И тогда никого не осталось

Глава шестая

Доктор Армстронг видел сон…

В операционной было очень жарко…

Ну не слишком ли они натопили? Пот струился по его лицу. Руки были влажные и липкие. Трудно твердо держать скальпель…

Какой он был острый…

Легко убить таким ножом. И, конечно, он совершал убийство…

Тело женщины было тугим. Оно должно было быть большим и громоздким. А было тощим и хрупким. И лицо было спрятано.

Кого он должен убить?

Он не мог вспомнить. Но должен же он знать! Может быть, спросить сестру?

Сестра наблюдала за ним. Нет, он не мог ее спросить. Она подозревала, он видел, что она подозревала.

Но кто же на операционном столе?

Не надо было так покрывать лицо…

Если бы только он мог видеть лицо…

А! Вот так лучше. Молодой практикант убрал платок.

Ну, конечно, Эмили Брент. Он должен убить Эмили Брент. Какие злобные у нее глаза! Ее губы движутся. Что она говорит?

«В расцвете жизни нас подстерегает смерть…»

А сейчас она смеялась. Нет, сестра, не кладите снова носовой платок. Я должен видеть. Я должен дать наркоз. Где эфир? Я должен был захватать с собой эфир. Что вы сделали с эфиром, сестра? Chateau Neuf du Pape[23]) Да, тоже пойдет. Уберите носовой платок, сестра.

Конечно. Я все время это знал! Это Энтони Марстон! Его лицо пурпурное и перекошенное. Но он не мертв — он смеется. Говорю вам, он смеется! Он раскачивает операционный стол.

Осторожней, осторожней. Сестра, держите его… держите стол…

Неожиданно вздрогнув, доктор Армстронг проснулся. Было утро. Солнечный свет потоком вливался в комнату.

И кто-то склонился над ним — тряс его. Это был Роджерс. Роджерс с бледным лицом, бормочущий:

— Доктор… доктор!

Доктор Армстронг проснулся окончательно.

Он сел на кровати и резко спросил:

— Что случилось?

— Моя жена, доктор. Я не могу ее разбудить. Боже мой! Я не могу ее разбудить. И… и она выглядит как-то не так.

Доктор Армстронг действовал быстро и четко. Он накинул халат и последовал за Роджерсом.

Он склонился над кроватью, на которой женщина мирно лежала на боку. Он поднял холодную руку, веко. Прошло всего несколько минут перед тем, как он выпрямился и отвернулся от кровати.

Роджерс прошептал:

— Она… она… она..?

Он облизал пересохшие губы.

Армстронг кивнул.

— Да, ее не стало.

Он задумчиво посмотрел на стоящего перед ним человека. Потом они подошли к столику возле кровати, к умывальнику и вернулись к спящей вечным сном женщине.

Роджерс спросил:

— Это… было… сердце у нее сдало, доктор?

Доктор Армстронг помедлил минуту-другую перед тем, как ответить, и потом сказал:

— Здоровье у нее было нормальное?

Роджерс ответил:

— Ревматизм маленько мучил.

— В последнее время она к врачу обращалась?

— К врачу? — Роджерс уставился на нее. — Сто лет к докторам не ходили — ни она, ни я.

— У вас нет никаких причин полагать, что у нее было больное сердце?

— Нет, доктор. Ничего подобного мне не известно.

Армстронг спросил:

— Она хорошо спала?

Теперь Роджерс постарался отвести глаза. Он сцепил руки и сплетал и расплетал пальцы. Он пробормотал:

— Она плоховато спала… да.

Доктор резко произнес:

— Она принимала что-нибудь для сна?

Роджерс удивленно уставился на него.

— Принимала? Для сна? Не знаю. Уверен, что нет.

Армстронг подошел к умывальнику.

Там стояло несколько пузырьков. Лосьон для волос, лавандовая вода, каскара[24], огуречный глицерин для рук, вода для полоскания рта, зубная паста и кое-какая продукция фирмы «Эллимэнз»[25]. Роджерс помог вытащить ящики туалетного столика. От него они перешли к комоду. Но нигде не было никаких признаков снотворного.

Роджерс сказал:

— Вчера вечером она ничего не принимала, сэр, кроме того, что ей дали вы…

Когда в 9 часов прогудел гонг, созывая всех к завтраку, оказалось, что гости уже встали и только ждали сигнала.

