Хозяйка пряничной лавки

16

Настроение у меня было отличное. Договор с постояльцем не принес никаких сюрпризов, бизнес-план потихоньку вырисовывался, все домочадцы при деле. И морозец, хоть и пробирал, скорее бодрил, чем выстужал. Вот разве что руки… «Муфты» из рукавов мне не хватало, чтобы держать их в тепле. Да и девчонке бы рукавицы справить — ну и что, что она привычная, привыкать надо к хорошему, а плохое само на голову свалится.

Луша нырнула мне за пазуху и свернулась теплым клубком под тулупом.

— Пойдем на одежные ряды посмотрим, — сказала я Нюрке.

Как выяснилось, «одежными» они только назывались. Готовой одежды там практически не было. Валяные и шитые из овчины шапки. Валенки. Овчинные рукавицы — огромные, грубые, в таких хорошо за дровами в лес ходить, да и то, чтобы за топор как следует взяться, скинешь. На этом все… Зато множество разнообразных холстин, дешевого сукна, настриженной с овец шерсти. «Сделай сам» в старинном формате.

— И где бы посмотреть на что-то поприличней? — вопросила я в пространство, скорее у самой себя. Но Нюрка неожиданно откликнулась.

— Может, в чистых рядах? Вон там. — Она мотнула головой в сторону, где за прилавками и ларьками высились каменные здания. — Только… Дорого там.

— Давай приценимся, — постановила я.

За погляд, как известно, денег не берут.

Нюрка двинулась следом, но чем ближе мы подходили к «чистой» части, тем сильнее менялись ее повадки. Ровный уверенный шаг превратился в семенящую походку, плечи сгорбились, голова вжалась в плечи, будто девчонка то и дело ожидала удара.

«Чистые» ряды оказались зданием с колоннами, между которыми виднелись двери в лавки. Никакого товара на улицах. Тише, правда, было ненамного: изо всех сил драли глотки зазывалы. Только нас они старательно игнорировали.

Здесь не пахло навозом. Свежей выпечкой, впрочем, тоже. И народа было куда меньше, чем в рядах для «черной» публики. Прошла, обдав нас запахом духов, дама в теплом капоре, рядом с ней — мужчина в шубе, крытой сукном. Никто не таскал корзинки и свертки с покупками — зачем, когда за пятак все донесут до дома мальчики из лавки или рассыльные.

— Барыня, может, не пойдем? — шепнула мне Нюрка, когда я взялась за ручку двери под вывеской «Галантерейные товары месье Дюваля».

Приказчик за прилавком встрепенулся было от звона колокольчика, но, увидев меня, уставился в потолок, всем видом показывая, как нам здесь не рады.

— Мне нужны рукавицы. Теплые, — заявила я.

— Это вам в открытые ряды, барышня. У нас такого товара нет. Есть перчатки лосиновые. Два отруба с полтиной.

— Благодарю, — кивнула я, прежде чем удалиться.

Не знаю, что такое «лосиновые», но отдавать за них больше, чем, по словам тетки, стоили новые валенки, я не собиралась. Значит, будем искать пряжу. И спицы.

Я завернула под вывеску «Все для изящного рукоделия».

— Чего изволите, сударыня? — поклонился приказчик.

Глаза разбежались. Стеклярус и бисер, бахрома и разноцветные вышивальные нитки, наперстки: от самых простых медных до покрытых изящными рисунками серебряных. Пяльцы и станки, на которых они крепились, спицы — металлические, костяные, деревянные.

— Шерсть покажите, пожалуйста.

Приказчик спорить не стал. Положил передо мной моток.

Красивый. Аккуратная ровная нить, нежно-кремового цвета, с тем легким пушком, что виден на хорошей пряже. Так и тянулась рука погладить.

— Из самого Данелага хозяин возит, — гордо сообщил приказчик. — Четыре отруба фунт.

Луша выглянула, понюхала моток — и чихнула. То ли от красителя, то ли выражая мнение о цене. Я едва удержалась, чтобы не присвистнуть. Нюрка за моей спиной охнула в голос — и тут же зажала себе рот ладонью.

Половина овцы. За фунт шерсти.

— А местное есть? Что-нибудь попроще.

И подешевле.

— Увы, сударыня. Наши поставщики — Данелаг и Клермонт. За отечественным — это в открытые ряды. — Тон был такой, будто «отечественное» и «мусор» для него синонимы.

— Идемте, барыня, — дернула меня за рукав Нюрка. — Идемте, бога ради.

Мы вышли.

— Что ж, теперь я знаю, сколько стоит цивилизация, — хмыкнула я.

Нюрка покосилась в мою сторону, однако вместо того, чтобы переспросить, крепче ухватила меня за рукав и поволокла обратно в открытые ряды, будто ребенок к прилавку с леденцами.

