, вывалились в широкий бассейн — тут уже “кутаться” не удалось...

В бассейне этом был и водопад, вдруг обрушивающийся со стены, и мощная струя подводного массажа — она танцевала перед струею, упиралась в нее.

— Ну как? — усмехнулась она.

Потом она повела меня по какому-то коридору, неожиданно прохладному, щелкнула выключателем — и я обомлел: сверху донизу стены состояли из бочек. Неплохо монахи живут!

Закинув пальчиком прядь за ушко, она присела перед бочкой, из которой торчал толстый шланг, взяла его в губки, лукаво оглянулась, втянула щеки... Нацедила пятилитровую банку. Гуляем!

Потом мы оказались в ее келье — она открыла сверкающий бар.

— Так. Это уже серьезно... Джина, надеюсь, нет?

— Почему же нет? Есть.

— ...Тогда это конец.

Она куда-то уплыла, потом снова появилась.

— Это еще что! Раньше я работала администратором в гостинице на одного постояльца — его самого...

— Кого — самого?.. Бога, что ли?

— Ну, примерно. — Она усмехнулась. — В Венгрии это было, в маленьком городке, где он никогда и не бывал... да и навряд ли мог когда побывать. И тем не менее — тем не менее!.. Каждый день готовилась роскошная еда, в каждой комнате — подчеркиваю, в каждой — что ни день менялись цветы.

— А как ты в Венгрии-то оказалась?

— Это уже мои дела!

— А как вы... в гостинице этой... не беременели от этого... Зевса, с помощью цветов?

— Но-но!..

Она снова куда-то уплыла, потом вплыла, кутаясь в пушистую шубу.

— Ты знаешь, сколько она, нахалка, стоит?

— Меня это не интересует, увы!

— А вообще, отлично тогда было. Помню, в какой-то раз пересекала я границу, вдруг шум по вагону: шмон идет. Наверное, кто-то что-то стукнул. А у меня на одной руке четыре одинаковых золотых кольца. А в купе — слушай сюда — кроме меня еще три негра — такие элегантные, важные. “Ребята, — говорю, — выручай!” И надеваю каждому по кольцу. Она заулыбалась: “О — марьяж, марьяж!..” И вот — проходит шмон. Со мной абсолютно вежливо, даже чемодан не попросили открыть, зато трех моих женихов, с моими кольцами, поднимают и ведут. Гляжу — высаживают из вагона, заводят в здание... Ну, вообще! А через восемь минут отправка! Вбегаю в кабинет начальника таможни, верчу попкой: “Простите, пожалуйста, вышло недоразумение, но это мой муж, только что поженились, не успели записаться”. Майор усмехается: “Который из трех?” Я что-то такое лопочу, делаю глазки... Короче — муж мой встречает меня на вокзале, я лечу к нему в развевающейся дубленке, сзади три роскошных негра несут чемоданы.

— Как? — Я остолбенел. — У тебя и муж был?

— Почему же — “был”? — оскорбленно проговорила она. — Он и сейчас есть.

— А... ну да.

— Капитан! Иначе откуда, думаешь, все это? — Она дунула на шубку.

— А... Ну да!

— А кстати — один из негров тех потом королем стал, в одной африканской стране.

“Надеюсь — не в Танзании?” — встревоженно подумал я.

Кстати — о Танзании. Как там мои стихи? А мои любимые борзые?! Я зарыдал.

— Рабо-тать, рабо-тать! — Я стучал кулаком по столу. Вино в бокале морщилось.

— Ты голенький спишь или в трусиках?

— В пальто!

— Ну что, ты не понял еще, зачем ты сюда приехал?

— Нет.

— Тоже мне... Аполлон! — Она накинула халат.

— Да, я Аполлон... в смысле лиры.

Поднялся, пошел.

— Кстати, какая-то походка у тебя деревянная, — издевательски произнесла она.

— Да. Я железный человек, с деревянной походкой.

Вышел.

...Ясно, она думала — дряблый интеллигент, можно взять голыми руками (или ногами), но быть абсолютно дряблым в наше время как-то не получается... поскольку никто не помогает тебе, самому себе приходится быть и тренером, и менеджером, и даже, как в данном случае, — вышибалой.

Я рухнул на свою койку и заснул. Проснулся от прикосновения.

— Ну, подвинься!

— С какой это стати?! — горделиво проговорил я.

— А чего пепельницу рядом с кроватью поставил? Ведь ты вроде не куришь?

— А вдруг я во сне закурю?

— Да... предусмотрителен!

— Ой!.. Холодная!

— Да уж, такие конечности... Сама вздрагиваю, когда ночью прикасаюсь к себе. Поэтому сплю в шерстяных носках. Спать в варежках как-то не решаюсь... Кстати, спать в брюках тоже нехорошо.

— Ну ладно!

Стал аккуратно вешать брюки, загремели монеты из карманов.

— М-м-м! Золотой дождь? — усмехнулась она.

— А это у тебя что? Джин? А какой-нибудь закусочки нет?

— Ты сам — закусочка! — прохрипела она...

Утро пришло внезапно. Ну все — работать, работать!

Я кинулся к машинке, начал стучать.

— Созидай, Назидай, Сображай (с одним “о”), Покупай, Попрекай, Пресекай, Присягай...

Она, конечно, с упреком глядела на меня, но я, черт возьми, не мог остановиться.

— Сейчас, сейчас, — кивнул я ей. — Посягай, Заставляй, Застилай, Занимай!

Никак не мог остановиться. Она схватила свои шмотки, бросила взгляд:

— Как-то в профиль вы мне казались интересней.

Ушла и унесла свои дивные ноги. Это бывает.

— ...Загибай, Забегай, Запекай, Запевай, Запивай, Увлажняй, Усложняй, У... У... У... Ублажай, Угождай, Утверждай, Утепляй, Упадай, Укоряй, Укрепляй, Упрекай, Возникай, Намекай, Закипай, Закрепляй, Заряжай, Заражай, Насаждай, Нагревай, Нагнетай...

