Хозяйка пряничной лавки

18

Я перевела взгляд на Мудрова. Доктор стоял спокойно, опираясь на трость, и внимательно смотрел на Ветрова. Потом на меня.

— Анатоль, — мягко прервала я спектакль. — Раз уж мы заговорили о покупках… Хочу поблагодарить тебя.

— За что?

— За подарки, разумеется. Известь, уксус. Ты проявил просто удивительную проницательность, прислав мне ровно то, что нужно.

Ветров вытаращил глаза. Он ожидал обиды, упреков, истерики.

— Ты… рада? — выдавил он.

— Разумеется. В хозяйстве очень пригодится. А если у тебя найдется в хозяйстве пара лишних мешков мела, я тебя расцелую, честное слово.

Муж побагровел. Я снова повернулась к доктору. — Матвей Яковлевич, не желаете ли чаю? У нас как раз пирожки теплые. И я бы очень хотела, чтобы вы все же заглянули к Петру Алексеевичу. Он выглядит здоровым, но мне было бы спокойнее.

— Кто. Такой. Петр. Алексеевич⁈ — рявкнул Ветров, забыв про роль страдальца.

Я подняла брови.

— Постоялец, Анатоль. Половина дома, договор подписан, оплата вперед.

Становилось очевидно, зачем недомуж потратил время на записки и деньги на «подарки». Хотел довести если не до нервного срыва, то до точки кипения. Чтобы, когда он явится, я вцепилась ему в волосы при докторе.

Пожалуй, стоит проверить, у кого из нас первого лопнет терпение. Конечно, вряд ли Ветров при свидетелях покажет себя настолько неадекватным, что это даст мне возможность самой объявить его сумасшедшим. Но вдруг получится?

— Ты ведь не думаешь, что всякий мужчина, переступающий порог дома, непременно…

Я не договорила, но Ветров уже взвился.

— Ах, постоялец! Удобно! Очень удобно!

— Что именно тебе кажется удобным, дорогой? — невинно уточнила я. — То, что я нашла способ заработать на хлеб после того, как ты меня бросил? Или то, что постоялец — мужчина, а не старушка-богомолка? Понимаю, как тебе хочется, чтобы это что-то значило, но придется тебя разочаровать. На воды я с ним не еду.

— На воды? — Ветров усмехнулся, однако тут же взяв себя в руки. — Матвей Яковлевич, вот вам и пример. Моя супруга намекает на некую поездку на воды, которой не было. Заметьте — не было. Но она искренне верит в обратное. Это и есть то, о чем я говорил. Я ведь к вам обратился не случайно. Вы — врач с именем, вас в городе уважают. Ваше слово будет иметь вес… в любых обстоятельствах.

Ах вот как? Что ж, кто к нам с чем, тот от того и «того».

— Матвей Яковлевич, я, признаться, встревожена. Мой супруг утверждает, что я выдумываю несуществующих людей и требую несуществующие вещи. Но вот я вижу перед собой человека, отрицающего покупку кружев, за которые мне принесли счет, — полчаса назад вся улица могла это видеть. Человека, который сегодня утром уведомил полгорода, будто помирился со мной и уезжает на воды — об этом, опять же, слышала вся улица. Ревнует жену, хотя сам же выставил ее — то есть меня — из дома. И который, кажется, вот-вот начнет бросаться на людей. — Я сочувственно вздохнула. — Скажите как врач: это лечится? Или мне нанять крепкого сторожа на всякий случай?

Ветров на мгновение окаменел. Его пальцы стиснули перчатки так, что костяшки побелели. Дернулась жилка на виске.

Потом он глубоко вздохнул. И — словно натянул маску — его лицо разгладилось, приобретая выражение скорбного терпения.

— Вот видите, Матвей Яковлевич, — произнес он с горькой улыбкой, обращаясь к доктору. — Видите, что мне приходится выносить? Я пришел справиться о здоровье супруги, а она… — Он развел руками. — Обратите внимание, доктор: она говорит о каких-то счетах за кружева. О каких-то слухах. Но ни счета, ни свидетелей не предъявляет. Только слова, слова, слова. А ведь это типичная картина — больной рассудок всегда находит объяснения своим фантазиям.

