Хозяйка пряничной лавки

5

— Погоди, — опомнилась я. — А чего это я должна им кланяться?

Не то чтобы мне было трудно или жалко лишний раз потренировать спину, согнувшись. И не в гордости было дело. Я судорожно пыталась вытащить из головы знания по истории. Как на грех, вместо полезной информации всплывали совершенно ненужные даты.

Лучше бы этикету в школе учили, честное слово! Это ведь не свод глупых условностей, а правила, помогающие сделать общение приятным, безопасным и предсказуемым.

О какой предсказуемости речь, если я не понимаю расклад?

Вот я, дочь купца Захара Харитоновича… надо как-то исподволь вызнать фамилию — по статусу чуть выше деревенской бабы и вроде как должна кланяться «господам» из чистой публики. Тому же Кириллу Аркадьевичу с женой. Постояльцу, если он дворянин. Мужу Ветрову?

Перебьется!

С другой стороны, я — жена, пока еще жена, дворянина Ветрова. Кланялись ли дворяне друг другу в пояс? Не царю, в смысле императору, а друг другу?

И как быть мне? Не поклонишься — оскорбишь до глубины души. В голове завертелось прочитанное где-то «как-то он чересчур холодно мне поклонился». Поклонишься чересчур глубоко — сочтут лизоблюдом… блюдкой… тьфу ты!

Господи, мало мне колодца во дворе и дровяной печи, разбирайся еще и с местными порядками!

— Ты это брось, — неожиданно горько сказала тетка. — Ежели от батюшки слышала, то забудь. Он вон тоже никому кланяться не хотел — и чем кончил? Все имел: и деньги, и дом — полная чаша, и почет, любого купца в уезде мог ногтем раздавить, будто вошь. Да возмечтал дворянином стать. Не для курицы соколиный полет. Заруби себе на носу!

Она даже рукавицу сняла, чтобы потрясти перед моим носом предупредительным перстом.

Я смиренно кивнула. Объяснять, что я пытаюсь разобраться в местной иерархии, бессмысленно, придется как-то понимать самой. Я автоматически посмотрела на теткин палец, все еще качающийся перед моим лицом, и обнаружила за ним вывеску. На вывеске красовался румяный крендель, а рядом…

Буквы.

Это должны были быть буквы.

Но я не понимала ни одной.

— Что там написано? — спросила я.

Тетка оглянулась.

— Булочная это, не видишь, что ли?

— Я не могу прочитать, — вырвалось у меня.

— Чего выдумываешь? — фыркнула тетка. — Отродясь ты читать не умела, да и незачем девке это уметь.

От такого заявления я на пару мгновений лишилась дара речи.

— То есть как это незачем?

— А чего тебе читать? Молитвы наизусть затвердить надобно. Книжки с баснями всякими — сплошная суета, только разум смущать.

— Жития святых, — буркнула я, все еще не в состоянии переварить ситуацию.

Как это незачем уметь читать???

— Нищих да странников в дом надобно пускать, они и расскажут все в красках. И про святых, и про чудеса Господни, и про дива заморские.

И про людей с песьими головами.

— Деловые записи тоже нищие да странники читать будут?

— А делами отец и муж пусть занимаются. Им господь на то разум и дал. А девке… бабе такие вещи не по разуму. Али ты от любовника записки читать собралась? Не просто так муж блудом попрекал?

Я пропустила оскорбление мимо ушей, слишком потрясенная. Я. Не умею. Читать.

— Да тот же договор с постояльцем! Как его подписывать…

…не читая, хотела сказать я, но договорить мне не дали.

— Чего там подписывать, крестик поставила, всем все понятно.

— А прочитать⁈

— Так на словах все оговорили. Слово купеческое верное, а дворянина тем более. Вздумалось ему бумагу марать — его дело, я за тебя отметилась.

Я застонала.

— А если в том договоре написано, что ты каждое утро должна петь на балконе «Боже, царя храни!» в неглиже?