Очнулся я от дикого звона — увы, совсем не колокольного. Я поднял голову и смотрел, как в лучах радостного солнца булыжник проламывает стекло в оконце и вместе с острыми сверкающими кусками этого стекла летит прямо в мою голову. Я вежливо отстранился. Осколки красиво усыпали мой свитер, булыжник шваркнул сверху в машинку и, не повредив ее, отскочил и лег. К счастью, мягкий оказался булыжник! Я внимательно посмотрел на него: розоватый, с гранитными блестками, с одного бока впалый. Потом поглядел на окно. Булыжник — орудие пролетариата? Ничего себе — “утро нового дня”. Видно, верующие уже совсем недовольны тем, как мы тут решаем их проблемы. Я хотел было выглянуть в оконце, объясниться, но подумал: запросто может быть, что у них имеется и второй булыжник.

Я временно простился со своими верными псами и двинулся в сторону трапезной. Может быть, сегодня что-то обломится — ведь я же, как-никак, уже вписался в местный процесс — в качестве доказательства даже прихватил булыжник. С начальством у меня всегда устанавливаются, в конце концов, добрые отношения. Помню, с шефом с моего последнего места работы мы дошли до того, что я читал ему в рабочее время свои стихи и он бурно рыдал, утираясь ширинкой (ширинка — расшитый платок, укр.).

В трапезной, ожидая раздачи, сидели уединенно только двое: Мартын и моя новая знакомая Леся. Но разговор у них был не интимный, а, скорее, напряженный. Мартын сухо кивнул мне, а она даже не повернула ко мне головы, но тон ее изменился на почти угрожающий:

— ...пришел, раскинулся — давай, говорит! Я ему: “Сейчас, хорошенький мой!” Вышла, зашла к нашему лейтенанту Володеньке: “Володенька, — говорю, — разберись!”

Я прислушался: сюжет был явно не про меня, но угрожающая интонация явно предназначалась мне: смотри!

Лгала, придумывала, играла — но за всем этим маячило что-то четкое...

Мартын среагировал неожиданно — как бы искренне, от глубины возмущенной души, — но на самом деле тоже явно играя на меня:

— Как ты могла?! К тебе приходит мужик, одержимый нормальной человеческой похотью, а ты сдаешь его ментам!

В негодовании он даже привстал, откинул волосы со лба благородным жестом.

Ярый либерал, радикал... пока не начался рабочий день.

Тут мое внимание отвлекли еще двое — братья-близнецы, как-то в первый день я на них внимания не обратил, а напрасно. Зато потом полюбил. Они были абсолютно неразличимы, но один из них был главным инженером данного заведения, а другой — его заместителем. И как после я узнал, вся их деятельность заключалась в том, что один из них совершал какое-то крупное хищение, а другой его возмущенно разоблачал. После — наоборот. Бим и Бом.

Например, вдруг наутро выяснялось, что один из них ночью открыл ворота нашего храма, и в них под покровом тьмы въехала какая-то компания на трех машинах — и с помощью бредня они тщательно пробрели имеющийся на нашей территории пруд с недавно впущенными туда зеркальными карпами. Наутро, когда это выяснилось (карпы не пожаловали на завтрак), возмущению одного из них (кажется, Бима?) не было предела:

— Как ты мог это сделать, Андрей?!

Один театрально бьет, другой театрально падает. Потом все наоборот. Но сейчас у них был момент замирения — они мирно и даже любовно беседовали.

Я подсел к Мартыну — все-таки самый близкий мне человек.

Сейчас наигранное его возмущение по отношению к неадекватному поступку Леси как бы прошло и сменилось опять же наигранным как бы восхищением по поводу найденной в какой-то гробнице рукописи какого-то Евтихия Паленого, XVI век.

— Какая свежесть! Какая глубина! — он откидывал голову, снова играя на меня.

Леся равнодушно зевала — ее подобные разговоры, как она бы сказала, не факали. Бим и Бом бодрыми, выспавшимися глазами поглядывали вокруг: что бы такое еще украсть?

Ну, это все понятно: сольный номер Мартына предназначался исключительно для меня — для этого он меня и привез.

Я смотрел на него. Да, вся трагедия таких людей в неосуществимости их желания: сочетать неординарность личности с предельно ординарным, надежным существованием.

Будучи кинорежиссерами, они обычно ставят фильмы о скором и неизбежном конце света — но при этом напряженно следят, чтобы их не забыли выдвинуть в местком.

— Слушай! — Я решительно подступил к нему (ибо своей любимой игрой он может заниматься до бесконечности). — Ты с шефом не говорил насчет меня? Вовсю уже тружусь, наплодил борзых... но не могу же я, даже в монастыре, святым духом питаться?!

Он оценивающе, изумленно смотрел на меня, как бы открывая новые бездны падения (впрочем, это уже было!).

— Да-а... а ты шустрый мальчик! — процедил он. Что он имел в виду — то ли мою безудержную тягу к наживе, то ли некоторые ночные нюансы... Неважно! Главное — ему показать, что он знает все, видит насквозь. Ну ладно! Я шустрый, он благородный... С этим ясно.

— Ну так как... говорил или нет? — Я понял, что его надо загонять в угол, как курицу в сарае.

Он долго снисходительно смотрел на меня.

— Ну так как?! — тупо повторил я.

— Разумеется, я говорил с шефом...

— Обо мне?

— Ну, прямо так о тебе мы не говорили... В основном мы касались некоторых более тонких проблем! Но я дал ему понять!..

Решив, видимо, что и так уже сказал достаточно, он поднялся и встал в очередь за Бимом и Бомом.

— Так что же мне — с голоду подыхать?!

Он только отмахнулся — погоди, мол, со своей ерундой, со своими низменными проблемами!

Тут вдруг дверь в трапезную распахнулась, и вошел Сам.

Все буквально обомлели. По степени обомления я понял, что явление Самого в общую трапезную — явление небывалое: видно, действительно нечто меняется в воздухе, раз так!