Он понизил голос до доверительного полушепота:

— Я не сержусь на нее, доктор. Она больна. Я это понимаю и готов нести свою ношу. Но подумайте сами: женщина живёт одна, без присмотра родных, пускает в дом посторонних мужчин, а теперь еще и обвиняет законного мужа в каких-то кознях… Сегодня она выдумала счет за кружева. А завтра? Что она выдумает про этого постояльца? Или про меня? — Он покачал головой. — Вы врач, вы знаете: таким больным нужен уход и надзор. Не ради наказания — ради их же блага.

Он повернулся ко мне, и в его глазах мелькнуло торжество.

— Дашенька, душа моя. Я все прощаю. Собирайся. Я забираю тебя домой. — Он снова повернулся к Мудрову. — Я ведь имею право, доктор. Я ее муж. По закону она обязана жить там, где я укажу. Я проявлял терпение, давал ей время… но всему есть предел.

Внутри закипела ярость. Но показать ее — значит проиграть.

Вместо этого я улыбнулась. Спокойно. Почти ласково.

— Домой, Анатоль? — переспросила я. — Я дома. Я здесь родилась и выросла.

Я повернулась к доктору.

— Матвей Яковлевич, вы видели меня этой ночью. Я была в сознании, отвечала на вопросы, выполняла ваши указания. Путалась ли я в мыслях? Бредила ли? Кидалась ли на людей или поносила их словесно?

Не дожидаясь ответа, я продолжила:

— А вот человек, который за пять минут успел назвать меня и безумной, и опасной, и больной и при этом рвется забрать меня к себе… — Я покачала головой. — Вот это, признаться, наводит на размышления. Либо я не так уж опасна, либо мой супруг отважен до безрассудства. Как думаете, доктор, какой вариант вероятнее?

Мудров кашлянул. Переложил трость из одной руки в другую.

— Гм. Что касается ночного визита… Дарья Захаровна была в полном сознании. Связно отвечала на вопросы, точно описывала симптомы, выполняла все предписания. Никаких признаков помрачения рассудка я не наблюдал.

Ветров дернулся, но доктор невозмутимо продолжил:

— Что до остального… — Мудров развел руками. — Я, с вашего позволения, врач, а не судья. В семейные дела вмешиваться не вправе. Однако, если речь идет о медицинском освидетельствовании… — он посмотрел на Ветрова, — то я не вижу оснований для такового.

Он повернулся ко мне и слегка поклонился.

— От чая, пожалуй, не откажусь, Дарья Захаровна. И на постояльца вашего взгляну, раз уж я здесь.

— Нюрка! — позвала я. — Помоги Матвею Яковлевичу раздеться. Шубу прими, да аккуратнее.

Ветрова я проигнорировала. Он муж, пусть сам раздевается, небось, руки не отсохли. А если обидится — тем лучше, меньше будет поводов задерживаться.

— Прошу прощения, господа. — Я изобразила вежливую улыбку. — Я должна распорядиться насчет чая. Дайте мне минуту.

Не дожидаясь ответа, я развернулась и быстро, но не теряя достоинства, поднялась по лестнице.

Громов был у себя. Сидел за столом, просматривая какие-то бумаги.

— Петр Алексеевич, — начала я с порога, прижимая руку к груди. — Ради бога, простите. У меня чрезвычайная ситуация.

Он поднял голову.

— Опять кого-то гнать?

— Нет-нет. Матвей Яковлевич приехал с визитом, а столовая теперь ваша территория. Позволите ли мне ненадолго ее занять?

— Не возражаю, — сухо ответил он. — И передайте Матвею Яковлевичу мою благодарность. Впрочем, я сам ему передам, если его не затруднит ко мне заглянуть.

— Я скажу. Спасибо огромное.

Я метнулась в кухню.

— Тетушка, спасай! Доктор приехал. Застели скатерть в столовой, чайник принеси, подай пирожки и пудинг.

Она охнула.

— Бегу.

Луша прыгнула мне на плечо.

Я спустилась обратно. Внизу, в прихожей, царила напряженная тишина. Ветров стоял, держа шубу. Нюрка с лицом, должным изображать вид лихой и придурковатый, пожирала глазами доктора, она вцепилась в его шубу, как будто не знала, куда ее пристроить.

— Повесь туда, — велела я.

За дверью зазвенел колокольчик, раздалось громкое «тпру!». Следом донеслось:

— Пожалуйте, барыня.

Скрип снега под ногами и стук в дверь. Уверенный, но аккуратный. Луша повернулась к двери — с любопытством, без страха или угрозы.

Я открыла.

