Игры. Нерассказанное [сборник]

Глава 1

Быть незаметной – это целое искусство. Не так уж и просто оставаться невидимкой в этом городе, да еще и с моей фамилией. Я вела себя тихо. Никогда не носила косметику. Следила, чтобы длина волос была ровно такой, чтобы их можно было завязать в неприметный хвостик – и не короче. А распускала их с единственной целью – чтобы они закрывали мне лицо. Но самый главный секрет крылся в другом – просто я старалась держаться от мира в стороне.

Я виртуозно умела быть наедине с собой – но не в одиночестве. Одиночество – чувство, которое делает тебя уязвимым, а я понимала, чем это может закончиться, недаром же я носила фамилию Руни. Любая слабость – все равно что лужица крови для стаи акул. До своих двадцати я дожила благодаря тому, что вела себя тихо и не высовывалась. Если бы не это, я не смогла бы вырваться из дома – и из оков семьи.

Во всех значимых смыслах, кроме одного.

– Кэйли, – тихонько позвала я сестру. Она в это время с энтузиазмом отплясывала на бильярдном столе. За разговорчиками местных пьянчуг меня трудно было услышать, но мы с Кэйли всегда тонко чувствовали друг друга.

– Анна! – не прекращая танца, воскликнула она. Кэйли вот так же радовалась мне и в те далекие времена, когда ей было всего три, а мне – шесть и она любила меня больше всех на свете. – Потанцуй со мной, а, красотка!

Кэйли всегда была оптимисткой. Иначе и не объяснить, почему она вдруг решила, что есть хоть крошечный шанс, что я захочу к ней присоединиться. Этот самый неоправданный оптимизм стал одной из причин того, что у Кэйли начались проблемы с законом. Другая причина крылась в том, что у меня не получалось спрятать ее от мира, хотя сама я пряталась мастерски. Казалось, Кэйли создана для того, чтобы плясать на столе и громогласно выражать свою радость – а порой и злость. Ее бесстрашие было на руку нашей матери.

Временами.

– Может, как-нибудь в другой раз, – ответила я.

– Ну и зря, у тебя прекрасно бы получилось! – Кэйли закружилась по столу, ловко огибая полудюжину бильярдных шаров. Трое парней с киями в руках, казалось, нисколько не возражали против вынужденного перерыва в игре.

Классические рубашки. Дорогая обувь. Похожи на учеников какой-нибудь дорогущей частной школы. Точно не местные. А значит, в этом баре им находиться небезопасно.

– Давай лучше до дома наперегонки, – предложила я, чтобы Кэйли только слезла со стола. Она очень любила соревноваться.

– Насколько я помню, ты там больше не живешь, серьезная наша, – напомнила она и, раскинув руки, прошлась вдоль края стола. Ее длинные волосы красиво рассыпались по спине. Дойдя до конца, она наклонилась и положила руку на плечо одному из игроков.

– Моя сестра куда проворнее, чем кажется, – театрально-громким шепотом поведала она.

Проворнее. Сильнее. Умнее. Список качеств, о которых не стоило бы болтать попусту, можно было продолжать. К счастью, парень, к которому Кэйли обращалась – на вид ему было лет восемнадцать-девятнадцать, не больше, – вряд ли внимательно ее слушал, он не мог отвести глаз от ее груди, обтянутой кожаным нарядом. Его дружки тоже не отставали: один тоже глазел на Кэйли и наслаждался видом сзади, а другой…

Другой поднял неспешный взгляд на меня.

Волосы у него были рыжевато-каштановые и такие длинные, что почти закрывали глаза, но все равно невозможно было не заметить, как внимательно он меня изучал, задержав взгляд на потрепанных синих медицинских брюках, на губах и русых волосах.

– Интересно узнать поточнее: с какой скоростью ты бегаешь, а, Анна? – полюбопытствовал он тоном человека, который во всем видит повод для мрачных шуток.

Интуиция, вышколенная многолетними наблюдениями за миром и попытками от него спрятаться, подсказала два вывода: во‑первых, он либо пьян, либо под веществами, а может, и то и другое, во‑вторых, даже в этом состоянии ничего из внимания не упускает.

Я сохраняла внешнее спокойствие. Оно у меня было незыблемым. Непоколебимым.

Он все не сводил с меня темно-зеленых глаз, которые горели недобрыми – и это еще мягко говоря – огоньками.

– Приятно познакомиться, – сухо процедил он.

Не то чтобы знакомство вообще намечалось.

– А ты не местный, да? – предположила я. Это было скрытое предупреждение. Но он так не считал.

Взяв кусок мела, лежавший на бильярдном столе, он повертел его в пальцах.

– Ух ты, и что же меня выдало? – насмешливо спросил он.

Вопрос явно был риторический, но мой мозг сгенерировал автоматический ответ. У тебя загар слишком ровный. А на руках нет мозолей. И рубашка классическая. Три верхние пуговицы были расстегнуты, воротник приподнят скорее по небрежности, чем нарочно, и помят. Парень с ухмылкой облокотился на стол. Казалось, он возомнил себя полубогом, решившим поразвлечься беседой с ничтожными смертными. В его движениях угадывалась поразительная легкость, а в теле будто бы совсем не было напряжения. Не составляло труда представить его древним правителем, который нежится на роскошных носилках, пока их тащат рабы.

Или солдаты, подумалось мне. Что-то подсказывало, что он любит нарываться на драку. Что ж, в этом баре у чужака были все шансы в нее ввязаться.

Только это не мои проблемы.

– Кэйли, – позвала я. Окружающие вряд ли заметили бы перемену в моем голосе, но сестра сразу ее уловила. Нас с ней выковали совсем в другой печи. Кэйли спрыгнула со стола и направилась ко мне. Поравнявшись с парнем, который разве что дырку во мне не прожег своим взглядом, она сбавила шаг.

– Может, еще увидимся, – сказала Кэйли с улыбкой, не сулившей ничего доброго.

– Нет, не увидитесь, – возразила я так, чтобы чужак точно услышал.

– Что, правда? – Он снова впился в меня взглядом и поставил стакан с виски на самый краешек стола, точно решил бросить вызов самой гравитации и проверить, существует ли она вообще.

Стакан, как ни странно, не упал.

– А ты, девочка-палиндром, – продолжал незнакомец. Волосы по-прежнему падали ему на глаза, отбрасывая тени на острые будто лезвие скулы. – Анна. H-A-N-N-A-H. Может, хоть с тобой мы еще увидимся? Зажжем от души, так сказать, развлечемся. – Он положил руку на сердце и понизил голос: – Если твое имя пишется без h на конце, я ничего не хочу об этом знать[10].

Буква h в моем имени писалась и в начале и в конце, а еще я должна была сохранять невидимость. Так что никаких новых встреч. И уж точно никакого «зажжем от души».

Даже этого разговора вообще не должно было случиться.

Через пятнадцать минут Кэйли уже вышагивала по каменистому берегу с той же грацией, что и по бильярдному столу, – будто вся ее жизнь была прогулкой по канату, натянутому высоко-высоко. Она шагала и даже не глядела себе под ноги – куда больше ее интересовало ночное небо. А я шла следом. В Кэйли жила кипучая, неутомимая энергия, удивительная жажда жизни.

– Ты им карманы успела обчистить, да? – спросила я, заранее смирившись с ответом.

Кэйли обернулась и расплылась в улыбке.

– Только у одного кошелек стащила.

Спрашивать, у кого именно, было бы лишним. Недаром она сбавила скорость, когда проходила мимо него. Какой яркий контраст – от него веет мраком, а Кэйли излучает свет; у него черты такие острые, что страшно порезаться, а у нее – пухлые, манящие губы.

– Хочешь узнать, как его зовут? – улыбнувшись еще шире, спросила Кэйли, помахивая трофейным кошельком. На щеках у нее проступили ямочки.

– Нет, – быстро ответила я.

– Лжешь! – Сестра снова улыбнулась – только теперь коварно. У меня имелась сотня поводов не доверять этой улыбке.

– Ты поосторожнее, – тихо попросила ее я. – С твоими-то приводами в полицию…

Мне нужно было, чтобы она не попадала в неприятности до конца года. Всего-то. А там уже я доучусь на медсестру, Кэйли исполнится восемнадцать, и я смогу ее забрать. Мы уедем далеко-далеко, туда, где никто и не слыхивал про Роквэй-Вотч и семью Руни.

Нужно только залечь на дно ненадолго.

– Анна, ты серьезно? Это не мне тут осторожничать надо! А той, у кого нет приводов! – Кэйли сделала пируэт и повернулась ко мне. В лунном свете блеснули ее синие-синие, как васильки, глаза, густо подведенные черным карандашом. На губах темнела помада, которую ей каким-то чудом удалось не размазать. – Лучше беги, пока мы еще к дому не подошли. А то еще кто тебя увидит! С глаз долой – из сердца вон.

Кэйли была единственной брешью в моей броне. Всю жизнь. Сегодня я поддалась импульсу – разыскала ее, чтобы удостовериться, что все в порядке, но мы обе понимали: в ореоле ее сияния меня проще всего заметить.

– Кэйли, будь осторожна, – повторила я, и на этот раз речь шла не только о краже кошельков и танцах на столах. Но и обо всем остальном. О семейном бизнесе.

Моя сестренка – отважная, дерзкая, неуязвимая, но лишь до поры до времени, – только глаза закатила и снова стала любоваться звездами. А может, все думала я, надо было оставить ее в баре – пусть себе пляшет на столах и на проблемы нарывается. Но даже если бы Кэйли удалось не угодить в неприятности, даже если бы она ушла оттуда целой и невредимой, пусть и на адреналине, кое-кто непременно узнал бы о ее вылазке. Как и всегда.

Свободолюбие и неудержимый нрав Кэйли были крайне выгодны для моей матери – и для всех Руни, – но и у этой выгоды был предел.

Глава 2

Честно признаться, квартирка у меня была крохотная: до кухонного стола можно было дотянуться, лежа в кровати. В шкафчике с тремя хлипкими ящиками хранились в основном книги, а не посуда. В хорошие вечера я любила читать, пока не усну, – я укутывалась в выдуманные миры, словно в одеяло. Но сегодня дала о себе знать давняя привычка. Я вырвала пустой лист из учебной тетради и загнула верхний правый уголок. А потом продолжила заворачивать страничку.

В детстве уходить с головой в книгу иногда было небезопасно. Приходилось искать другие способы, чтобы отвлечься, перенестись в выдуманные миры, но не утратить бдительности и связи с реальностью. Так я приучилась всегда носить с собой в карманах обрывки бумаги. Благодаря этому фокусу у меня всегда было чем занять руки.

Хоть я уже два с половиной года жила отдельно, меня по-прежнему успокаивали эти знакомые движения – когда снова и снова заворачиваешь кусок бумаги и всякий раз на свой лад. Сегодня вот у меня получилась странная, угловатая фигурка.

Я выбросила ее – и легла спать.

Посреди ночи меня разбудил голос – чувство было такое, будто меня ледяной водой окатили.

– Вставай.

Голос был строгий и беспощадный. Это точно не сон. Как я открывала глаза, не помню – просто вдруг поймала себя на том, что они открыты и в них бьет свет кухонной лампы. Мать нависла надо мной. Она пришла не одна.

– Поднимайся, тебе говорят, – рявкнула мать. Иден Руни была не из тех, кто просит дважды. Я тут же уловила предостережение и соскользнула с кровати, потом отступила на несколько шагов, чтобы увеличить дистанцию между нами, и присмотрелась. Кого это она привела?

Оказалось, что рядом с матерью стоит мой кузен Рори. Весь в крови.

– Залатай его, – приказала мать.

Я скользнула взглядом по его ранам, но все мысли были о другом. Я съехала из дома два с половиной года назад, не спрашивая у матери разрешения. И тогда она за мной не явилась. Оставила меня в покое, позволив жить своей жизнью, а теперь вот…

Залатай его. Стараясь унять подскочивший пульс и сохранить внешнюю невозмутимость, я сосредоточила все внимание на ранах. Самая серьезная из тех, что были видны, – на щеке. Довольно глубокая и длиной дюйма два. С такими мать и ее подельники церемониться не привыкли. Однажды я видела, как мой дядя выковыривает у приятеля пулю из плеча ложкой.

Это явно была проверка.

Я еще только училась на медсестру, но опыт работы в больнице у меня был большой: я начала практиковаться чуть ли не с первого дня учебы. Мать дала мне вполне посильную задачу, но вовсе не для того, чтобы я продемонстрировала свои навыки. Она хотела узнать, стану ли я сопротивляться. Я понимала, что, если дам ей отпор, навечно утрачу невидимость для Иден Руни – и для всех Руни вообще. Меня уже не оставят в покое.

– Медикаменты принесли? – спросила я бесцветным, ровным голосом. Уж кто-кто, а я умела делать вид, будто меня не существует, даже под пристальным взглядом. Никаких слабостей. Никакого бунта. Никаких эмоций.

Мать молча кинула на мою кровать черную сумку. Я открыла ее. Внутри оказался простенький набор для оказания первой помощи: ножницы, скальпель, щипцы, игла, хирургическая нить.

– Надеюсь, от твоей помощи будет прок, Анна, – сказала мать.

На самом же деле за этими словами крылось другое: я тебя отпустила, потому что мне это было выгодно. Но ты по-прежнему моя, душой и телом. И так было всегда.

– Тут нет никаких обезболивающих, – сказала я.

– Они ему не нужны. – Мать перевела пристальный взгляд с меня на Рори. – Как и мне не нужно было, чтобы этот соплежуй ввязывался в драку в баре. Именно сегодня, это ж надо! Другого времени не нашлось?

Драка в баре. Мне тут же вспомнился мрачноватый зеленоглазый парень в щеголеватой рубашке, глубокие тени на его скулах, стакан, оставленный на самом краю стола.

– Мне надо руки помыть, – сказала я и пошла к кухонной раковине. Я выиграла немного времени – этого хватило для того, чтобы сосредоточиться на мысли, что моя мать, кажется, задумала проучить вовсе не меня. А Рори.

Он был старше меня на пять лет и тяжелее фунтов на сто, и все же ему придется безропотно сидеть на стуле, пока я снова и снова буду вонзать иглу ему в кожу безо всякой анестезии, потому что альтернатива гораздо, гораздо страшнее.

Я выключила воду и пошла обратно. Мне совсем не хотелось его зашивать. Если кто-то узнает об этом, меня выгонят с учебы. Хуже того, я стану соучастницей семейного преступления, которое подтолкнуло Рори вступить в драку в баре именно сегодня назло моей матери.

Но, если я откажусь, думала я, она разозлится еще сильнее, и Рори придется совсем туго. Кузен смотрел на меня так, будто хочет плюнуть мне в лицо, а потом сблевать – именно в таком порядке.

– Садись, – велела я Рори. Оставалось надеяться только на одно: что, если я безропотно выполню приказ матери, без тени слабости или бунта, она успокоится настолько, что снова обо мне позабудет, ну или хотя бы отвлечется на время.

Чтобы я успела закончить учебу. И придумать, как увезти Кэйли.

Рори сел. Я приподняла его голову. Потом пошла в ванную за антисептиком – а заодно выкроила себе еще немного времени на раздумья. Обработала руки и инструменты, потом вскрыла иголку и нить. Они, к счастью, уже были продезинфицированы.

– Давай уже за дело, – сказала мать и шагнула ко мне.

«Вперед», – сказала я себе, но приступить к работе было не так-то просто. Ситуацию осложнял Рори, который постоянно дергался. Я поднесла иглу к ране и решила отвлечь его разговором – потому что совет расслабиться вряд ли бы помог.

– Кто это тебя? – спросила я.

– Че? – спросил он. Как ни крути, а Рори не был самым умным из моих кузенов.

– Сегодня в баре тусовались богатенькие ребята, – уточнила я. – Кто из них тебя так разукрасил? – Вопрос переманил на себя все его внимание, и я смогла начать.

Работала я уверенной рукой. Иголка ведь самая обычная. А кожа – это просто кожа.

– Да не важно, – тихо ответил Рори, едва шевеля губами. – Я всех троих придушу. Ух, подонки!

В моей семье такими угрозами попусту не сыпали.

– Анна, стой. – Приказ матери отскочил от стены, будто пуля. Но у меня в голове крутилось: «Не навреди». Я наложила последний стежок и только тогда остановилась.

Мать наклонилась к Рори так, чтобы их глаза оказались на одном уровне. Потом с силой нажала большим пальцем на раненую щеку – чуть ниже шва.

– Ты хоть знаешь, кто эти мальчишки? – спросила она. Рори не ответил. Мать усмехнулась. – Ну и ну.

Она еще сильнее вдавила палец ему в кожу, а потом перевела взгляд на меня.

– Посмотрим, догадается ли Анна. Слушай. К нам в Роквэй-Вотч приехали богатенькие мальчики. Высокомерные до усрачки. И завтра утром хотят лодку арендовать. Кто это? – Последний из наложенных мною швов затрещал и лопнул.

Я постаралась сосредоточиться. Лодка. Поблизости есть только одна локация, куда можно добраться вплавь. Остров, принадлежащий миллиардеру. Остров Хоторнов.

Кто это?

– Хоторны, – ответила я.

– Ну хоть у этой мозги на месте. – Мать снова воззрилась на Рори. – Один Хоторн с двумя дружками. Если точнее, Тобиас Хоторн Второй. Тоби. Единственный сын богатейшего человека нашей страны. И, даже если он будет умолять, чтобы его убили, мы не станем исполнять это желание, ты меня услышал, а, Рори?

– Да, – сквозь зубы ответил он.

Мать отняла руку от его щеки.

– Поправь последний стежок, – приказала она мне совершенно невозмутимым тоном.

Меня замутило, но я справилась с собой и стала доделывать работу. Чтобы хоть как-то помочь себе, я с головой ушла в мысли. Тобиас Хоторн Второй. Тоби. И снова перед глазами появился парень с рыжевато-каштановыми волосами и развязными движениями императора, лениво разлегшегося на носилках. Я ни капли не сомневалась, что именно он носил фамилию Хоторн и, судя по всему, был виноват в моих сегодняшних бедах. Спасибо, конечно, выскочка привилегированная.

Я доделала шов, и мать заторопилась к выходу. Рори поспешил следом, как верный пес. В дверях она остановилась и обернулась ко мне.

– У тебя уверенная рука, – сказала она.

И это был вовсе не комплимент. А обещание. Обещание вернуться во что бы то ни стало.

Глава 3

В ту ночь я больше не уснула, а на рассвете вышла из дома. У меня был выходной, но мне не сиделось на месте. Нужно было немного проветрить голову, так что я отправилась в магазин, а потом на самую окраину города. Я тоже жила на окраине – аренда жилья в других городках, поближе к моему колледжу или к больнице, чем Роквэй-Вотч, была мне не по карману, так что я решила поселиться на отшибе. Дальше моего дома был только заброшенный маяк и прилегающая территория, до того недружелюбная, что вряд ли здравомыслящий человек туда бы сунулся.

И все же это произошло.

Я знала, что к хижине Джексона лишний раз приближаться не стоит, так что оставила покупки на ступеньках маяка, построенного в далеком девятнадцатом столетии. Выглядел он так, будто с тех пор его каждый божий день норовили разрушить соленая вода и штормовые ветра. Крыша когда-то была синей, башенка – светлой, почти белой, а теперь вся краска слезла, а ползучие растения захватили стены. Вот уже несколько десятилетий маяк не работал. Он буквально рассыпа́лся на кусочки.

Это было мое самое любимое место в Роквэй-Вотч.

Маяки всегда казались мне сказочными строениями, они будто бы предостерегали: «Не приближайся!», служили переходным пространством между «здесь» и «там». Сюда нелегко было пробраться, но я каждые две недели совершала этот подвиг с полными пакетами продуктов.

– Вот пристрелю тебя когда-нибудь, – пригрозил мужской голос, принадлежавший рыбаку с окладистой бородой.

– Не надо, пожалуйста, – спокойно сказала я, обернувшись к нему.

Чисто теоретически Джексон Карри не был отшельником: он совершал регулярные вылазки на своей лодке, общался с людьми, чтобы распродать свой улов, но глубоко презирал их, причем всех, включая меня.

Он задержал взгляд на пакете, стоявшем на ступеньках маяка.

– Я же просил: хватит.

– Как ваш артрит? – спросила я. Джексону было всего сорок – сорок пять, но многолетний рыбацкий труд изуродовал его руки.

– Не твое собачье дело.

– Значит, примерно так же, – предположила я и, взяв его правую руку, осторожно осмотрела: пощупала суставы пальцев, бережно согнула запястье, провела большим пальцем по нему и смежной кости. – Крем еще нужен? – Ответ нетрудно было угадать по выражению его лица: не твое собачье дело.

Я осмотрела вторую руку. Я думала, после этого Джексон сразу же уйдет – с продуктами, – но нет. При этом он не стал крыть меня ругательствами и сыпать угрозами.

– Скоро шторм начнется, – глядя вдаль, сообщил он. Хотя небо было ясное, а под ним мирно поблескивали сине-зеленые воды Тихого океана. – И такой, что мало не покажется.

Что-то в его тоне внушало доверие, хоть на небе пока не было и облачка.

– Раз погода скоро испортится, значит, вы сегодня дома? – спросила я. – Или уйдете, но вернетесь пораньше?

Джексон фыркнул. Он был из тех, кто охотно сразился бы с самой молнией врукопашную, если б смог. Он внимательно посмотрел на меня. В карих глазах мелькнуло подозрение.

– Что с тобой сегодня такое? – спросил он.

Когда я привозила Джексону Карри продукты, у меня не было чувства, будто я открываюсь внешнему миру, тем более что Джексон презирал человечество, и меня в том числе. Его вопрос прозвучал грубо, но то, что он вообще его задал, глубоко меня поразило.

– Ничего, – поспешила ответить я. Если отвлечься от мыслей о том, что случилось накануне, хотя бы на несколько часов, – может, внимание ко мне поутихнет.

Джексон только коротко кивнул.

– Не мое собачье дело, – заключил он.

Через несколько часов я зашла в больницу, располагавшуюся в паре городов от Роквэй-Вотч, несмотря на свой выходной и на данное самой себе обещание сюда не приезжать. Будь у меня лицензия, можно было бы взять рабочую смену, но за неимением такой возможности я поплелась в столовую.

В больницах проще простого исчезнуть. У всех тут свои дела и заботы.

Ближе к вечеру небо не просто потемнело – а стало почти черным. Дождя пока не было, но ветер разъярился не на шутку. Больница располагалась не в прибрежной зоне, так что отсюда океана не было видно, но я живо представила себе грозные волны. Над головой вспыхнула молния.

Наверняка Джексон не станет рыбачить в такую погоду. Правда же?

Я встала, взяла свой поднос, и мой взгляд случайно снова упал на окно – как раз в то мгновение, когда вдалеке в небо взмыл огромный огненный шар.

Что это, взрыв? Шар поднялся как раз где-то в районе Роквэй-Вотч. Я бросилась бежать со всех ног под бешеный стук сердца. Я рекордно быстро добралась до своего старенького автомобиля и погнала в город. Я не сбавляла скорости, пока не увидела океан. Вдалеке от берега ярился огонь, точно там кто-то зажег факел высотой с дом.

Пожар на острове Хоторнов!

Глава 4

Примерно через полтора часа ко мне на порог заявился Джексон, промокший до нитки.

– Анна… – начал он сразу же, как я открыла дверь.

А ведь он никогда раньше не звал меня по имени – и домой не заглядывал. Он вообще ни к кому вот так не заявлялся, насколько мне было известно.

– Ты должна пойти со мной, – объявил рыбак-отшельник непривычно хриплым голосом. Объяснять свое требование он не спешил.

А я ни о чем не стала расспрашивать.

На полпути к маяку Джексон снова заговорил.

– Думаю, у меня есть почти все, что тебе потребуется, – процедил он сквозь зубы.

– Для чего потребуется? – уточнила я. Дыхание у меня сбилось – я едва поспевала за Джексоном.

– Парнишка едва живой, – сказал Джексон, прибавив шагу. Говорил он тоже быстро и сбивчиво. – Травма головы. Ожоги. Вдобавок чудом не утонул.

Ожоги. Чудом не утонул. Парнишка.

– На острове Хоторнов? – выпалила я, хотя разум еще не успел прийти к этому выводу.

– Там что-то взорвалось, и он упал со скалы, – прорычал Джексон. – Я его из воды выловил.

Один из приезжих. Мне снова отчетливо вспомнился парень с темно-зелеными глазами, в которых плясали недобрые искорки. Я услышала его голос, призывавший «зажечь от души».

– Чудо, что малец выжил, – хриплым голосом продолжал Джексон. – Я там неподалеку рыбачил, потому что у той части острова хороший клев, особенно в грозу. Когда полыхнула молния, дом взлетел на воздух – вот только вряд ли это из-за капризов природы.