Он бодро и оживленно поздоровался со всеми и демократично встал вторым.

— Скажите, — я подошел к нему, — мне стоять в очереди али нет? Дадут мне тут подхарчиться — али как?!

— Ну уж эти вопросы я не решаю! — Он сокрушенно развел руками. Мол, если уж я и такие вопросы буду решать, то где же брать время для серьезных дел?

— Так к кому же мне? — голод разжигал меня.

— Ну уж... не знаю. — Он беспомощно огляделся. — Узнайте где-нибудь...

— Хорошо.

— Стыдитесь, — стыдливо шептал мне Мартын. — Умерьте свой чрезмерный аппетит, хотя бы на людях!

После этого Мартын, отодвинув Бома еще на одну позицию, непринужденно встал рядом с Ездуновым и стал вдохновенно рассказывать о рукописи Евтихия Паленого, который, оказывается, когда-то умерщвлял свою плоть в этом монастыре (примерно как я!).

Я подивился глупости Мартына — зачем он рассказывает такое Ездунову? — Но, к удивлению моему, Ездунов слушал очень внимательно, переспрашивал трудное, а самое трудное даже записывал в тетрадку.

Они покушали, потом мирно закурили. Пьянея от дерзости, Мартын говорил ему “ты”.

Ездунов благодушно улыбался — но взгляд его неотрывно следил за телеэкраном. Тут было оборудовано такое телевидение наоборот: обычно народ смотрит по телевизору своих властителей, а тут наоборот — властители могли смотреть на народ, столпившийся у ворот.

Толпа как-то нехорошо гудела, и булыжники — уже знакомые вкратце мне — помелькивали кой у кого в руках. Отчасти оно и понятно: если бы по своему телевизору они увидели бы “монахов”, весьма обильно трапезничающих здесь, — это вряд ли бы их настроило на добродушный лад.

Ездунов посмотрел на экран, потом перевел взгляд на булыжник, лежащий на столе передо мной (но, к сожалению, несъедобный), потом вдруг перекинул взгляд на вошедшего в зал слегка опухшего после сна доктора Гридина.

— Вот вы бы, два хулигана, — добродушно проговорил Ездунов, почему-то объединяя нас вместе, — взяли бы да вышли туда — чтоб народ мог увидеть, в конце концов, что тут тоже нормальные люди живут, не с рогами на голове!

В голосе Ездунова звучал даже укор — как это мы, проживая здесь, не догадались сделать этого раньше, неужели по-прежнему все надо решать ему одному?!

— Конечно, некоторым уютнее за каменной стеной! — сардонически произнес Мартын, явно выставляя меня (хотя я был за каменной стеной всего сутки).

Но это было неважно. Машина работала.

Застигнутый врасплох Гридин стоял и неподвижно смотрел на Ездунова. Тот спокойно выдержал его взгляд.

— Мне тоже, кажется, предлагается идти? — проговорил наконец Гридин.

— Это дело вашей совести, — неумолимо произнес Ездунов (но почему же не его, ездуновской? Почему-то уверенно предполагалось, что уж с его-то, ездуновской, совестью все в порядке!).

— А как вы думаете — я не понадоблюсь тут как врач? — язвительно спросил Гридин.

— Врач вы — только во-вторых! — сказал Ездунов. Да, он умеет произносить фразы.

— А скажите, мне... можно не возвращаться? — вежливо поинтересовался хирург.

— Мы, — шеф сделал явный нажим на “мы”, — никого не удерживаем!

Надо отдать Гридину должное — после этого он не стал лихорадочно рваться к стойке, вырывать, требовать куски, якобы “на дорожку”. Он повернулся и вышел. Я вышел за ним.

Уходя, я с изумлением услышал, как мой Мартын мерно читал Ездунову куски из Священного Писания... К чему это бесполезное занятие?

— Овечью шкуру примеряют! — Гридин, покуривая за дверью, кивнул туда.

— Ну что? Уходим? — сказал я. — Или... боязно?

— Пока что я ничего еще не боялся, — сказал Гридин.

— А что, вообще, — страшно отсюда выходить? — вскользь поинтересовался я.

— Что значит — “страшно”? — усмехнулся Гридин. — Не пойдем же мы на рожон, как бы они этого ни хотели. Хватит одного булыжника с тебя — не все так удачно падают. Мне твой кумпол чинить — хотя я и хирург — никакого особого желания нету.

— А за свой кумпол вы не боитесь?

— За свой нет, — сухо ответил он. — Потому что я ничего такого не сделал, за что бы им можно было меня не любить. Скорее — наоборот. А вот за тебя как-то неспокоен. Так что пойдем другим путем. Что-нибудь теплое хочешь надеть?

— Все на мне!

— Ну, тогда пошли.

Мы спустились в уже знакомые (приятно знакомые мне!) катакомбы. Я обрадовался: блестящая мысль — отсидеть это смутное время в сауне, но мы молча миновали ее. Гридин, похоже, был, в отличие от меня, человек решительный и крутой.

Мы миновали холодный винно-бочечный коридор — я игриво поглядывал на Гридина, но тот никак не реагировал, сосредоточенно шел.

— Эти его игры с дефицитом: прикормить — отказать — мне вот уже где сидят! — Гридин мрачно провел рукой по горлу. — Прекрасно знает ведь, чтó меня здесь удерживает, так нет — зачем-то эти детские игры с лишением завтрака?!

— А что же вас здесь удерживает? (Совсем мокрое пошло подземелье).

— Ты... здесь меня удерживаешь! — повернувшись, резко ответил он.

— Я?!

— Ты! Завтра будем тебя потрошить.

— А, да!

— Да и тебе хватит гарцевать... знаешь ведь уже, что значит ущемление грыжи — пробовал уже?

О да! Это было в Москве — в разгар игривого разговора на улице вдруг зажало внизу, глаза закрыло плотным туманом. И так, в этом тумане, я шел, скрючившись, держась за живот, пока не увидел вдруг в абсолютно сплошном тумане сияющий красный крест — и только на него уже и брел, очень долго.