На пороге стояла стройная женщина в белой бархатной шубке и белой же меховой шапочке, поверх которой был повязан пуховый платок.

Та самая, что проехала мимо нас с теткой два дня — целую вечность — назад. Глафира Стрельцова. Самый крупный производитель меда в уезде.

И женщина, которую тетка считает виновницей всех наших бед.

Она оглядела прихожую. Нюрку, которая все еще стояла с докторской шубой в руках. Меня. Мудрова. Ветрова. Словно оценивала баланс сил.

Мужчины тут же склонились перед ней. Стрельцова едва заметно кивнула Ветрову — вроде и поклон, а вроде вместо недомужа пустое место. Я заметила, как дернулся желвак на его скуле. Затем графиня поклонилась доктору.

— Матвей Яковлевич, рада вас видеть. Будьте добры, представьте меня хозяйке дома.

Голос у нее оказался мягкий, приятный. И доктору она улыбнулась вроде бы искренне.

— Да, конечно, ваше сиятельство, — еще раз поклонился Мудров. — Дарья Захаровна, позвольте представить вам графиню Глафиру Андреевну Стрельцову. Глафира Андреевна, имею честь представить вам хозяйку этого дома, Дарью Захаровну Ветрову.

— В девичестве Кошкину, — прошептал вроде бы себе под нос, но так, чтобы все услышали, мой недомуж.

Ни доктор, ни Глафира не удостоили его взглядом.

— Рада познакомиться, Дарья Захаровна.

Графиня поклонилась мне. Легко, изящно, но куда глубже, чем доктору, не говоря о недомуже.

Я подобрала норовящую ускользнуть челюсть и ответила ей поклоном.

Ветров скривился. Ну да. Тело само изобразило поклон простонародья. Поясной. Не среднее между реверансом и книксеном, который, как я успела заметить, был принят у местных знатных дам.

Не знаю, правда ли эта женщина оговорила моего, в смысле Дашиного отца. Но в смелости и внутреннем достоинстве ей не откажешь. Она знала, в чей дом пришла. Но все же пришла.

Зачем?

И что ей ответить, не кривя душой про радость от знакомства?

— Ваш визит — честь для меня, — нашлась я. — Пожалуйста, проходите. Нюрка, прими шубу у барыни. Не откажетесь выпить со мной чая?

— С большим удовольствием.

Ветров снова скривился — он не мог не заметить, что его я приглашением не удостоила.

— Эй, ты! — окликнул он Нюрку. — Шубу прими!

— Нюра, будь добра, убедись, что чайник согрелся, — негромко сказала я.

— Как прикажете, барыня!

Девчонка вытянулась, демонстративно пожирая меня взглядом, и тут же испарилась. Ветров начал багроветь. Мудров и графиня переглянулись, но я не смогла понять, что означает этот обмен взглядами. Наверное, я вела себя чудовищно неприлично. Наверное, нужно было изобразить вежливую и приветливую супругу.

Плохая из меня актриса.

— Не ожидала встретить вас здесь, Матвей Яковлевич, — сказала Стрельцова, прежде чем Ветров успел раскрыть рот. — Я слышала, что вы уехали от Дарьи Захаровны только под утро.

— Под утро? — взвился Ветров. — Что это означает?

Меня так и подмывало ответить — мол, всю ночь предавалась разнообразным утехам, сперва с постояльцем в особо извращенной форме, потом с доктором в подчиненной позиции. Сущая правда, между прочим. Только вряд ли недомуж оценит подробности.

Мудров кашлянул. Посмотрел на мужа со смесью неловкости и профессионального любопытства — сродни любопытству энтомолога, обнаружившего особо занятный экземпляр.

— Меня вызвали к больному. Ночью.

— Вы хотите сказать, что в этом доме был мужчина? Больной?

— Анатоль, ты меня поражаешь. — Я покачала головой, глядя на него с притворной жалостью. — Говорят, это у девиц память короткая, а волос долог. У меня вот до пояса, — я провела рукой по косе, — и то я прекрасно помню, что сообщила тебе о постояльце пять минут назад, как и о ночном визите доктора. К сожалению, как и все живые люди, постояльцы иногда заболевают.

— Ты смеешь…

— Смею заметить, что скандалы плохо сказываются на пищеварении, — мило улыбнулась я. — Ты намерен вспомнить о приличиях и присоединиться к нам за чаем? Или предпочитаешь наслаждаться своим негодованием в одиночестве, где-нибудь подальше от приличных людей? Например, на конюшне. Там, говорят, акустика лучше.