– Что вы такое говорите? – Я резко остановилась. – Джексон, пострадавших надо срочно везти в больницу! – Ну почему я не купила себе мобильник? Раньше казалось, что это пустая трата денег, и все же… – Поворачиваем назад. Надо вызвать службу спасения.

– Нельзя, – отрезал Джексон, и это слово было как удар под дых.

– Это еще почему?! – возмутилась я, и впервые в моем голосе не было ни сдержанности, ни спокойствия.

Джексон схватил меня за руку и потянул за собой.

– С тех пор как я его выловил, он твердит, вернее, кричит только одно слово – керосин.

Керосин. Зажжем от души. Вряд ли это из-за капризов природы. Мысли бушевали у меня в голове, будто штормовые волны.

– Их было трое, – сказала я. – Трое приезжих. Остальные…

– Нет больше никаких остальных, – ответил Джексон надтреснутым, как лед, по которому ударили молотком, голосом. – Только он и выжил.

«Кто – он?» – пронеслось у меня в голове, но я не стала задавать этот вопрос вслух. Какая разница?

– Надо вернуться в город, – упрямо повторила я. – Надо вызвать…

– Их было четверо. – Джексон резко остановился. Я уставилась на него, не понимая, о чем он вообще толкует. – Утром я видел лодку, в которой они плыли на остров, – глухо пояснил рыбак. – В ней было не три пассажира, Анна. А четыре.

И вдруг я все поняла. Поняла, почему у Джексона так дрожит голос. Почему он снова и снова зовет меня по имени. И кто этот самый четвертый гость острова Хоторнов. «Может, еще увидимся», – сказала моя сестра тогда, в баре, одному из приезжих парней.

– Кэйли… – прошептала я.

Пусть Джексон Карри и жил отшельником, у него были знакомые в городе. А семейство Руни знали все.

Тем более Кэйли… она ведь сияла, как звездочка.

– Нет, – сказала я. Джексон так говорит, будто никакой возможности выжить там не было, а ведь на острове Хоторнов достаточно места. И если Кэйли была на приличном расстоянии от дома, когда грянул взрыв…

Я вырвалась из рук рыбака. Надо поскорее найти лодку. Надо разыскать сестру.

– Там сейчас береговая охрана – они тушат пожар, – сообщил Джексон. – Копы тоже скоро приедут, если еще не успели. Анна, поверь мне… шансов ноль. – Он закрыл глаза. – В дом зашли четверо. И только один успел выйти – аккурат перед взрывом.

Только один – и не Кэйли. Дышать было больно, легкие кололо, будто иглами. Голова кружилась.

В этот раз Джексон поймал меня обеими руками и заставил заглянуть ему в глаза.

– Анна, он в агонии. При смерти. И раз уж он вместе с дружками погубил члена семьи Руни…

В ушах у меня зазвенело. Да кем Джексон Карри вообще себя возомнил? Кто дал ему право рассуждать о моей сестре так, будто она умерла?

Кто угодно, но не Кэйли.

Не моя Кэйли.

– Как ты думаешь, что случится, если я повезу его в больницу? – допытывался Джексон. – Или вызову скорую или полицию? Что, по-твоему, будет дальше?

Мне не хотелось выслушивать все эти вопросы, не хотелось забивать ими голову. Мне нужно было другое: во что бы то ни стало доказать себе, что Джексон ошибается. Что Кэйли не ездила с парнями на остров Хоторнов. А если и поехала, то выжила. И сейчас отплясывает где-нибудь – самозабвенно и отчаянно. А может, спит дома, свернувшись калачиком под одеялом, – привычка, оставшаяся с раннего детства. Заливисто хохочет, а может, страдает от похмелья – или даже и то и другое.

С ней все хорошо.

Но мой мозг все же ответил на вопрос Джексона, ответил так, будто свыкся с мыслью, что Кэйли больше нет. Что, по-твоему, будет дальше?

Кровь за кровь. Так звучал главный девиз моей семьи. Мать запретила Рори трогать приезжих. Ей совсем не нужны были проблемы, так что она не горела желанием навлекать на себя гнев миллиардера – от этого мог пострадать и наш городок, и семейный бизнес. Но, если Джексон прав и одна из Руни действительно погибла, если Кэйли сейчас не танцует, не спит, не смеется, если ее вообще больше нет, если моя сестра мертва, – оковы сорваны. Виновника не спасут даже больничные стены. И не защитят полицейские. Моя семья торговала наркотиками и оружием и пользовалась огромным авторитетом на всем побережье. Она, можно сказать, купила копов.

Кровь за кровь.

И, если моя сестра погибла, а виновник тому уцелел, это очень ненадолго.

Глава 5

Я все-таки пошла за Джексоном. Делать этого мне совсем не хотелось, внутренний голос настойчиво требовал, чтобы я бросила пострадавшего – пусть умрет, пусть мучается в агонии, это не мое дело. Но на задворках сознания мерцала та же мысль, что не давала мне покоя ночью, когда мать явилась ко мне с приказом. Не навреди.

Еще я думала о Кэйли и всеми силами пыталась отвлечься.

По пути я так и не спросила Джексона, кто из трех приезжих выжил: меня это мало интересовало, но, когда мы зашли в металлическую дверь его хибары и на дощатом полу поверх кучи одеял я увидела неподвижное тело, первым делом обратила внимание на волосы.

Рыжевато-каштановые.

Вот только они не падали на глаза, а облепили кожу – бледную-бледную, как у мертвеца. Повинуясь инстинкту, я опустилась рядом на корточки. Нужной квалификации у меня не было. Врачом я не была. Никогда не работала в ожоговом отделении – и в реанимации тоже. Я и на медсестру-то еще не выучилась.

Но сейчас ему не мог помочь никто, кроме меня.

Я прижала указательный и средний пальцы к его сонной артерии. Пульс зашкаливал. От каждого удара сотрясалось все тело. Потом я поднесла ладонь к его рту. Он дышал. Я нагнулась, приблизилась к его лицу и стала слушать вдохи.

Дышал он чисто, без хрипов, хоть и тяжело.

Я слегка отстранилась, подняла руку и надавила ему на подбородок. Он открыл рот. В тот же миг во вторую руку мне вложили фонарик.

Джексон.

– Скажи, что еще нужно, – прорычал рыбак.

Желательно доктора, медсестру с дипломом, опытных специалистов, но, раз уж их негде взять, надо осмотреть дыхательные пути моего пациента. Чисто.

Теперь что? Я стала искать рану на голове, нырнув пальцами в густые, спутанные, влажные волосы. Осторожно прощупала череп и вскоре нашла, что искала. Затылочная область. «Если произошло внутреннее кровотечение, дело плохо», – подумала я, но тут же отмахнулась от этой мысли. Раздвинув пальцами его волосы, я оценила размер раны.

– Ее нужно промыть, – сказала я Джексону. – Мне понадобятся ножницы, чистое полотенце, антисептик, пластырь-стяжка, если есть. – Я убрала руки с головы пострадавшего и осмотрела тело. – На руках и над ключицами ожоги второй степени.

От рубашки почти ничего не осталось. Я сорвала с него оставшиеся лоскуты – кроме тех, что присохли к ожогам.

– Это все тоже нужно обработать и перевязать, – продолжала я, указывая на область грудной клетки. – Тут ожоги третьей степени, но они поменьше. В этой области лучше кровообращение, не то что в конечностях, и риск развития инфекции ниже.

Я нервно вздохнула и вернулась к вопросу Джексона. Что мне нужно?

– Марля, чистая ткань, холодная вода. И все обезболивающие, что у вас только есть, – ответила я и напряженно задумалась. Что еще? – Если б мы были в больнице, я поставила бы ему капельницу – сперва с физраствором, потом с антибиотиками.

Джексон молча вышел на улицу, а я осталась наедине с потерявшим сознание Тоби Хоторном.

H-A-N-N-A-H. В моих ушах отчетливо отдавался его голос, диктующий мое имя по буквам. Если твое имя пишется без h на конце, я ничего не хочу об этом знать.

Гораздо легче мне было, пока я воспринимала тело на полу как пациента, как коллекцию ран, но стоило только подумать о нашем коротком знакомстве в баре, как мне тут же вспомнилась улыбка Кэйли в тот вечер.

Потанцуй со мной, а, красотка!

А я отказалась. Я не потанцевала с ней. Не проводила ее до самого дома. Не убедилась, что там она и останется. Ну и зря, у тебя прекрасно бы получилось!

Ветхая дверь распахнулась, и Джексон опустил на пол потрепанный чемодан.

– Что это? – с трудом спросила я – слова так и застревали в горле.

– Нужно быть готовым ко всему, – проворчал Джексон. В его голосе по-прежнему слышалась хрипотца. Может, пожар на острове Хоторнов и ему навредить успел? Насколько близко он был к острову?

Может, он отравился угарным газом? Впрочем, тут я ничем помочь не могла – баллонов с кислородом у меня не было, ни для Джексона, ни для Тоби.

«Сфокусируйся на том, что в твоих силах», – сказала я себе. Я дрожащими руками расстегнула чемодан, принесенный Джексоном, и высыпала содержимое на пол. Внутри оказалось целое море всяких медикаментов. Первым мне попался на глаза крем от артрита, который я недавно ему купила, но это была лишь верхушка абсолютно хаотичного и беспорядочного айсберга. В иных обстоятельствах тот факт, что отшельник хранит у себя столько медицинских примочек и инструментов, насторожил бы меня и включил паранойю, но даже сломанные часы дважды в сутки показывают верное время.

Я стала вылавливать из этого хаоса то, что могло мне пригодиться. Марлевые салфетки трех размеров, стерильные. Бинты. Обезболивающие, которые продают без рецепта: парацетамол и ибупрофен. Марля в рулонах. Йодовые салфетки, спиртовые салфетки…

– Физраствор! – Я так удивилась своей находке, что произнесла это вслух. Ну зачем отшельнику пакет физраствора (и не один), да еще с трубками? Я посмотрела на Джексона. – Если еще покопаться, наверное, и катетер с иглой найду?

– Я же сказал: нужно быть готовым ко всему, – проворчал Джексон.

Стоило ли удивляться, учитывая, что его хибара удивительно похожа на бункер?

– А вы вообще умеете со всем этим управляться? – спросила я.

Джексон раздраженно всплеснул руками.

– Если б умел, разве стал бы тебя звать?

Ровно в эту секунду парень на полу шумно вдохнул и простонал.

– А вы дали ему что-нибудь от боли? – спросила я.

– Как-то не до того было: я жизнь ему спасал.

Я схватила пузырек с таблетками, раздумывая, получится ли усадить моего пациента, но рассудила, что этого лучше не делать – из-за ожогов ему станет только больнее, если он приподнимет корпус. Пришлось осторожно подложить ладонь ему под голову и легонько повернуть к себе.

– Сейчас я тебе рот открою, – пояснила я Тоби Хоторну, не зная, слышит ли он меня вообще. Впрочем, я не была уверена, что хочу, чтобы он меня слышал. – И буду класть туда таблетки по одной. – Я покосилась на Джексона. – Дайте воды. – Делать нечего: пока у меня на руках нет морфия, придется перебиваться большими дозами безрецептурных лекарств.

Я положила Тоби на язык первую таблетку. Его дыхание обдало мою ладонь теплом. Я поднесла к его губам стакан воды и налила в рот немного. Закрыла его в надежде, что Тоби сам проглотит лекарство.

Тут он вдруг открыл глаза – зеленые, но такие темные, что нетрудно было представить их черными. Остановил взгляд на мне. Я думала, что он будет стонать, извиваться, кричать, – но Тоби не издал ни звука. Таблетку он проглотил.

Пока я давала ему вторую, все никак не могла отделаться от мысли, что лицо у него совсем не пострадало от огня.

Глава 6

Тоби Хоторн повторно потерял сознание еще до того, как я обработала ему ожоги, состригла волосы на затылке и забинтовала рану и поставила капельницу.

«Нам нужны еще медикаменты», – подумала я. Прямо сказать об этом Джексону я не могла – отчасти потому, что убедила себя, что нет и не может быть никакого «мы». Я сделала, что могла. Не навредила. Чего никак нельзя сказать о моем пациенте.

Керосин.

Я встала и медленно направилась к выходу из хибары, но не успела открыть дверь, как сзади послышался голос Джексона:

– Ты еще вернешься?

– Когда физраствор закончится, возьмите второй пакет, – ответила я, не оборачиваясь. Голос у меня был невозмутимым, но то была лишь иллюзия спокойствия. – Менять бинты лучше почаще, только не протирайте кожу холодной водой. Нужна именно прохладная. Хорошо помогут средства от ожогов – лучше взять крем с ионами серебра, если найдете.

Иными словами: нет, я не вернусь.

Хотя, если говорить честно, в глубине души мне не хотелось уезжать с маяка. Ведь тогда мне уже никто не помешает вернуться в город и узнать, прав ли был Джексон, уплыла ли Кэйли на остров Хоторнов, пропала ли она.

Я не хотела знать правду, но это значило, что в некотором смысле она мне уже известна.

Ведь мы с Кэйли всегда очень тонко чувствовали друг друга.

У дома моей матери не стояло ни одной машины. Пока я шла по подъездной дорожке вдоль примыкающего проволочного забора, на него бросалась разномастная стая собак. В основном это были питбули, скрещенные с более крупными породами. Последний пес сидел на цепи, обмотанной вокруг столбика крыльца.

Имен у этих собак не было. Их держали не как любимых домашних питомцев. Когда я приблизилась к дому, пес дернулся вперед, натянув до предела цепочку, и предупреждающе зарычал. Не доходя до него нескольких шагов, я опустилась на корточки, чтобы мы с псом оказались на одном уровне, и пристально посмотрела ему в глаза.

– Ты меня знаешь, – уверенно произнесла я, хоть и не знала, так ли это на самом деле.

Пес мгновенно успокоился. Я всегда хорошо ладила с животными, а сегодня мне даже не пришлось прятать страх – как и прочие чувства. Словно в оцепенении, я пересекла крыльцо и взялась за ручку входной двери.

Не заперто. Как и всегда.

Отца я нашла на кухне. Во всем доме царила тишина. Отец стоял у плиты, хотя на ней ничего не было.

– Она так и сказала: что ты придешь, когда узнаешь, – не оборачиваясь ко мне, произнес он.

Голос у отца был ниже, чем у матери, и в то же время мягче. Из моей памяти еще не стерлись те удивительные дни, когда он пел, а она танцевала, пусть это и было в далеком детстве. Семейный бизнес недаром так зовется. Семья остается превыше всего иного.

Я не стала спрашивать, куда делась мать со своим войском. Я только перевела дыхание и спросила:

– Что узнаю?

Пусть сам мне все скажет. Пусть это окажется неправдой.

Отец повернулся ко мне.

– Ты знала, что твоя сестра сдружилась с этими мальчишками, – с укором процедил он и неожиданно влепил мне пощечину. Я не видела, как он замахивается, и лишь по счастливой случайности устояла на ногах. – А что задумали эти богатенькие ублюдки, ты тоже знала, а, Анна?

Отец в жизни меня не бил. Когда-то он был главным добытчиком в нашей семье, но потом мать отвоевала всю власть себе, а ему ясно дала понять, что от его мозгов будет куда больше прока. Отец знал слишком много, чтобы пускать его на линию огня, поэтому присутствовал дома гораздо чаще – и излучал больше спокойствия.

Я схватилась за щеку. Удивительно, но внутри не было ни капли злости или обиды. Я даже обрадовалась, что он вот так на меня сорвался. Это значило, что ему не наплевать. Что он переживает за Кэйли.

– Ничего я не знала, – непослушным голосом возразила я.

Тут отец вдруг притянул меня к себе и обнял – как никогда прежде.

– Это я недосмотрел, – с горечью прошептал отец, зарывшись лицом мне в волосы. – Эти мальчишки же язык за зубами не держали – всему городу растрезвонили, что закупились горючим. Чтобы «немножечко поиграть в поджог». – С каждым словом его голос все сильнее ожесточался.

Поиграть в поджог. Мне вспомнился Тоби Хоторн, лежащий на полу в хижине Джексона. Поиграть. Моя сестра погибла из-за того, что какой-то богатенький мальчишка вздумал поиграть.

– А ты уверен… – начала я.

– Анна, – отец приподнял мою голову за подбородок, – от нее осталась только горстка пепла. – Он быстро-быстро заморгал, но потом сумел взять себя в руки. – Твоя сестра мертва, и всю вину теперь свалят на нее. Вот увидишь, так и будет.

– Поджог, – повторила я, наконец догадавшись, к чему он клонит. Обвинение, по которому Кэйли была признана виновной в суде по делам несовершеннолетних. Правда, на это преступление ее толкнула мать: так она хотела запугать одного из должников.

Мать.

– Где она? – спросила я, и мой голос тоже в один миг стал жестче и злее. Отец сразу понял, что вопрос касается главы семейства Руни, а не останков моей сестры. – Где?

Моя мать явно не собиралась тратить время на оплакивание дочери, и что-то мне подсказывало, что в эти минуты она не плывет на остров Хоторнов, чтобы потребовать у полицейских правды о случившемся. Еще накануне стало ясно: она запланировала на сегодня какое-то важное дело.

Отец разжал объятия и опустил руки.

– Так ты снова часть нашей семьи?

Я отвела глаза.

– Нет.

Он выдержал долгую паузу, поцеловал меня в лоб и отстранился.

– Так я и думал, – сказал он, ясно давая понять, что разговор окончен. Он любил Кэйли. И, может, даже меня. Но этого было недостаточно.

Я пулей выскочила из дома.

Вскоре я уже была на берегу и смотрела, как океанские волны разбиваются о скалы, поднимая в воздух целую тучу брызг. Небо уже прояснилось. Дымку над океаном можно было бы принять за туман, но я-то знала – она сгустилась из-за пожара. Из-за нее разглядеть остров Хоторнов с берега было совершенно невозможно.

Поиграть в поджог. Ветер был такой сильный, что глаза заслезились. Я и сама не заметила, как зашла в воду – сперва по лодыжки, потом по икры. И, только когда вода уже плескалась у самых колен, я наконец остановилась.

Где-то там моя сестра. Живая ли, мертвая (я уже знала, что Кэйли погибла, но никак не могла смириться с этой мыслью) – я должна ее найти во что бы то ни стало.

Даже если от нее осталась только горсть пепла.

Остров был далеко от берега – вплавь не добраться, а у меня еще не настолько поехала крыша, чтобы рискнуть, поэтому я вернулась в бар. Стоило мне открыть дверь, и в помещении почти мгновенно повисла тишина. К добру или к худу, но я утратила невидимость.

Теперь я снова одна из Руни, гроза Роквэй-Вотч, и в нашей семье случилась смерть.

– Кто-нибудь, отвезите меня на остров, – сказала я.

Все взгляды были прикованы ко мне. Повторять просьбу я не стала. Вскоре один из посетителей поднялся с места.

Когда до острова оставалось около сотни ярдов, береговая охрана развернула нашу лодку. Пожар еще не закончился – на острове еще дымилось несколько очагов. С остальным справились то ли пожарные, то ли дождь.

Я смотрела на обугленный остов роскошного поместья, а из динамика снова и снова звучало предупреждение:

– Разворачивайтесь. Выживших нет. Повторяю, выживших нет.

Глава 7

Выживших нет. Эти слова преследовали меня до глубокой ночи. Береговая охрана явно никого не искала. Не прочесывала акваторию в поисках Тоби Хоторна. Его сочли погибшим.

Где-то на задворках моего сознания зазвучал вопрос: жив ли он?

Утром у меня была смена в больнице. Я вышла на работу в выстиранной форме и с темными кругами под глазами. Начальница тут же отвела меня в сторону для разговора.

– Тебе сегодня тут делать нечего, Анна, – сказала она. Моя начальница была строгим и требовательным человеком, но сегодня в ее тоне слышалась непривычная мягкость.

«Она знает, – догадалась я. – Знает про Кэйли». Я ведь так и не поменяла фамилию. Неужели все это время я напрасно думала, что никто в больнице не знает, из какой я семьи? Неужели я никогда не была невидимкой?

– Пожалуйста, мне очень нужно, – как можно спокойнее попросила я.

– Нет, Анна, ступай домой, – сказала начальница, и это была вовсе не просьба. – Отдохни недельку-другую. Я поговорю с твоим куратором, попрошу, чтобы тебя не наказывали. И чтобы я тебя не видела – по меньшей мере неделю.

Хотелось возразить, но я не стала. Я вышла из больницы с мыслями о том, что поеду прямиком к себе в квартиру, а в итоге оказалась у хибары Джексона. Я трижды постучала в металлическую дверь.

– Что надо? – спросил Джексон. Этот параноидальный вопрос заменял ему обычное человеческое «кто там?».

– Это я, – сказала я. Трудно было сказать, что мне надо. Я и сама сомневалась, что знаю ответ. Дверь наполовину приоткрылась, а когда я протиснулась внутрь, тут же за мной захлопнулась. Впервые за долгое время я обратила внимание, какой же Джексон на самом деле высокий – примерно шесть футов и шесть дюймов[11], настоящий великан. Но меня это никогда не пугало.

Куда страшнее становилось от мысли о том, что же я увижу за его спиной.

А увидела я матрас, постеленный прямо на пол. На нем лежал Тоби Хоторн. Обнаженную грудь прикрывал только тонкий слой марли. Рядом с матрасом высилась целая гора влажных тряпок.

Стало быть, выжил. Тобиас Хоторн Второй выжил благодаря стараниям Джексона, обрабатывавшего ему ожоги.

– Вы раздобыли крем с ионами серебра? – спросила я бесцветным тоном.

– Ага, раскопал немного. – Он протянул мне банку, и, только увидев грязные пятна на этикетке, я догадалась, что «раскопал» – совсем не фигура речи.

С матраса донесся звук, похожий на скрип двери – не то стон, не то скрежет.

– Вернулась-таки, – сказал Джексон.

Зря, конечно, но мне нужно было убедиться самой, что Тоби выжил. Стон еще раз это подтвердил. Мне захотелось развернуться и уйти, но никак не получалось избавиться от чувства, что Кэйли это не одобрила бы.

Она совершенно не умела затаивать зло и обиды.

Я усилием воли заставила себя шагнуть вперед, ближе к человеку, чьи «игры в поджог» стоили моей сестре жизни. Власти были уверены, что не выжил никто. Если бы Тоби Хоторн умер, они б оказались правы.

Впервые в жизни я задумалась о том, что, возможно, тоже способна на убийство. Что я воистину одна из Руни. Кровь за кровь. Ничего сложного. Одной рукой зажать Тоби Хоторну рот, другой – нос.

В нынешнем состоянии он не смог бы сопротивляться.

Я опустилась на колени рядом с матрасом и пригвоздила убийственным взглядом парня, на чьих холеных, нежных ручонках алела кровь моей сестры. Сглотнула, вытера слезы, оглянулась на Джексона.

– Принесите прохладной воды.

Вскоре рядом со мной уже стоял полный таз. И как Джексон только смог оборудовать водопроводом этот барак? Вопрос, который так и останется без ответа. На столике неподалеку возвышалась кипа кусков чистой ткани, а рядом стоял чемодан с медикаментами. Я взяла марлю одной рукой, а в другую набрала ткани и приступила к работе.

Пропитывая ткань прохладной водой, я думала только об одном: «Как же я тебя ненавижу, Тобиас Хоторн Второй».

Я сняла с ожогов старые повязки. Ненавижу тебя.

Положила на пострадавшие участки новые куски ткани, и Тоби судорожно вздохнул. Я снова и снова повторяла одно и то же движение, а он за все это время так и не открыл глаз. Даже когда я открыла баночку с кремом. Когда нанесла его на бицепсы, ключицы, ожоги третьей степени на груди и животе.

Ненавижу тебя.

Ненавижу тебя.

Ненавижу.

Мои прикосновения были бережными – куда бережнее, чем он заслуживал.

Я видела, что ему больно: под чистой кожей вокруг ожогов заметно напрягались мышцы. «Ну и хорошо. Он этого заслуживает», – хотелось бы мне думать. Но мои прикосновения не стали грубее.

И, даже закончив менять повязки, я не утратила бдительности. Ночью я несколько раз проверяла его состояние, отслеживала малейшие признаки заражения.

– Анна, – тихо, почти мягко позвал меня Джексон.

– Не вздумайте, – процедила я. Не надо говорить, что соболезнуете моей утрате. Не надо спрашивать, в порядке ли я.

Джексон замолчал. Через час, на рассвете, он ушел по своим делам. А я, предоставленная самой себе, опять сменила Тоби Хоторну повязки с мыслью о том, что такой поворот событий наверняка покажется ему крайне мрачной шуткой – как, впрочем, и все остальное.

«Поиграть в поджог», – злобно подумала я.