О да!

— Вообще-то, конечно... можете здесь квалификацию потерять, — деликатно проговорил я. — Народ здесь все больше здоровый, крепкий. Для поддержания квалификации не лучшее место.

— А ты думаешь, я добровольно сюда попал?

— А нет? Я думал...

— Да нет уж — избави бог! — Гридин сверкнул во тьме очками. — Как только узнал он, что я за врач — а врач я, не буду греха таить, неплохой, — так в буквальном смысле охота на меня началась. Загоняли сюда, как волка, — и, как волка, соответственно, травили во всех прочих местах. Я поклялся себе, что это последнее место будет, куда я пойду, и так и сделали: действительно последнее!

— Как же это так?! — Я споткнулся.

— Обычно — как все они делают: дожимают до конца. На предпоследнем месте, где я работал, — самая хламная, наверное, больница на всем свете... врачей нормальных нет... Может, хоть тут, думаю, в покое оставят меня?.. Но — нет! Не такие тут люди, чтобы своих замыслов до конца не доводить! Уж казалось бы — за что зацепиться? В больнице той врачи пили — не просыхали, с медсестрами жили, больных обворовывали — полный распад. И, казалось бы, я на общем фоне чистым ангелом был. Так нет же — придумали! Сказал я в сердцах старушке одной: выброси это наше дерьмо, скажи детям своим, чтоб венгерский препарат принесли. И что ж думаешь — в тот же день заявление от той старушки, написанное удивительно складно: “Порочит советский строй, пропагандирует западную медицину”. Казалось бы, в наши времена место таким заявлениям в мусорной корзине. Если бы был нормальный коллектив, то посмеялись бы все вместе, поставили бы этой старушке клизму и разошлись. Но откуда у нас быть нормальным коллективам? Единогласно — собрали собрание и единогласно проголосовали: меня уволить! С гневным возмущением выступали — и пожилые, и молодые. А рука — все та же, по локоть все та же рука видна! Так и осталось одно — сюда идти. Приняли как блудного сына... Оказали доверие. Да они еще не такие комбинации проделывают! Это только так... легкая разминка.

Мне стало вдруг казаться, что из этого подземелья не выберемся никогда.

— Куда идем-то? — испугался я.

Меня больше всего пугало то, что коридор, тускло освещенный, почти что темный, все поднимался и поднимался куда-то вверх... Как это может быть — под землей? Потеря чувства реальности происходит гораздо быстрей, чем мы думаем, — как только исчезают знакомые и понятные ориентиры. Что это? Куда идем? Можно ли это понимать в том смысле, что я пошел в гору? Навряд ли!

Потом мы уже лезли через какой-то земляной лаз — впереди, однако, маячил просвет, а ведь для нашего человека самое важное, чтобы маячило что-то впереди, — неважно, что у него по бокам.

Мы вывалились на какой-то холм — под обрывом змеилась река, другой скат медленно шел к монастырю, который был виден отсюда как на ладони. Отсюда он казался великолепным, чистым, возвышенным, средоточием всего светлого на земле и в небе.

Но эти неспокойные верующие продолжали окружать его, отсюда они походили на мух, облепивших праздничный торт.

Вдруг мы увидели, что по пологой длинной дороге к монастырю медленно движется колонна черных “волг”.

Гридин пристально вгляделся.

— Церковные генералы пожаловали! — процедил он.

Кортеж приблизился к монастырю. Вдруг с черными фигурками что-то произошло... они словно сделались короче... Сразу все, несколько тысяч, встали на колени? Точно!

— Кстати, — глядя туда, проговорил Гридин, — лет двадцать назад, когда верующие вот так же вот забузили перед монастырем, их значительно проще на колени поставили: дали пулеметную очередь над головами — с ходу все на колени попадали.

— Вы как будто одобряете те действия! — проговорил я.

Гридин, не отвечая, только досадливо махнул рукой. Мы пошли по косогору, время от времени оглядываясь на монастырь.

Кортеж долго стоял перед воротами — потом мы увидели, что он развернулся и двинулся обратно.

— Не принял их! Ну и дуб! — крякнул Гридин.

Мы стали спускаться в поселок — удивительно неказистый, а впрочем, обычный: дома сколочены из каких-то обломков... вот дом, целиком сбитый из обшарпанных дверей! Да, быстро же я позабыл обычную жизнь — всего за день! Каково же помнить ее тем, кто много уже лет проводит за стенами. Я вспомнил тамошнюю неброскую солидность, стоившую явно недешево. Да — контраст вопиющий!

— Ты не представляешь, какое иезуитство кругом идет! — говорил Гридин. — Нельзя, например, в обычной городской больнице называть больному то лекарство, которое действительно может ему помочь. Можно называть только абсолютно бесполезное или даже вредное!

— Как же это?.. А как же лечить?

— А это у нас абсолютно неглавным считается, — усмехнулся он. — Главное — соблюсти! А то вдруг назовешь какое-то стоящее лекарство, бабка сунется за ним в аптеку — а оно заграничное, стоит немало, да еще с приплатой, из-под полы. Она озвереет — и к начмеду: “Что ваши творят? У нас бесплатное лечение в стране али нет?” Вот что самым главным считается! А что помрет ее дед — это уже неважно. Главное — чтобы умер как советский человек! Вот что ценится! Лежал у меня один: и операцию ему практиканты сделали плохо, переделывать надо, и ослеп уже совсем на старости лет, и дочка не приходит к нему, и положили на сквозняк в коридоре, воспаление легких схватил. Казалось бы — чему радоваться? Ан нет! Принес я ему приемничек свой с наушниками, надел — пусть, думаю, послушает, как мир живет. И вдруг — иду и вижу, что слушает он приемник и слезы катятся из закрытых глаз. “Что с вами, Федор Кузьмич? — спрашиваю его. — Что-то неприятное?” — “Да, — всхлипнул, — просто слушать не могу, сердце разрывается — как эти американцы плохо живут!” Вот так! И попробуй я ему заикнуться!.. Может, это и ничего — только лечить в таких условиях невозможно.

