Хозяйка пряничной лавки

23

Я стиснула складку на юбке — так, что пальцы заныли. Вырвать у этого зас… заслуженного протирателя казенных кресел мой пряник, вытряхнуть из сахарницы остальные и удалиться, хлопнув дверью.

Пришлось вдохнуть. Медленно выдохнуть.

— У вас неполная информация, Петр Алексеевич, или слишком короткая память. И то и другое для столичного ревизора… — Я покачала головой, давая ему возможность самому закончить фразу в уме. — Только при вас я заработала двадцать пять отрубов ассигнациями, десять змеек медью и… — Сколько там было в той сахарнице? Граммов сто? — … полтину в виде сахара. — Я мило улыбнулась. — Так что, к сожалению для вас, вы не узнали вкус собственной щедрости.

Он замер с пряником в руке. В глазах промелькнуло что-то похожее на восхищение.

Нет, незачем себе льстить. Скорее на удивление охотника, обнаружившего, что заяц вместо того, чтобы петлять, вдруг подпрыгнул и полетел.

Громов отщипнул от пряника еще крошку, сунул в рот. Постоял, полуприкрыв глаза. Будто дорогое вино смаковал.

Пряники, конечно, удались, но называть их изделием высокой кухни я бы не стала. Так к чему столь тщательная дегустация?

— Что ж, вкус моей щедрости, как выясняется, весьма недурен, — сказал Громов. — И в нем действительно нет меда.

До меня наконец дошло. Я-то уже распушила хвост: оценил кулинарный шедевр! Смакует оттенки! А он просто ждал реакции. Начнет горло отекать или нет. Зачешется язык или пронесет. Даша, не льсти себе, подойди ближе к реальности. Не дегустировал он, а проводил биопробу на собственном организме. И если бы я, как — наверняка — десятки «доброхотов» до меня, решила, что «капелька меду не повредит», Громов понял бы это до того, как съел бы столько, что пришлось вызывать доктора.

Или гробовщика.

— Разумеется, нет, — сухо ответила я. — То представление, о котором вы вспоминали, мне действительно не понравилось, и побуждать вас повторить его на бис я не намерена.

Он усмехнулся.

— Туше, Дарья Захаровна.

Он вернул пряник в сахарницу. Показалось мне или помедлил, прежде чем разжать пальцы? Свернул газету так, чтобы было удобнее читать за едой, и опустился на стул.

— Не смею больше задерживать.

— Приятного аппетита, Петр Алексеевич, — так же сухо ответила я.

Он поднял голову от газеты, озадаченно разглядывая меня.

— Благодарю за столь… сердечную заботу о моем пищеварении. Однако полагаю, что смогу справиться и без напутствий.

«Да что опять не так»? — завертелось у меня на языке. Или…

Помнится, первая моя начальница в ответ на невинное «будьте здоровы» прочитала мне нотацию о том, что некрасиво привлекать внимание к телесным проявлениям. И вообще…

— Простите великодушно. — Как я ни старалась, сарказм все же прорвался в голос. — Глупых купеческих дочек не учат великосветскому этикету, и странно ожидать от них изящных манер.

Он преувеличенно тщательно прогладил сгиб газеты, чтобы не разворачивалась.

— Купеческая дочка, конечно, не могла выбрать происхождение. Или, м-м-м, методы ведения дел отца. Но она может выбирать, оставаться ли невеждой… и невежей в том обществе, куда ее вознесло замужество.

— Спасибо, что напомнили мне мое место, — не удержалась я.

— Ваше место? А где оно? Место дамы, которая пришла ко мне с просьбой научиться грамоте и даже была готова за это платить? Или то, которое видит для вас ваш супруг? Впрочем, вы вольны порадовать княгиню Северскую и графиню Стрельцову своей… непосредственностью.

Он взялся за ложку, давая понять, что разговор закончен.

Я вылетела в коридор, преувеличенно тщательно закрывая за собой дверь столовой. Протопала на кухню.

— Ну что он? — полюбопытствовала тетка.

Я фыркнула:

— Высоко оценил мою экспертность и профессионализм. Проявил эмпатию на высшем уровне.

— Чего-чего? — протянула она.