— Чего? Нахваталась словечек барских!

— Ничего, — буркнула я.

Ничего.

Апокалипсис — ничего по сравнению с этим моим открытием.

На голову мне упал снежок. Я вздрогнула, отряхиваясь. Среди веток мелькнул серый пушистый хвост.

Ну вот, еще и белки мерещатся.

Но этот снежок отрезвил меня.

Апокалипсис — это когда все предопределено и ничего не изменишь. Я всего лишь неграмотна. Точнее, не знаю местную грамоту. Я попыталась вспомнить русский алфавит, и буквы послушно появились перед мысленным взором. Хорошо. По первости необходимые записи можно вести и на родном языке, лишь бы их никто не увидел. Потом научусь. Найму учителя. Куплю букварь.

В самом худшем случае придется перерисовывать вывески и сравнивать, выискивая повторяющиеся буквы. Анализировать. Долго. Малоэффективно. Но реально.

А потому нечего паниковать.

Я встряхнулась. В сознание пробилось:

— Шевели ногами, кулема, пока доплетешься, раскупят все!

Пришлось шевелить.

Рынок был слышен издалека. Чем ближе мы подходили, тем ярче становилась какофония. Гул голосов, визг свиней и лошадиное ржание, крики торговцев, скрежет точильного колеса. И люди. Множество людей, куда больше, чем я привыкла видеть на городском рынке.

Тетка дернула меня за руку и решительно ввинтилась в людской поток. Пришлось вцепиться ей в локоть, чтобы не отстать.

Вслед за звуками пришли запахи. Я могла бы сказать, что продают в этом ряду, не открывая глаз. Вот аппетитный хлебный дух. Вот острый металлический запах свежей убоины. Вот чуть кисловатый аромат творога. Резкая вонь птичьего помета: птица продавалась живой.

Мой привыкший к чистоте разум взбунтовался. Я поморщилась.

— Нос не вороти, барыня нашлась, — проворчала тетка, увлекая меня мимо рядов с сеном и овсом.

А это что? Носа коснулся густой сладко-землистый запах свекловичной патоки. Нет, я, конечно, знала, что ее добавляют в корм скоту зимой, но…

— Ежели коровка есть, бери, не пожалеешь, — заметил мой интерес мужик-торговец. За его спиной аккуратной пирамидой стояли бочонки. — Пару фунтов в ясли плеснешь — и солому есть станет. Хотя… — Он оглядел мой полушубок. — Твои работники, поди, скотину как следует кормят. Все равно возьми. Доиться будет как летом.

— Что за варево такое? — буркнула тетка.

Все это время она безуспешно пыталась сдвинуть меня с места.

— Да князь наш придумал, как из свеклы сахар делать. А это, вишь, патока. Людям не больно по нраву, а скотине в самый раз.

Я помедлила — взять, что ли, курам, чтобы неслись лучше — но тетка все же сдернула меня с места и ворча поволокла к рыбному ряду.

Ладно, в другой раз. Сейчас все равно деньги не у меня.

У рыбного ряда тетка с места в карьер начала торговаться. Я потянулась было приглядеться к рыбе получше, но Анисья отпихнула меня.

— Не мешай, без сопливых разберусь.

Без сопливых так без сопливых. Тем более что мне опять стало не по себе. Слишком много людей, слишком много нового, голова гудела, и я чувствовала себя оглушенной. Новая жизнь, новые лица, новые правила. Не стоит пока вмешиваться. Буду приглядываться, запоминать, впитывать. Наконец связка карасей, нанизанных на продетый через жабры прутик, перекочевала в корзину, и тетка поволокла меня дальше.

У каждого прилавка она торговалась долго и яростно, будто каждая змейка — так называлась здесь местная монета — была последней. Неужели наши дела настолько плохи?