Я потянула за кусок марли, чтобы снять его с раны, но тут Тоби поймал меня за запястье. Его хватка оказалась удивительно сильной. Губы шевелились. Он пытался что-то сказать.

Я сняла с себя его руку и, наперекор самой себе, наклонилась, чтобы лучше разобрать его слова.

– Дай… – рвано прошептал он. Даже это короткое слово стоило ему большого труда. – Дай…

Я думала, он сейчас попросит воды – или еще чего-нибудь, но не угадала.

– Дай… – в третий раз прошептал он. – Мне… – Тут у меня перехватило дыхание. – Умереть.

Ярость проснулась во мне и встала на дыбы, точно дикий зверь. Моя сестра погибла, а ему хватает наглости просить меня, чтоб дала ему умереть?

Я наклонилась пониже и прошептала ему на ухо:

– Никто тебе умереть не позволит, ублюдок.

А потом продолжила бережно обрабатывать ему раны в надежде, что мои слова пронесутся по его сознанию оглушительным эхом. Проникнут в каждый его закоулочек.

Глава 8

В хибарке Джексона я провела три дня. Больше мне податься было некуда. А тут хоть было чем заняться – я меняла повязки, кормила моего пациента таблетками, проверяла жизненные показатели. После недельного «отпуска» меня все равно с головой поглотит работа в больнице, а пока можно убить время здесь – так я рассудила.

В кармане моей медицинской формы нашелся один-единственный обрывок бумаги. Я свернула и развернула его на разные лады раз сто. И утвердилась в своем решении: Тоби Хоторн выживет, даже если мне придется вытаскивать его из хищных когтей смерти. Да, пусть живет с осознанием, что он натворил.

– Тебе бы поспать, – пару раз в день напоминал мне Джексон.

– Обойдусь, – упрямилась я. За эти дни я успела урвать несколько часов на сон между делами, а большего мне и не требовалось. Джексон меня подкармливал – наверняка теми самыми продуктами, которые я же ему и привозила.

– Малютка Анна, тело рано или поздно тебя подведет, – говорил он.

Кто бы мог подумать, что отшельник, который любил пострелять в воздух, чтобы к нему не приближались, и буквально прогонял людей с заброшенного маяка, однажды начнет сюсюкаться со мной, как курица-наседка.

– Мое тело в полном порядке, – отрезала я.

Тут с матраса послышался голос, скрипучий, как наждак.

– Чего не скажешь о моем.

Мы с Джексоном потрясенно замолчали. Я первой оправилась от шока.

– Проснулся, значит?

– К сожалению, – ответил Тоби Хоторн. Ему хватило ума отказаться от попыток встать. Он даже глаза открывать не стал. – Если сама спать не хочешь, – с трудом продолжал он, – то будь так добра, заткнись, ладно? – Боль в его скрипучем голосе могла сравниться разве что с дерзостью.

Мне тут же вспомнился бар, ухмылка Тоби, его небрежная поза, стакан, зависший на самом краешке стола.

Я стиснула зубы, пересекла комнату и стала проверять его показатели. Сперва пульс: положить два пальца на шею. Потом дыхание: понаблюдать, как поднимается и опускается грудная клетка, поднести ладонь ко рту. Реакция зрачка на свет. Тут пришлось коснуться его лица. Тоби по-прежнему лежал с закрытыми глазами, но я раздвинула ему веки пальцами.

– Когда я просил тебя заткнуться, я не это имел в виду, – огрызнулся он. Голос был куда ниже, чем тогда, в баре, и звучал гораздо грубее.

– Будешь еще мне приказывать, – процедила я, осматривая его зрачки. – Следи глазами за фонариком.

– А что мне за это будет?

Мне впервые выпала возможность провести что-то вроде неврологического осмотра, но этот недоумок явно не собирался облегчать мне задачу.

– Быстрая и милосердная смерть, – проворчала я.

Он проследил глазами за светом фонарика. Потом я проверила чувствительность пальцев на руках и ногах, легко провела кончиком ручки по стопам. Все рефлексы сохранились.

– Ну что, я жду оплату, – заявил мой пациент.

Ах да, я обещала ему быструю смерть.

– Так уж вышло: я солгала.

– А имя у тебя есть, лгунья? – Его голосовые связки сильно пострадали от дыма, но вопросы по-прежнему звучали как вкрадчивые требования. Я не ответила. – Хотя ладно, – продолжил он, закрыв глаза и обращаясь словно бы к потолку. – Лучше мое назови.

– Твое что? – процедила я.

– Имя.

Я потрясенно уставилась на него в полной уверенности, что он надо мной издевается, но мой пациент замолк, и меня стали терзать смутные сомнения.

– Назови мое имя, – повторил он, и теперь это было даже не требование, а самый настоящий приказ.

– Гарри, – сказал Джексон, грозно нависнув над нами. Только спустя пару мгновений я осознала, что он дал Тоби неверный ответ. Впрочем, у меня не было уверенности, что Джексон Карри в курсе, кто отлеживается у него в хибаре.

– Гарри, – эхом повторил Тоби таким тоном, что сразу стало ясно, что он вовсе не устраивает спектакль.

А действительно не помнит своего имени.

– А фамилия? – уточнил он.

– Уж этого не знаю, – с полуусмешкой проворчал Джексон, давая понять, что не просто не знает ответа – ему попросту наплевать. – А я Джексон. – Его грубый голос стал еще грубее. – А это Анна.

– Анна… – повторил юноша с ожогами хриплым, пропитанным дымом голосом. – Одинаково пишется и слева направо, и наоборот, если только в конце есть буква h, так ведь?

Я снова перенеслась в бар. А ты, девочка-палиндром. Анна. H-A-N-N-A-H. Может, хоть с тобой мы еще увидимся? Зажжем от души, так сказать, развлечемся…

Тогда он уже знал – прекрасно знал, зачем поедет на остров Хоторнов. Ради игры. Мне было невдомек, зачем парнишке, у которого есть все, играть с огнем. Что это? Ярость? Беспечность? Но я точно знала, что для него это было игрой, не больше.

– Да что с тобой не так, черт возьми? – невольно вырвалось у меня.

Причина моей злости только усмехнулась.

– Ты у нас доктор. Ты мне и скажи.

– Медсестра, – на автомате поправила я.

– Mendax, – парировал он. Потом, выдержав паузу, пояснил: – Это «лжец» на латыни. – Его черты исказились от боли, но он словно бы твердо решил не обращать на нее внимания. – Кажется, я из тех, кто мгновенно распознает ложь. Ты не совсем медсестра. – Он снова прервался и перевел дыхание. – Если б нужно было сделать логическое предположение об обстоятельствах, из-за которых я тут оказался – сдается мне, с логикой я тоже дружу, – я бы сказал, что я, скорее всего, отвратительный, страшный человек и кто-то очень хотел моей смерти. Уже теплее, а, не-медсестра Анна?

– У тебя память отшибло, – заключил Джексон – он пришел к тому же выводу, что и я.

– Амнезия, – сказала я вслух и подумала про травму головы. Все мое внимание было сосредоточено на ожогах – а может, зря?

– Скажи-ка, Анна Слева Направо и Справа Налево, это ты мне голову раскроила? – спросил Тоби и попытался сесть.

Я рефлекторно схватила его за плечи и случайно задела обожженную кожу.

– Это у меня еще впереди, если ты не ляжешь, – пригрозила я.

Он подчинился моему приказу – а может, очередной вспышке боли. Его веки отяжелели, и на миг мне даже показалось, что он сейчас потеряет сознание, – но, увы, не повезло.

– Не знаю, кто ты такая – и кто вон тот бородач, – продолжал Тоби. – Черт побери, да я ведь не знаю даже, кто я. Но есть ощущение, что я из тех, кто может стереть в порошок весь твой мир. Вот так, в один миг.

Он щелкнул пальцами, не поднимая руки.

Да ты его уже стер. Я отогнала эту мысль – и рой воспоминаний о сестре, которые так и подступали. Кэйли пять лет, она сидит на заборчике в купальнике и боа из перьев. А вот ей семь, и она ходит на руках. А вот семнадцать – и она обнимает меня за шею.

Тоби Хоторн уже украл весь мой мир, но это не помешало ему продолжить.

– Так что сейчас самый подходящий момент для того, чтобы кто-нибудь мне объяснил, что вообще происходит, – объявил он приказным тоном – снова почувствовалось, что перед нами сын миллиардера.

И тут во мне вдруг созрело решение. Я поняла, что больше не хочу видеть в нем Тоби Хоторна. Пускай будет Гарри, какая разница. Да хоть пустое место, главное – научиться смотреть на него и не вспоминать про все то, что я потеряла.

– Произошел взрыв, и тебя сорвало со скалы в океан, – бесцветным тоном пояснила я. – Бородач выловил тебя из воды, и теперь, кроме нас, о тебе позаботиться некому. Так что заткнись и выпей вот это. – Я потянулась к пузырьку с болеутоляющими.

Темно-зеленые глаза распахнулись шире и впились в белые таблетки у меня на ладони.

– Не откажусь, – сказал он и едва заметно улыбнулся. – Кажется, я большой фанат таблеточек. Но эти… – Он медленно повернул голову и присмотрелся к пузырьку. – Сплошное разочарование.

Ну еще бы. Я сощурилась, прикидывая, к каким наркотикам, скорее всего, пристрастился этот мальчишка.

– Не навреди, – тихо процедила я и поднесла лекарства к его рту. Он будто бы нарочно задел губами мою ладонь.

Давала воду я ему без особой бережности.

– Послушай мудрый совет, Гарри, – как можно спокойнее произнесла я. – Порой полезно привыкнуть к разочарованиям.

Глава 9

На четвертый день Джексон раздобыл для меня кофе. Я не рискнула спрашивать, где он его взял, потому что всерьез подозревала, что жестяная банка со следами земли – коричневыми, будто шоколад, – была выкопана где-то неподалеку. Фильтры для кофе нашлись в сумке с медикаментами – но для Джексона это было совершенно нормально. Он выудил старинный кофейник откуда-то из-под раковины.

Я по-прежнему не понимала, как ему удалось провести в свою бытовку воду и электричество, но факт оставался фактом. Кофе я пить не стала, но все равно приготовила, а когда Джексон кинул на стол мешочек, полный пакетиков сахара из какого-то ресторана, я приняла и это угощение.

День ото дня, от часа к часу моя убежденность в том, что Гарри выживет, только крепла. Его ожоги затягивались крайне медленно, но никаких следов инфекции не было. Закрадывались подозрения, что травма головы могла привести не только к амнезии, но и к неврологическим последствиям, от которых пострадали двигательные возможности нижней части его тела. Но разум не притупился, и часть времени Гарри проводил в сознании. Глотал он самостоятельно и лишь один раз рискнул испытать мое терпение, отказавшись от воды. Иногда он бредил, и боль, казалось, не проходила – совсем наоборот, усиливалась, но жизненные показатели улучшались. Организм у него был сильным.

Он был сильным.

– Не можем же мы его тут вечно держать, – понизив голос, сказала я Джексону, высыпав пакетики с сахаром на маленький столик, за которым мы оба сидели. Обрывок бумаги, который я носила в кармане брюк и постоянно складывала, уже порвался на кусочки. Нужно было чем-то занять руки.

– Держать? – Джексон фыркнул. – Больно он нам тут нужен. С ним же возни выше крыши!

Справедливое замечание. Гарри (я все пыталась привыкнуть к этому новому имени), даже лишившись воспоминаний, не утратил хоторнского высокомерия, негласной, но неоспоримой уверенности в том, что весь мир просто обязан лечь к его ногам.

И совершенно напрасно. Я-то пресмыкаться совсем не привыкла.

– Скоро кому-то из нас придется выбраться в город: запасы на исходе, – тихо проговорила я. Впрочем, если бы объект моей ненависти проснулся, он бы все равно меня услышал. Площадь всего бункера составляла от силы шесть сотен квадратных футов[12].

– Под городом ты имеешь в виду не Роквэй-Вотч, – заметил Джексон и выразительно на меня взглянул.

Как я ни старалась отвлечься от мыслей о мире за пределами стен бункера, трудно было забыть об опасности нашего нынешнего положения. Если моя семья узнает, что, точнее, кого мы тут прячем, плохо дело.

Не поздоровится всем.

– Да, лучше наведаться в другое место, – тихо согласилась я и, взяв два пакетика с сахаром, поставила их на столешницу, соединив концы – получилось что-то вроде перевернутой буквы V. Пакетики удерживали равновесие с завидным успехом.

Я повернулась к матрасу. Во сне Гарри обманчиво казался настоящим ангелочком. Какой контраст: безупречное личико и страшные, кровоточащие ожоги на почерневшей коже, спрятанные под марлевыми повязками. Гарри мерно дышал. Я взяла еще два пакетика и продолжила строить замок, который мог обрушиться в любую секунду.

– Я сама съезжу за припасами, – объявила я. – Завтра.

Глава 10

– Мне нужно что-то покрепче, – заявил Гарри. Злость, снисходительность и боль слились в нем воедино. Наверняка он втайне обдумывал мое убийство.

Я пригвоздила его взглядом.

– А мне – чтобы ты не мешал работать, – отрезала я. Незадолго до этого я дала ему максимальную дозу обезболивающих, которые продаются без рецепта, но они у нас уже почти закончились. А вариант «что-то покрепче» был категорически исключен.

Я продолжила обрабатывать его ожоги. Прохладные компрессы на ключицы и руки. Далее – мазь с частичками серебра и марля. И то и другое тоже заканчивалось.

– Такое чувство, будто с меня заживо кожу сдирают, – скрипя зубами, пожаловался он.

Так проходила каждая перевязка: сперва боль делалась невыносимой, а затем потихоньку шла на спад. Пару минут я работала в тишине, а потом…

– Боль повсюду, – простонал Гарри, и голос у него был какой-то нечеловеческий – скорее даже звериный. Я уже собралась звать Джексона, чтобы помог усмирить моего пациента – а то еще нанесет себе непоправимый вред при его-то травмах, – но стоило нам с Гарри встретиться взглядами, и его тело расслабилось.

На этот раз, вместо того чтобы разглядывать его радужку, я обратила внимание, до чего же у него ясный взгляд, как серьезно он на меня смотрит, точно это я – пациент, а он – нечто совершенно иное.

– Правда? – тихо произнес он. Боль повсюду. Правда?

У меня сдавило грудь. Затхлый воздух застрял в легких, стоило только услышать его вопрос. Да, он прав. Боль повсюду. Поэтому я здесь. Вот от чего я прячусь.

Кэйли.

– Не отвлекай меня своими вопросами, – отрезала я и сама удивилась, до чего мой собственный голос похож на звериный стон. Я с детства приучилась прятать свои эмоции, становиться как можно меньше и незаметнее, но сейчас у меня не получалось.

Я ненавидела его, и в то же время спасала, и, чтобы хоть как-то это оправдать, еще пуще распаляла в себе ненависть.

Продолжай. Ты не закончила работу. Помягче. На несколько минут повисла блаженная тишина.

Гарри закрыл глаза.

– Ты строишь маленькие замки из пакетиков с сахаром.

Я сделала вид, будто его не слышу, но увы. Слышала, и еще как отчетливо.

– Милота, честное слово. Сахарные замки. – Изгиб губ не давал ясного ответа: что это – сарказм или искренность? – Ты веришь в сказки, Анна Слева Направо и Справа Налево?

Ну вот, опять это дурацкое прозвище. Да он прямо-таки одержим палиндромами.

Я открыла банку с кремом.

– Я верю в злодеев, – равнодушно ответила я.

– Злодеев, – повторил он и выдохнул. По лицу пробежала тень боли, задев скулы, брови, челюсть, такая отчетливая, что я глаз не смогла отвести. – Забавно. Я ни черта о себе не помню, но с удовольствием бы за это выпил.

Даже не сомневаюсь. Возможно, когда он просил что-нибудь покрепче, дело было не только в боли. Он хотел таблеток и спиртного. Озноба и судорог я у него не замечала, так что ломки, возможно, и не было. Во всяком случае, физической.

– Кроме воды, ты ничего пить не будешь, – стальным голосом отчеканила я.

И если после этих слов я стала для него злодейкой… прекрасно.

Глава 11

Когда я собралась в город и вышла на улицу, Джексон выскользнул за мной. Ему явно хотелось мне что-то сказать. Я немного выждала.

– Не мне тебе про секреты рассказывать, Анна, – сказал он, не изменяя своей манере. Сама угроза осталась непроизнесенной, но остро чувствовалась. Никто не должен знать обо всем этом.

– Если разболтать и так некому, то какой же это секрет, – ответила я. Так, очередной повод вспомнить о своем одиночестве.

Которое я давно приручила.

Я прошла пешком три мили, а потом на двух автобусах добралась до сетевой аптеки в городке, где меня никто не знал. На мне была широкая фланелевая рубашка и медицинские брюки – те самые, в которых я ходила уже не первый день. Никто не обращал на меня особого внимания.

Оплатить покупки я собиралась наличными. Работала я с четырнадцати лет и до самого переезда, и стажировка, на которую меня взяли на втором курсе, тоже была оплачиваемой. Денег на ежемесячную оплату квартиры хватало, и семейная привычка всегда хранить при себе наличку тоже давала свои плоды. Никто из Руни не держал денег на банковской карте – исключая случаи, когда зачем-то нужно было оставить бумажный след.

Была еще одна мера предосторожности – вдобавок к нужным нам лекарствам я набрала еще всякой всячины: дезодорант, батончик на перекус, прокладки, импульсивно схватила блокнот на спирали, набор ручек и колоду карт.

В очередь встала к кассиру-мужчине и первыми на ленту выложила именно прокладки. После этого он уже особо не присматривался к остальным покупкам.

Через два с половиной часа, когда я зашла в бункер Джексона, я застала своего пациента в необычном положении: он слегка приподнялся на матрасе, ровно настолько, чтобы удобнее было осушить стакан с виски.

– Соскучилась? – иронично поинтересовался у меня Гарри.

Я возмущенно уставилась на Джексона.

– У нас таблетки закончились, – проворчал он в свое оправдание.

– Вот пополнение, – процедила я и бросила на пол пакеты из аптеки. – Удачи.

Просто чудесно. Я из кожи вон лезу, чтобы спасти эту неблагодарную тварь, а он набухивается себе спокойненько.

Я поспешила к выходу. За спиной раздался гулкий, слегка вялый от виски голос:

– Бородач, не волнуйся. Она вернется.

Глава 12

Я не была у себя в квартире несколько дней. Наверное, будь я нормальным человеком, мое исчезновение бы заметили, вот только, по сути, я мало чем отличалась от Джексона с его тягой к отшельничеству. Я переступила порог в твердой уверенности, что никто меня не хватился, и вдруг увидела записку.

На листе заглавными буквами было выведено имя моей сестры. КЭЙЛИ. Чуть ниже значилось время, старательно подчеркнутое тяжелой рукой: 8 вечера.

Кто и когда подбросил записку, я не знала, но ни капли не сомневалась, что ее написала мать – и что игнорировать это послание не стоит. В лучшем случае в нем говорилось о сегодняшнем вечере. В худшем – если я все-таки пропустила общий сбор – нужно было срочно придумывать правдоподобное объяснение, где же я пропадала.

В восьмом часу я пошла к машине. А когда свернула на грунтовку, которая вела в тупик, где и стоял дом Руни, сразу поняла, что ничего не пропустила. И что на встречу позвали не только меня.

Намечался семейный сбор.

Я вошла в дом. На кухне сидели мои родители и еще с десяток родственников. На плите и на кухонной стойке были расставлены угощения – их тут было целое море. Все были одеты в черное. И только я явилась в джинсах и застиранной серой толстовке. Никто не обращал на это особого внимания, пока мать ко мне не повернулась. Тогда все мгновенно изменилось.

Если Иден Руни что-то замечала, никто не оставался в стороне.

– Рада, что ты выбралась на поминки родной сестры, – непроницаемым тоном проговорила мать. – Надеюсь, желтушные репортеры тебя не атаковали на входе.

Репортеры? Давний инстинкт потребовал скрыть даже тень изумления.

– Я никого не видела.

– Ну надо же, – произнесла мать и едва заметно улыбнулась уголками губ. Я невольно подумала о том, как изощренно моя семья умеет избавляться от нежеланных гостей.

– А где собаки? – спросила я.

– Это частная территория, – подметила мать. Ох уж этот ее талант отвечать на вопросы, не отвечая на них. – Не моя вина, если кто-то игнорирует знак «Вход воспрещен».

Никто из местных журналистов (ни из нашего городка, ни из соседних) не пошел бы на такой риск. Так ведь и новость не рядовая, сообразила я. И почему я раньше не подумала о том, что пожар на острове Хоторнов попадет на первые полосы газет по всей стране?

А может, и по всему миру…

Частный остров. Трагедия миллиардера. Юные жизни, оборвавшиеся так рано. Я постаралась не думать о том, какой медиацирк начнется после возвращения Тоби Хоторна, и сосредоточилась на других словах матери.

Сегодня – поминки моей родной сестры.

Руни похорон никогда не устраивали. Тела всегда сжигали – легально или еще как-нибудь, – чтобы никаких улик не осталось. Кэйли уже обратилась в пепел, так что вопрос уже улажен. Не будет ни официального захоронения, ни могилы, ни проповеди, ни священника.

В нашей семье устраивались только поминки.

– Ей бы не понравилось, что все в черном, – заметила я, нарушив правило невидимости номер сто один: всегда отмалчиваться.

– Думаешь, серый ей бы больше понравился? – спросила мать. Голос у нее был бесцветный, но во взгляде сквозило что-то почти человечное.

– Вряд ли, – признала я. Скорее всего, Кэйли пришла бы в ужас при виде моей толстовки.

Красотка. Само изящество. Кэйли смотрела на меня особенным взглядом. Видела во мне то, чего не замечала я сама.

Мать внимательно посмотрела на меня, потом поднялась и подошла ближе.

– Анна, я тебя знаю, – начала она, и я испугалась, что она о чем-то догадывается, но тут последовало неожиданное: – Тебе нужно услышать правду от меня. – Мать заглянула мне в глаза. – Она погибла.

Нет, она не догадывалась, где я пропадала, чем занималась и кому помогала. Но знала, что, пока сама не скажет мне эти жуткие слова, я не смогу – не смогу, не смогу – до конца принять смерть Кэйли.

Я знала, что ее больше нет. Чувствовала это. Но вот уже много дней скрывалась от этого осознания.

– Знаю, – хрипло ответила я.

– Знаешь, Анна? – Она изучающе смотрела на меня. Нетрудно было догадаться, что она ищет в моем взгляде. Пламя. Гнев. Иден Руни надеялась рассмотреть во мне хоть искорку ярости, хоть каплю желания отомстить.

А я все это скрывала. Не важно, что все эти чувства были мне знакомы. Не важно, что все они обрушивались на меня каждый раз, когда я смотрела на Тоби Хоторна, не успев напомнить себе, что передо мной Гарри.

Нет. Я не маменькина дочка.

– Иден. – Из-за спины матери послышался непривычно мягкий голос отца. – Пусть девочка поест.

Стоило мне выйти из кухни, и на меня тут же перестали обращать внимание. Вскоре я забрела в маленькую комнатку, где собрались мои дяди, «дяди», кузены и «кузены», чтобы перетереть злободневные темы и выпить пивка.

– …посредники. Минимум трое из них на Хоторнов работают!

Беседа была в самом разгаре. Контекст оставался для меня туманным. Участники разговора один за другим накидывали новые подробности.

– Копы гребаные нас отшили. Видимо, предложеньице получше поступило.

– Вот если б полиция штата не вмешалась, никаких бы проблем не возникло.

– Чертовы федералы тоже уши навострили.

Мне было ни капельки не интересно, но я понимала: если уйду, привлеку лишнее внимание.

– Так и что же?! – рявкнул Рори, брызжа слюной. – Им все с рук сойдет, только потому что денежек много? Мы позволим им такое писать о нашей Кэйли? – Он гневно швырнул на стол газету.

Мне вспомнились жалобы матери на репортеров и слова, сказанные отцом несколько дней назад: всю вину теперь свалят на нее. Вот увидишь, так и будет.

Я вынырнула из тени – возможно, это была ошибка, но все ошибки, которые я совершала, были сделаны ради Кэйли. Я потянулась за газетой и быстро прочла статью на первой странице.

Картина, которая в ней обрисовывалась, была однозначной донельзя: неблагополучный подросток – наркоманка с приводами в полицию. Трое юношей, которых могло ждать блистательное будущее, если бы не безвременная гибель.

– Они винят в пожаре Кэйли! – сказала я вслух. Но ведь трое парней сами решили отправиться на остров – себе на беду, да еще керосин с собой прихватили…

– Чушь полная, – прорычал Рори. – Зря Иден мне не позволила…

– Рори, – остановил кузена его отец, когда в комнату зашла моя мать.