Уголки губ Стрельцовой едва заметно дрогнули.

Ветров открыл рот — и закрыл. При графине устроить сцену он не решался. Но взгляд, которым он меня наградил, обещал продолжение.

— Пойдемте, господа, — повторила я, жестом приглашая их к лестнице.

— Даша!

Голос тетки обрушился сверху, как ведро ледяной воды. Анисья стояла на верхней площадке лестницы, вцепившись в перила побелевшими пальцами. Она смотрела не на меня. Только на Глафиру.

— Дашенька, — повторила она, и голос ее дрогнул. — Это кто ж к нам пожаловал?

Я похолодела.

— Тетушка, у нас гости…

— Вижу, какие гости. — Она шагнула на ступеньку вниз. Потом еще на одну. Лицо ее наливалось багрянцем. — Вижу. Змея подколодная. Ведьма болотная. Посмела. В этот дом. Явиться.

Каждое слово падало как камень.

— Тетушка… — Я двинулась к лестнице, пытаясь встать между ней и Глафирой. — Не здесь. Не сейчас.

Она меня не слышала. Спускалась — ступенька за ступенькой — и взгляд ее был прикован к Глафире.

— Мало тебе было, да? — Голос тетки набирал силу. — Мало было брата моего в могилу свести? Теперь еще и в дом его явилась? Над сиротой его потешиться?

Глафира не отступила. Только чуть побледнела и приподняла подбородок. Ее плечи под белой шалью напряглись, пальцы на муфте сжались. Но голос, когда она заговорила, был ровным:

— Анисья Ильинична…

— Не смей! — Тетка взвизгнула так, что Луша у меня на плече вздыбила хвост. — Не смей меня по имени!

Доктор оказался быстрым— неожиданно быстрым для его степенных, полных достоинства манер. Миг — и он уже на середине лестницы, перехватил теткину руку.

— Анисья Ильинична, — произнес он негромко, но очень отчетливо. — Замолчите. Немедленно. Ради племянницы вашей — замолчите.

Тетка дернулась.

— Да я…

— Тихо. — В голосе Мудрова, по-прежнему негромком, льда хватило бы заморозить весь город. — Идемте наверх. Вам нужно прилечь. Сейчас же.

Он уже вел ее вверх по ступеням — мягко, но неумолимо. Тетка растерянно оглянулась на меня, на Глафиру, открыла рот…

— Ни слова больше, — отрезал доктор. — Ни единого.

Что происходит? Да, тетка несла несусветное, но почему такая спешка? Почему Мудров смотрит на нее так, будто она стоит на краю обрыва?

Ветров скривился. На его лице мелькнуло разочарование — словно у ребенка, у которого отобрали игрушку.

Глафира стояла неподвижно. Бледная, прямая. И смотрела вслед доктору с чем-то похожим на благодарность.

Из коридора вылетела Нюрка с кочергой наперевес. Я мысленно застонала.

— Барыня, что…

— Девушка! — Голос Глафиры был спокоен, будто ничего не произошло. — Помоги доктору. Делай все, что он скажет.

Нюрка глянула на нее, я кивнула, подтверждая слова графини.

— Дарья Захаровна, уделите внимание гостье. Понимаю ваше беспокойство за здоровье тетушки, но вы мне ничем не поможете, — сказал Мудров.

Я обернулась к Стрельцовой. Щеки горели.

— Ваше…

— Вот! — Ветров сокрушенно покачал головой. Но скрыть торжество не мог — сиял как новогодний шар. — Ваше сиятельство, это ужасно, просто ужасно. Прошу прощения за родню моей супруги. Доктор, вы видите! Это безумие! Наследственное безумие. Старухе нипочем даже что за оскорбление благородной…

— Господин Ветров! — Голос Глафиры ударил как хлыст.

— Довольно, — одновременно с ней бросил Мудров сверху.

Ветров осекся на полуслове. Но поздно.

Тетка ахнула. Лицо ее — только что багровое от ярости — стало серым. Землистым. Она обернулась и уставилась на Ветрова расширенными глазами.

— Оскорбление… благородной… — прошептала она.

До нее дошло. До меня — еще нет, но слишком явным был ужас в ее глазах, слишком заметно задрожали руки.

А потом она схватилась за грудь и начала оседать.

— Анисья Ильинична! — Мудров едва успел подхватить ее. — Нюра, помоги!