Он умолк. Мы шли по поселку... Ледяное солнце, ветер рябил лужи.

Вскоре мы углубились в пеструю толпу.

Что у нас может служить центром оживленной жизни? Ну, ясное дело, только одно — пивной ларек!

Объектом всеобщего внимания был шут — растрепанный парень с блестящим взглядом, в пестрых пижамных брюках из-под пальто.

— Пальто у тебя, Микола, славное! — говорил заводила из толпы. — Только вот маленькое больно. У школьника, что ли, его отнял?

— Да нет, то историческое наше пальто! — говорил Николай. — Тут у нас на отделении один мужик умирал и перед смертью приказал жене: ты пальто мое не уноси, здесь оставь. Пусть ребята за пивом бегают в нем. Если унесешь — с того света за ним приду. Так вот оно! — Николай повертелся, демонстрируя модель.

Тут глаза его столкнулись с тяжелым взглядом Гридина из-за выпуклых очков.

— Кто такой был Ганнибал? — глядя в сторону Гридина, но как бы его не замечая, с вызовом произнес Никола. — Тот, который всех...

Гридин подошел к нему, молча вырвал у него из пальцев пивную кружку, поставил на залитый пивом прилавок.

— Иди в палату! — резко сказал Гридин.

— А что там делать, Владимир Дмитриевич?

— Иди в палату!

— А что там делать теперь, Владимир Дмитриевич? Все больные разбежались — кто домой, кто по бабам. Мы бесхозные теперь. Свобода! Санитарки хахалей потчуют, санитары все пьяные в сиську, столовая на ремонте — сухим пайком выдают, да и его воруют. Доктор Мейлахс чаще раза в неделю к нам не ходит, да и что возьмешь с него — восьмой десяток уже! — Николай дерзко посмотрел на Гридина и с вызовом снова взял с прилавка свою кружку.

Гридин подошел, в упор смотрел на него, потом резко толкнул его в грудь. Пиво хлестнуло из кружки прямо на историческое пальто.

— Больно много берете на себя, Владимир Дмитрич! — побледнев, проговорил Николай.

— Обнаглели там у себя!

Да, наша “вылазка из крепости” явно не увенчалась успехом — да и могла ли она им увенчаться?

— Ну уж... как-то вы... чересчур! — Я повернулся к Гридину.

— А ты иди в монастырь! — резко сказал мне он. — Хоть ты и ни там не нужен, ни здесь!

Николай заплакал. Я вдруг почувствовал к нему острейший прилив любви — любви одного изгоя к другому.

“Да, никогда мне ни с кем не соединиться!” — вдруг понял я на этом ветру, выбивающем слезы.

— Пойдем, Микола, отсюда! — Я взял его за локоть, повел.

Тут, кстати, я вспомнил, что окончил специальность “Штепселя” — так что тоже не бессмысленный человек, — и мы с Николаем неплохо провели время в поселке: врезали два замка, вмазали два выключателя. Потом я ехал в каком-то вагоне, радостно хохотал, всех тормошил.

Выходя, дал вагоновожатому пять рублей...

— Дед, а дед! Тет-а-тет?

Потом я сидел, скорчившись, на каком-то пустыре, и единственное, чего я мог хотеть, чтобы перед глазами моими расцвел красный крест на белой машине... и он появился.

Потом я снова оказался в моей келье: целительные уколы мне помогли. Внезапно я увидел мою машинку, смиренно дожидающуюся меня на столе, — словно и не ждал ее здесь увидеть. Поцеловал.

За дверьми был уже привычный грохот: Бим бегал за проворовавшимся Бомом с ружьем, крича: “Я убью этого негодяя!” Не желая иметь с ними ничего общего, я принес сюда из магазина рыбку толстолобика, чтобы после работы его съесть.

— Ну все! Чайку — и к станку! — Я поставил казенный чайник на газ.

Еще я взял из-под телефона справочник с номерами всех находящихся здесь, нашел ее телефон — и тщательно вымарал. Ну все — теперь все в порядке. Я сел за машинку.

— Воспаряй, Испаряй, Начинай, Начиняй, Расчиняй, Починяй...

Потом я уже немножко отдыхал, развлекал сам себя как мог:

— Нали-вай! На толстолобика на-падай!

Раздался стук в дверь.

— Нельзя! — выкрикнул я.

Но дверь открылась.

Вошла она.

— Ну что? — Я через плечо повернулся к ней. — Не ожидала, что я снова здесь окажусь? В обморок не падаешь?

— Меня так легко в обморок не повалишь! — усмехнулась она.

Я долго смотрел на нее.

— Не пойму — с кем ты тут?.. с Ездуновым, что ли?

— Да нет... Этот один только раз посетил мою келью, и то стал страстно говорить, что слишком много, кажется, пьет — не знаю ли я, как бросить... На что я горячо прошептала ему: “Вы знаете — я сама спиваюсь!” И все. Вот Петрович — тот время от времени врывается в мою келью, пытается повалить, шепчет: “С-с-с-сладкая, с-с-с-ладкая!”

— Надеюсь, безуспешно?

— А тебе-то что? — осведомилась она.

— Но уж, думаю — не с Мартыном же ты?

— Да уж лучше с гипсовым пионером часок провести! — сказала она.

Тут снова раздался стук. Что за нашествие?

Вошел Мартын — но, увидев Лесю, картинно застыл, откинул длинный шарф, свисавший со свитера, через плечо. Как бы философ, настроившийся на глубокий, сокровенный труд и вдруг увидевший на страницах своей рукописи лягушку, притом, естественно, голую.

— Ну, слушаю тебя... говори, — повернулся я к нему.

— Да нет — ну зачем же? — усмехнулся он. — Надеюсь, мы найдем для наших бесед другое место... и... другое время! — Он обжег взглядом гостью.