Когда вернемся, надо насесть на тетку и выяснить, сколько у нас денег. А пока я старалась запоминать цены. Полтина за связку карасей. Двадцать змеек живая курица. Я успела ужаснуться мысли, что нужно будет превратить ее в неживую, но бойкая торговка управилась сама — я едва успела отвернуться. Похоже, в этом мире мне придется привыкать к вещам, о которых я когда-то не задумывалась. Или переходить на вегетарианство. Змейка за фунт печенки. Змейка за яйцо.

Запоминалось плохо: от гама и толчеи голова шла кругом, корзинки все сильнее оттягивали руки. Тетка, похоже, решила, что я совершенно здорова, и перестала стесняться, нагружая меня. Может, я и правда была здорова — вспомнить только, сколько успела переделать за вечер и утро, явно не обошлось без какой-то магии. Но и здоровая я была непривычна к тасканию тяжестей.

Значит, привыкну. Быть хрупкой мимозой я просто не могу себе позволить. Кто-то толкнул меня со всей силы, я едва удержала равновесие.

— Держи, держи вора! — донеслось сзади. Я повернулась в сторону, куда побежал толкнувший меня, но того и след простыл. Я даже не разглядела, кто это был.

— Ищи ветра в поле, — фыркнула тетка. — А мужик — дурак. Все знают, что деревенщины деньги в шапке держат. Теперь и без денег, и без шапки по морозу.

Я хотела ответить, что виноват всегда преступник, а не пострадавший, но тетка уже переключила внимание на щуплого мужичонку, который с невероятной скоростью крутил на дощечке три карты.

— Красную даму ищи! Угадай — полтина твоя! Подходи, не робей!

— Пойдем, — сказала я тетке. — Жулье — оно и есть жулье.

Очень хотелось дернуть ее за рукав, но обе руки были заняты.

— Погоди.

Какой-то парень в овчинном тулупе, азартно блестя глазами, ткнул пальцем в одну из карт. Мужичонка с ухмылкой перевернул, показав червонную даму.

— Угадал, глазастый!

— А ты говоришь, жулье! — сказала тетка.

Вытянув шею, она следила, как монета переходит от мужичонки к парню.

— Пошли. В твоем-то возрасте пора знать, что дармовой сыр только в мышеловке.

Развод старый как мир — либо выигрывает подсадной, либо простофиле дают выиграть немного, провоцируя на крупную ставку. Давненько я такого не видела.

— Или я одна домой пойду.

— Ключи-то у меня.

Все же она двинулась за мной, ворча:

— Вумная больно, ну чисто вутка. Что с мужем не жилось, раз такая вумная.

Я закатила глаза и напомнила себе, что молчание — золото.

Наконец, с тремя тяжеленными корзинами, мы выбрались из рыночной толпы и поплелись по улице.

Утренние сумерки еще не рассеялись до конца, хотя фонари уже погасили. Люди на улице стали выглядеть ухоженней, «чище». Исчезли золотари и водоносы. Да и разносчиков чая и сбитня с самоварами стало куда меньше. Появились мальчишки в шинелях. Кого-то сопровождали женщины — те двигались чинно и не торопясь. Те, кто постарше, шли группками, перебрасываясь снежками. Куда-то спешили молодые люди в тулупах и картузах. Трусили, ссутулившись, взрослые в форменных шинелях, холодных даже на вид. Другие — в добротных — шли неспешно и с достоинством.

Женщины, кроме тех, что сопровождали гимназистов, почти все были с корзинами. Я в своем богатом полушубке рядом с ними выглядела белой вороной. Пожалуй, тетка в чем-то права. Продать не продать, но каждый день в таком наряде бегать не стоит. Куда больше он бы подошел дамам, катившим в изящных санях, запряженных красивыми лошадьми. При их появлении теперь кланялись не все — и я не стала, хоть тетка и фыркнула.

Из дверей той самой булочной, которая открыла мне мою неграмотность, сейчас доносился такой аромат, что я невольно замедлила шаг. Тетка тоже шумно вдохнула воздух.