Я бросилась вверх по лестнице. Тетка грузно обвисла на руках у доктора. Нюрка подскочила с другой стороны, но куда ей, худенькой.

Только бы не скатились по лестнице все вместе!

— Наверх, — скомандовал Мудров. — В комнату. Быстро.

Я подставила плечо под теткину руку. Тяжелая. И еще целый пролет вверх.

— Господин Ветров! — В голосе доктора прозвенел металл. — Вы мужчина или кто? Извольте помочь!

Ветров замешкался внизу. Оглянулся на Глафиру, — та смотрела на него холодно, выжидающе. Отказаться при графине он не посмел. Поднялся, отпихнул меня так, что я сама едва не свалилась с лестницы. Подхватил тетку с другой стороны.

— Пошли, — буркнул Мудров.

Мы двинулись вверх. Ступенька. Еще одна. Тетка хрипло дышала, голова ее моталась из стороны в сторону. Ветров сопел рядом, и вдруг я почувствовала его дыхание у самого уха.

— Сдохнет старуха, — прошептал он. — И ты следом. Обещаю. Думаешь, графиня тебя защитит? Она первая от тебя отвернется.

Кровь бросилась в лицо. Пальцы сами сжались в кулак.

Не сейчас. Не здесь. Тетку донести.

Луша на моем плече вздыбила шерсть и застрекотала — негромко, угрожающе.

— Тише, маленькая, — выдавила я сквозь зубы. — Потом.

Мы втащили тетку в комнату. Мудров кивнул на кровать.

— Сюда. Осторожно.

Он склонился над теткой, распуская завязки ее рубахи.

— Нюра, мой сундучок внизу. Одна нога здесь, другая там. И воды принеси.

Нюрка умчалась.

Ветров отступил от кровати, отряхивая руки — брезгливо, словно прикасался к чему-то грязному.

— Что ж, — протянул он. — Мой долг исполнен. Пожалуй, я…

Он шагнул к двери и чуть в сторону, намереваясь, будто случайно меня толкнуть. В тот же миг серая тень метнулась с моего плеча. Без звука.

Это было страшно. Луша не прыгнула ему на голову, как балаганная обезьянка. Она влетела ему в грудь, вцепилась когтями в дорогое сукно сюртука и рванулась вверх, к горлу. Ветров захрипел, отшатываясь, и попытался сбить зверька рукой. Белка извернулась с неестественной скоростью. Клацнули зубы — не предупреждающе, а всерьез. Ветров взвыл, отдергивая окровавленную руку, и попятился, споткнувшись о ковер.

Луша не преследовала. Она замерла на спинке стула между мной и ним. Выгнула спину дугой, оскалила острые, как иглы, резцы и зашипела — так шипят змеи перед броском. В этом звуке не было ничего от милого лесного грызуна. Чистая, концентрированная угроза.

Ветров, бледный как полотно, прижимал к груди укушенную кисть. В его глазах плескался не гнев — животный ужас. Он смотрел на маленького зверька так, словно перед ним был волк. — Уберите… — просипел он, вжимаясь спиной в косяк. — Она же… она бешеная.

— Дарья Захаровна, — не оборачиваясь, произнес Мудров. Голос его был абсолютно спокоен, но в нем прозвенела сталь. — Ваш питомец нервничает. Успокойте его. А вы, господин Ветров, — вон отсюда. Мне нужен покой для больной. Немедленно.

Ветров дернулся, словно его ударили, перевел взгляд с ледяного профиля доктора на шипящую, готовую к новому прыжку Лушу. Его губы затряслись. — Вы все здесь прокляты, — выдохнул он и, не оглядываясь, вывалился в коридор.Загрохотали шаги по лестнице — быстрые, сбивчивые.

— А это кто еще?

— Постоялец, — донесся снизу ледяной голос. — И человек, который ценит тишину.

— Анатолий Васильевич. — Глафира говорила вроде бы негромко, но я слышала ее даже на другом этаже. — Вы забываетесь. Вы только что чуть не сбили с ног господина статского советника.

Пауза. Долгая. Глафира добавила:

— Я бы на вашем месте извинилась и покинула этот дом.

— Я… — Ветров откашлялся. — Прошу… прощения.

— Дверь за вами, господин Ветров, — отрезал Громов.

Хлопнула входная дверь. Так, что зазвенели стекла.

Луша брезгливо сплюнула и застрекотала.