– Как по мне, конкретно эта проблема решилась сама собой, – медленно проговорила она. – Мальчишки мертвы. Мусор, так сказать, вынес сам себя.

Я опять вспомнила, как обрабатывала ожоги Тоби Хоторну. Гарри. Это имя помогало возвести в сознании прочную стену. Его зовут Гарри. Он никого в этой комнате не интересует. Он никто.

– Анна, ты что, язык проглотила? – неожиданно спросил Рори, и его голос сочился обидой и негодованием. Еще бы: ведь я видела его слабым, наказанным. Такое мне простят не скоро, особенно теперь, когда моя мать снова его заткнула.

Я недолго раздумывала над ответом. Всего-то и нужно было, что притвориться, что я не предаю свою семью каждую секунду своего существования.

– Мы на поминки собрались, – начала я. Руни одинаково хорошо умели и мстить и скорбеть. – Кэйли была… – Ну как, как описать ее словами? – Она умела любить, – тихо произнесла я.

Моя сестра никогда никого не отталкивала. Она любила свою семью, хоть та и состояла сплошь из монстров.

– Когда Кэйли родилась, сразу же заорала во все горло, – сказала мать. Пришел и ее черед говорить скорбные речи. – А первый раз она улыбнулась в пять недель. И с тех пор улыбка не сходила с ее лица.

Рори внимательно взглянул на меня, а потом поднял свой стакан с пивом.

– За Кэйли, – громко процедил он.

Все подхватили этот тост. Кто-то сунул и мне бутылку.

– За Кэйли, – прошептала я.

Через несколько часов, когда всех уже порядком развезло, я тайком выскользнула из дома, в котором прошло мое детство. По пути к машине я думала о том, что теперь, после смерти Кэйли, меня уже ничто не держит в Роквэй-Вотч и можно в любой момент сесть за руль, поехать на восток, чтобы больше уже не вернуться. Можно перевестись в колледж в тысяче миль отсюда, так далеко, что семья решит не тратить силы на то, чтобы меня вернуть.

После смерти Кэйли родня, наверное, не слишком-то удивится моему побегу. Главное – просто уехать.

Но почему же я в итоге поехала не на восток, а к себе в квартиру? Почему пошла в душ и долго ревела под струями воды, вместо того чтобы свалить поскорее из этой чертовой дыры? А потом вышла из душа, оделась и решила вернуться в барак?

К нему?

Глава 13

– Вы бухали, – с укором сказала я, как только Джексон впустил меня внутрь. От рыбака так несло, что, казалось, я попала на ликеро-водочный завод.

– Ну, Гарри ты бухать запретила, – напомнил он и пожал плечами. – Тут уж одно из двух: или самому допить, или выливать, – пояснил он таким тоном, что сразу стало понятно: вариант «выливать» всерьез никогда не рассматривался.

Ладно, подумала я, даже к лучшему, что Джексон напился. Будь он трезв, наверняка бы заметил красные пятна на моих щеках, воспаленные глаза.

Кэйли всегда плакала красиво – чего ну никак не сказать обо мне.

Через несколько минут Джексон отрубился. Гарри тоже крепко спал. Я опустилась на пол рядом с его матрасом и подытожила в уме все, что услышала на поминках. Отец моего пациента, миллиардер Тобиас Хоторн, выслал в Роквэй-Вотч своих людей, чтобы замять скандал. А это означало, что у меня появилась прекрасная возможность избавиться от бремени, разлегшегося на соседнем матрасе. Для этого нужно было как-то связаться с одним из агентов Хоторна. И тогда за считаные часы, если не за минуты, дорогого наследничка перевезут на вертолете в какую-нибудь элитную клинику в сотнях миль отсюда, и моя семья будет ему уже не страшна.

Я вспомнила о прессе и попыталась представить, как журналисты обставят воскрешение Тоби Хоторна. «Предположит ли хоть кто-нибудь, что ты причастен к пожару? – тихо спрашивала я. – Свалишь ли ты все на «трудного подростка»?»

Ярость, которую я сдерживала в присутствии матери, снова пробудилась и захватила тело. Ладони сжались в кулаки, мышцы в животе налились свинцом. Зубы сжались так, что аж челюсть свело. Невыносимо было думать, какой моя сестра запомнится этому миру.

Ненавижу тебя. Эти слова заземляли, притупляли боль. Я повторяла их снова и снова, опустив ладонь Гарри на грудь – туда, где не было ожогов.

Ненавижу тебя.

Ненавижу тебя.

Ненавижу.

И тут я услышала едва различимое бормотание. Я тут же отдернула руку и схватилась за край матраса. В комнате было темно, но я слышала, как он шевелит губами. Увы, разобрать слов не получилось. А потом он начал дергаться. Извиваться.

«Знать бы, когда он в последний раз пил обезболивающее», – подумала я.

Знать бы, почему меня это заботит.

Я взяла с пола фонарик и включила его. Мой пациент лежал с закрытыми глазами, а его голова дергалась из стороны в сторону – так резко, что все тело подрагивало от этих движений.

Ожоги. Обездвиживать его мне не хотелось.

– Проснись, – сказала я, пытаясь совладать с гневом.

Он не проснулся.

– Просыпайся!

Его губы снова зашевелились, а голос стал чуть громче – настолько, что получилось разобрать слова.

– Дерево…

Теперь уже главный злодей в моей жизни не просто извивался. А рисковал навредить самому себе.

Я поймала ладонями его лицо. Большие пальцы легли на скулы.

– Не в мою смену, придурок.

Мне пришлось напрячь все силы, чтобы обездвижить его голову, а через пару мгновений и тело замерло.

– Дерево – это яд, – произнес он и распахнул глаза. Наши взгляды тут же встретились. Я выронила фонарик на матрас. Его тонкий луч почти не рассеивал тьму, но мне удалось разглядеть – а может, представить – каждый изгиб лица Тоби Хоторна. Челюсть, будто высеченную из гранита. Острые как лезвие скулы. Глубоко посаженные глаза.

Боли я в них не увидела. Только ярость, отчаяние и что-то еще. На миг мне даже показалось, будто я смотрю в зеркало.

А потом он окончательно проснулся. Выражение лица переменилось, точно гладь озера под порывами ветра, и губы снова зашевелились.

– Танат… – прошептал он.

Я сперва решила, что мне почудилось, но потом снова услышала его голос, пробивающийся сквозь тьму, ничуть не рассеявшуюся от слабого света фонарика.

– Доход. Мадам. Потоп, – перечислил Гарри, не сводя с меня глаз цвета ночного леса. – Ротатор. Шабаш.

Этот самодовольный ублюдок перечислял слова-палиндромы. Прибить его захотелось еще сильнее.

Глава 14

Скоро мне разрешили вернуться в больницу. И я пошла. Я много работала. Иногда спала.

Но снова и снова возвращалась к Джексону.

Я решила, что не стоит выходить на связь с посредниками Тобиаса Хоторна. Как только станет известно, что наследник Хоторнов выжил, все, включая мою мать, тут же зададутся вопросом – как. Я боялась, как бы команда миллиардера не прислала свой вертолет прямо к скалам, у которых стоял бункер Джексона. Подставлять его под удар мне совсем не хотелось. Оставался единственный вариант: подлечить моего пациента до такой степени, чтобы его и самой можно было транспортировать.

Девять раз из десяти у меня получалось думать о нем как о Гарри. Но тот единственный раз, когда это не выходило, высасывал из меня все соки. Я готова была поклясться, что главная тягота моего существования безошибочно чувствует, когда мне в голову приходит его настоящее имя – пускай сам он его, судя по всему, не помнил.

– Червы или пики? – спросил Гарри, даже не потрудившись открыть глаза. Его голос уже полностью восстановился от воздействия огня и дыма, и в нем появилось что-то плавное, текучее, шелковое; он одновременно и ласкал слух, и лениво царапал его, и игнорировать его было совершенно невозможно, что страшно меня раздражало.

– Тебе интересно, что мне больше нравится? – уточнила я, размазывая крем по воспаленной, красной коже на бицепсе. Ожоги второй степени уже выглядели гораздо лучше. А вот те, что алели на груди, заживали плохо. Я сосредоточилась на работе – лишь бы не думать о нем и не чувствовать под своими уверенными, бережными пальцами его мускулы. – Я бы предпочла пики.

– Чтоб заколоть врагов насмерть?

Крем был ужасно жгучий, но по изгибу губ Гарри сложно было понять, больно ли ему. «Ты бы так не шутил, если б знал, что у меня отнял», – подумала я.

Еще у Гарри имелась отвратительная привычка в упор не замечать моего молчания.

– Ладно, не будем про твои преступные замыслы, – продолжал он как ни в чем не бывало. – Я вообще-то про карточные игры спрашивал. Ты же купила колоду. Наверное, замки из карт всяко круче, чем из пакетиков сахара.

Казалось, ему особенно приятно постоянно напоминать мне, что он все видит, все замечает.

– Так скажи же мне, Анна Слева Направо и Справа Налево, – скрипучим и в то же время шелковистым голосом произнес он. – Какой он, твой яд? Червы или пики? Что выберешь?

Яд. Это слово напомнило о фразе, сказанной им во сне. Дерево – это яд…

– Ничего, – проворчала я, мысленно раздавив это воспоминание, как букашку. – Некогда мне в твои игры играть. У меня полно дел. – Я переместилась от бицепса к ключице – значительно ближе к груди.

Гарри шумно вздохнул, стиснув зубы, но боль ненадолго отвлекла его от разговора.

– Если так ненавидишь игры, почему не хочешь мне рассказать, почему я до сих пор здесь торчу?

«Здесь – это на этом свете? Или в бараке?» – подумала я, но уточнять не стала.

– В наказание за мои грехи смертные, – только и проворчала я.

Он резко выдохнул – почти хохотнул.

– Почему я здесь, а не в больнице, mentirosa?

Я быстро раскусила его игру.

– Это «лгунья» по-испански? – предположила я.

Он ни подтвердил, ни опроверг мою догадку.

– Это из-за меня или из-за тебя? – не отставал он.

– Из-за нас обоих, – отрезала я.

Он наконец открыл глаза.

– Ну наконец-то чистая правда, – заметил он. Во взгляде Тоби Хоторна неизменно читалась власть.

– В больнице тебе находиться опасно, – сказала я и тут же поспешила снова возвести в сознании стену, убедить себя, что передо мной просто Гарри.

– Нельзя вот так вбросить такое и больше ничего не пояснять, Анна Слева Направо и Справа Налево.

«Еще как можно», – подумала я, поправляя марлевую повязку.

– Готово.

– До следующего раза, – помрачневшим тоном произнес он, а потом расплылся в улыбке, опасной, как наточенное лезвие. Доверять ей точно не стоило. – Будет так обидно, если в попытках встать с постели я покалечу себя, а заодно и старания твои перечеркну.

Я скрестила руки на груди.

– Да ты все равно далеко уйти не успеешь. Мигом сознание потеряешь от боли.

– Кажется, мне нужна утка, – с хитрецой произнес он. – Вот-вот приспичит!

– Джексон скоро вернется.

– Может, я хочу, чтобы именно ты мне помогла.

– А может, просто блефуешь, – предположила я.

– Блефую, – повторил Гарри, смакуя это слово. – Может, тогда в покер сыгранем? Всего один раунд.

Что-то подсказывало: если я сейчас откажусь, он со мной поквитается. Ну или с собой.

– Ладно, один так один, – отчеканила я.

– Давай в пятикарточный? – предложил он. Я уловила в голосе легкий техасский акцент.

– Ладно, – процедила я, взяла колоду, перетасовала и раздала карты. Что ж, победа над ним будет иметь терапевтический эффект. Я посмотрела, какие карты мне выпали, и две из них отложила лицом вниз на самый край матраса. – Возьму две.

Пока я брала дополнительные карты из колоды, Гарри приоткрыл глаза – едва-едва, но я готова была поклясться, что он видит все. Ни одна мелочь от него не укроется.

– А я воздержусь, – тихо проговорил он.

Опять блефуешь. Я потянулась за следующей картой, но тут он меня остановил:

– Нет-нет-нет, Анна Слева Направо и Справа Налево, погоди. Сперва сделай ставку.

– Ну уж нет, – проворчала я. – Обойдешься.

– А давай так. Если я выиграю, ты мне дашь лист бумаги. – Это предложение застало меня врасплох. При всей своей неоднозначности Гарри точно никак не мог сойти за скромнягу.

– А если я выиграю, что ты мне дашь? – парировала я.

– Подарю тебе тишину, – тотчас ответил он. – Целый день буду помалкивать.

Целый день без его докучливых комментариев! Звучит соблазнительно!

– Два дня, – начала торговаться я.

Гарри едва заметно кивнул.

– Принято.

Я показала свои карты.

– Две пары. Короли, – объявила я.

– И у меня две, – эхом повторил он и положил свои карты рядом с моими. – Вальты. – И снова едва заметная, лукавая улыбка. – Кажется, ты победила!

Прозвучало это зловеще.

Глава 15

Потом у меня выпало два долгих дежурства в больнице, так что некогда было насладиться наградой. Но Гарри остался верен своему обещанию и в ночь, когда я вернулась и стала делать ему перевязку, не позволил себе ни одного насмешливого комментария, как и на следующую.

Он просто молча наблюдал за мной, так внимательно и неотрывно, что я прямо-таки кожей чувствовала его взгляд, такой же плавный и шелковый, как голос, которому он не давал волю. Но чем пристальнее он меня разглядывал, тем упорнее я пыталась сконцентрироваться на работе – и ни на чем больше.

Рана на голове затянулась. Вокруг нее начали отрастать волосы. В этом месте они были гораздо темнее, чем у рыжевато-каштановых кончиков – наверное, потому что те выгорели на солнце. На ощупь новые волоски были удивительно жесткими. Впрочем, с чего бы им быть мягкими?

И с чего мне вообще их трогать.

Ожоги третьей степени на груди внушали мне опасения. Они все никак не хотели заживать, в отличие от остальных. Некоторые участки кожи пугающе побелели, некоторые, наоборот, почернели. У самого края раны, где ожог третьей степени плавно переходил в ожог второй, образовались страшные волдыри. Нервные окончания чувствительности не утратили, так что боль, наверное, была умопомрачительной, но больше всего меня пугала область в самом центре торса – именно там повреждения могли быть глубокими и спровоцировать развитие инфекции.

Я закончила работу и отвернулась, но ни капли не сомневалась, что он по-прежнему на меня смотрит, в его темно-зеленых глазах плещется боль, а на губах играет усмешка.

Когда дни тишины миновали, Гарри, видимо, решил за них отыграться – и завести разговор.

– Ты работаешь в больнице, – начал он.

– Блестящее умозаключение.

– Вот сейчас обидно было, Анна Слева Направо и Справа Налево.

– Не зови меня так.

Гарри задержал взгляд на моих губах и едва заметно улыбнулся.

– Мне кажется, ты не прочь еще что-нибудь выиграть.

Джексон оставил меня вдвоем с нашим пациентом. У меня выпал выходной в больнице, а рыбаку нужно было на что-то жить, и он поплыл работать. Я понимала: чем лучше у него получится выдерживать привычную рутину, тем ниже вероятность, что он привлечет к нам внимание. Правда, меня это напрочь лишало свободы. Я должна была сидеть в бункере и присматривать за Гарри.

Оставлять моего пациента в одиночестве было рискованно.

– В пятикарточном покере? – спросила я. – Давай так: если выиграю я, ты засунешь это дурацкое прозвище куда подальше и три дня не будешь ни говорить со мной, ни пялиться.

– Не пялиться? Какая высокая цена. – Он скользнул взглядом по моему лицу: глазам, губам, скулам, вновь по глазам. – А ты мне что взамен?

Я скрестила руки на груди.

– Лист бумаги.

– Какая жесткая сделка! – Он нарочито медленно улыбнулся. – Ладно, принимаю твои условия.

Я раздала карты. Посмотрела, что выпало мне, и решила лишний раз не рисковать – ведь соперник точно пойдет другим путем. Положила две карты лицевой стороной вниз.

– Вечно забираешь по две, – подметил он с нескрываемым удовольствием. Это уже перебор, ей-богу.

– Дай угадаю, – сказала я. – А тебе ни одна не нужна.

– Любишь ошибаться? – парировал он, взяв из колоды еще две карты. Как только он посмотрел, что ему досталось, по лицу разлилось торжествующее выражение. Все это не сулило мне ничего доброго.

– Вскрываемся, – скомандовала я.

Гарри показал свои карты.

– Фулл-хаус.

Я выложила свою пару тузов.

– Вот это поворот, Анна Слева Направо и Справа Налево. Прозвище остается.

Я подошла к столу, вырвала лист из блокнота, купленного в аптеке, вернулась к матрасу и швырнула его. Лист приземлился по соседству с лицом Гарри.

– Я тебя чем-то обидел, лгунья моя?

«Вовсе я не твоя», – подумала я, но вслух этого не сказала. Мое спокойствие было непоколебимым. Непобедимым.

– Тебе список продиктовать? Хочешь?

Он ответил не сразу – словно вертел мой вопрос в голове, как вертел когда-то в ловких пальцах кусочек мела.

– По-моему, я уже не в состоянии хоть чего-то хотеть, – ответил он наконец, и его голос был тихим и глубоким, как затишье перед бурей, как волны под покровом ночи.

И тут стены, которые я так старательно возводила в своем сознании, в один момент обрушились. Я увидела перед собой того же парня, с которым мы встретились в баре, того, что поставил свой стакан на самый край стола, чтобы проверить, упадет ли он, твердо зная, что этого не случится. Парня, который даже тогда уделил мне слишком много внимания. Парня, который купил керосин. Тоби.

А потом я подумала о моей сестре, бесстрашной, улыбчивой, так любящей танцевать. Представила, как ее объяло пламя.

Я встала и отошла подальше от парня, лежащего на матрасе. «Пока не вернется Джексон, уйти нельзя, – подумала я. – И если не я буду направлять разговор, контроль останется у него».

Гарри. Представь, что перед тобой просто Гарри.

– А что это было за дерево? – спросила я тихим, ровным голосом – вероятно, именно это от меня и ожидалось.

– Это какая-то загадка? – спросил он, и по тону сразу стало ясно: Гарри обожает загадки.

– Ты говоришь во сне, – сказала я и тут же подумала: «Интересно, услышит ли он за моим внешним спокойствием ту ярость, которую я чувствую всякий раз, когда имя сестры проносится на задворках памяти?»

– Говорю во сне? – повторил Гарри почти так же сухо, как я. – О дереве?

– Причем отравленном, видимо, – продолжала я.

Гарри ответил незамедлительно, тем же тихим, глубоким голосом, каким рассуждал про желания.

– Как и мы все?

Глава 16

В свой следующий выходной я приехала к бункеру только после заката. Металлическая дверь была слегка приоткрыта.

Такого еще ни разу не было! С тяжело колотящимся сердцем я распахнула дверь и увидела, что Джексон отчаянно пытается поднять Гарри с пола – а тот яростно сопротивляется, выпучив глаза, как безумец.

Я тут же подумала про ожоги – еще немного, и тоненькая, едва наросшая на раны кожица порвется и все лечение обернется прахом. Еще чего, придурок.

– Прекратите! – крикнула я, не успев осознать, что делаю. – Немедленно!

Принц агонии неожиданно замер – было в этом даже что-то зловещее.

– А тебя всегда все слушаются, не-медсестра Анна?

Джексон смотрел на него так, будто подумывает об убийстве. В этом он был не одинок. Мое сердце по-прежнему оглушительно стучало о ребра. Когда я увидела приоткрытую дверь, в голове сразу же мелькнула мысль, что моя семья нашла барак.

Нашла его.

– Сложный вопрос, – сказала я, не сводя глаз с Гарри. – Я обычно помалкиваю.

– И как, помогает? – с очередной ухмылкой уточнил он. Боже, сколько же у него еще хитрых улыбок в запасе?

– Обычно да, – отрезала я. Но не с тобой. – Марш в постель, – скомандовала я, и мы вместе с Джексоном уложили Гарри на матрас.

– Не в моих правилах отклонять предложения хорошеньких девушек, – мрачно подметил Гарри, – особенно если в них упоминается слово «постель».

Трудно сказать, что задело меня сильнее – «постельный» намек или то, что он назвал меня хорошенькой – таким тоном, будто это был искренний комплимент.

– Разберись с ним, – рявкнул мне Джексон.

Ответить я не успела – рыбак пулей поспешил к выходу.

Я кинулась за ним.

– Что случилось? – спросила я, не дав Джексону Карри раствориться в ночи.

– Этот упрямый сукин сын решил встать. И пройтись. И упал. – Силуэт Джексона трудно было разглядеть в лунном свете. – А потом как психанет.

Почему-то меня совсем не удивила новость о том, что Тоби Хоторну тяжело принимать неудачу.

Я вышла на крыльцо, понимая, что уйти дальше никак не могу, не могу оставить Тоби, нет, Гарри – думай, что это Гарри, – одного.

– Джексон, а мы правильно поступаем? – прошептала я во тьму, неожиданно для самой себя.

– Иногда нет никакого «правильно». Есть только Смерть и попытки ее прогнать.

– Ее? – переспросила я.

– Ага. Смерть – та еще стерва.

Я вернулась в барак. Гарри неподвижно лежал на матрасе, раскинув длинные руки и ноги. Мышцы в них взбухли – и во всем теле читалось напряжение. Глаза были закрыты. Он походил на прекрасную скульптуру, выбитую в граните яростной рукой гения. Но, когда я подошла чуть ближе, я увидела, что на его лице блестит влага. Новая слезинка отделилась от глаза и пробежала по щеке до самой челюсти.

Может, он и сам не замечает, что плачет. От боли? Из-за неудачи? Из-за того, что заперт в этих стенах? Не проронив ни слова, я стала его осматривать, чтобы оценить степень урона. Он тоже молчал, пока я не закончила.

– Ну что ж, получается, придется еще побыть у вас в плену, – наконец сорвалось с его губ.

Про плен он сказал дрогнувшим, колючим голосом, и я попыталась поставить себя на его место. И впрямь незавидная участь: потерять память, мучиться от страшной боли, да еще угодить в руки к незнакомцам.

– Поверь мне, как только ты окрепнешь настолько, что тебя можно будет транспортировать, я с огромным удовольствием увезу тебя за триста миль отсюда и высажу, а дальше сам будешь выкручиваться.

– Удивительно, но я тебе верю. Наверное, я мазохист или вроде того. – Он выдержал долгую паузу, а потом спросил: – А зачем уезжать за триста миль?

Честный ответ дался мне удивительно легко.

– Некоторые люди хотели твоей смерти. И пока что все они думают, что ты уже погиб.

– Вряд ли ты мне расскажешь, кто эти самые люди и почему хотят ускорить мою трагичную, неизбежную гибель…

Слезы по-прежнему бежали у него из глаз, только не градом, а по одной. Должно быть, правда от боли.

Я потянулась за таблетками.

– Знал бы ты, кто ты такой, – небрежно бросила я и стала проверять табличку, которую по моей просьбе вел Джексон – он записывал туда лекарства, которые давал Гарри. Я взяла упаковку с нужными таблетками и достала из нее на две больше, чем обычно. Этот препарат был полегче предыдущих, тут не так страшно было перебрать с дозировкой.

Гарри проглотил таблетки одну за другой, несколько раз коснувшись губами кончиков моих пальцев. В эти секунды я старалась ни в коем случае на него не смотреть. Отведя взгляд, я заметила на полу рядом лист бумаги и нагнулась, чтобы получше его разглядеть.

На нем неровным, небрежным почерком было нацарапано два слова: бурбон и лимоны.

– Это еще что такое? – спросила я.

Боль волнами разливалась по его телу, но не смогла стереть усмешки с губ.

– Список покупок, – ответил он и, подняв правую руку, похлопал по краю матраса. – Садись!

Нет, он точно хотел, чтобы я его убила.

– Не куплю я тебе ни бурбона, ни лимонов!

Зачем ему вообще понадобились лимоны, черт возьми?

– Знаешь, как говорят: когда жизнь подбрасывает лимоны, сделай лимонад, – заметил он. В голосе слышалась не только боль – было в нем что-то дразнящее, нарочитое.

Я стала ждать, пока подействуют обезболивающие. Потом подошла к столу, вырвала из блокнота еще одну страницу и стала складывать. Прошло несколько часов. Гарри почти не двигался и ничего не говорил – но оставался в сознании.

Только когда снаружи послышались шаги Джексона, мой пациент снова подал голос.

– На друга злился своего; излил я гнев – и нет его, – проговорил он певуче и вместе с тем – мрачно. – И на врага гнев в сердце нес, но промолчал, и гнев возрос.

Что-то подсказывало, что он говорит далеко не своими словами.

– Я не понимаю, – сказала я.