Генерал Макартур и судья расхаживали по террасе, обмениваясь бессвязными замечаниями насчет политического положения.

Вера Клэйторн и Филип Ломбард взобрались на вершину острова, которая была позади дома. Там они обнаружили Уильяма Генри Блора, который пристально смотрел на материк.

Он сказал:

— Пока что никаких признаков катера. Я его ждал.

Вера, улыбнувшись, заметила:

— Девон — сонное графство. Тут обычно поздно принимаются за дело.

Филип Ломбард смотрел в другую сторону — на море.

Он резко спросил:

— Что вы думаете насчет погоды?

Взглянув на небо, Блор заметил:

— По-моему, все в полном порядке.

Ломбард вытянул губы трубочкой и присвистнул.

Он сказал:

— Еще до того, как закончится день, поднимется настоящая буря.

Блор произнес:

— Шквал… а?

Снизу до них донесся гул гонга.

Филип Ломбард сказал:

— Завтрак? Что ж, я бы не стал отказываться.

Когда они спускались по крутому склону, Блор задумчиво обратился к Ломбарду:

— Знаете, понять не могу, почему этот парень решил покончить с собой? Я всю ночь заснуть не мог.

Вера шла чуть впереди. Ломбард немного поотстал и спросил:

— Есть у вас какая-нибудь альтернативная теория?

— Я бы хотел раздобыть побольше доказательств. Ну, во-первых, мотив, Думается, он был человеком состоятельным.

Из окна гостиной им навстречу вышла Эмили Брент.

Она резко спросила:

— Лодка идет?

— Пока еще нет, — ответила Вера.

Они вошли в дом. Их ожидало большое блюдо с яичницей и беконом ка буфете, чай и кофе.

Роджерс распахнул для них дверь и потом закрыл ее снаружи.

Эмили Брент заметила:

— Сегодня утром он выглядит так, словно болен.

Доктор Армстронг, стоявший у окна, прочистил горло и сказал:

— Вы должны извинить его за все… недостатки. Роджерс постарался, как мог, в одиночку приготовить завтрак. Миссис Роджерс… э… не смогла выполнять свои обязанности.

Эмили Брент резко поинтересовалась:

— Что с ней случилось?

Доктор Армстронг заметил:

— Давайте завтракать. Яичница скоро остынет. Потом я бы хотел обсудить со всеми вами несколько вопросов.

Его намек поняли. Тарелки наполнились, чай и кофе были разлиты. Завтрак начался.

На разговоры об острове с общего согласия было наложено табу. Вместо этого рассуждали о последних событиях. Новости из-за рубежа, новости спорта, последнее появление лох-несского чудовища.

Затем, когда тарелки опустели, доктор Армстронг чуть отодвинул свой стул, многозначительно прочистил горло и заговорил:

— Я думал лучше подождать, пока вы завтракаете, и только потом сообщить печальное известие. Миссис Роджерс умерла во сне.

Отовсюду послышались изумленные и испуганные восклицания.

Вера воскликнула:

— Какой ужас! Уже две смерти на острове с тех пор, как мы приехали!

Господин судья Уогрейв, прищурив глаза, произнес своим тихим, четким, ясным голосом:

— Хм… очень примечательно… какова же причина смерти?

Эмили Брент, твердо сжав губы, произнесла:

— Вы все слышали. Ее вместе с мужем обвинили в том, что они убили свою прежнюю работодательницу — старую даму.

— И вы считаете..?

Эмили Брент продолжила:

— Я считаю, что обвинение было совершенно справедливо. Вы все видели ее вчера вечером. Она сразу не выдержала и потеряла сознание. Шок, который она испытала, когда во всеуслышанье объявили о ее злодействе, оказался слишком велик. Она буквально умерла от страха.

Доктор Армстронг с сомнением покачал головой.

— Вполне возможно, — заметил он. — Но подобную теорию нельзя счесть верной, не зная состояния ее здоровья. Если у нее было слабое сердце…

Эмили Брент спокойно заявила:

— Если предпочитаете, можете называть это Возмездием Божиим.

Все были шокированы. Мистер Блор обеспокоенно заметил:

— Вы заходите слишком далеко, мисс Брент.

Она посмотрела на него сияющими глазами. Вздернула подбородок и сказала:

— Вы, наверное, считаете невозможным, что Господь поражает гневом своим грешников! Я иного мнения!