— Зайдем. Постояльцу сдобы купим.

Внутри оказалось жарко, чисто и пахло так густо, что казалось, сам воздух можно резать ножом и есть. На деревянных лотках возвышались горы румяных булочек, витых кренделей и пышных саек. Тетка, позабыв о рыночной экономии, ткнула пальцем в самые аппетитные сдобные улитки, посыпанные чем-то похожим на корицу с сахаром.

— Вот этих полдюжины.

— Да ты никак кутить собралась, Анисья? — улыбнулся булочник.

— Постояльцу. Не абы кто — дворянин из самого Ильин-града! А суровый какой, как посмотрит — так внутри все смерзается.

А еще надменный и капризный. Но тетка говорила о нем с таким восхищением в голосе, словно ее почтил постоем недостижимый идеал.

Пытаясь отвлечься от ее болтовни, я начала разглядывать пряники, аккуратно разложенные на отдельном подносе. Настоящие, медовые, судя по запаху. Ржаные отдельно, белые отдельно. На иных виднелась даже сахарная глазурь, подчеркивающая тисненые узоры: цветы, диковинные растения, кони и птицы.

— Ладно уж, сластена, — проворчала тетка. Обернулась к булочнику. — Положи вон тот, ржаной, с птицей.

Я благодарно улыбнулась ей.

Тетка полезла под полушубок, пошарила рукой раз, другой. Лицо ее стало сначала удивленным, потом растерянным, а затем и вовсе испуганным.

— Где же он… тут же был…

Она поставила на пол корзину и лихорадочно захлопала себя по бокам.

— Украли! — наконец выдохнула она, и в голосе ее зазвенели слезы. — Ох, батюшки, кошель-то мой… На рынке украли!

Я прикрыла глаза. Украли. Не у меня, «кулемы», а у нее.

— Сколько там было? — сдержанно поинтересовалась я.

— Два отруба оставалось! Все, что постоялец на неделю вперед заплатил!

А сколько он, интересно, всего заплатил? Впрочем, сейчас не время.

Булочник меж тем уже убирал товар с прилавка.

— Парамон, сделай милость, запиши в долг! — залебезила тетка. — Отдам, непременно отдам!

— В долг не дам, Анисья, — ответил тот, не глядя на нас. — Ты с того месяца еще должна. А отдавать кто будет, Пушкин?

Я вздрогнула. Ах, нет, ослышалась.

— Кошкин, купец первой гильдии? — говорил булочник. — Привыкла у зятя на всем готовом…

Вот, значит, как звали батюшку. Не став дослушивать, я взяла в одну руку обе корзины, другой ухватила тетку за локоть и выволокла на улицу.

Тут же пришлось остановиться, чтобы взять ношу поудобнее. Тетка тоже остановилась. Похоже, приготовилась к спектаклю.

— Украли, люди добрые, на рынке кошелек украли! Когда только успели, тати проклятые!

— Когда ты на жуликов пялилась, — не удержалась я.

— А ты молчи, задним умом все крепки! Могла бы и предупредить, а то и глаза раскрыть пошире, глядишь, и заметила бы вора!

Очень хотелось огрызнуться, но это было глупо. Теперь неважно, кто виноват. Важно, что до конца недели дохода…

— А сколько у нас всего? — прервала я поток причитаний и ругани.

— Чего?

— Денег сколько осталось? До следующей оплаты? Ты, надеюсь, не все, что у нас есть, на рынок потащила?

— Что я, по-твоему, совсем дура, что ли! — возмутилась она.

— Сколько? — переспросила я.

— Сколько есть, все наши. Нашла о чем на улице трепать!

— Ясно. — Я поставила на снег корзинки, чтобы перехватить их половчее. Плечи отваливались, пальцы тоже. — Мы идем домой. Ты садишься и пишешь…

— Чаво?

Тьфу ты!

— Садишься и вспоминаешь все наши долги. Кому, чего и сколько. Потом ты пересчитываешь оставшиеся у нас деньги, а я в это время делаю ревизию продуктов.