Я вдруг вспомнил, где раньше видел его! Я заезжал по делам в один дом отдыха и там видел его — уже тогда он меня просто поразил: закинув шарф, а также ногу на ногу, он сидел у телефона и высокомерно чеканил в трубку:

— Нет... нет... я сказал вам — нет!.. В ближайшие полтора года я буду заниматься лишь письмами Одоевского! Всё!

“Интересно, — еще подумал я, — когда сам Одоевский писал свои письма, имел ли он хотя бы наполовину столь горделивый вид?”

— Кстати! — Мартын картинно застыл на пороге. — Тут мы недавно проводили рейтинг, среди своих, и — должен тебя огорчить — ты на предпоследнем месте!

— Ой! А на последнее нельзя перейти?! — горячо и искренне воскликнул я.

— Видимо, к этому и придет! — проговорил он и вышел.

Да... типичный посредник. Как только видит, что людей тянет друг к другу, обязательно должен вклиниться между ними, и не просто вклиниться, а доказать, что он для них важней, чем они сами — но, чтобы самому никогда ничего не делать. И ведь таких у нас — девяносто процентов, поэтому ничего у нас и не происходит.

— Ну все... пошли! — поднимаясь, произнесла Леся.

— Куда?! — Я ухватился за стол.

— На операцию.

— Как?!

— Так. Дмитрич уже готов. Ты думал — он такое же трепло, как ты?

— Нет, конечно нет... А можно хоть толстолобика с собой взять — подкрепиться во время операции?

— Нет.

Я тяжело вздохнул. Мы вышли.

— А скажи честно... Гридин — хороший хирург? — не удержался я.

— Представь себе! В палатке, посреди боя, зашивал людей. Велит ассистентам своим заткнуть пальцами дыры, какие можно, и начинает зашивать первую, распевая и матерясь. Так что с твоей уж грыжей справится как-нибудь!

Он ждал меня в операционной, задрав руки в перчатках.

— Раздеться! Лечь!

Я улегся.

— Эх! — надавливая на живот, глухо, из-под маски, проговорил он. — Не все складно! Надо бы тебе пару дней не есть.

— А я и не ел!

— Ну да? Так что же, выходит, так тебя и не поставили на табельное довольствие? — Гридин произносил это абсолютно автоматически, явно заговаривая зубы, сам в это время чем-то брякая.

“Да, вот так вот и не поставили! — подумал я. — Получается, что свою душу я дьяволу даже не продал — а просто подарил!”

Потом вдруг быстро задвигалась Леся, кожу мою стало дико щипать — видно, обмалевала меня йодом. Потом она вдруг пригнулась, и через четыре слоя марли нежно поцеловала меня. Что за публичные демонстрации?

Гридин вдруг приблизился к ней и что-то отрывисто шепнул ей на ухо. Честно, я встревожился! Что за тайны от меня?

Потом мне был всажен толстый укол, пошло отвердение живота, хрусткое разрезание... Я уже настроился на долгий стоицизм, терпение, молчание с прикушенной губой, полуотключку сознания — но тут вдруг грохнула дверь и в операционную ворвался Мартын... Ну конечно же — как же без него?! Щеки его алели, очки запотели, шарф, как блевотина, свисал до земли. Он явно переживал нечто большее, чем я, скромно лежащий на столе.

— Заостряя... пропустили! — прерывисто дыша, выкрикнул он.

— Какого Заостряя? — с трудом выныривая из тумана, шевеля затвердевшими губами, произнес я.

— Что значит — какого? — Он с недоумением уставился на меня. — Нашего!

Мне, конечно, было жутко неловко, что я не могу вскочить со стола и броситься с ним в пляс.

— Ах, Заостряя! — хоть и в разрезанном виде, я пытался поддерживать разговор. — А... остальных?

— Ты что же — хочешь сразу все? — Он презрительно глянул на меня. — Так не бывает! Хорошо — хоть Заостряя пропустили! Важный симптом!

...Что значит — “пропустили”? Не думаю, чтобы Мартын ходил с Заостряем наверх. Сам же он — раньше не пропускал, а теперь — пропустил! Но стоит ли так ликовать?! Не изображает ли он специально, что якобы что-то произошло, хотя на самом деле — абсолютно ничего? Не за это ли ему и платят, чтобы он изображал, а мне ничего не платят, потому что плохо изображаю? — смутные, сбивчивые мысли шли в голове...

— Впрочем, тебе, я вижу, не до перемен в обществе! — глянув на меня, высокомерно проговорил он.

...Да уж — не до перемен! Но сквозь стекла был слышен рев толпы. Может, хоть раненого пощадят?

— Тогда, по случаю столь важного момента, я прочту Псалом сорок пятый! — важно произнес Мартын.

И тут он хотел показать, что парит над всеми, осеняет всех!

— Вон отсюда! — рявкнул Дмитрич.

Оскорбленно откинув голову, метя шарфом пол, Мартын ушел.

Потом откуда-то сверху — через вентиляцию, что ли? — в мое уплывающее сознание стал входить равномерно бубнящий голос Мартына:

— Бог нам прибежище и сила, скорый помощник в бедах. Посему не убоимся, хотя бы поколебалась земля и горы двинулись в сердце морей. Пусть шумят, воздымаются воды их, трясутся горы от волнения их. Речные потоки веселят град Божий, святое жилище Всевышнего. Бог посреди его; он не поколеблется: Бог поможет ему с раннего утра!

— Шефа просвещает! — услышал я голос Гридина.

...Потом, на третий день после операции она вошла в мою одноместную палату (тут только одноместные, как в Гонконге!) и ласково проговорила:

— Там этот... Мартын к тебе пришел... пропустить?

После операции было блаженное, умиротворенное состояние... я кивнул. Она нажала кнопку “Вызов”, потом вдруг неожиданно откинула одеяло и прилегла ко мне!

Вошел Мартын и с некоторым недоумением уставился на вторую голову на моей подушке, я и сам, честно, смотрел бы на нее с недоумением, но в данной ситуации это казалось бы притворством — хотя я искренне ничего не понимал!