Нюрка так и вовсе разинула рот, будто я заговорила на чистейшем мандарине.

— И дал фидбэк по знанию этикета. — Надо было бы заткнуться, но не получалось.

Обида жгла изнутри. Глупая, совершенно неуместная обида.

С чего я вообще решила, что он обрадуется? Он столичный чиновник, наверняка пробовал пряники у лучших кондитеров империи. Ну одобрил, ну сказал, что вкус недурен — чего еще ждать? Оваций? Чтобы встал из-за стола и начал петь осанну кулинарному гению купеческой дочки?

А я распушила хвост. Как дура. Ждала, что он… что? Похвалит? Восхитится?

И почему, пропади оно все пропадом, меня так задело его ледяное «весьма недурен»?

Какое мне дело до мнения этого холодного, высокомерного…

Я стиснула зубы.

Никакого. Мне не пятнадцать лет, и я знаю, на что способна. И это знание не изменится от…

Хватит!

— Сказал, что пряники очень недурны.

— Ну так бы и говорила, что барин доволен! — возмутилась тетка. — А то понабралась этих словечек заморских. Батюшка твой сказывал, многие господа вовсе на родном языке разучились говорить, с няньками-то лангедойльскими да данелагскими. Но тебя-то я сама нянчила!

— Прости, тетушка. — Громов Громовым, обиды обидами, но мои близкие точно не заслужили того, чтобы на них срываться. — Ты права. Понахваталась…

…корпоративного новояза, созданного для того, чтобы скрывать истинное положение вещей. Хорошо, что здесь он неведом.

— Вот-вот, будто купец заморский торгуется. Половина слов вовсе непонятная, половина вроде человеческая, а складывается в какую-то несуразицу.

— Больше не буду, — смиренно кивнула я. — Пойду воды натаскаю, пока постоялец ест.

Заодно и успокоюсь. Наверное.

— Да что вы, барыня, сами воду таскать будете! — подскочила Нюрка. — Я все сделаю! — Она подхватила ведро и затопала вниз по лестнице.

Я мысленно ругнулась. И вот поди объясни этим помогаторам, что физическая работа мне сейчас нужна как воздух — просто чтобы не прибить постояльца, когда пойду тарелки забирать.

Так, чем я могу заняться немедленно, чтобы скоротать время, пока ревизор трапезничать изволит? И что подавать ему на ужин?

У меня остался рассольник. На второй день он будет только лучше. Гречка с грибами. Тоже недолго разогреть, но подавать практически весь ужин из разогретых продуктов?

С надутым видом — мол, я обиделась, а потому жри вчерашнее.

Детский сад, штаны на лямках. Давай еще его портфелем по башке стукни.

Значит, так. Рассольник пусть останется. Гарнир — гратен дофинуа. Довольно просто, и холодный тоже вкусно, будет нам самим что есть. И даже сливок, пожалуй, покупать не надо. Залью бешамелью на все том же перетопленном смальце. «Будет гратен по-купечески», — хихикнула я про себя. Горячее… посмотрю, что вкусное попадется на рынке. Может, просто куплю кукан свежей рыбы да и пожарю или запеку в сметане. И с десертом сейчас разберемся.

— Тетушка, сделай доброе дело, разотри сухари в ступке, — попросила я.

Тетушка заколебалась — любопытство явно боролось в ней с желанием поинтересоваться, чего это я раскомандовалась. Все же любопытство победило.

— Белых али ржаных? — спросила она, нырнув в сундук.

— Лучше белых. А изюма в сундуке случайно нет?

— Изюма! — Она вздохнула. — Батюшка твой коринку очень уважал.

По ее лицу было понятно, что «уважал» коринку — то есть мелкий изюм без косточек — не только батюшка, но и сама тетка.

— Однако ж двадцать змеек за фунт. Теперь только вспоминать осталось.

Ну нет так нет. И без изюма обойдемся.

Тетка захрустела сухарями. Я достала моченые яблоки, кинула их в сито — пусть пока рассол стекает.

Теперь тесто. Вытяжное тесто нужно вымешивать как следует. Вот и найдется выход для моего раздражения.

Мука — просеять дважды. Соль. Яйцо.