– Готов поспорить, что это не так, моя маленькая лгунья, – выдохнув, прошептал он.

Глава 17

Я держалась несколько дней, а потом все же вбила в поисковик слова, которые произнес Гарри. Оказалось, что он цитировал стихотворение, причем довольно старое. Автора звали Уильям Блейк. Стихотворение посвящалось мести. Я раз десять прочла его от начала и до конца и, как Гарри и предсказывал, поняла все.

Прочувствовала каждое слово.

Называлось оно «Ядовитое дерево».

В тот вечер после смены я пошла за продуктами. Лекарств сегодня в списке покупок не значилось, так что я решила не заморачиваться и обойтись без марафона в три мили и поездки на двух автобусах и выбрала супермаркет у больницы. Только когда я встала со своими покупками в очередь на кассу, я поняла, что за мной следят.

За мной встал мужчина. В слишком уж новых джинсах и простой футболке – было заметно, что он чувствует себя в ней неловко, будто больше привык носить костюмы. Он внимательно меня разглядывал – не как страницу в раскрытой книге, а, скорее, как молекулу под микроскопом.

Интересно, подумала я, кто он. Уж не посредник ли Тобиаса Хоторна? И если так, почему задержался в городе? А может, это репортер, решивший дождаться, пока новость о пожаре сойдет с первых полос, и представить ситуацию под другим углом.

Как бы там ни было, я решила не показывать, что заметила его интерес. Он дождался, пока кассирша начнет пробивать мои покупки, и только тогда заговорил:

– Мне тут сказали, что ты Руни.

Я рассовывала продукты по пакетам, не поднимая на него глаз.

– Не стоит верить всему, что говорят.

Я вернулась к себе в квартиру и выждала какое-то время – я боялась, что за мной по-прежнему ведется слежка. По пути к маяку я через каждый десяток шагов тревожно оглядывалась, но в бараке ни словом не обмолвилась о подозрительном мужчине из магазина. Только принялась молча распаковывать покупки.

– Где мои лимоны? – спросил Гарри со своего матраса.

Джексон подошел ко мне и, понизив голос, спросил:

– А где бурбон?

Я едва заметно покачала головой. Бурбона я не купила.

– Ему больно, Анна. – Джексон и в лучшие времена не славился красноречием, а сейчас ему тем более было не до витиеватых фразочек. – Ему все хуже, – без обиняков заявил он. – Все хреновее и хреновее.

– Так быть не должно, – тихо ответила я. Правда же? С непривычной робостью я подошла к пациенту.

– Не трогай меня, – сказал он. В этот раз в голосе не было ни плавности, ни мрачности, ни многозначительности.

Черт, ну почему я не купила ему этот гребаный бурбон?!

Я коснулась ладонью его щеки, а другую руку положила на лоб. Какой горячий.

– Не особо-то и хочется, честное слово, – пробормотала я, а сама продолжила осматривать и ощупывать раны.

Уже скоро стало понятно, что любое прикосновение, даже самое что ни на есть бережное, причиняет ему нестерпимую боль.

Что-то не так. Я проверила все, кроме ожогов на груди. Пока я собиралась с духом для этого рывка, взгляд зацепился за что-то у самого краешка матраса. Там лежал крошечный, причудливый бумажный кубик. Этот лист он раз тридцать сложил, а то и больше.

– Это ты сложил, – сказала я отнюдь не с вопросительной интонацией.

– Ага, бумагу у Джексона выиграл, – отозвался Гарри. Он смотрел на меня слегка остекленевшими глазами.

Я снова коснулась его лица, и подозрения подтвердились. У него жар.

– Вопрос вот в чем, Анна Слева Направо и Справа Налево, – хрипло прошептал Гарри. – Сможешь ли ты развернуть его, не порвав бумагу?

Пока он не забылся прерывистым сном, я не притрагивалась к кубику. К этому моменту я уже успела осмотреть ожоги на груди.

И увиденное меня совсем не обрадовало.

Глава 18

На следующий день, в обеденный перерыв, я пошла не в столовую, а в отделение неотложной помощи. Неподалеку от входа стоял торговый автомат – и я направилась к нему. Подобраться ближе к приемному покою и не вызвать подозрений у меня вряд ли бы получилось.

Нужно было придумать, как мне проникнуть за двойные двери. Как поговорить с кем-то из травмпункта. А главное – как вынести тайком приличный запас физраствора, полный курс внутривенных антибиотиков и, если повезет, немного морфия.

У меня в голове не укладывалось, что я и впрямь сюда пришла, что обдумываю рискованный план, который, возможно, перечеркнет всю мою жизнь, и все ради него, – но другого выхода не было, разве только признать, что мы с Джексоном попали в капкан и бескровным путем из него не выбраться.

Спасти Кэйли я не смогла, но, может, хоть теперь справлюсь… У меня нет выбора.

Когда я покупала в автомате уже третью пачку печенья «Орео», на соседний стул села моя начальница.

– Вас кто-то сюда позвал? – осторожно спросила я.

Она многозначительно на меня покосилась.

– Думаешь, я и сама не вижу, что происходит в моей больнице?

Большинство докторов, наверное, оспорили бы утверждение, что больница принадлежит одной-единственной медсестре из онкологического отделения, но мне хватило ума не возражать.

– Может, расскажешь, что ты тут вьешься? – спросила она.

Я покосилась на заветные двери, за которые так хотела попасть.

– Подумываешь пойти практиковаться в неотложку, когда придет время сменить отделение? – предположила она. – В травму? А может, лучше в ожоговое?

У меня перехватило дыхание. Нет, она точно не знает. Не может быть.

– Анна, ты не смогла бы ее спасти.

Ее. Она решила, будто дело в моей сестре. В моем горе.

– Возможно, – ответила я. – Но, может, смогу помочь кому-то другому. – Я сглотнула и добавила: – В следующий раз.

Начальница смерила меня взглядом.

– Так уж вышло, что кое-кто в ожоговом передо мной в долгу, – наконец сказала она.

В тот день в ожоговом отделении я узнала много нового, но больше всего меня поразило вот что: оказывается, самую сильную боль пациенты испытывают, когда им делают перевязку. Мне вспомнилось, как Гарри жаловался, что ему кажется, будто с него заживо сдирают кожу, как он смотрел на меня, пока я обрабатывала его раны, и молчал.

А ночь я провела у Джексона. Как смогла, перебинтовала Гарри, а потом несколько часов разворачивала злосчастный кубик. Спать я так и не легла. Интересно, гадала я, сколько раз Гарри наблюдал за тем, как я складываю бумагу. Ощущение было точь-в-точь как в тот раз, когда он упомянул про замки из пакетиков сахара – он будто бы напоминал, что неусыпно следит за мной.

У меня получилось. Я расправила все складочки до единой, не порвав лист. В самом центре страницы Гарри крупным, неровным почерком написал четыре слова:

ВСЮДУ БОЛЬ. ПРАВДА ЖЕ?

Рано утром я ушла в больницу. «Это ошибка, – думала я. – Впрочем, не важно. Мне уже никуда не деться».

Под конец смены я пробралась на третий этаж, где располагалась аптека, и успела подставить ногу под дверь, когда на этаж заходил кто-то еще. Морфия в открытом доступе не было, но мне удалось разжиться антибиотиками и раствором для капельницы. Меня непременно сцапают! А даже если нет – от боли все это не поможет!

Пока я набивала сумку крадеными лекарствами, я все думала про «Ядовитое дерево». Про крошечный, изящный бумажный кубик. Про то, как мой пациент дергается и мечется во сне, про его агонию, которая только крепнет от раза к разу.

А уже по пути к машине, когда стало ясно, что меня не поймают – во всяком случае, в ближайшие минуты, – я вспомнила еще про одно местечко, где можно раздобыть наркотики. Не морфий, конечно, но кое-что другое из опиоидов.

Окси[13].

Глава 19

– За мной какой-то мужчина следил, – рассказала я матери. Эту историю я решила использовать как предлог для своего появления. – В супермаркете у больницы.

Она внимательно посмотрела на меня, помолчала пару секунд и спросила:

– Как он выглядел?

Я описала.

– Похож на хоторнских ребят. Никак они не уймутся. Что ему от тебя нужно было?

Хороший вопрос. Они вообще знают – или хотя бы подозревают, что все не так просто? А следователи? Должны же они в какой-то момент недосчитаться одного трупа на острове.

– Не знаю, – сказала я матери. – Я ушла оттуда, не стала допытываться. А почему посредники задержались в городе?

Уж кто-кто, а моя мать мастерски умела напоминать окружающим о том, что существует не ради того, чтобы давать ответы на их вопросы. Она поймала меня за подбородок и приподняла мою голову, хотя я и так смотрела ей в глаза.

– А ты-то что здесь забыла, Анна? – спросила она.

Сказать что-нибудь честно, но спокойно.

– Я пришла из-за Кэйли. У нее в комнате… – Я показала слабость, но едва-едва – не для того, чтобы мать ею воспользовалась, а чтобы вспомнила, что она сильнее. – Ты не…

– Поднимись туда. – Про мою мать много можно рассказывать, но бессмысленной жестокостью она никогда не отличалась. Она проявляла жестокость с конкретной целью, а чаще – с несколькими. То же самое было и с милосердием.

И я это знала. Знала еще до того, как переступила сегодня порог этого дома. Но пути назад уже не было.

Я поднялась по лестнице, стараясь ступать и дышать размеренно, и направилась в самый конец коридора. Я напряженно прислушивалась – вдруг за мной кто-то увяжется? – но этого не случилось.

Я зашла в комнату Кэйли, и горло больно сдавило. Ее шкаф по-прежнему был распахнут. Некоторые вещи висели на вешалках, а некоторые – лежали кипами на полу.

Я медленно двинулась вперед, подошла к вещам и опустилась на пол. Взяла в руки кожаную рубашку, в которой Кэйли была в нашу последнюю встречу. Потанцуй со мной, а, красотка! Рубашка оказалась жестковатой на ощупь, зато ночнушка, которую я взяла следом, была удивительно мягкой. Я поднесла ее к лицу, вдыхая аромат. Цитрус и роза. Эти запахи не слишком-то сочетаются, но Кэйли это не волновало.

Ее хаос таил в себе красоту – и был необычайно стабильным. Комната выглядела так, словно ее кто-то разгромил, но таким было ее нормальное состояние. Оставалось надеяться, что никто не успел влезть сюда раньше меня.

Что никто из родственников не посмел обворовывать мертвую дочь Иден Руни.

«Никакое это не воровство, мы же сестры! – зазвучал у меня в голове голос Кэйли. – Ты просто берешь взаймы, решив заранее, что ничего не вернешь!»

В этот раз я не стала глушить воспоминания. В этой комнате это было попросту невозможно. Временами мне казалось, что Кэйли сейчас со мной, пока я рыскала по карманам вещей, разбросанных по полу. Мне удалось найти две таблетки. Уже что-то – но этого мало. Я проверила шкаф, наволочку, заглянула под простыню и даже под матрас.

В нашей семье действовало такое правило: нельзя таскать «товар» без разрешения. Бизнес – это бизнес. А кайф – это кайф, и смешивать их не стоит. Но я знала свою сестру.

В итоге мне удалось найти расшатанную половицу, а под ней – тайник с маленьким пакетиком, в котором лежало несколько десятков белых таблеток. Под пакетиком Кэйли припрятала кошелек.

В последнюю ночь своей жизни она успела украсть лишь один.

Я открыла его. Внутри лежали водительские права на имя Тоби Хоторна. Он уставился на меня с фотографии. Эту усмешку я узнала бы повсюду, только глаза на снимке были какие-то другие – точнее, их форма. Они были открыты куда шире, чем обычно. Тут он не пьян и не под веществами.

Тоби улыбался глазами, в них будто бы читалось даже не «иди-ка сюда», а, скорее, «хочешь, расскажу лучшую шутку на свете?».

Вдруг я услышала шаги в коридоре.

И тут же судорожно запихала кошелек и пакетик с таблетками под пояс медицинских штанов и прикрыла сверху рубашкой. Когда – спустя семь секунд – дверь в комнату распахнулась и показался мой отец, я снова сидела среди вещей Кэйли и прижимала к себе ночнушку.

Цитрус и роза.

Мой – наш – отец уставился на меня с порога.

– Понимаю тебя, – тихо произнес он.

Он понимал мою скорбь. Понимал, что Кэйли я любила всем своим существом. Но чего ты точно не понимаешь – так это зачем я пришла на самом деле. И что натворила.

– Только вот, Анна…

Я поднялась и заглянула отцу в глаза.

– Если хочешь свободы… – Он понизил голос на октаву. – Больше сюда не возвращайся. Я не смогу долго ее сдерживать.

Глава 20

– А вот и наш ангел мести вернулся! – сказал Гарри вместо приветствия.

– Я развернула кубик, – сообщила я ему, поставив сумку на пол, и начала разбирать сворованное добро. – К твоему сведению, ты не прав, – сказала я, а потом обратилась к Джексону, который стоял у стены и наблюдал за нами. – Надо сделать еще одну капельницу. Продезинфицируйте иглу чем-нибудь.

Работала я в тишине. Через тридцать секунд после установки катетера в вену Гарри я уже начала вводить в нее антибиотики. Потом опять полезла в сумку – за окси.

– Не прав? – переспросил Гарри. – В чем же?

– Боль не всюду. Иногда она сменяется оцепенением, – ответила я и открыла пакетик. – И порой так даже лучше.

В этот миг я говорила и о нем и о себе.

– Анна, что ты натворила? – тихо и встревоженно спросил Джексон.

Не оборачиваясь на него, я дала Гарри таблетки.

– Что должна была.

Целых пять дней мы с Гарри почти не разговаривали. Я приходила ночью, приносила ему таблетки, а он оставлял мне маленькие «подарки» на полу у матраса. Половина «даров» представляла собой причудливые фигурки, сложенные из бумаги, – с каждым разом Гарри становился все изобретательнее. А другая половина – списки покупок.

Окси не отбил у него тягу к бурбонам – и лимонам.

Гребаные лимоны.

Антибиотики одолели инфекцию, которая просочилась к нему в организм, а окси глушил боль, давая мне возможность не только менять повязки. Вооружившись скальпелем из аптечки Джексона и знаниями, полученными в ожоговом отделении, я стала потихоньку удалять участки мертвой кожи.

Иногда пациент проклинал меня за это. Иногда я не обращала на него внимания. Иногда сыпала проклятиями в ответ.

С каждым днем Гарри требовал все больше и больше таблеток. Когда его состояние стало улучшаться, я начала урезать дозировку, и тут он решил пустить в ход все свое очарование.

– А ты, наверное, девственница? – неожиданно выдал он.

Ответа эта бестактность не заслуживала, так что я промолчала.

Он заглянул мне в глаза, а потом опустил взгляд на мои губы.

– Как же легко с тобой добиться своего, – подметил он, но по тону было ясно – теперь уже речь идет не о сексе. А о попытках вывести меня из себя.

Я никак не отреагировала на его провокацию, а он держался так, словно у меня на лице все было написано.

– Не любишь, когда на тебя смотрят? – спросил Гарри и едва заметно улыбнулся. – Когда смакуют твою красоту, как хорошее вино?

Если он рассчитывал, что я накачаю его таблетками, чтобы он заткнулся и перестал на меня так смотреть, то его ждало горькое разочарование.

– Лучше быть вином, чем барбекю, – отрезала я. Он не сразу уловил суть моей подколки.

А когда понял, что я намекаю на ожоги, его лицо тут же переменилось.

Гарри фыркнул.

– Засчитано, Анна Слева Направо и Справа Налево, – сказал он и приподнялся на локтях, едва-едва оторвав спину от матраса. – Когда я под веществами, со мной гораздо приятнее общаться. И – вот так совпадение – ты тоже становишься подобрее!

– Неправда, – процедила я.

Его стальные мышцы напряглись (по приказу железной воли, не иначе), и он сел.

«Ему, наверное, чертовски больно», – подумала я, но по лицу понять было невозможно.

– Мам, смотри! – скрипучим, как наждак, голосом воскликнул он. – Руками не держусь!

– Горжусь тобой, – невозмутимо ответила я.

И тут он вскочил на ноги. Я инстинктивно выставила руки и, стараясь не задеть самые серьезные из ожогов, подхватила Гарри, когда он пошатнулся. Мы оказались близко-близко, настолько, что, наклонившись, Гарри смог прошептать мне на ухо:

– А разве не пришло время… – Его дыхание призраком пробежало по моей щеке. – …снова закупиться в супермаркете? – Я уложила его обратно на матрас. На его губах опять играла усмешка, черт бы ее побрал. – Мой список покупок уже у тебя.

Глава 21

В итоге я все-таки купила ему эти треклятые лимоны и высыпала прямо на матрас. Вот только мой пациент так и продолжил клянчить таблетки. Дергать за все ниточки, до которых только мог дотянуться.

Ожоги заживали хорошо – даже те, что раньше вызывали у меня опасения.

– Что думаешь о мужчинах, покрытых шрамами? – как-то полюбопытствовал Гарри.

– О мужчинах? – уточнила я и покосилась на него. – Ну, если встречу таких, расскажу.

Время отмерялось бумажными фигурками – кубиками, пирамидами, коробочками, метательными звездочками и маленькими птичками, сложенными в технике оригами. Гарри мастерил их, а я, не в силах совладать с собой, всякий раз поддавалась искушению и разворачивала его поделки. В глубине души мне хотелось увидеть еще одно послание. Прочесть, что всюду боль. Но все до единой странички из блокнота оказывались пустыми.

Я складывала их в кошелек, который Кэйли у него украла. В прошлой жизни мой пациент не слишком-то любил носить с собой наличку. Я нашла внутри одну только стодолларовую купюру – а кроме нее, ничего, если не считать маленького плоского металлического кругляшка, похожего на монету в двадцать пять центов. На кругляшке было выбито несколько концентрических кругов.

Казалось бы, зачем мне таскать с собой эту непонятную «монетку» – и все же я положила ее в карман. И днем, в больнице, и ночью, в бараке Джексона, она всегда была со мной, и всякий раз, когда я вскользь касалась ее рукой, я думала: ну когда уже мы сможем его вывезти?

Когда уже можно будет забыть обо всем, что случилось? И о нем?

Как-то ночью, пока я, сидя у себя в квартире, разворачивала очередной бумажный кубик, я вдруг почувствовала запах. Едва уловимый запах лимона.

Я поднесла бумагу поближе к лицу и принюхалась, потом подобралась поближе к ночнику, чтобы рассмотреть лист. Сперва он показался чистым, но стоило жару лампы его согреть, как сверху проступили слова.

MINIM.

MURDRUM.

AIBOHPHOBIA.

– Невидимые чернила, – процедила я таким тоном, словно это было страшное ругательство. – И палиндромы.

– Долго же ты думала, – подметил Гарри. И откуда он узнал, что я обо всем догадалась?

– Очень остроумно, – съязвила я.

– Лимонный сок, – продолжал он. Так вот почему в списках покупок постоянно появлялись лимоны.

– Поднимайся, – потребовала я. Последние дни мы не раз пытались поставить Гарри на ноги, но без моей помощи он не справлялся.

И не оставался в вертикальном положении надолго.

– Minim – это одна капелька жидкости. К примеру, бурбона, – пояснил Гарри, наслаждаясь каждым словом и не выказывая и тени желания встать. – Murdrum – убийство неизвестного человека. Кстати, у нас оно не намечается?

Я гневно уставилась на него.

– Все к этому идет.

– А aibohphobia – это боязнь палиндромов, – продолжал он. Сколько же удовольствия приносил ему этот разговор!

– Ты это все выдумал.

– Вовсе нет, – заверил Гарри с таким невозмутимым лицом, что трудно было понять, блефует он или нет. Я снова потребовала, чтобы он встал.

В этот раз он повиновался. Я привычными движениями подхватила его. Мои руки знали, как спасти его от падения. А его тело – как принять эту помощь.

– Попробуй шагнуть, – деловито велела я, приготовившись к новой порции острот. Но, как это ни удивительно, фанат палиндромов в этот раз обошелся без драмы. Он перенес вес тела на одну ногу, а вторую попробовал приподнять.

Не получилось. Стопа проволочилась по полу.

– Он был сама грация и красота, – невесело протянул Гарри. Нотки сарказма чувствовались скорее в выборе слов, чем в интонации.

– Это все из-за травмы головы, – сказала я. Я не знала, насколько его мозг пострадал от падения, но это предположение представлялось мне самым логичным. На ногах не было ожогов, симптомы травм позвоночника тоже отсутствовали.

Я хотела было уложить его обратно на матрас, но Гарри стал сопротивляться. Светлая кайма вокруг его темно-зеленой радужки сегодня была заметнее, чем в прочие дни.

– Можно немного отдохнуть, – сказала я.

Его зрачки тут же расширились. Чернота надвинулась на темную зелень, точно полуночная волна на край песчаного пляжа.

– Покажи, что у тебя в кармане, – попросил он. – И тогда я решусь на еще одну скромную попытку.

«Если у Гарри есть хоть капелька скромности, то я – английская королева», – подумала я.

– Сядь сначала, а потом покажу.

Гарри сел. Поколебавшись секунду, я достала кругляшок, найденный у него в кошельке.

Он уставился на него.

– Откуда это у тебя? – спросил он тоном, которого я не слышала с тех самых пор, как он по моей милости терпел страшнейшую боль. Голос был грубый. Хриплый.

– Узнал, значит, – сказала я, посмотрев на «монету».

– Откуда? – повторил он, рассекая воздух своим вопросом, точно ледяным мечом.

– Из твоего кошелька, – сказала я, сама не понимая зачем. Почему-то я даже не стала сопротивляться, когда он забрал из моих рук кругляшок и со всей силы швырнул его в стену.

Впервые в жизни я вздрогнула и отшатнулась.

Дверь в барак распахнулась. Джексон застыл на пороге, переводя взгляд с меня на Гарри и обратно.

«Никакой это не Гарри», – шепнул внутренний голос. Уже не получалось избавиться от пронзительного осознания, что передо мной Тоби.

– Ты узнал этот диск, – сказала я. – Что это такое? Что ты вспомнил?

– Ничего, – ответил он и не солгал. Я всегда остро чувствовала, когда он лжет, и это было взаимно. – Я ни черта не помню, но твердо знаю одно: тебе эта вещь ни к чему.

Я долго-долго смотрела на него, пытаясь понять, что же происходит у него внутри. Не пробудились ли в подсознании воспоминания о том, кем он был раньше?

– Забирай себе, – предложила я тихо и пошла за «монеткой».

– Нет, – отрезал он. И снова этот тон: грубый, хриплый, даже отчаянный. – Спрячь где-нибудь. Главное – чтобы больше никто его не увидел.

Той ночью – и утром, пока я прятала кругляшок под половицей в бараке, – я думала: зачем Тоби Хоторн вообще приехал в Роквэй-Вотч – да еще под алкоголем и веществами? Зачем ему нарываться на неприятности? И тут мне в голову впервые пришла догадка: а что, если сын миллиардера от чего-то бежал?

Что, если у него были причины сжигать поместье?

Глава 22

Прошло недели две. Гарри перестал мастерить бумажные фигурки, но бумагу по-прежнему просил. Как-то раз, в свой выходной, я пришла в бункер и обнаружила, что на одной из бумажек он вывел единственное слово:

SEA[14]

– Эта игра, Анна Слева Направо и Справа Налево, называется «Два хода», – пояснил он. – Она довольно простая. Твоя задача – составить пять слов. Sex[15]не считается!

«Нет, он просто невыносим, – подумала я. – И стоит только допустить, что это не так…»

– Ладно, попробую, – сказала я. – Если встанешь.

Он уже мог стоять без моей помощи. Я лишь страховала на случай, если потеряет равновесие – не больше.

– Дай-ка мне веселенькую таблеточку, – попросил Гарри, – и морочиться с игрой не придется!

Окси ему уже не требовался – прежняя боль давно отступила.

– Лучше попробуй сделать шаг, – парировала я. – Тогда послушаю твой рассказ о том, почему же игра так называется.

В этот раз у него все получилось – а стопа уже не волочилась по земле. Я выжидающе вскинула бровь.

С Гарри ожидание всегда было недолгим.

– В этой игре все буквы представляют собой комбинации прямых линий. Поэтому О напоминает прямоугольник. А у R заостренные очертания. – Воспользовавшись нашей близостью, он потянулся ко мне и взял за руку. Не успела я ее отдернуть, как он уже вырисовывал символы на тыльной стороне:

Его касание было легким, но ощутимым. Даже слишком.

– Чтобы сделать ход, надо добавить, убрать или переместить одну линию, – тихо продолжал он. – К примеру, можно легко превратить E в F.

Я всем телом, каждым нервным окончанием почувствовала, что сейчас он снова начнет рисовать пальцем по моей коже, и поспешила высвободиться.