Туда, где лежали груды шерсти. Где-то — остро пахнущей овцой, с клочьями грязи, с торчащей сухой травой. Где-то определенно выстиранной. Нюрка, выпустив мой рукав, пошла вдоль ряда, присматриваясь и щупая кудели.

Теперь пришла моя очередь дергать ее за руку.

— Я прясть не умею.

— Барыня, да я вам сама спряду! И ниточка будет — заглядение! Ровная, тонкая… — Она оборвала сама себя, покачала головой. — Нет, на варежки лучше потолще. Меня мамка хвалила!

— А руки помнят, как оно? — на всякий случай спросила я. — Давно ты в прачках?

Она пожала плечами.

— То ли две, то ли три зимы минули, я счет потеряла. Но ежели уж чему научишься, то не забудешь. Не беспокойтесь, барыня, в лучшем виде все сделаю. И спряду и свяжу.

— Я сама свяжу, — улыбнулась я. — Если руки помнят.

В той, прошлой жизни я умела и любила вязать. Медитация. Разгрузка для мозга, кипящего после работы.

— Вот эта хорошая, — сказала Нюрка.

Я с умным видом посмотрела на кудель. Поняла только, что эта шерсть, в отличие от многих куделей здесь, чистая.

— Почем, бабушка?

— Десять змеек фунт, голубушка.

Да… Вот она, разница между местным полуфабрикатом и импортом, готовым к употреблению.

Я купила по фунту светлой неотбеленной и черной овечьей шерсти. Во время вычесывания и прядения сколько-то уйдет в отходы. А когда у меня будут нитки, свяжу варежки узорчатые, двухцветные. Протяжки под узором лягут вторым слоем, будет и красиво, и тепло.

Может, вернуться в лавку товаров «не для всех» и все же купить себе вязальный крючок? Хоть носовой платок кружевом обвязать для обеспечения алиби.

Я мысленно фыркнула — проще уж, в самом деле, из лучины вырезать да коврик соорудить — и вместе с Нюркой двинулась к дому.

У булочной, из которой мы с теткой вчера убрались несолоно хлебавши, я замедлила шаг. Не то чтобы деньги жгли мне кошель. Но надо бы узнать, сколько мы должны. Заодно купить тетушке пряник, а то нехорошо выходит: мы-то с Нюркой сегодня и погуляли, и сладким побаловались, а она дома сидит.

Пахло здесь, как и вчера — сытным хлебным духом. Нюрка вдохнула воздух так, будто собиралась наесться им на полдня.

Парамон, завидев нас, поднялся из-за прилавка. Поклонился — но не подобострастно, а с ленцой, скорее обозначая поклон, чем делая его.

— Здравствуйте, Парамон… — Я запнулась.

Язык не поворачивался тыкать взрослому, солидному мужчине, но отчества я не знала.

— Простите великодушно. — Я виновато улыбнулась. — После болезни память совсем как решето. Вылетело из головы, как вас по батюшке величать.

Булочник огладил бороду.

— Помилуйте, Дарья Захаровна. Невелика птица, чтобы благородная дама, супруга дворянина, передо мной расшаркивалась. Это нам не по чину.

Он улыбнулся. Вроде бы вежливо.

— Батюшка ваш, Захар Харитонович, царствие небесное, меня иначе как Парамошкой не кликал. И ничего, не гордые мы. Чего изволите? Снова в тетрадь записать?

Произнес это он тоже вроде бы вежливо, вот только за этим отчетливо читалось — денег у вас нет, а гонору через край.

Я спокойно встретила его взгляд.

— Батюшка мой, царствие ему небесное, тысячами ворочал, но вежливость ему не по карману была. А у меня она одна из всего богатства и осталась. Итак, Парамон… — Я выдержала паузу, глядя ему в лицо.

— Михайлович.

Я чуть склонила голову, обозначая благодарность.

— Парамон Михайлович, сколько тетка вам задолжала? Только, пожалуйста, строго по чеку, без скрытых комиссий и сервисных сборов.

Он моргнул.

Я опомнилась.

— Я имела в виду строго по записи. Без надбавок за долготерпение и товаров, о которых вдруг вспомнили, что не вписали вовремя.

Он усмехнулся.

— Батюшкина дочка, за версту видно. Что ж, Дарья Захаровна…

Он извлек из-под прилавка толстую тетрадь, застучал счетами, сверяясь с записями. Я внимательно следила. Хоть здешние цифры я пока не знала, но две костяшки — во всех мирах две костяшки. Конечно, поручиться, что он не накинет пару лишних змеек на каждую покупку, я не могла. Скажу тетушке, решила я про себя. Ну выслушаю очередную оду своей бестолковости, зато потом Анисья зубами из купчины все накрученное выгрызет.