Классический рецепт требовал растительного масла без запаха. В моем мире я взяла бы рафинированное подсолнечное. Но маленький флакончик нерафинированного подсолнечного в шкафу намекал, что стоит оно тут примерно на уровне сахара или изюма. Да и запах, который был бы прекрасен в салате, в десерте не слишком уместен.

Значит, конопляное. Тоже пахнет — густо, травой или орехами, но в выпечке станет мягче, добавит к десерту интересную нотку.

Собрать все в кратер из муки. Начать вымешивать. Тесто сопротивлялось: многовато муки. Значит, чуть-чуть воды, проверить. Еще чуть-чуть, найти баланс. И месить. Долго, старательно. Вытяжное, как и пресное тесто, любит руки. И с этими одинаковыми, методичными движениями раздражение уходило, забывалось.

— Так пойдет? — прервала мою медитацию над тестом Анисья.

Я заглянула в ступку. Хорошо растерла, мелко, но не совсем в муку.

— Спасибо, тетушка.

Нюрка перелила в фильтр над бочкой очередное ведро с водой.

— Кажись, все, барыня, управилась. Что мне теперь делать?

— Картошку чисти, — велела я. — А ты, тетушка, устала, наверное, с непривычки? Поди отдохни.

— Чего это ты меня гонишь? — вскинулась она.

— Не гоню. Хочешь — сиди с нами сколько вздумается, а хочешь — Нюрке помоги.

На лице ее отразилась внутренняя борьба. Любопытство — что же я такое затеяла из простых продуктов — и привычка все контролировать против с усталости и купеческой спеси. Негоже ведь хозяйке (ну, почти хозяйке) самой с прислугой бок о бок за грязную работу браться.

Любопытство победило. Снова.

— Приляг, как же! — проворчала она, грузно поднимаясь с лавки и пересаживаясь на низкую скамеечку поближе к корзине. — За вами, безрукими, глаз да глаз нужен. Оставишь одних — вы ж полкартофелины в очистки срежете, никакого хозяйства не напасешься! Давай сюда нож, Нюрка.

Я улыбнулась про себя, вернулась к тесту. Еще немного — и оно стало упругим и пластичным одновременно, перестало липнуть к рукам и доскам стола. Вот и отлично. Я переложила его в крынку, накрыла крышкой и отставила на подоконник, в прохладу. Если работать с ним сейчас, мороки не оберешься. Будет сопротивляться, рваться в руках. Нужно время, чтобы клейковина набухла, тесто расслабилось — тогда оно станет мягким, податливым, хоть до прозрачности растягивай. Все-таки химия и физика — лучшие повара.

Теперь порезать яблоки, добавить патоки и проварить их вместе, чтобы выпарилась лишняя вода и начинка загустела. И сухарей туда же, для густоты — чтобы влага из начинки не испортила тесто. Немного муската и корицы, чтобы перебить характерный запах брожения. Это тоже на подоконник. Вечером растяну тесто на полотенце, выложу начинку и сверну рулет. Будет штрудель — и теплым, и холодным хорош.

Осталось немного.

Я бросила в глубокую кастрюлю ложку муки, подогрела до золотистого цвета. Теперь смалец, размешать до гладкости. Соль, перец, чуть-чуть мускатного ореха…

— Дашка, ты точно ведьма, — проворчала тетка. — Только что вроде ели, и снова слюнки текут от одного запаха.

— Будем все толстые и красивые, — хихикнула я, доставая из-под подоконника остатки молока.

Пойдем сегодня на рынок, купим еще. Аккуратно, тонкой струйкой, все время размешивая, я влила молоко в кастрюлю к муке и смальцу. Бешамель по-купечески.

Оставалось только в шесть рук порезать картошку, уложить ее в горшок слоями, залить соусом и сунуть в остывающую печь. В духовке я держала бы гратен куда меньше, но в печи… в печи к вечеру картошка станет таять во рту. Штрудель соберу вечером, чтобы подать теплым. Тогда же и горячее приготовлю.

— Нюрка, пойдем заберем у постояльца посуду, — велела я.