– Ты задолжал мне еще два шага, – напомнила я, смерив его строгим взглядом.

Правда, такого уговора у нас не было, но я не оставила ему выбора. Левая нога у него была куда слабее правой. Трудно было представить, как скоро он вообще окрепнет настолько, что сможет пересечь комнату – а не то что пройтись пару миль по каменистому берегу. Сажать его в мою машину в Роквэй-Вотч было нельзя – слишком рискованно, да и вряд ли мы с Джексоном сумели бы протащить его на себе так далеко. Этот путь ему предстояло проделать самостоятельно.

– Еще пять шагов – и я сыграю в твою игру, – пообещала я.

Я была уверена, что он не справится, даже если будет опираться на меня для равновесия. Но чутье меня подвело.

– Ну что, жги, – сказал он, опустившись на пол с моей помощью. – Только помни: надо составить пять слов, sex не считается.

Пять слов. Два хода. Один шанс стереть с его лица эту самодовольную ухмылку. Я схватила листок, оставленный на матрасе.

SEA

Я мысленно разбила каждую букву на отдельные линии, потом взяла ручку и сделала первый ход: переместила нижнюю перекладину буквы «E» выше. Получилось:

SPA[16]

– Первое слово засчитано! – приподняв бровь, сообщил Гарри. – Осталось четыре, Анна Слева Направо и Справа Налево.

Я снова посмотрела на буквы, нарисованные Тоби. Как легко было бы составить запретное слово – убираешь перекладину у A, а оставшиеся две палочки скрещиваешь. Получается SEX. Дьявольская игра.

Да и сам Гарри чертенок тот еще.

В итоге я взялась за букву «S» и переместила две линии. Вышло:

PEA[17]

Еще три. Я написала слово SEA своей рукой, скопировав линии, выведенные Тоби, надеялась, что это подстегнет мою фантазию. Хорошо, дальше-то что? Взгляд снова переключился на чертову А, из которой так легко было сделать X.

«Гарри – худший человек на свете, ей-богу», – подумала я.

«Лжешь», – прошептал внутренний голос, но я не стала обращать на него внимание. Я презирала Гарри. Ненавидела его. И не могла дождаться, когда же он уже окончательно встанет на ноги. Чем скорее, тем лучше.

Я переделала букву A. Одну линию убрала. А другую переместила на самый верх.

SET [18]

– Кривоватая T получилась, но засчитаю, так уж и быть, – протянул Гарри.

Я снова переписала слово SEA и впилась взглядом в оставшиеся буквы. Чтобы сделать из E букву K, понадобится три хода. Чтобы превратить E в F – всего один, но слова sfa не существует.

«Зачем ты вообще согласилась?» – негодовал голос разума, но я не обращала на него внимания. В семействе Руни не одна Кэйли могла похвастаться азартностью. И почему-то меня не оставляло ощущение, что она бы одобрила мою затею.

«А именно – надрать этому богатенькому мальчишке задницу в его же игре», – уточнила я про себя.

Чтобы сделать из А букву H, нужно два хода. Из А букву V – столько же, только это мне ничего не даст. Винтики у меня в голове завращались быстрее. Еще можно превратить A в W, но понадобится три хода, поэтому слово sew[19]ну никак не вырисовывается. Еще из А можно за два хода состряпать N, но такого слова, как sen, я отродясь не слышала.

– А часики-то тикают, Анна Слева Направо и Справа Налево.

И тут я наконец разглядела очевидное решение.

– Ты сказал, что линии можно сдвигать, убирать и добавлять.

Гарри сохранял внешнюю невозмутимость, но я нутром чуяла: он понимает, что проиграл.

Я добавила к SEA букву L, состоящую всего из двух линий. А потом T – по тому же принципу. И seat[20]и seal[21]– вполне себе существующие слова.

– Список из пяти слов, в котором нет варианта sex! Я впечатлен! – с усмешкой прокомментировал Гарри.

Я мрачно посмотрела на него и встала.

– А я вот не очень. Давай еще разомнемся.

«Он у меня пойдет как миленький, чего бы мне это ни стоило», – подумала я.

Глава 23

К тому дню, когда Гарри научился проходить по целых пять шагов без помощи, у нас закончился блокнот. В следующую нашу встречу он решил использовать вместо бумаги тыльную сторону моей руки.

– А я-то думала, тебе жизнь дорога, – мрачно подметила я.

– Да ладно, Анна Слева Направо и Справа Налево. Ты же прекрасно знаешь, что это не так, – подметил он легко и насмешливо, хоть наблюдение и было правдивым. Иногда я видела в нем Гарри, а иногда в интонациях отчетливо угадывался Тоби, и от этого никак не получалось отмахнуться. Воспоминания к нему так и не вернулись – это я знала точно, но день ото дня все отчетливее видела, что он уже чувствует тьму, сгустившуюся за вуалью беспамятства.

Вопрос, что таится в этой тьме, не оставлял меня. Какие секреты стерла его амнезия? Иногда мне вспоминалось, как он умолял отпустить его на тот свет. Я приложила все силы, чтобы помешать ему там оказаться. Он выжил. И креп с каждым днем.

А еще невыносимо меня раздражал.

– Если хочешь меня помучить, не-медсестра Анна, или хуже – мотивировать, то дай хотя бы закончить эту штуку. – Он кивнул на рисунок на моей руке.

Я посмотрела на его «художества». Круг получился удивительно ровный – даже трудно было поверить, что так вообще можно нарисовать.

– А что это вообще такое?

Гарри улыбнулся одной из своих самодовольных улыбочек, в которой так и читалось: «Один из нас победит в этой игре, но это будешь не ты».

– Не знаю, Lügnerin[22]. А ты как думаешь?

Я не смогла бы сказать точно, на каком языке он в этот раз говорил, но смысл был мне предельно ясен, и Гарри был прав: я лгунья. Каждый день я приходила к нему, делая вид, что он не убивал мою сестру. Иногда мне почти удавалось в это поверить.

– Час. Целый час жесткой тренировки, – объявила я тоном, не допускающим никаких возражений. – Вот цена за то, что я разрешу тебе дорисовать этот дурацкий кружок.

– Устроишь мне жесткий марафон, – протянул он, и уголок губ опять изогнулся в той самой улыбке.

– Еще бы, ведь я терпеть тебя не могу и хочу поскорее от тебя избавиться. Договорились?

Он потянулся к моей руке.

– Сама знаешь, что да.

Над самой верхней точкой круга – во всяком случае, так казалось при том угле обзора, что был у меня, – он нарисовал букву W. Кончик ручки легонько щекотал кожу. А вот прикосновения его пальцев были куда ощутимее.

«Ненавижу тебя», – думала я, пока он вырисовывал следующую букву.

Ненавижу тебя.

Ненавижу тебя.

Ненавижу.

Внутренний голос едва слышно шептал эти слова (а ведь когда-то твердил их громогласно, как клятву), но я цеплялась за них что было силы, пока он вырисовывал букву за буквой; секунду за секундой, касание за касанием.

Гарри закончил и надел колпачок на ручку. Мой взгляд упал на его бицепсы и предплечья. Больше не нужно было прятать их под бинтами. Ожоги второй степени прекрасно заживали. Шрамы после них не будут сильно бросаться в глаза.

Чего не скажешь об отметинах на груди.

– Двадцать букв, – подсчитала я, сосредоточившись на своей руке. – Не буду спрашивать, что они значат.

– Ну и прекрасно, – сказал он и встал с матраса, готовясь выполнить свою часть уговора. – Я бы все равно тебе не ответил.

Глава 24

В тот вечер, лежа в кровати перед сном, я решила немного почитать и взялась за пересказ истории о Красавице и Чудовище.

Поместье, полное чудес. Краденая роза с часовым механизмом. Проклятие. Чего там только не было! Но мое внимание зацепило именно Чудовище – да так, что я одолела зараз сто с лишним страниц. Этот персонаж привык грубо отталкивать других. Его надменность была неистребима, как и его проклятие. Он понимал, кто он такой, знал, что любовь к нему может погубить Красавицу, если и произойдет чудо и она окажется той самой спасительницей.

Захлопнув книгу – куда грубее, чем она того заслуживала, – я снова услышала голос Гарри, рассуждавшего о моих «сахарных» замках. Ты веришь в сказки, Анна Слева Направо и Справа Налево?

Нет. Ни капельки. Я откинулась на подушку и зажмурилась, надеясь, что меня вот-вот унесет в страну сновидений, но упрямые глаза так и норовили открыться. Черт. Я стала разглядывать свою руку.

Начала с первой буквы, которую изобразил Гарри. С W.

– W, Y, I, E, H, – шепотом прочитала я. Если произнести эти звуки подряд, получится что-то похожее на why[23], так? Дальше шло noc, а следом – nuh.

Проще говоря, очередная абракадабра. Я разглядывала буквы и гадала, не запрятаны ли среди них палиндромы. Я насчитала три N, три H, две E и еще по две U, W и Y.

Nun. Ewe. Eye[24]. Я живо представила себе губы Гарри, изогнувшиеся в усмешке, и меня накрыла ярость. Нет уж. Больше ни минуты на эту тупую игру не потрачу.

Ни минуты!

И все же на следующей день, в больнице, обнаружив, что чернила начали стираться от многократного мытья рук, я весь обеденный перерыв восстанавливала рисунок Гарри.

W, Y, I, E, H, N, O, C… Тот факт, что я запомнила всю последовательность, слегка действовал на нервы, но гораздо больше бесило то, что головоломку я пока так и не решила.

– Подсказку хочешь? – спросил Гарри.

Опять это самодовольное лицо. Я раздраженно уставилась на него.

– Ну ладно, нет так нет. – Гарри подмигнул мне. – Надеюсь, ты ценишь мое великодушие! Я же мог бы удариться в злорадство!

– А то ты в него не ударился, – съязвила я, заканчивая перевязку. При виде ожогов на груди и торсе я невольно задумывалась о том, что скоро гладкая кожа будет изрыта шрамами, и от этих мыслей нелегко было отрешиться. Иногда мне казалось, что шрамы останутся из-за меня.

Я помогала ему в полную силу, хоть он и не заслужил такой помощи, но этого оказалось недостаточно.

– Я злорадствую, но сдержанно, – уточнил Гарри. – Уверяю тебя, в противном случае я бы проявил свои чувства так, что ты запомнила бы это надолго.

На это я ответила милой улыбкой, которая насторожила моего пациента – и совершенно справедливо.

– Могу узнать, какие пытки у тебя запланированы на сегодня? – сухо спросил он.

В тот день у меня был выходной.

– Сегодня прогуляемся по неровной поверхности, – ответила я.

– Можно надеяться, что это метафора?

– Метафора чего? – переспросила я и мрачно на него взглянула. – Ладно, не уточняй. Сегодня мы пойдем на улицу.

– Что, средь бела дня? – Гарри удивленно выгнул бровь, а у меня тревожно заколотилось сердце. Несколько недель весь его мир – наш мир – существовал лишь в границах барака. Идти на улицу было рискованно – и вместе с тем необходимо.

– В такую даль все равно никто не заходит, – заверила я его, а заодно и себя и направилась к металлической двери. Слегка приоткрыла ее – чтобы проверить собственную правоту, а потом распахнула, чтобы и Гарри мог убедиться, что все в порядке. На побережье не было никого – только маяк возвышался в сотне ярдов от нас.

Гарри понадобилось какое-то время, чтобы дойти до порога барака, но его движения были плавными. Я первой вышла на каменистый берег. Он последовал за мной, вернее, попытался. Если бы я не подхватила его и не прижала к себе, Гарри непременно упал бы. И, только когда его пальцы с силой сдавили мое плечо, я догадалась, что его ослепило солнце.

«В бараке нет окон!» – тут же вспомнила я. Мне-то проще простого было об этом забыть. Я не жила там неделями, а наведывалась только по выходным; причем и приходила и уходила исключительно под покровом ночи.

А Тоби Хоторн полтора месяца прожил в комнате, где был только искусственный свет. «Давно надо было вывести его на улицу», – подумала я, но тут же отогнала эту мысль. Что и впрямь надо было сделать – так это держаться от него подальше.

– Как живописно! – щурясь от света, восхитился Гарри – да, пусть он и остается Гарри в моем восприятии. – Я, кстати, неравнодушен к полуразрушенным маякам!

Я уже собиралась саркастически ответить на его сарказм, но тут он продолжил:

– Может, я слишком сентиментален, но я вижу в них особую красоту. В том, что они продолжают жить, хоть и больше не могут исполнять ту цель, ради которой построены.

Не знаю, что на меня нашло в тот миг, но мне срочно понадобилось задать один вопрос. Это было так же необходимо, как дышать.

– Ты что-нибудь вспомнил о прошлой жизни?

Гарри двинулся вперед, осторожно переступая с камня на камень и стиснув зубы от напряжения. Солнце играло на его каштановых волосах, окрашивая кончики в рыжий.

– Первое, что мне вспомнилось, Анна Слева Направо и Справа Налево, это ты.

Глава 25

Я решила, что не лягу спать, пока не решу головоломку. Я уже пробовала читать буквы и по часовой, и против часовой стрелки, но в этот раз аналогия с циферблатом заставила меня по-новому взглянуть на весь круг.

Сперва я думала надписать все буквы цифрами, но не хватило места. W и H располагались на месте двенадцати и шести часов соответственно. N и Y – на трех и девяти, но оставалось слишком много свободных букв, куда больше, чем отметок на циферблате.

Я вернулась к верхней точке круга и букве W и провела пальцем вниз, до H. Эта комбинация букв – wh – служила началом для множества вопросов.

Who?

What?

When?

Where?

Why?[25]

Взгляд снова переключился на верхнюю часть круга. Рядом с W располагалась буква Y. Я схватила ручку и нарисовала на коже две линии, ведущие от этих букв вниз, к H.

Why. Зачем. Я выдержала паузу. А дальше что? Сердце застучало быстрее. Я провела пальцем прямую линию до буквы, расположенной напротив Y.

– Еще одна H, – заметила я. Все еще сомневаясь в своих догадках, я вернулась в верхнюю правую часть круга, затем спустилась к нижней левой, а потом схватила ручку, чтобы зарисовать эту траекторию.

H, I, D… Я снова поднялась наверх, где обнаружила очередную E. Так получилось второе слово.

WHY HIDE…

ЗАЧЕМ ПРЯТАТЬСЯ…

Я продолжила соединять букву за буквой, пока на тыльной стороне руки не появилось что-то вроде чернильной паутинки – или взрывающейся звезды. Узор был до того сложным, что сложно было поверить, что Гарри вот так легко, с ходу составил нужную комбинацию букв. Он ведь нарисовал их на мне без единой паузы, точно его разум в эти минуты перенесся совсем в другое измерение, точно он четко видел перед собой всю головоломку, которой, словно капканом, надеялся меня поймать, да не вышло.

WHY HIDE WHEN YOU CAN RUN.

ЗАЧЕМ ПРЯТАТЬСЯ, КОГДА МОЖНО СБЕЖАТЬ.

Глава 26

Следующей ночью я пришла в барак с начисто вымытой рукой и квадратным стикером, на который переписала решение головоломки и перерисовала получившуюся диаграмму. Этот листок я приклеила Гарри на лоб – ровно посередине.

– А я-то думал, до завтра не разгадаешь, – сказал он и, отклеив бумажку, сложил ее пополам, даже не удосужившись проверить мой ответ.

– Что это вообще значит? – вскинулась я, кивнув на листок. – Зачем прятаться, когда можно сбежать.

– Я думал, это очевидно, – поднимаясь с матраса, ответил он и хищно склонил голову набок. – Ты же вечно прячешься. За волосами. За невозмутимым выражением лица. За стеной лжи.

Он все пытался поймать мой взгляд, а я нарочно отвернулась и только тогда поняла, что тем самым лишь доказала, что он был прав.

– Я не лгала тебе с тех пор, как назвалась медсестрой, – возразила я.

– Ты только учишься на медсестру, – напомнил он. – И учишься блистательно. Но лжешь мне часто – почти так же часто, как самой себе. Но вот чего я не понимаю… – Его взгляд и ухмылка стали в тысячу раз хищнее. – Почему ты так старательно прячешься от мира? Есть у меня свои догадки, конечно.

– Замкнутость – не преступление, знаешь ли.

– Ты чувствуешь очень многое. И глубоко, – продолжал Гарри. Его голос смягчился. Нет, участливым он не стал, но ласкал слух, будто шелк – кожу. Он изучающе заглянул мне в глаза, даже не скрывая своего интереса. – Наблюдать за тем, как ты прячешь свои чувства, все равно что смотреть, как за дамбой бушует шторм.

Его глаза – темно-зеленые, со светлой каймой с внешней стороны радужки – впились в меня. От этого взгляда невозможно было спрятаться.

– Ты горюешь, – тихо проговорил Гарри. – И злишься – так сильно, что я почти чувствую вкус этой злости. – Он выдержал паузу, давая мне шанс возразить, а когда я им не воспользовалась, продолжил: – А еще боишься – и не только потому, что тебе опасно сюда приезжать.

Я вскинула голову и посмотрела на него свысока.

– Ты понятия не имеешь, о чем болтаешь.

– Моя жизнь – это четыре стены, матрас на полу, бородатый рыбак с сомнительными наклонностями выживания и ужасным вкусом по части дизайна и ты. – Он выдержал очень короткую паузу. – Знаешь, что я недавно понял? Как ни крути, а свободного времени у меня навалом, размышляй – не хочу. Так вот, я изголодался, Анна, – наконец он назвал меня по имени, не присовокупив дурацкого прозвища. – Мой мозг наслаждается каждой деталью пейзажа. И тобой.

Я отшатнулась.

Гарри решил, что это просьба – просьба не подойти ближе, а подробнее рассказать, что он видит, когда наслаждается мной.

– Ты часто витаешь в своих мыслях. Точно мечтательница, запертая в циничном теле, в циничной жизни. Твои руки не знают покоя, но никогда не дрожат. А лицо… такое чувство, что ты контролируешь все мышцы до единой, даже те, о которых большинство людей и знать не знает.

Он придвинулся чуть ближе ко мне, а губы слегка приоткрылись. Лицо приняло совершенно новое, непривычное выражение.

«Он хочет меня поцеловать», – догадалась я. Мысль была мерзкой и неожиданной. Я отчитала себя, мол, хватит выдумывать, но… Приоткрытые губы. Пристальный взгляд. И самое страшное: в этот раз я не отступила.

Мое сердце мерно стучало в груди. Каждая клеточка тела горела. Ненавижу тебя. Ненавижу тебя. Ненавижу.

– Можно рассказать тебе одну историю, Анна? – Его слова окутали меня, словно одеяло. Я с мучительной отчетливостью чувствовала, как поднимается и опускается его грудная клетка – и моя тоже. – Сказку. Расскажу, пожалуй, а ты потом ответишь, хороший ли я сказочник. Так вот, жила-была на свете принцесса, дочь короля, давно утратившего свою власть, и злой королевы. – Гарри отступил назад – сперва на шаг, потом на два, точно хотел, чтобы мне было проще дышать, а ему – увидеть меня в полный рост.

Мне вспомнилось, как мой отец пытался сдерживать мать – его возможности были ограничены, и если б не гибель Кэйли, его и вовсе никто бы слушать не стал. Вот только мне не хотелось показывать своему противнику, что он не так уж далек от истины.

– Ты знаешь хоть одну принцессу, чьей матерью была злая королева? – спросила я.

– По больному задел, да? – Он многозначительно, недобро улыбнулся. – Принцесса Анна сияла, как маяк во мраке, никто не мог ее затмить. Добрая. Самоотверженная. – Последние слова он произнес с таким надрывом, что стало понятно: это не то чтобы комплименты. – Но, увы, самоотверженность в сказках добром никогда не заканчивается.

– Самоотверженность – это не про меня, – парировала я. – Ты же сам сказал – я вечно прячусь. – За многолетнюю невидимость пришлось заплатить страшную цену. Я бросила Кэйли в том доме. Оставила ее на милость матери. Обещала себе, что скоро увезу ее, но не смогла.

«Из-за тебя», – думала я, буравя убийственным взглядом человека, рассказывающего мне историю моей жизни.

– Не про тебя? – переспросил Гарри. – Ну смотри, ты сейчас стоишь рядом. Я даже по собственным меркам тот еще козел, а ты приезжаешь ко мне день за днем. Прячешь глаза. Или стараешься смотреть сквозь меня. Но все равно приезжаешь. Ты меня спасла.

– Потому что ты умереть хотел, – выпалила я.

– Однако принцесса, возможно, затаила злобу. – Гарри едва заметно пожал плечами. – Ведь ее мать – злая королева.

У меня на щеке дрогнула мышца.

– Что тебе Джексон наговорил, пока меня не было?

Иначе и не объяснишь, как мой пациент – козел, тут не поспоришь! – смог состряпать такую правдоподобную историю. Вряд ли возможно быть настолько проницательным.

– Рыбак словно язык проглотил. Этого бородача невозможно вывести из себя. Но ты… – Гарри улыбнулся. – Ты как замо́к, который открывается семью ключами и каждый устроен сложнее предыдущего. – Он опять легонько пожал плечами. – Всерьез подозреваю, что раньше обожал взламывать замки.

– Пора тренироваться, – процедила я. – Иди. Разрабатывай ноги. Скоро будем по всему побережью гулять. – Я твердо решила, что на этой неделе мы дойдем до маяка, чего бы мне это ни стоило.

– Вечно в роли надсмотрщицы и никогда – ученицы, – подметил он, цокнул языком и вернулся к пересказу моей жизни. – Еще в юности принцесса Анна научилась прятаться ото всех. Видите ли, у нее был один секрет. Магия. Она боялась, что злая королева отнимет у нее этот дар.

У меня сдавило горло. Не ту сестру он описывал. Вовсе не я обладала магией.

– Вот принцесса и спряталась. Построила башню, возвела вокруг нее еще и еще одну, но так, чтобы эти стены больше никто не видел. Окружила себя замка́ми и ключами. Уединилась, чтобы никто не мог причинить ей вреда – и чтобы ее магия никому не навредила.

Нет, во мне не было и капли магии. Ничем не примечательный человек. Пустое место.

Так не пора ли уже от меня отвязаться?!

– И это все, на что ты способен? – процедила я. Голос прозвучал хрипло, а вовсе не гневно, как мне бы хотелось.

Гарри направился к двери, медленно, но уверенно. Он не сводил с меня глаз.

– Я тебя насквозь вижу, Анна Слева Направо и Справа Налево. Всю, целиком.

Уж лучше бы он меня поцеловал, честное слово. Я поверила ему – и это было страшнее всего.

– А я тебя, – отчеканила я стальным тоном, несмотря на бешеный стук сердца. – Вижу перепуганного маленького мальчика, который бежит что есть духу.

Я больше не сомневалась, что он пытался от чего-то скрыться – и именно поэтому оказался в нашем городе. При чем тут ядовитое дерево и металлический кругляшок – это другой вопрос, и на него у меня пока не было ответа.

– Я вижу труса, – беспощадно продолжала я, пригвоздив его взглядом, – который участвует лишь в бессмысленных битвах, потому что значимые слишком уж трудны. Тебе ни разу не приходило в голову, что ты не можешь вспомнить, кто ты такой, просто потому что не хочешь, а, Гарри?

И вот он уже оказался напротив меня.

– Ну так расскажи мне, кто я, Анна.

Я вдруг поняла, что, возможно, цель, с которой он вообще завел весь этот разговор, была именно в этом. Он давил, давил, давил – чтобы в какой-то момент встретить отпор.

– В сказках часто бывает, что сила героя сокрыта в его имени, – продолжал Гарри.

Он остановился совсем близко, и я вдруг отчетливо поняла: он снова хочет меня поцеловать.

«Он не посмеет, – сказала я себе. – Я не позволю». Раз он так увлекся историями, я ему тоже одну расскажу. Со всеми подробностями, которых он так жаждет. Назову его имя. Раскрою происхождение. И правду о пожаре. И о том, что его руки – по локоть в крови.

Я открыла было рот, но в ту же секунду Гарри отступил и шумно вздохнул, точно его ножом пырнули.

Перемена была такой разительной и быстрой, что мне тут же вспомнилось, как он отреагировал, увидев металлический кругляшок.

– Хотя нет, не говори, – попросил он.

А ведь это он открыл ящик Пандоры. Он вскрыл правду обо мне. Он решил давить до последнего. А теперь пришла пора пожинать плоды.

– Тебя зовут…

– Прошу тебя.

Такого я никак не ожидала.

В этот раз пришла его очередь отводить взгляд.

– Я тут подумал… лучше я останусь для тебя просто Гарри, Анна Слева Направо и Справа Налево.

Глава 27

Следующие три дня мы вообще не разговаривали. Никто не хотел нарушать молчание. На четвертый день я обратила внимание, что он почти ничего не ест. А ведь я не для того с таким трудом спасала его из лап смерти, чтобы теперь смотреть, как он чахнет.