Судья погладил подбородок и слегка ироничным тоном прошептал:

— Моя дорогая леди, насколько мне известно из моего опыта в области злодеяний, провидение оставляет обвинение и наказание в руках нас, смертных, и сей процесс весьма часто чреват трудностями. Здесь нет коротких путей.

Эмили Брент пожала плечами.

Блор резко сказал:

— Что она ела и пила вчера вечером перед тем, как легла спать?

Армстронг ответил:

— Ничего.

— Совсем ничего? Чашка чая? Глоток воды? Держу пари, чашку чая она выпила. Обязательно.

— Роджерс заверяет меня, что она ничего в рот не брала.

— А, — протянул Блор. — Но, может, у него есть на то причины!

Его тон был столь многозначителен, что доктор резко на него взглянул.

Филип Ломбард заметил:

— Так вот, значит, какова ваша идея?

Блор агрессивно произнес:

— А почему бы нет? Мы все слышали вчера ночью то обвинение. Может быть, это настоящая ахинея — просто безумие чистой воды! С другой стороны, может, и нет. Допустим на миг, что все здесь правда. Роджерс и его миссис ухлопали ту старую даму. Ну-с, и что же у нас имеется? Они чувствовали себя в полной безопасности и радовались кушу…

Вера его прервала. Она низким голосом сказала:

— По-моему, миссис Роджерс никогда не чувствовала себя в безопасности.

Блор взглянул на нее. Он немного раздосадовался, что его прервали.

«Вы такая же, как и все женщины», — словно говорил его взгляд.

Он продолжил:

— Что ж, такое вполне может быть. Во всяком случае, до сих пор никакая настоящая опасность им не грозила. И вдруг вчера ночью какой-то неизвестный сумасшедший, как говорится, разбрасывает бобы и выдает их секрет. Что происходит? Женщина раскалывается, разрывается на кусочки. Вспомните, как муженек вился вокруг нее, когда она приходила в себя. Мужняя забота тут ни при чем! Ни за что в жизни! Он был словно кот на горячей черепице. До смерти боялся, что она может что-то выдать. И вот что у нас имеется! Они совершили убийство и остались безнаказанными. Но если начнут ворошить прошлое, что произойдет? Десять к одному, что женщина все выдаст. У нее не хватит нервов стоять до конца и изворачиваться. Она — ходячая опасность для мужа, вот в чем дело. За себя он уверен. Он будет лгать с честной мордой хоть до второго пришествия, но в ней он не уверен! Если она расколется, его шея в опасности. Так что он подбрасывает что-то в ее чашку чая, и теперь уже благодаря его заботам ее рот закрывается навечно.

Армстронг медленно произнес:

— Возле ее кровати не было никакой пустой чашки… вообще ничего не было. Я смотрел.

Блор фыркнул.

— Конечно, и не должно быть! Он первым делом после того, как она выпила отраву, взял ту чашку и блюдце и тщательно их вымыл.

Наступила пауза, потом генерал Макартур с сомнением заметил.

— Может, и так, но что-то не верится, что человек на такое способен, способен убить собственную жену.

Блор издал короткий смешок и сказал:

— Когда человеку грозит петля, он не очень-то думает о сантиментах.

Вновь наступило молчание. Перед тем, как кто-то успел заговорить, дверь открылась, и вошел Роджерс.

Он сказал, переводя взгляд с одного на другого:

— Могу ли я быть чем-то вам полезен?

Господин судья Уогрейв слабо пошевелился и спросил:

— Когда обычно приходит катер?

— Между 7 и 8 часами, сэр. Иногда чуть позже. Не знаю, чем занят сегодня утром Фрэд Нарракотт. Если он болен, то должен был бы послать своего брата.

Филип Ломбард спросил:

— Сколько сейчас времени?

— Без 10 минут 10, сэр.

Брови Ломбарда поднялись. Он медленно кивнул сам себе.

Роджерс подождал минуту-другую.

Неожиданно и пылко генерал Макартур заговорил:

— Опечален известием о вашей жене, Роджерс. Доктор только что нам сказал.

Роджерс наклонил голову.

— Да, сэр. Благодарю вас, сэр.

Он взял пустое блюдо из-под бекона и вышел.

И снова наступила тишина.

На террасе Филип Ломбард сказал:

— Насчет этого катера…

Блор посмотрел на него и кивнул.