Я взяла поднос. Голову прямо. Дышать ровно. Я — профессионал, а профессионал помнит, что на клиентов не обижаются. Их просто вежливо выводят из заведения, когда они переходят грань — но Громов пока оставался в рамках.

А мои ожидания — мои проблемы.

Я открыла дверь и ругнулась про себя. Еще одно не оправдавшееся ожидание. Я полагала, что постоялец позавтракает — времени у него было предостаточно — и, оставив посуду, как делал это раньше, пройдет к себе.

Однако он сидел за столом.

Надо было послать Нюрку собрать посуду. Одну, без меня. Но я еще не поняла до конца, насколько на нее можно положиться.

Хотя вряд ли можно провалить поручение «сложить посуду на поднос и вернуть на кухню».

Газета лежала на скатерти развернутой, но смотрел постоялец в окно. Сахарница прямо под рукой. Крышка открыта. И пряников внутри поубавилось. Прилично так, раза в два.

«Недурно», значит.

— Позволите, Петр Алексеевич? — спросила я.

Он повернул голову.

— Заходите, Дарья Захаровна. Не стойте в дверях.

Пришлось зайти. Аккуратно поставить поднос на комод. Громов молча наблюдал, как я собираю тарелки, и его неотрывный взгляд нервировал сильнее любых нотаций. Нюрка мялась в дверях, не зная, как поступить.

— Дарья Захаровна, у меня к вам предложение.

Я едва не выронила тарелку. Осторожно пристроила ее на поднос, развернулась к Громову.

— Слушаю вас.

— Вы сказали, что сахар, использованный для пряников, был моим подарком. Что ж. Я готов продолжить… снабжать вас сырьем. В обмен на готовый продукт.

Я моргнула.

— Прошу прощения?

Он поморщился, будто объяснять что-то очевидное было ниже его достоинства.

— По нашему договору, стол входит в оплату за постой. Однако я готов выделить в отдельную графу оплату десертов. Для меня.

Да неужели вы сластена, Петр Алексеевич?

— Будучи ограничен в сластях большую часть жизни, я… стал ценить доступные варианты выше, чем это, возможно, разумно. Поэтому я бы хотел, чтобы вы регулярно готовили мне десерты. Я готов оплачивать продукты, необходимые для них, и дополнительные затраченные усилия.

Я замерла, пытаясь переварить услышанное. Уж очень его тон и — специально, я уверена — выбранные формулировки не сочетались со смыслом.

В переводе с канцелярского на понятный — «я очень люблю сладкое, готовь мне почаще, я доплачу за работу».

И, между прочим, я бы и так готовила, и уж постаралась бы придумать что-нибудь поинтереснее, стоило просто сказать: «Очень вкусно, спасибо». Я люблю готовить. И люблю, когда еда радует.

Однако если простая человеческая благодарность для тебя слишком большая роскошь — придется раскошелиться, господин столичный ревизор. Но сперва выясним условия.

Я поставила на поднос чайную пару. Указала на него Нюрке. Та понятливо подхватила грязную посуду и испарилась. Вот теперь можно и прояснить все до конца, и поторговаться без свидетелей.

— Что бы вы хотели получить на десерт? Пряники?

— А что еще вы умеете?

Я пожала плечами.

— Что угодно. — Тут же уточнила: — Из продуктов, которые можно купить, и с поправкой на… — Тьфу ты! — И учитывая, что у меня на кухне только печи.

Я знаю, как приготовить сгущенку, но где взять вакуумную установку? Я помню технологию приготовления сухого молока и даже примерное устройство распылительной сушилки — но как соорудить ее в местных условиях?

— Что угодно? — приподнял бровь он.

— Повторюсь, из блюд, которые возможно приготовить на обычной кухне. Купеческой, а не на кухне повара ее императорского величества.

Хотя даже в таких условиях можно придумать столько, что у меня уже руки зачесались.

— Пряники. Пудинг вы тоже пробовали. Сладкие блинчики, пончики и прочая. Коврижки. Бисквиты. — его брови взлетели едва ли не до корней волос. — … И все, что на их основе: от шарлотки до «картошки».

— Картошки? — Кажется, он решил, что я заговариваюсь.