— Дашка, что ты несешь?

— Проверяю все закрома у нас в доме. Кухню я уже осмотрела. Погреб, первый этаж…

— Так из лавки все повыносили, когда имущество в пользу казны забрали.

Лавка, значит. Тогда тем более надо проверить.

— Может, и повыносили, может, нет. А потом, когда я буду знать, что у нас есть, сядем и подумаем, как нам прожить неделю до следующих денег.

— А чего ты мне приказываешь? — снова взвилась тетка.

Я опять опустила корзины и обернулась к ней.

— А кто-то должен думать и приказывать. Сегодня весь день приказывала ты. Ты решала, куда зайти. Ты пялилась на мошенников. Ты…

— Ты меня еще куском хлеба попрекать начни!

— Куском хлеба попрекать не стану. Но если у тебя прямо сейчас есть план, как нам прожить без денег…

— Чё это «без»? Кой-чё есть.

— Если у тебя есть конкретный план, я готова его выслушать.

— На все воля Божия.

— Понятно. Но поскольку Он едва ли снизойдет до того, чтобы сообщить свою волю напрямую, придется на него надеяться, а самим не плошать. Бери корзину, пошли домой. Нечего народ развлекать пустыми ссорами.

Она заворчала, но все же подхватила корзину.

— Хотя погоди, — опомнилась я. — Чтобы потом снова в лавку не бегать. Дома остались бумага и чернила?

— А на что они? Кто писать-то будет? Кто?

Я не выдержала — застонала вслух.

— Конь в пальто! Батюшка все дела тоже без единой записи вел, все в голове держал? И партнеры его тоже?

— Батюшка твой все записывал, памяти не доверял. Да только он на том свете. А тебе зачем?

Да сколько можно!

— Бумага и письменные принадлежности в доме остались? — повторила я, чтобы не завязнуть в бесконечном обсуждении «зачем» и «ума у тебя не хватит».

— Батюшкины бумаги все исправник забрал.

— Я не про батюшкины документы. Чистая бумага и руч… перья с чернилами? Тоже изъяли?

— Дома, в батюшкиной комнате. Где постоялец теперь живет.

Отлично, просто отлично. Я представила, как стучу в двери: «Петр Алексеевич, не выделите ли от щедрот своих бумагу и чернила? Они вообще-то были наши, но теперь ваши…» Ответный взгляд как у солдата на вошь и снисходительное сообщение, что наличие письменных принадлежностей входило в условия аренды, а мои желания — мои проблемы.

И в чем-то он прав. Я не доверяю собственной памяти — мне и думать, как выкрутиться.

— Где купить можно? — спросила я, не особо надеясь на ответ.

— Купить? — фыркнула тетка. — А у тебя деньги-то есть, кулёма, чтобы решать, купить али нет?

Пока я подбирала ответ повежливей, Анисья продолжала меня распекать:

— Батюшка твой все жаловался, что на банку чернил можно хорошего гуся купить. Будто эти чернила не на саже, а на золоте мешают. А бумага? Вот такая стопочка, — она скрючила пальцы в щепоть, — по тридцать змеек за каждую твой батюшка платил! А она, ишь, покупать собралась! Безделку!

Вряд ли стопка бумаги на самом деле была «вот такая» — миллиметра в три толщиной — но порядок цен становился понятен. Похоже, на ближайшее время о письме и чтении придется забыть. А опись имущества и бюджет придется вести исключительно в голове.

Хотя почему это? Тысячелетиями человечество как-то обходилось без чернил и бумаги. Взять тех же египтян или шумеров…

Я представила, как вырубаю на стене кухни иероглифы, и почти развеселилась.

В конце концов, уголь из печи бесплатный, с поверхностью тоже что-нибудь придумаю. Было бы что считать, а как — соображу. Потренирую память, если совсем ничего не придумаю. Но сперва обед для постояльца.