— Два отруба и сорок пять змеек.

Жаба внутри придушенно квакнула и попыталась упасть в обморок. Четверть оставшихся у меня денег!

Но репутация важнее.

Я сняла с груди мешочек и молча отсчитала серебро.

Парамон сгреб монеты с прилавка с легкостью фокусника. Поклонился.

— Благодарствую, Дарья Захаровна. Чего еще изволите?

— Сайку, как тетушка любит. И… — Я поколебалась, но все же решилась. — Пряники какие у вас самые лучшие?

Булочник положил на прилавок сайку. Обернулся к стеллажу за спиной.

— Самые лучшие… — Он снял с полки коробку, открыл крышку. Пахнуло медом, корицей и мускатным орехом. — Вяземские, настоящие, заварные. Только сегодня привезли.

Маленькие прямоугольнички со спичечный коробок. Тисненые буквы. Веди. Юс малый. Земля. Все-таки как хорошо, что большинство букв здешнего алфавита обозначаются понятными словами. Поверх тиснения — сахарная глазурь.

— Отруб с полтиной за фунт.

Я прислушалась к жабе, но та, видимо, уже окончательно склеила ласты и даже не булькнула.

— Два взвесьте, пожалуйста.

В этот раз он не поленился свернуть бумажный кулек, опустил его на весы.

Я вежливо улыбнулась.

— И на вторую чашу, пожалуйста.

Парамон с усмешкой покачал головой, но пристроил листок и на противовес, прежде чем ставить гирьки.

— Извольте. Итого шесть лотов. Тридцать змеек.

Нюрка охнула — две недели ее жизни за два пряника? Даже Луша высунула нос у меня из-за пазухи.

Я отсчитала мелочь, забрала бумажный фунтик.

— Барыня, да что же это? — выдохнула девчонка, когда мы оказались на улице.

Я достала один пряник — пусть вторым тетка побалуется. Хмыкнула:

— Анализ конкурентов.

— Ась?

— Хочу сама пряники печь, — пояснила я. — Вот и смотрю, что и как люди делают, чтобы сделать, с одной стороны, наособицу, а с другой — чтобы не хуже было.

Она кивнула, не в состоянии оторвать глаз от пряника. Я прикинула его в руке. Плотный, похоже, действительно заварное тесто. И на разломе не мягко-пористый, как привычные мне, а с единичными пузырьками. Или совсем без разрыхлителя, или его слишком мало для такого вязкого теста.

Нюрка взяла свою половину пряника с благоговением. Я раскусила свою.

И все равно жесткий. С другой стороны — чего я ждала? В нашем мире пряники святили на Пасху и припрятывали за иконой — чтобы ангел полакомился. Клали за ворот жениху и невесте от сглаза. Раздавали на свадьбах гостям, намекая, что тем пора и честь знать. И даже кидали на дальность на ярмарках — кто кинет дальше всех, тот все и забирал.

Это не мягкая булочка. Это своего рода консерва, которую можно перевезти через полстраны.

И все же… и все же, несмотря на то, что откусить получилось с трудом, сам пряник таял во рту. Мед. Много меда. Масло. По консистенции ближе к ириске, чем к выпечке.

— Такое попробуешь — всю жизнь помнить будешь! — вздохнула Нюрка.

Я кивнула. С удовольствием догрызла свою часть пряника — а в голове уже застучали костяшки счетов. Значит, либо сухарь почти безвкусный или послаще. Либо лакомство для элиты. Середины нет.

И если я найду эту середину — от покупателей отбоя не будет.

Шум мы услышали, отойдя от лавки на пару домов. Сперва просто невнятный гул, потом стали слышны отдельные голоса — точнее, перекрывавший их голос тетки Анисьи, доходящий до ультразвука.

— А у тебя, Антипка, месяц назад грудинка и вовсе тухлая была! — визжала она. — Я тебе ее, оглоеду, в задницу запихнуть хотела, да псов бродячих пожалела, им скормила! А ты мне теперь счета суешь⁈

Мы с Нюркой переглянулись и ускорили шаг.

У нашего крыльца собралось человек пять. В приличных тулупах, кто в шапке, а кто и в картузе. Все они смотрели в окно второго этажа.

Где, высунувшись по пояс, бушевала Анисья.

— … Да чтоб у вас языки отсохли, брехуны пустозвонные! Чтоб вам, аспидам, угольями в пекле торговать!

— Вот это да… — выдохнула Нюрка.

— Ты еще записывать начни, — фыркнула я.

Два ведра с патокой сиротливо стояли на крыльце. Посыльный честно отработал плату, покупки принес, а в свару встревать не стал. И правильно сделал.