— Ах! — как бы испугавшись Мартына, вдруг воскликнула Леся, вскочила и, зардевшись, умчалась.

Что еще за комедия?

— Ты, я вижу, неплохо уже себя чувствуешь! — добродушно проговорил Мартын.

“Да как сказать?” — подумал я, но ничего не сказал. После того, как меня вернули к жизни, стоит ли волноваться по мелочам?

— Ну, а ты как? — сочувственно спросил я. — Как сам-то думаешь?.. Есть хоть какой смысл... в твоей деятельности?

— Если хоть на миллиметр... хоть на миллиметр, — голос его сорвался, — удастся сдвинуть мир в сторону благодати... — он сглотнул, — я уже буду считать, что прожил не зря!

Мы проникновенно помолчали, и он ушел.

Загадочное поведение нашей операционной сестры стало для меня более-менее проясняться на следующий день, когда ко мне в палату вдруг резко вошел Гридин, долго смотрел на меня сквозь окуляры, потом сказал:

— Да! Удивительно... И когда только ты успел! Уже, оказывается, трехмесячный срок у нее! Удивительно! — Он покачал головой.

Да — действительно удивительно, особенно если учесть, что я здесь появился четыре дня назад! Да — замечательные люди тут живут! Поэтому понятно, что энтузиазм широких масс по отношению к живущим здесь стремительно нарастал: новый булыжник со звоном влетел уже и сюда, в медицинскую часть!

Дальнейшие события носили драматический характер — Гридин время от времени заходил ко мне и рассказывал... Бравый Петрович, не выдержав подрыва устоев, взлетел на стену, где случайно с тридцать седьмого года сохранился пулемет, и дал низкую очередь над головами осаждающей толпы — все в ужасе попадали на колени. Правда, поступок Петровича получил самое суровое осуждение — сам Ездунов вызвал его на ковер и строго корил.

Потом вдруг произошла новая неожиданность, вызвавшая новый взрыв эмоций у верующих, — но в этот раз взрыв уже положительный: вдруг воссиял образ Богоматери, находящийся в монастыре с восемнадцатого века и в последнее время очень тусклый. Как объяснил мне насмешливый Гридин, воссиял образ отнюдь неспроста: несколько часов подряд повинный Петрович натирал оклад толченым кирпичом и рукавом своей грубой шинели. Воссиял! Волнения за стеной все усиливались, ворота трещали.

— Будут народ запускать — ждут только, когда попы приедут! — сообщил Гридин в воскресное утро.

И вот меня поднял с кровати колокольный звон. Я прихромал к окну — звонил все тот же неугомонный Петрович.

Во двор въезжал кортеж машин, из них, расправляя богатые ризы, торжественно вылезали церковные чины. Впереди, сияя регалиями, шел сам патриарх Аверьян. Хлебом-солью их почему-то встречали Бим и Бом — выглядевшие по этому случаю вполне прилично. За ризами хлынула толпа верующих. Мартын крутился в самом водовороте, христосовался со всеми подряд, сиял — то был день, для которого он жил!

Гости поднимались уже на обитый бархатом помост — тут всех встречал с широко распахнутыми объятиями сам Ездунов. Как и все прочие, он крестился. Потом уверенно басил по бумажке в микрофон:

— Бог нам прибежище и сила, скорый помощник в бедах. Посему не убоимся, хотя бы поколебались земля и горы...

Так вот для чего были душеспасительные беседы с моим другом!

Грянуло грозное церковное пение — сначала Петрович и несколько военных, потом и вся толпа рухнула на колени. Ну вот, и опять их поставили на колени — на этот раз обошлось даже без пулеметов!

К несчастью, я опуститься на колени никак не мог — разойдется шов! Но ходить — мог. В смысле — уйти.

Я хромал по коридору, потом все-таки не удержался и зашел к ней: она стояла на коленях, но при этом красила губы, глядясь в поставленное на столик зеркальце.

— Все, я ухожу, — сказал я.

Она не прореагировала.

— Противно! — через некоторое время как бы сама себе сказала она.

— Что — “противно”? — взвился я.

— Противно... когда ты вылезаешь... как червячок из скушанного яблочка.

Я оскорбился.

— Да, кстати, — проговорил я, — хотелось бы узнать, кто отец якобы моего ребенка?

Она молчала.

— Хирург?

— На фиг я ему нужна! — с болью проговорила она.

— Но тогда кто же?

Она молчала.

— Так ты что же... Дева Мария?

Она не отвечала.

— Ну что — остаешься? — потеряв уже терпение, проговорил я.

— А что, разве надо куда-то уходить? — не оборачиваясь, холодно осведомилась она.

— Да, я считаю — нужно отсюда уходить!

— И что же — предлагаешь руку и сердце? — она слегка обернулась.

— Вон... гляди, — уходя все-таки от прямого ответа, я кивнул на оконце. — Вон, видишь — там орел летит... или коршун?

— Кобчик! — глянув в оконце, усмехнулась она.

— Ну, если он тебя унесет... будешь хоть махать, вместе с ним?

— Подмахивать, — хмуро сказала она.

Оскорбившись, я вышел.

Я хромал через двор — один прямой среди коленопреклоненных, и именно на меня устремился сочный глас Ездунова — все оборачивались:

— ...Нашлись даже некоторые недобросовестные люди, распускавшие слухи, что у нас тут царская охота, стая борзых! — Ездунов гулко захохотал, его поддержали. — Некоторые определенного сорта руки распространяли даже списки с кличками борзых! Вот эти списки. — Голос его зазвенел. — Теперь вы сами видите, есть ли у нас борзые. Вот как мы поступим с этим пасквилем! — Он с хрустом разорвал листы... хорошая бумага... Ну что же — и я на что-то сгодился.

Я вышел. На спуске с холма меня обогнал кортеж и просветленная толпа, прущая за ним. Все отлично!