Я раздраженно поставила ему на матрас тарелку с едой и стала ждать.

Гарри поднял на меня глаза.

– Я немало сказок прочел и знаю, что угощения от волшебных существ лучше не принимать.

Нет уж, хватит с меня болтовни о сказках.

– Поешь – и я сыграю в игру. Любую, какую выберешь – конечно, в разумных пределах, – бесцветным голосом сказала я.

– И ты еще утверждаешь, что не самоотверженная, – заметил Гарри и взял пластмассовую вилку. – Что в тебе нет магии. Что ты вовсе не луч бескомпромиссного, неугасимого света.

– Ешь, – велела я, – и замолчи!

– За последние несколько дней мы могли убедиться в том, что сочетать эти задачи я не могу.

Кажется, в этих словах было скрыто самое искреннее признание, что он только делал, – он будто бы намекал, что для него есть только два режима: либо он закрывается от мира и теряет интерес ко всему, даже к еде, либо впускает в свою жизнь все и сразу.

– Ешь, – повторила я. – А то мы никогда до маяка не дойдем.

Сперва до маяка, а потом еще и еще дальше, пока ты наконец не уйдешь навсегда.

Гарри начал есть.

– «Виселица», – объявил он.

– Виселица?

– Вот во что мы сыграем. Только сделаем ставки, чтобы было интереснее. Сдается мне, моя родня, кем бы она ни была, любила азартные игры. А рискованные ставки – особенно.

Меня так и подмывало рассказать ему про родню, но я помнила – он сам не желает этого знать.

Его мозг противится этому.

– И какие же будут ставки?

– Я предлагаю следующие условия… – объявил он, неспешно пережевывая еду. – У тебя три дня на то, чтобы разгадать мое слово. И неограниченное количество попыток. Вместо висельника, которого обычно рисуют, когда игрок ошибается, буду, не знаю, волоски тебе на голове пририсовывать, если понадобится. Если ты так и не угадаешь мое слово, расскажешь мне все про злую королеву.

Про мою мать.

Кажется, он заметил мое возмущение, потому что тут же предложил альтернативу.

– Ну или можешь рассказать о том, кого ты потеряла.

– Потеряла? – переспросила я.

– Да. О том, по кому ты так горюешь. Кого так сильно любишь. – Он поймал мой взгляд. – Такие глаза бывают лишь у тех, кто потерял дорогого человека, Анна Слева Направо и Справа Налево.

Такие глаза? Они же самые обыкновенные, болотно-карего цвета, ничем не примечательные, вечно настороженные.

– А что будет, когда я выиграю? – уточнила я.

– Когда? Твоя уверенность, пусть и неуместная, восхищает.

– Вообще-то я две головоломки твои разгадала, верно? – парировала я. А еще развернула все бумажные фигурки, которые он мастерил, и ни разу не порвала бумагу. Словом, прошла все испытания, какие он мне только устраивал.

– А какую награду ты хочешь, лгунья моя?

Хочу… Я никак не могла выжать из себя окончание этой фразы, даже просто сказать: я хочу, чтобы ты дошел до самого маяка. Нет.

– Не знаю.

– Неведомый дар? – Гарри вскинул брови. – Ну, поистине сказочный сюжетец, Анна Слева Направо и Справа Налево!

– Страшно? – полюбопытствовала я. Такой Гарри нравился мне куда больше, чем тот, что молчал три дня.

– До смерти, – с улыбкой ответил он. – По рукам.

Глава 28

Бумаги у нас так и не появилось, так что Гарри начертил задание на салфетке.

Я оценила количество черточек и пробелы между ними.

– Это одно слово?

– Да, одно.

Я сощурилась. Не случайно он дал мне неограниченное количество попыток. В алфавите всего двадцать шесть букв.

– Е, – начала я.

Гарри достал еще одну салфетку. Я думала, сейчас он начнет рисовать виселицу, как и полагается, а он изобразил овал.

– А.

На салфетке появилась плавная, изогнутая линия – наметка для будущего глаза.

Кому-то из нас было не занимать уверенности в себе. Кому-то, но не мне. Я сощурилась и перечислила остальные английские гласные, включая Y.

Тем временем глаз принял более отчетливую форму, и я с удивлением поняла, что Гарри – весьма неплохой художник. Это был вовсе не человечек с палочками вместо рук и ног, а эскиз довольно детального портрета. Мне вспомнилось, как он обещал пририсовывать мне по волоску, если придется.

– Слов без гласных не бывает, – заметила я.

Гарри только пожал плечами.

– А я не говорил, что слово будет написано буквами.

– Ну а чем же тог… – Я осеклась. – Цифры. У нас тут что, шифрованная «Виселица»?

– Кажется, у меня в крови любовь не только к азартным играм, но и ко всяким коварным уловкам, – подметил Гарри, поигрывая ручкой, будто миниатюрной дубинкой. – В свою защиту хочу напомнить, что у тебя столько же попыток, сколько волосков на голове, звезд на небе или потенциальных способов стереть с моего классически прекрасного лица самодовольную ухмылку. Наверняка ты часто об этом размышляешь.

– Не такой уж ты и красавчик, – мрачно возразила я.

Он улыбнулся.

– Кстати, по-итальянски «лгунья» будет bugiarda, ты знала об этом?

Я стала перебирать числа от одного до двадцати шести, и быстро стало ясно, что код, придуманный Гарри, будет ой как непросто взломать. Только четыре догадки не обернулись новым штрихом на салфетке: 5, 3, 7 и 2. Каждая цифра использовалась лишь один раз, а остальные слоты так и остались незаполненными.

– А чисто теоретически, – начала я, многозначительно взглянув на Гарри. – Какой числовой диапазон ты выбрал для своего шифра?

– Теоретически? От двух до трехсот десяти.

Трехсот десяти? Наверняка это тоже не случайно.

– Еще догадочки будут? – насмешливо спросил Гарри. Я старалась не думать о том, насколько же детальным станет его рисунок, пока я переберу все оставшиеся варианты.

Я уставилась на салфетку с заданием.

Не стоит спешить. Надо обдумать головоломку со всех возможных сторон, пока он не направил меня по выгодному ему одному пути.

– Положи ручку и встань, – приказала я. – На сегодня хватит.

Глава 29

Днем у меня было дежурство в больнице, а потом я пришла в барак и продолжила трудиться над разгадкой. Я назвала все числа между двадцатью семью и тремястами десятью. За время работы я не смогла придумать стратегии выигрышнее.

Пока на одной салфетке появлялись новые цифры, мой портрет на другой становился все реалистичнее. Я ошиблась, мысленно назвав Гарри прекрасным художником.

Правильнее было бы сказать – выдающийся художник.

И дело не в том, что он мастерски уловил мои черты. А в том, как он их передал. Мои широко расставленные глаза словно бы смотрели куда-то вдаль. Выражение у них было почти мечтательное, и это слишком уж резко контрастировало с напряжением, которое угадывалось в челюсти. Губы Гарри изобразил слегка приоткрытыми, а между бровей наметил две тонкие складки – как будто я почти хмурюсь. Скулы нарисовал острыми, но щеки при этом казались мягкими. Шею он нарисовал длинной, волосы – распущенными и слегка растрепанными, точно я стою на краю обрыва, а ветер дует мне в лицо.

И все же общее впечатление от портрета не навязывалось отдельными деталями – его нельзя было назвать мягким, или жестким, или острым, или мечтательным. Скорее, живым.

Уж не знаю, как ему удалось нарисовать меня, не приукрасив ни одну из моих черт и не навязав мне несуществующих эмоций (тогда можно было бы говорить хоть о какой-то художественной вольности). Этого не было и в помине. Ни один штришок не вызывал ощущения, что это вовсе не я, при этом рисунок никак нельзя было назвать невыразительным.

– Что думаешь? – спросил он, отвлекая меня от размышлений.

Я сказала себе, что он интересуется вовсе не моим мнением о портрете, и сосредоточилась на загадке.

39 38   32   44   45  310  53   35     5     34   22     3       7       2     42

Я так надеялась, что в шифре встретятся повторяющиеся цифры, а лучше их комбинации, но, увы, повторов там не было.

Эта загадка сводила с ума. Буквально. Я не понимала, как же мне разгадать значение всех этих цифр.

– Можно начать с выписывания всех букв алфавита, – подсказал Гарри с крайне самодовольным видом. – Вдруг это наведет тебя на размышления?

Это подсказка или он просто издевается? С ним это невозможно было понять наверняка, но имелись и плюсы: чем сильнее меня раздражала загадка, тем проще было забыть о портрете и о том, какой он меня видит.

Я отмахнулась от его совета и решила проанализировать сами числа. Четыре однозначных. Одно трехзначное. Переключимся пока на остальные. Из десяти двузначных пять начинаются с тройки, три – с четверки, одно – с двойки и одно – с пятерки.

– Я бы все-таки рекомендовал выписать алфавит, – напевно протянул Гарри – по-прежнему жутко довольный собой.

Это точно была подсказка. Но я не собиралась тут же, прямо у него на глазах, пустить ее в ход.

– Ладно, хватит с меня игр, – заявила я. – У меня остался еще один день. А сейчас потрудимся немного.

Гарри потянулся к салфетке с моим портретом, который – штрих за штрихом, линия за линией – становился все реалистичнее. Он посмотрел на рисунок, а потом на меня.

– Прям как в жизни, – тихо произнес он, и его голос, точно далекий летний гром, пронесся по комнате. – Прям как в жизни.

Следующий день выдался очень уж суматошным. Медсестры из родильного отделения когда-то рассказывали, что больше всего пациентов у них в полнолуние. Звучит донельзя глупо, но в онкологии произошла та же история – или так просто совпало.

Когда у меня наконец получилось выкроить для себя минутку, я подумала вовсе не об обеде, а о том, что сегодня третий день игры в «Виселицу». Если я не найду разгадку, мне придется рассказать Гарри о моей матери – или о Кэйли.

Мне нельзя проиграть. По пути в столовую я утащила из принтера, который стоял на сестринском посту, лист бумаги и стянула со стола ручку. Как бы я ни проклинала Гарри, в итоге решила все же воспользоваться его подсказкой и расписать весь алфавит. Закончив работу, я уставилась на буквы.

Большинство чисел в головоломке начинаются с тройки, напомнила я себе. А еще двузначных цифр гораздо больше, чем однозначных. А как интерпретировать тот факт, что единственным трехзначным числом было 310, я пока не знала.

Почему? Я уставилась на выписанные буквы. Черт бы его побрал. Ну неужели так сложно было повторить хоть одну буковку или число?

«Кажется, у меня в крови любовь не только к азартным играм, но и ко всяким коварным уловкам», – ответил мне голос Гарри, прозвучавший в памяти.

«Ни одна буква не повторяется», – мысленно произнесла я. Потом быстренько съела яблоко и опять поспешила на сестринский пост на третьем этаже. Там я юркнула за стол и уселась за компьютер, удостоверившись, что моего куратора поблизости нет.

К счастью, больничные компьютеры были подключены к Интернету. У меня назрел вопрос, который я поспешила вбить в поисковик Ask.com, который, как обещалось, способен ответить на что угодно.

Оторвав взгляд от клавиатуры, я увидела, что ко мне идет моя начальница. Потом бросила взгляд на страницу с результатами поиска и…

Все поняла. Поспешно закрыла браузер, встала, но не успела обойти пост, как начальница меня заметила.

– Анна! – тут же окликнула она меня резковатым, но не то чтобы строгим тоном.

– Я тут это… – Я замялась, но договаривать не пришлось.

– Иди скорее, Анна. Скорее. – Она обернулась, и я с удивлением осознала, что меня вовсе не пытаются выгнать из отделения за использование компьютера.

Что происходит? Сердце пропустило удар. Я выглянула в коридор за спиной у медсестры. Там никого не было – но через пару секунд ситуация изменилась. Двойные двери распахнулись внутрь, и в коридор вкатили коляску с пациенткой. Было понятно, что привезли ее в неотложное отделение, а потом почему-то решили перевести сюда.

В онкологию.

Я присмотрелась. На инвалидной коляске сидела моя мать.

Я не ушла. Это было попросту невозможно: ведь в этом случае она бы последовала за мной. Иден Руни никому из родственников не позволила бы увидеть ее слабость и просто уйти – уж это я знала наверняка.

«Зачем прятаться, когда можно сбежать?» – пронеслось в голове, хотя оба эти варианта были для меня одинаково недоступны. Я остановилась у двери палаты, куда завезли мать, немного выждала, натянула на лицо маску невозмутимости и только тогда переступила порог.

Она лежала в кровати и казалась такой маленькой и беззащитной… Вот только это было обманчивое впечатление.

Мать смерила меня взглядом.

– Ты ничего про все это не знаешь, – серьезно и размеренно отчеканила она.

Такая комбинация слов и тона вызывала трепет, но я отказывалась ему поддаваться.

– И не хочу знать, – уточнила я.

– Желания не всегда сбываются, правда же? – спросила она чуть погодя. Иден Руни жонглировала паузами ловко, точно острыми ножами. Последняя выдалась особенно долгой – и мучительной. – У меня были планы на твою сестру, – наконец сказала мать. – А ты ведь еще не успела уехать из города.

Иными словами, для исполнения замысла ей нужна была юная девушка, в идеале – родная дочь. Я подходила под оба критерия.

– Уеду, когда учебу закончу, – сказала я. Спокойный тон, спокойное выражение лица.

– Этим мы похожи – обе предпочитаем завершать начатое.

У меня сдавило горло, стоило только вспомнить, как я протыкала иглой кожу Рори. Я знала, что после того ночного визита мать еще вернется, но потом случилась трагедия с Кэйли, и какое-то время отец сдерживал ее пыл.

Но это время прошло.

– Я никому ничего не скажу, – пообещала я все тем же тихим голосом.

– О чем? – процедила мать.

Ответить «о том, что ты болеешь»? Исключено. Произнести слово «рак» я тоже не могла, как и упомянуть про медицинскую тайну. И уж точно не собиралась говорить фразы вроде: «О том, что видела тебя слабой».

– Ну вот и славно, – грозно подытожила она. – Не забывай, я тебя из-под земли достану. В любой момент.

Не успела я ответить, как она зашлась приступом кашля.

«Это что, рак легких?» – подумала я, но вслух спросить не решилась. А когда все же заговорила, голос звучал натужно.

– Ты поправишься? – Стоило произнести этот вопрос, как он показался мне ужасно детским. И не зря. Я мысленно отругала себя за то, что мне нужен ответ. О себе надо позаботиться. А не о ней. Хватит.

Ее строгие, злые глаза будто бы разбирали меня на атомы.

– Сестру ты очень любила. Кто бы мог подумать, что и ко мне ты не равнодушна.

Я хочу, чтобы было иначе.

Она смерила меня долгим-долгим взглядом.

– А ты смышленая, Анна, – наконец сказала она, и по моей спине побежали мурашки – без разумной на то причины. – Воистину моя дочь.

Нет. Неправда. Ни в одном из значимых смыслов.

– Тебе лучше будет, если я не вернусь, – сказала я.

– Это что, угроза?

Я увидела ее в больнице. Узнала ее тайну. А в семье Руни кое-кому очень не нравилось, что всеми делами заправляет женщина. В числе моих родственников были те, кто охотно воспользовался бы ее слабостью.

«Тебе же выгоднее, чтобы я с ними не пересекалась», – подумала я, но вслух этого не сказала. Я сказала другое:

– Какие угрозы, ты же сама назвала меня смышленой.

Мать тихо усмехнулась.

– Как же ты на меня похожа. Мне это давно говорят, еще с тех пор, как ты была совсем маленькой.

Мне вспомнился рисунок Гарри, портрет, который казался живым, а не чересчур строгим, мечтательным или мягким. Нет, мы с матерью совершенно не похожи.

Ничего общего.

Я повернулась к выходу, но у самого порога остановилась. Я понимала, что медлить не стоит, но ничего не смогла с собой поделать. Как ни крути, речь о моей матери.

– А папа знает? – спросила я, не оборачиваясь.

– А ты как думаешь?

Я покачала головой.

– Думаю, мне пора.

Ее ответ нагнал меня, когда я уже вышла в коридор.

– Анна, – окликнула меня мать. Я остановилась, но оборачиваться не стала. Просто молча ждала, пока она сделает прощальный выстрел. – Я тоже по ней скучаю.

Глава 30

Сколько я себя помню, плакать я себе позволяла только в душе. Тот, что стоял у меня в квартире, был совсем маленьким, но это не помешало мне юркнуть за шторку и тут же задвинуть ее до самой стены.

Слезы – признак слабости, но если рыдаешь в душе, это не считается.

Я включила воду. Все мышцы в теле были напряжены до предела, точно натянутая резинка, которая вот-вот порвется. Даже не подождав, пока кабинка прогреется, я встала под струи.

И содрогнулась.

А потом дала себе волю.

«Нет, я не плачу», – твердила я себе. Слезы смешивались с каплями, летящими из лейки, и потому получалось поверить, что их и в помине нет. С какой стати мне вообще плакать? Если кто на этой планете и заслуживает заболеть раком, так это моя мать. Если она умрет, что мне с того?

И какая мне разница, какую миссию она планировала поручить мисс Кэйли?

Разве важно, что моя сестра ее любила?

Почему это все имеет значение?

Мое дыхание стало рваным. «Но нет, – твердила я себе, – я вовсе не плачу». Я отрешилась от своей боли. Скоро дыхание выровнялось, и одна-единственная мысль затмила все прочие, напомнив о том, что пора бы выключить воду: сегодня мне нужно победить в игре.

– Поздновато ты, – заметил Гарри, открыв мне дверь в барак. Внутри было темно хоть глаз выколи.

– Еще не спишь?

– Да я вообще не сплю. Сон для смертных, – пожав плечами, пояснил он. Даже в темноте я чувствовала на себе его внимательный взгляд. – Ты плакала.

В небе сияла полная луна, но ее света было недостаточно, чтобы он детально рассмотрел мое лицо.

– Совсем сбрендил? – Я фыркнула. – У меня, кстати, готов ответ. Ты загадал слово uncopyrightable[26]. – Именно оно считалось самым длинным словом в английском языке (не считая медицинских терминов), состоящим из букв, которые ни разу не повторяются. Его-то я и успела найти в Интернете, прежде чем появление матери в больнице разделило мою жизнь на до и после. – А где Джексон?

Мне не хотелось оставаться с Гарри наедине – я сама не понимала почему, а может, понимала, только признавать не хотела.

– Бородач последнее время часто оставляет меня одного, когда думает, будто я уснул, – нечитаемым тоном сообщил Гарри.

– А я-то думала, сон для смертных, – подметила я.

И почти что услышала, как его губы изгибаются в одной из фирменных ухмылок.

– Ответ правильный, Анна Слева Направо и Справа Налево, но разгадала ли ты шифр?

Я переступила порог и включила свет – слушать его голос во мраке было утомительно.

– Да какая разница? Я все равно выиграла.

– Ты что, еще не поняла? – спросил Гарри. – Все имеет значение. Все – или ничего.

Третьего не дано. Я отчетливо осознала, что приходить сюда сегодня не стоило. А еще поняла, что не уйду.

На Гарри была старая рубашка Джексона. Ее ткань так истончилась, что под ней угадывались бинты. Но мне пока не хотелось делать перевязку.

И быть одной тоже не хотелось. Одиночество – искусство, которое я освоила в совершенстве, но сегодня готова была от него отказаться.

– Ты спрашивал про мою потерю, – хриплым голосом начала я. Мне срочно нужно было выговориться, а Гарри как раз оказался рядом.

Очень близко.

– Грустно это признавать, но я ведь проиграл, Анна Слева Направо и Справа Налево, – напомнил он. Иными словами – я вовсе не обязана была раскрывать ему душу.

– У меня есть сестра, – выпалила я. Эти слова на вкус были точно пыль. Очередная ложь. – Вернее, была.

Встреча с матерью выпустила наружу всю мою скорбь, все горе, которое я не позволяла себе прожить до конца. А он был рядом. Так близко.

– Мне очень жаль.

В голосе слышалась искренность. Гарри сочувствовал моей боли. Сочувствовал, что я потеряла сестру, – но не знал, что именно он в этом виноват.

– Ты не обязан мне сочувствовать, – отрезала я и, пока он не успел спросить почему, повернулась к двери. Ее еще не успели закрыть. На улице по-прежнему серебрилась полная луна. – Маяк, – процедила я.

– Что – маяк? – мягким – настолько, что мне даже стало не по себе, – голосом уточнил он.

– Вот какая мне нужна награда, – уверенно отчеканила я. – За победу в игре. Мы пойдем по каменистому берегу до самого маяка. Нужно уложиться в пять минут. И ты весь путь пройдешь без моей помощи.

Ответил он не сразу.

– Это и есть твоя награда? Я разочарован.

– А я предупреждала, что придется привыкнуть к разочарованиям, – огрызнулась я и вышла на улицу.

– Да, где-то я это слышал, – подтвердил Гарри и пошел за мной. В этот раз я не подавала ему руки и никак не помогала удерживать равновесие. Пусть сам справляется, черт побери. – Только вот знаешь что, Анна?

Я уже торопливо шагала сквозь мрак, разбавленный светом луны.

– Я ни разу не разочаровался в тебе, – сказал Гарри. Он не отставал от меня, хоть идти ему наверняка было безумно больно.

Мне вспомнилось, как он говорил, что первым его воспоминанием была я. Я ни разу не разочаровался в тебе. Да какое он вообще имеет право говорить такое мне, если именно из-за него мой мир разлетелся на осколки?

А какое я имею право это все слушать? Думать о моем портрете, который он нарисовал? Разве я вправе испытывать хоть что-то, кроме жгучей ненависти?

– А как ее звали? – спросил Гарри у меня за спиной. Его голос был тихим, но я бы его и за милю услышала. До маяка оставалось ярдов десять, а он еще ни разу меня не коснулся, не попросил помощи. – Твою сестру.

– Кэйли, – ответила я.

Он ответил не сразу. Я даже не поняла, в чем дело: то ли ему трудно ступать по камням, то ли он молчит из уважения, ведь имя сестры так много для меня значит. Впервые за все время нашей прогулки я обернулась.

Даже в слабом свете луны было видно, как взбухли мышцы у него на шее. Идти было нелегко, но он шел.

– А как она умерла? – спросил он. Тон не был ни жестким, ни мягким. Спокойным – и все.

Ты ее убил. Я снова повернулась к маяку и продолжила идти, только уже чуть быстрее.

– Ты проиграл в нашей игре, – напомнила я. – Я не обязана отвечать на твои вопросы.

А вскоре он уже шел рядом со мной – хотя этого точно не стоило бы делать. «Надо сбавить темп», – подумала я. Никому лучше не будет, если он еще сильнее травмируется из-за меня. Но я почему-то не могла притормозить.

Удивительно, но он успевал за мной, хоть и движения были резковатыми.

– Я хоть раз давал тебе повод думать, будто я умею проигрывать?

О нет. Конечно нет. Он ведь сам Тоби Хоторн. Вот только для меня его зовут Гарри, и он теперь слишком близко, а мне не хочется оставаться одной.

– Ты вовсе не обязана мне ничего рассказывать, Анна Слева Направо и Справа Налево. Но я приму все, чем ты только меня одаришь.

Я ни разу не разочаровался в тебе.

Приму все, чем ты только меня одаришь.

Это все ошибка – и то, что я пришла с ним повидаться в таком состоянии, и то, что вытащила его на улицу и заставила напрячь все силы. Сплошная ошибка, а я все не могу остановиться.

Гарри споткнулся. Я подхватила его. Мои пальцы вцепились в его руки, чуть повыше локтей. Я и не думала, что могу держать так крепко. Через пару секунд он выправился, и моя хватка ослабла. Мы оба замерли в лучах лунного света и просто глядели друг на друга.

Я и богатенький наследник, убивший мою сестру и даже не знавший об этом.

Его неуловимый, точно прикосновение ветра к моим волосам, запечатленное на том портрете, взгляд ласкал меня.

– Слезы тебе не к лицу, – тихо заметил он. – Как ни крути.

От такой наглости я покачала головой. Ну да, куда он без этого.

– Тебе больно? – спросила я, отпустив его.

– Это не важно, – отрезал Гарри. – А тебе?

– До маяка доберешься? – продолжила допрос я, решив, что о своей боли не скажу ему ни слова.

Гарри снова хитро улыбнулся.

– Мы сами наделяем агонию смыслом, – заметил он и сделал шаг вперед, а потом и еще один.

Какое-то время мы вдвоем молча шагали по камням. На половине пути к маяку я – и сама не понимаю зачем – прервала молчание.

– У моей матери рак. Я не должна была об этом узнать, но так уж вышло.