А вот мне придется влезать в это безобразие. Мужики, хоть и огрызались вяло — перекричать тетку они не могли, достать тоже — уходить не собирались.

— Чтоб вас самих наизнанку вывернуло, раз человечьего языка не понимаете! Пошли вон, сажерожие, пока я ухватом вам спины не полечила! На чужое добро рты разинули — так я вам их живо позахлопываю! — Поток ее красноречия лился из окна, словно горячая смола со стены крепости. И затихать тетка явно была не намерена.

Я остановилась в паре шагов от собравшихся. Вдохнула поглубже, выпрямила спину.

— Что здесь происходит? — сказала я негромко. Спокойно. Но в голос сами собой вернулись те самые стальные нотки, от которых замолкали поддатые грузчики.

Мужики обернулись.

— Даша! — обрадовалась сверху Анисья, но тон не сбавила. — Ты глянь, чего удумали, эти кумовья тараканам запечным! Счета принесли! Муженек-то твой, чтоб его лишай заел, учудил! Объявил по всему городу, будто ты его долги выплачивать должна!

Я смерила собравшихся тяжелым взглядом. Обратилась к ближайшему:

— Я — Ветрова Дарья Захаровна. Представьтесь и объяснитесь.

Он помялся, но все же стащил с головы картуз.

— Приказчик галантерейной лавки госпожи Белоцерковской. Имею честь… в смысле, необходимость истребовать долг. Неделю назад Анатолий Васильевич, ваш супруг, изволили взять у нас четырнадцать аршин лучшего батавского кружева. На восемьдесят семь отрубов.

— И какой же такой лярве размалеванной этот недоскребыш дворянский кружева покупал⁈ — взвилась Анисья. Голос ее дрожал от праведного негодования и эстетического восторга перед масштабом низости. — Какой выдре болотной этот свищ в дырявом кармане, этот огрызок в панталонах подолы украшал⁈ Уж точно не законной жене! Неделю назад Дарья в горячке валялась, чуть не помирала, а он, значит, утешался? Тьфу, прости господи, срамота какая, чтоб у него женилка отсохла да колесом покатилась!

Мясник хохотнул, оценив слог. Нюрка прижала ладони к горящим щекам. Я жестом остановила поток теткиного красноречия. Снова повернулась к приказчику.

— И при чем здесь я? Супруг изволил купить — пусть супруг и расплачивается.

— Так ведь… — Приказчик полез за пазуху и вытащил сложенный вчетверо лист бумаги. — Нынче утром хозяйка получила записку.

Он развернул лист и с выражением зачитал:

— «Милостивая государыня! Спешу сообщить, что, озабоченный здоровьем супруги моей, Дарьи Захаровны, по настоянию врачей намереваюсь отбыть с ней на воды в ближайшее время и доколе ее здоровье не улучшится. Ввиду срочности отъезда и необходимости завершить дела я передал супруге наличные средства для расчетов по долгам. Покорнейше прошу явиться к ней и получить причитающееся сполна. Когда вернемся с вод — одному небу ведомо».

— Вот и мы говорим! — встрял Антипка-мясник, вытирая руки о фартук. — Плати, хозяйка! Раз помирились, значит, мошна общая! А то ишь, на воды они собрались, а мы лапу соси?

Остальные одобрительно загудели.

А мой недосупруг, оказывается, изобретательный. Эк его простыня по морде задела, не поленился полдюжины записок написать. Красиво. Ничего не скажешь, красиво.

— А почерк моего мужа? Вы его знаете?

— Как не знать, — обиделся приказчик. — Рука Анатолия Васильевича. И подпись его.

Я улыбнулась.

— Что ж. Новость о моем примирении с супругом и отъезде на воды для меня такая же неожиданность, как и для вас. Денег он мне не оставлял.

— Брешешь! — крикнул мясник. — За рябчиков кто платить станет?

— Тот же, кто покупает любовнице кружево, когда жена лежит при смерти. У супругов имущество раздельное. Кто брал в долг — тот пусть и платит. Я то кружево не носила и рябчиков не вкушала.

Мясник зарычал, качнулся ко мне.

Загремело, из-под ног брызнули осколки керамики и земля. Я едва успела отскочить. Между мной и мясником лежал разбитый цветочный горшок с останками герани, давно высохшей. Антип ругнулся, но его рык легко перекрыл мощный глас тетки.

— А вот этот чугунок в башку твою пустую полетит! — Она потрясла посудиной. — Сегодня как раз мозги варили, может, в трещину в черепке немного ума войдет!

Луша выскочила у меня из-за пазухи, распушилась на плече.

— Поберегись! — раздался над ухом незнакомый бас, и буквально в паре сантиметров от меня остановилась лошадь.