Он подхватил:

— Я знаю, о чем вы думаете, мистер Ломбард. Я тоже задавал себе этот вопрос. Лодка должна была прибыть сюда почти 2 часа назад. Но она не пришла? Почему?

— Нашли ответ? — поинтересовался Ломбард.

— Это не случайно — вот что я вам скажу. Это часть замысла. Все связано.

Филип Ломбард осведомился:

— Как, по-вашему, она вообще не придет?

Позади него раздался голос — раздражительный, нетерпеливый голос:

— Катер не придет, — сказал он.

Блор слегка повернул свои квадратные плечи и задумчиво уставился на источник голоса.

— Вы так думаете, генерал?

Генерал Макартур резко ответил:

— Конечно, она не придет. Мы рассчитываем, что катер заберет нас с острова. Но здесь-то и скрывается суть всего дела. Мы не оставим острова… Никто из нас его не оставит. Видите ли, это конец… конец всему…

Он поколебался и потом добавил низким, странным голосом:

— Это покой… настоящий покой. Прийти к концу… не продолжать пути… Да, мир и покой…

Он резко повернулся и зашагал прочь. По террасе, потом вниз по склону — к морю, точнее говоря, к концу острова, туда, где выступали из воды отдельные камни.

Он шел, немного покачиваясь, словно полупроснувшийся человек.

Блор посмотрел ему вслед:

— Вот появился еще один помешанный! Похоже, дело закончится тем, что все последуют его примеру.

Филип Ломбард сказал:

— Не думаю, что вы окажетесь в их числе, Блор.

Экс-инспектор засмеялся.

— Да, чтобы свести меня с ума, надо постараться. — Он сухо добавил: — И не думаю, что вы тоже легко спятите, мистер Ломбард.

Филип Ломбард сказал:

— В данный момент я чувствую себя совершенно нормальным, так что спасибо за комплимент.

Доктор Армстронг вышел на террасу и, заколебавшись, остановился. Налево были Блор и Ломбард. Направо — Уогрейв. Старик медленно расхаживал взад и вперед, наклонив голову.

Армстронг после краткого замешательства зашагал к нему. Но в этот момент из дома быстро вышел Роджерс.

— Могу ли я с вами переговорить, сэр?

Армстронг повернулся.

Он был поражен развернувшимся перед ним зрелищем.

Лицо Роджерса сводили судороги. Оно было зеленовато-серое. Его руки тряслись.

Его вид являл такой контраст сдержанности, которую он проявил несколько минут назад, что Армстронг пришел в полное замешательство.

— Пожалуйста, сэр, позвольте мне переговорить с вами. Я прошу в дом, сэр.

Доктор развернулся и вошел в дом вместе с трясущимся, словно от лихорадки, дворецким.

— Что случилось, милостивый государь? Да возьмите вы себя в руки.

— Сюда, сэр, прошу сюда.

Он открыл дверь, ведущую в столовую. Доктор вошел. Роджерс последовал за ним и закрыл за собой дверь.

— Ну-с, — спросил Армстронг. — В чем дело?

Горло Роджерса сжимали судороги. Он с трудом сглотнул и выпалил:

— Сэр, здесь что-то происходит, чего я не понимаю.

Армстронг резко сказал:

— Происходит? Что происходит?

— Вы, наверное, подумаете, что я сумасшедший, сэр. Вы скажете, что ничего особенного. Но это нужно объяснить, сэр. Нужно объяснить. Потому что это прямо бессмыслица какая-то.

— Ну, ладно, сударь. Вы когда-нибудь мне скажете, в чем дело? Хватит говорить загадками.

Роджерс вновь сглотнул.

Он сказал:

— Это все те маленькие фигурки, сэр. Посреди стола. Маленькие фарфоровые фигурки. Их десять было. Могу вам поклясться, десять.

Армстронг сказал:

— Да, десять. Мы вчера вечером за обедом их пересчитывали.

Роджерс подошел к нему поближе.

— Вот именно, сэр. Вчера ночью, когда я убирал со стола, сэр, их было всего девять… Я это заметил и подумал: что-то, мол, странно. Но больше ничего. И сегодня, сэр, утром я был немножко невнимателен, когда подавал завтрак. Расстроился и все такое. Но теперь, сэр, когда пришел убирать, — Посмотрите сами, если мне не верите. Их только восемь, сэр! Только восемь! Бессмыслица какая-то, а? Только восемь…