Я хихикнула про себя. А пожалуй, начну-ка я…

Не начну. Даже если здесь существует какао, его возят из-за моря, как сахар, а значит, стоит оно как крыло от самолета. Замена? Тоже нет. Бог с ним, с цветом — тот же молотый цикорий или жженый сахар дадут темный цвет и даже горчинку, один — ближе к кофейной, другой — карамельную. Но все же рецепт подразумевает шоколадную горчинку, а не кофейную.

Или попробовать? Здесь-то ГОСТов нет.

Я опомнилась — пауза становилась слишком длинной.

— Замнем для ясности, Петр Алексеевич. Я действительно увлеклась. Куда проще будет, если вы обозначите свои предпочтения, я составлю смету… — Я снова осеклась, но в этот раз на его лице удивления не было. Видимо, слово «смета» в устах купеческой дочери звучало нормально.

— То есть вы согласны, — уточнил он.

— На моих условиях. Вы выдаете мне на продукты. Вперед. В пределах тех сумм, которые считаете осмысленными: вряд ли вы готовы есть пирожные, покрытые сусальным золотом.

— Я человек разумный, Дарья Захаровна. К тому же дворянину подобает скромность. В отличие от купца.

«А я, значит, человек умелый», — едва не брякнула я, но вовремя прикусила язык. Огрызаться сейчас было вовсе ни к чему. Да, с его десертами мне прибавится возни — но и денег прибавится, если мы сторгуемся. А у меня сейчас каждая копейка… то есть змейка на счету.

— Я выдаю вам деньги вперед, вы приносите мне список того, что купили, и суммы, — потребовал Громов.

— Я не умею писать, — напомнила я.

— Значит, будет повод быстрее научиться. Или потренируете память, это полезно.

Для профилактики деменции? Так мне вроде рановато.

— И не пытайтесь меня обсчитать, — сухо добавил он. — Я пойму.

Почему-то мне сразу захотелось попытаться. Из вредности. И все же глупить не стоило.

— Полагаю, как ревизор вы прекрасно помните столичные цены и успели изучить местные.

— Именно. Еще я готов доплачивать вам за лишние хлопоты. Скажем, полтину в неделю.

Я быстро прикинула в уме. Пятьдесят змеек в неделю повышают его плату за постой на четверть. Плюс продукты. Неужели он действительно настолько любит сладкое?

— Шестьдесят змеек, — сказала я.

Мое время тоже денег стоит. Особенно с учетом далеко идущих планов.

— Идет, — согласился он.

Похоже, продешевила.

— Так какие десерты вы предпочитаете?

— На ваш вкус. — Он вытащил из сахарницы пряник и с заметным удовольствием начал жевать. — Меня устроит практически любой вариант.

— В самом деле? Даже если я подам вам полено? — не удержалась я.

Пряник остановился на полпути ко рту.

— Если я сочту его вкус более приемлемым, чем то, что подают в здешних кондитерских, то и полено меня устроит.

— Неужели в здешних кондитерских невозможно купить что-нибудь хотя бы «весьма недурное»?

— Считайте меня избалованным столичным хлыщом, — холодно усмехнулся он. — Я привык к определенному уровню. Ваш меня устраивает, и я готов за это платить. Все остальное не должно вас беспокоить.

— Вы правы, — кивнула я. — Прошу прощения за любопытство, оно было неуместным.

— Не стоит. Так мы договорились?

— Вы выдаете мне деньги на продукты авансом, я приношу вам список покупок, неистраченное, если останется, переносится на следующую неделю. Плюс шестьдесят змеек в неделю за хлопоты. Я правильно вас поняла?

— Да. Тогда возьмите вот это. — На стол легла синяя ассигнация. — Пять отрубов. Должно хватить на неделю с учетом курса обмена и лажа менялы. И вот это. — Он положил на стол две монеты, одна побольше, другая поменьше. — Шестьдесят змеек за ваши хлопоты.

Итого на продукты мне останется два отруба с небольшим, если серебром. Приемлемо.

— И я бы хотел получить к столу ваше полено, — бросил он мне в спину, когда я была уже в дверях.

— Получите, — фыркнула я. — Но не сегодня. Это блюдо требует выдержки.