Я приехал в аэропорт, чтобы умчаться отсюда подальше, но оказалось, без денег не летают.

Неожиданно в толпе возле буфета я встретил своего друга Миколу — он с ходу заговорил о своем, словно мы и не расставались:

И я устроился в аэропорту в кочегарку. Работать в аэропорту великолепно: ощущение вечного движенья без какого-либо реального сдвига — то, что все мы любим.

Многие промелькнули тут. Вот подъехали две огромные машины, из них вышли Ездунов и патриарх Аверьян, бурно расцеловались и плечом к плечу двинулись к трапу. Как я знал из газет, они летели на всемирную конференцию по бездомным, происходящую в парижском дворце Пале-Рояль. Что они шли плечом к плечу — это не совсем точно: меж ними, конечно же, шел Мартын, как бы переводя слова одного другому и — наоборот. Ясно было, что без него вся эта затея обречена на провал. Возле трапа, однако, Ездунов и Аверьян действительно сомкнулись плечами и вытеснили Мартына — но тот умело сделал вид, что так и было задумано, и тайком (хоть это видел весь аэропорт) перекрестил двух своих неразумных учеников...

Естественно, он разыскал меня — как же без этого?

— Ну, поздравляю, друже! — ликовал он. — Безоговорочно — рожать только в воду, без разговоров!

— Кого рожать-то? — хмуро осведомился я.

— Ты что, не знаешь, что у тебя будет сын?! — воскликнул он.

Да, интересно — почему он так возбудился от этой абсолютно фальшивой ее легенды? Неужто у него аппетит только на туфту, только на искусственное, на муляжи — а ничего настоящего, живого он так никогда не видел и не вкушал? Наверное, дело в том, что живое-то как раз склеивать не нужно, склеится и само — без посредников, поэтому он так любит склеивать фальшивое — тут он необходим!

...Да, от рождения своего сына он навряд ли пришел бы в такой восторг! Но на то он и посредник — возбуждает его лишь чужое.

— И от кого же мой сын? — спросил я.

Он принял позу.

— Слушай... не порть высоких понятий мелкой суетой! — отчеканил он... Фраза-красавец! Да, ради такой фразы он не пожалеет и жизни (особенно чужой!).

— Слушай... а к чертовой матери ты не вхож? — поинтересовался я.

...Через три дня я получил аванс, купил пива, пирожков с саго, потом пошел к телефону-автомату и позвонил ей.

— Привет, — проговорил я.

— Привет, — как-то отрывисто ответила она. — Сейчас — только выключу газ.

— Чай пьешь?

— Да нет, хотела отравиться... Ну, так. Слушаю тебя.

— Пирожков хочешь?

— С чем?

— С саго!

— М-м-м! — сладострастно промычала она. — Ну и что — весь в ожидании?

— Ну — весь не весь... но частично — да!

— Сейчас еду.

“Только бы без посредников!” — подумал я.

Через полчаса она вошла в мою комнату, и мы, не теряя времени, накинулись на еду, покончив с едой, накинулись на пиво, покончив с пивом, накинулись друг на друга, покончив друг с другом, кинулись на газеты: ведь интересно, что в мире — две недели прошло!

Потом я ушел в свою кочегарку — она осталась. Когда я пришел с ночной смены, в койке лежал какой-то человечек удивительного, не здешнего оттенка.

— Массаж! — деловито проговорила она. — Сеанс — десять рублей!

— Надо же какой... прямо шоколадный! — Я ревниво поглядел на него.

— Съедим! — Она щелкнула зубами.

Потом я встречал шоколадных все больше, потом вдруг в разгар ночной смены она пришла в кочегарку вдвоем с сумкой — прощаться.

— Ну скажи, только честно, — ты хоть немного еще любишь меня? — куражилась она.

Я молчал. Прикрыв глаза, прикусив губу, она дернулась к топке, но как бы удержалась. Я сидел неподвижно. “Саламандра танцует в огне” — вспомнил я фразу из старой книги. Замелькали вверх по лестнице ноги — она исчезла.

Впрочем, кого не встретишь в аэропорту! Встретил я и ее. Дело было так: накануне меня вдруг разыскал большой литературный генерал, зашел в кочегарку: “Возьми корку хлеба от меня — и запиши там у себя в мемуарах”. Я записал.

На следующий день в аэропорт прибыл настоящий генерал — с кортежем мотоциклистов, с эскортом, весь в лампасах и аксельбантах. Рядом с генералом шла она. Не знаю, стала ли она военной, — не пойму, но плащ у нее был с большими алыми отворотами, а-ля Тухачевский. Я скромно стоял в толпе, в своей незаметной форме старшего кочегара. Она вдруг оказалась рядом, прильнув, зашептала:

— Это все так, ерунда... Просто — генерал этот пишет детские басни, а у меня есть знакомые в журнале “Уголек”, поэтому все эти церемонии...

Я позволил себе несколько усомниться. Глядя в суровые глаза генерала, мало верил, что он пишет детские басни. Скорее — детские басни сочиняет она.

Через неделю я получил открытку из Москвы: “Да, ты недостоин быть отцом моего ребенка! Поиски продолжаются”. Через месяц пришла телеграмма, почему-то из Рима: “Жива. И плету кружева”.

Мартына я тоже встретил. Я стоял в том же самом кафе, кстати, в той же жизненной ситуации, что и вначале.

Мартын вошел внезапно и стремительно, зорко огляделся. Потом вдруг небрежно скинул пальто. Как бы предполагалось, что сзади кто-то должен его подхватить, но никто не подхватил, и оно плюхнулось в грязь. Я внутренне дернулся, хотел поднять, но гигантским усилием удержал себя: может, он специально сбрасывает, чтобы другие поднимали?

— Я кому-то нужен? — капризно проговорил он.

Все ошарашенно молчали.

— У меня шесть минут! — оглядывая неразумную толпу, отчеканил он.

Все молчали. Я не спеша допил кофе, посмотрел на часы.

“Осталась минута”, — подумал я.

Никто не откликался.