– И переживать, наверное, не должна была? – уточнил Гарри, и его тон напомнил мне о той сказке, которую он придумал, взяв за основу мою жизнь. О том, как он меня описал.

– Хватит, – перебила я. – Хватит делать вид, будто я… – Самоотверженная. Добрая. И пришла к нему вовсе не из-за мазохистской тяги к саморазрушению.

– Будто ты – это ты? – уточнил он, и его голос эхом разнесся над каменистым берегом.

– Ты меня совсем не знаешь, – грубо напомнила я.

– Ты просто мне не веришь.

Он был совершенно прав: я действительно не верила.

– Моя мать – убийца, – продолжала я. – Она не одну жизнь загубила.

– А тебя она когда-нибудь била? – спросил Гарри изменившимся голосом – низким, выдержанным. Это был голос человека, готового за меня отомстить.

Это все страшная ошибка. От начала и до конца. Ошибка, и все же мы шаг за шагом подбирались все ближе и ближе к маяку, и пути назад у нас уже не было. Его не было с той самой секунды, как он открыл мне дверь в барак.

– Мать никогда не поднимала на меня руку, – тихо ответила я. – В этом не было необходимости.

– Мне кажется… я понимаю, каково это. – Гарри остановился. Волосы у него уже так отросли, что почти закрывали глаза. В свете луны они казались скорее черными, чем темно-рыжими. Он выдержал долгую паузу и продолжил путь, осторожно переставляя ноги. Я тоже пошла следом.

Семьдесят процентов пути позади.

Восемьдесят.

– Иногда, когда я смотрю на тебя, – начал Гарри хриплым, гулким голосом, – я чувствую тебя всем своим существом, а внутренний голос шепчет, что мы – одно.

Этого не может быть. Ни за что на свете. Но я ведь разгадала все его загадки. Пора остановиться. Это просто необходимо. Но, черт возьми, я продолжала идти.

И он тоже.

– Но потом ты делаешь что-нибудь, полное доброты и самоотверженности, Анна Слева Направо и Справа Налево, – и я понимаю, что ты другая. Не такая, как я. Что ты такая одна во всем мире, будь он проклят.

– Замолчи, – дрожащим голосом приказала я. Может, у меня и все тело дрожало. В памяти вновь зазвучал голос Гарри, описывавшего мои эмоции: наблюдать за тем, как ты прячешь свои чувства, все равно что смотреть, как за дамбой бушует шторм. – Хватит.

До маяка оставалось всего ничего – ярдов десять от силы.

– Я не умею останавливаться, – тихо произнес Гарри. – И, кажется, никогда не умел.

Я подумала о нашей встрече в баре. О керосине. О множестве невыносимых мгновений, последовавших за нашим знакомством.

Я его ненавидела.

Честное слово.

Но, когда Гарри дошел до самого маяка и ударил ладонью по его ветхой каменной стене, точно пловец, первым добравшийся до финиша, я поймала себя на том, что верю ему. Он не умеет останавливаться. И сейчас он рядом.

А мне не хочется оставаться одной.

Проклятие всей моей жизни смотрело на меня сквозь тьму так пристально, будто кругом было светло как днем.

– Я не знаю, как выйти из этой игры под названием «Ты», – сказал он.

«Выйти? О чем это он?» – подумала я, но не смогла спросить это вслух, потому что мне тут же вспомнились бумажные фигурки, лимоны, палиндромы, загадки…

– Наверное, я гребаный эгоист, да? Я бы не вышел из этой игры, даже если бы знал как.

Я положила ладонь на стену маяка, совсем рядом с его рукой.

– Насчет гребаного эгоиста – в точку. Да и нет никакой игры, – сказала я.

– Лгунья, – ответил Гарри. Когда он поймал ладонями мое лицо и нырнул пальцами мне в волосы, я не стала сопротивляться.

А ему оказалось мало моей покорности. Он приблизился ко мне – так, что наши губы почти соприкоснулись, но только почти. А потом, черт бы его побрал, стал ждать.

Меня.

Прости меня, Кэйли. Я подалась вперед, уничтожив расстояние между нами. Как только наши губы соприкоснулись, Гарри прижал меня к стене маяка. И весь мир будто бы перестал существовать.

Остались только лунный свет, он и наш поцелуй.

Я еще ни разу не целовалась. И к своим двадцати даже вообразить не могла, что в реальности…

– Это ошибка, – прошептала я, едва отстранившись. – Ты…

– Просто монстр, – закончил он за меня и снова впился в мои губы.

Монстр.

– Да, – сказала я.

– И мне нечем это искупить, ведь во мне нет ничего хорошего, – продолжал он, а я тем временем повернулась и прижала его к маяку.

– Верно.

Он отвел мою голову назад, покрывая поцелуями скулы и шею.

– Ты меня ненавидишь.

«Ненавижу», – подумала я, изогнувшись.

Ненавижу.

Ненавижу.

Ненавижу.

Глава 31

Проснулась я внутри маяка, рядом с Гарри. Во сне наши ноги переплелись. Я осторожно высвободилась и на ощупь нашла выход. Оказалось, что ночь еще не закончилась. В небе по-прежнему сияла луна.

Маяк построили на самом краю скалы, и можно было услышать, как где-то внизу волны разбиваются о камни. Если бы мы пришли сюда во время прилива, меня наверняка окатило бы брызгами, но в этот час я чувствовала на себе только груз вины за то, что делала с Гарри. За то, что никак не могла прогнать из мыслей его лицо, тело, шрамы.

Я сделала ему больно?

Неужели это и правда важно?

Я прижалась спиной к старому маяку, рвано выдохнула, всмотрелась во тьму, в небо, усыпанное звездами и подсвеченное луной, подумала о цене, которую пришлось выложить за то, чтобы победить одиночество. Одна звезда на небосводе сияла ярче остальных.

– Так-так-так, кто это у нас тут такой пристыженный? – спросил голос откуда-то сзади.

Принадлежал он не Гарри. И не Джексону. Я знала его как свой собственный, и сегодня в нем звучали насмешливые нотки.

– Кэйли? – позвала я, не оборачиваясь. Этого просто не может быть.

– Я так тобой горжусь, моя шаловливая, дерзкая красавица!

Тут я не выдержала и обернулась. Передо мной и впрямь стояла она. Кэйли.

Она пришла. А как же пожар? Не может быть… Я протянула к ней руку, но она прошла сквозь тело.

– Прикольный фокус, скажи? – беззаботно улыбаясь, прощебетала она.

У меня сдавило горло.

– Ты…

– Такая же, как и прежде, – заверила она.

Это невозможно.

– Это невозможно, – сказала я вслух. Слова рвались из меня, точно зверь из клетки.

– Возможно все, если любишь кого-то без сожалений, – возразила Кэйли.

Ее нет. Мне это все только чудится. Я нафантазировала себе этот разговор и ее тоже, а может, это просто сон. Все это было не важно, потому что Кэйли была точь-в-точь как настоящая.

Моя сестра вернулась ко мне.

– Я состою из одних сожалений, – сказала я.

– А я, Кэйли Руни, не одобряю таких высказываний! – объявила она, уперев руки в бока. Узнаю свою Кэйли… – Ты же моя сестренка! Долой сожаления! – Она заразительно улыбнулась – точно так же, как тогда, на бильярдном столе. Эта улыбка могла бы покорить весь мир. – Потанцуй со мной, Анна.

В тот вечер я ей отказала. Она хотела со мной потанцевать, а я сказала «нет». А вскоре Кэйли не стало.

Повторять ошибку я не собиралась.

– И это ты называешь танцем? – уточнила она, запрокинув голову назад, а руки вскинув над собой. Ее бедра двигались так красиво и плавно, что казалось, что танец – это самое естественное из ее состояний. – Дай себе волю. Почувствуй музыку.

– Но ведь никакой музыки нет, – сказала я. Из нас двоих я всегда была голосом разума. Голосом логики. Такова была динамика нашего сестринства. От воспоминаний снова стало больно, а на глаза навернулись слезы. Я привыкла рыдать только в ду́ше, но сейчас не смогла справиться с собой.

– Меньше слез, больше неистовства! – властно отчеканила Кэйли.

«Дай себе свободу. Слушай музыку», – велела я себе. В глубине души я знала: музыка – это она. И все это не взаправду. Иначе просто быть не может. И все же отдалась танцу так самозабвенно, словно была рождена для того, чтобы выплескивать счастье и гнев, открывать луне всю свою душу.

– А теперь скажи вслух: никаких сожалений! – наставляла Кэйли.

Возможно все, если любишь кого-то без сожалений. Вот только я не могла выдавить из себя ни слова.

– Никаких сожалений, Анна. Ни обо мне. Ни о нем. Ни о свободе, которую ты себе подарила. Скажи вслух. Так надо.

У меня сдавило горло.

– Не могу.

– Не прекращай танца, ладно?

Я и не хотела останавливаться. Боялась, что тогда она исчезнет.

– Хорошо.

– Ловлю тебя на слове! Только учти, красотка моя, обещание касается не только танцев! – продолжала Кэйли. Ветер играл ее волосами. Почему он смог к ней прикоснуться, а у меня ничего не вышло?

Как это все вообще возможно?

– Не прекращай жить. Любить. Танцевать. Даже думать не смей, поняла? – с чувством потребовала Кэйли.

Я вспомнила о Гарри. О маяке. О наших поцелуях, о ласках.

– Он ведь убил тебя.

– Это был несчастный случай.

Дамба чувств внутри меня прорвалась. Я уже не в силах была остановиться и страшно боялась снова потерять сестру и потому попыталась выразить в танце всю бурю эмоций, которые прежде так старалась подавить.

– Я всегда знала, что буду сиять ярко, но недолго, – сказала Кэйли. Ее движения стали медленнее, точно она танцевала в ином измерении и гравитация не имела над ней власти. – И знаешь еще что, Анна, если бы ты и впрямь любила меня, то не стала бы тратить и секунды своей жизни на сожаления.

«Я люблю тебя. В настоящем времени», – подумала я.

– Никаких сожалений, – повторила Кэйли. Ее голос заглушал ветер. – И, к твоему сведению, он мне нравится.

Он. Это она про Гарри.

– Ну еще бы, – фыркнула я.

– Он тебя понимает, – беспощадно продолжала сестра. – И вызывает неподдельные чувства.

Я вдруг не смогла выдавить из себя ни слова. Призрак моей сестры притих, и я испугалась, что Кэйли вот-вот исчезнет.

– Пообещай, что не перестанешь танцевать, – слабеющим голосом попросила она.

У меня уже все лицо было мокрым от слез.

– И дня не пройдет без танца.

– Уверена, с каждым разом будет получаться все лучше и лучше! – с деланой серьезностью подметила Кэйли. Ее голос на мгновение снова набрал громкость. – И не тоскуй по мне слишком уж сильно, ладно?

Кажется, это прощание. Нет.

– И детей в честь меня называть не вздумай, – продолжала сестра, раскинув руки пошире и исполнив очередной пируэт. – Что-то можешь еще со вторым именем придумать, так сказать, в напоминание, но чтобы никаких Кэйли!

Мысль о новом расставании была невыносима.

– И не сожалей ни о чем, – прошептала она, становясь все прозрачнее.

– Никаких сожалений, – повторила я, надеясь, что тогда она вернется ко мне.

Но Кэйли исчезла. А я осталась совсем одна. Надо мной простиралось небо, и одна звездочка на нем сияла ярче всех прочих.

А через мгновение я проснулась.

Глава 32

Оказалось, что наши с Гарри ноги вовсе не переплелись, как было во сне. Я лежала на боку, прижав колени к груди, а он обвился вокруг меня. Моя голова покоилась у него на плече.

Я испугалась, не больно ли ему, и меня накрыло дежавю. Это чувство было таким же осязаемым, как воспоминания о танцах Кэйли. Никаких сожалений.

Свет пробивался сквозь трещины в стенах маяка. Уже рассвело. Я осторожно высвободилась из его объятий.

Это – реальность. А никакой не сон. Я уцепилась за это осознание, за тихое дыхание Гарри, за тепло его прикосновений. И в полной тишине вышла на улицу, в тихое, безветренное утро.

Я пришла ровно на то место, где танцевала во сне, но моя сестра так и не появилась. Призраков не существует. И сны тоже – сплошная иллюзия. Но хоть призрак и был моей выдумкой, сходство с Кэйли было таким разительным, что и обещание, которое я ей дала, казалось самым что ни на есть настоящим.

Никаких сожалений. Эти два слова как нельзя лучше описывали мою сестру. Если бы она о чем-нибудь сожалела, может, научилась бы осторожности, смогла бы утаивать обиды, анализировать прошлое и будущее, а не жить одним только «здесь и сейчас».

«Пообещай мне… – просил ее голос у меня в памяти. Глаза тут же защипало, и захотелось опустить голову, но я победила себя и посмотрела в утреннее небо. – Не прекращай жить. Любить. Танцевать».

Дыхание сбилось, а по щекам медленно побежали слезы. Тут-то я и услышала позади звук шагов.

Я обернулась. Он медленно шел ко мне.

– Ты смерти моей захотела, Анна Слева Направо и Справа Налево?

Сперва я подумала, что Гарри намекает на прошедшую ночь, но тут он поднес руку к моему лицу и вытер с щеки слезу большим пальцем.

– Забираю назад свои слова про то, что слезы тебе не идут, – пробормотал он. Мое предательское тело тут же подалось вперед, ему навстречу. – На это просто смотреть невозможно. – Он ухмыльнулся уголком рта. – Мой нежный взор оскорблен!

– Нет в тебе ничего нежного, – возразила я.

– Лгунья, – сказал Гарри, и это слово на несколько секунд повисло в воздухе. – Если это – из-за меня… – Он смахнул с моей щеки еще одну слезу.

– Нет, – сказала я.

– Тогда, вероятно, ты не горишь желанием это обсуждать…

– Верное предположение.

– Может, еще разок расскажешь мне, какой я ужасный? – Он выгнул бровь. Такую провокацию ни с чем не спутать. Вот только при свете дня я уже не ощущала отчаянной тоски по чужой ласке. Он уже не был мне нужен так, как накануне.

Мне нужно было другое – танцевать. Каждый день. И чувствовать – так, как чувствовала все Кэйли. Она всю жизнь пыталась вытащить меня на свет, навстречу беде – и вот я ее встретила, свою главную беду.

Нетрудно было догадаться, что бы сейчас посоветовала мне сестра.

– Я бы с удовольствием описала тебе твои недостатки. Во всех подробностях, – чеканя каждое слово, проговорила я.

Во взгляде Гарри заплясали яркие искорки. С ним творилось что-то неописуемое.

– Вот только мне надо на работу, а тебе – в барак, и чтобы в этот раз вообще не спотыкался!

– Снова надсмотрщица… – протянул он.

Я вдохнула, выдохнула и снова вдохнула.

– Никаких сожалений.

Глава 33

За всю смену я ни разу не пересеклась с матерью. В голову закралась мысль, что она, возможно, выписалась, но, если так, уж не вопреки ли советам врачей? Знать бы еще, какой у нее прогноз.

И сколько у меня самой времени.

Я приняла решение. В день, когда Тоби Хоторн покинет Роквэй-Вотч, я тоже уеду – но не с ним. Я не настолько наивна, да и здравомыслия пока не лишилась. Стоит Гарри узнать, кто он на самом деле, а слугам его отца – получить информацию о его местоположении, мы расстанемся.

И, вероятно, уже никогда не увидимся. Он пойдет своей дорогой, я – своей.

Это будет скоро, но чуть позже. Пока он не готов. У нас еще есть время.

В барак я вернулась под покровом ночи. Меня ждало два выходных дня, и я точно знала, что уеду отсюда только в самый последний момент.

– Возвращаемся на маяк, – сказала я Гарри вместо приветствия, едва он успел открыть дверь. На этот раз Джексон был дома – сидел за столом у дальней стены барака. Вот только рыбак не сказал нам ни слова.

– Твое желание – закон! – протянул Гарри и вышел за порог.

По пути сюда я проверила, что за мной нет слежки. Внимательно оглядела окрестности. Мы были одни.

– Всякий, кто читал сказки, знает, что доверять таким заявлениям не стоит, – заметила я.

Гарри прошел мимо и зашагал по камням. В этот раз он двигался уверенно и совсем не спотыкался. Что-то подсказывало, что ему по-прежнему больно, но эта боль не имела значения – во всяком случае, для него.

– Как хорошо, что я никогда не пытался сойти за надежного, – крикнул он мне.

Когда человек впервые ошибается, это еще можно назвать осечкой, случайностью, промашкой. Но вторая ошибка – уже закономерность. Она намеренна.

Разрушительна, хоть и приятна.

Но оттого не перестает быть ошибкой. Я понимала это, и у меня не было никаких оправданий. Я не могла свалить все на сон. Дело было именно во мне. Вот что случилось, стоило только кому-то меня заметить, стоило мне пофантазировать на тему «а каково это – избавиться от одиночества?».

Не было такого, чтобы я решила его к себе подпустить. Просто в какой-то момент я перестала лгать себе, и он тут же проник – сперва под мою броню, а потом и под кожу. Ох уж этот несносный мальчишка, которого я сперва ненавидела всей душой – а потом перестала ненавидеть.

Вторую ночь на маяке я проспала без снов. Уснули мы в обнимку, но, когда я открыла глаза, Гарри уже не было рядом.

Он исчез. А вдруг он сбежал? Эта мысль обожгла меня, словно электричество. Ему хватило сил добраться до маяка. Вдруг он решил, что может уйти и дальше? Что же теперь будет? А как же наша история, как же я, как же ожидание?

Что, если он скрылся в городе?

Я выскочила на улицу и тут же увидела его.

Под скалой, на которой стоял маяк, был небольшой песчаный островок, точнее, участок пляжа. Гарри, видимо, спустился туда по скале – какая беспечность. Я разглядела его силуэт в лунном свете.

Он стоял на коленях и что-то рисовал на песке.

«Тебя ведь могут увидеть! – подумала я, а потом поправилась: – Вернее, нас!» Я нашла нужную тропинку и спустилась к нему. «Нет, – рассудила я, – риск не так уж велик. Издалека его вряд ли кто разглядит, даже под луной».

Я и сама бы его не увидела, не окажись я так близко.

Вскоре я разглядела, что Гарри не рисует, а пишет крупные буквы. Переписывает весь алфавит.

Тут я вспомнила, что выиграла в «Виселицу», а код так и не разгадала. Как там звучала его подсказка? Можно начать с выписывания всех букв алфавита. Вдруг это наведет тебя на размышления?

Он заметил меня, когда уже дорисовывал букву Y.

– Думала, что я сбежал, да, Анна Слева Направо и Справа Налево?

Волны разбивались о берег у нас за спиной и набегали на песок, а останавливались всего футах в пяти от Гарри. А он и дальше невозмутимо чертил буквы под этот природный, ритмичный саундтрек.

– Сбегать надо с умом, а то погибнуть можно, – сказала я, пока он эффектным жестом вычерчивал букву Z. Еще одна волна разбилась рядом с нами. – А заодно и меня в могилу свести.

Я впервые облекла этот страх в слова. Если мир узнает, что я наделала, если об этом узнает моя семья, если то, что я осталась в живых, будет воспринято другими как признак слабости…

– Рассказывай, – потребовал Гарри и поднялся на ноги.

Я посмотрела на его алфавит, залитый лунным светом.

– Что рассказывать? Ответ на загадку или правду? – спросила я. Шифр – или причину, по которой нужно быть осторожнее?

– Сама выбирай.

Я села на колени, чтобы лучше рассмотреть буквы, одну за другой. Казалось бы, в этих его Z, Y, X, W не было ничего примечательного…

– Тех, кто переходит дорогу моей семье, убивают, – коротко и по делу отчеканила я.

– Наркота? – предположил Гарри и прочел ответ на моем лице, хотя на него падал один только слабый свет луны. – Но я-то… – неспешно продолжал он, – бизнесу не мешаю. Тут более личная история.

Он так и норовил подобраться к теме, которую никто из нас не смог бы выдержать.

– Это мы обсуждать не будем, – сказала я.

– Да уж, для меня игры куда проще таких вот вопросов. Загадки. Головоломки. Шифры. – Гарри посмотрел на алфавит, начерченный на песке. – Моя память – как чистый лист, но вот что удивительно – я забыл далеко не все. Помню, как завязывать шнурки. Как дышать, несмотря на боль. Как прятать ее в воображаемый сундук у себя в голове. А еще я точно знаю, что до тебя с этим никто не справлялся.

Оставалось гадать, что он имеет в виду под этим – шифр или себя самого. Но слова «до тебя» погрузили меня в воспоминания о том, как его дыхание согревало мою кожу – и наоборот.

Когда-то ненавидеть его было проще всего на свете.

– У тебя буквы такие геометричные получились, – заметила я и, сделав несколько шагов, притронулась к U, а потом к S.

– Они состоят из прямых линий, как будто мы опять в «Два хода» играем, – продолжала я.

– И о чем это тебе говорит? – уточнил Гарри.

– Что тут есть взаимосвязь, – машинально ответила я и тоже стала рисовать на песке. Гарри занял почти весь сухой участок, так что мне пришлось сместиться туда, где песок был слегка влажным. Я окунула в него палец и стала по памяти восстанавливать цифры из «Виселицы».

С трудом сдерживая улыбку, я написала над цифрами разгадку – UNCOPYRIGHTABLE – и опять переключила внимание на алфавит. Прошлась по пляжу к самому началу.

К букве А.

Рядом с ней я нарисовала цифру 3 – правильную, если верить коду.

– В шифре есть много чисел, которые начинаются с тройки, – прокомментировала я вслух и обернулась к цифрам и ответу на загадку. – С двойки начинаются только два числа.

И они соответствуют буквам L и T.

– Теперь понимаешь? – спросил Гарри.

Я нахмурилась.

– А почему B – семерка? Такого не может быть.

Он пожал плечами.

– Это уж как нарисовать.

Я посмотрела на алфавит. Букву B Гарри изобразил при помощи параллельных и перпендикулярных линий.

Семи линий.

– А – это три, потому что буква состоит из трех линий. B – это семь, если рисовать по-дурацки, как ты. Если бы буква вышла более угловатой, как R в прошлой игре, было бы пять.

– А если длинную линию разбить на две поменьше, будет вообще шесть, – уточнил Гарри. Казалось, он ни капельки не стыдится своих махинаций. – Я ведь предупреждал: мухлевать меня учили лучшие!

На самом деле он говорил немного другое. Интуиция подсказывала, что сейчас он намекает на своего отца, даже если и не осознает этого. На миллиардера. Вряд ли можно разжиться таким огромным состоянием, если не умеешь поворачивать игру в свою пользу.

– А ты знаешь, кого конкретно имеешь в виду? – тихо спросила я.

Я увидела, как дернулась мышца у него на щеке. Он надолго замолчал. А когда заговорил, голос был ровный и безупречно спокойный, точно он решил взять с меня пример.

– Ты говорила, что мать ни разу не поднимала на тебя руку. Потому что не приходилось. Мне это хорошо запомнилось.

На это он сказал, что понимает, каково мне было.

– Когда мне было девять… – Я сглотнула и посмотрела вдаль, туда, где простирался бескрайний океан, черный, как сама ночь. – Я слышала, как мать швырнула какого-то человека собакам. Он был весь в крови, а они с ума сходили от голода. Тогда-то я и поняла, что их нарочно не кормят и злят.

Скорее всего, мать в тот день не знала, что я дома. А вот Кэйли, к счастью, не было.

– Ты была права, когда назвала меня трусом, – неожиданно сказал Гарри.

Что же за проблески воспоминаний пробудились в нем из-за моих секретов?

– Я осознаю, что бежал. Но не знаю от чего – или от кого, – продолжал он, открыв глаза и поймав мой взгляд. – Начинаю понимать твою концепцию «пряток». Спрятаться от мира не так уж и плохо. – Он шагнул мне навстречу по влажному песку. – И я не прочь быть маленькой постыдной тайной, если она твоя.

Мы долго молчали, а потом я снова переключилась на буквы, выведенные на песке. Рядом с А я уже написала цифру 3. С B – семерку. Чтобы изобразить C в том же стиле, что и остальные буквы, потребовалось три линии. Я сверилась с шифром. Буква C соответствовала числу 32.

Я написала его.

– Тридцать два, – сказала я вслух. – Между цифрами 3 и 2 можно поставить черточку. 3–2. Вторая буква, изображенная тремя линиями.

– На самом деле довольно много букв можно нарисовать тремя линиями.

Я взломала код. Всем своим существом я ощущала присутствие Гарри и гадала, взаимно ли это. И что мы вообще творим. Что я творю.

Никаких сожалений.

– Я прочла стихотворение, – вдруг сообщила я – сама не знаю зачем. – То, что ты мне несколько недель назад цитировал. «Ядовитое дерево» Уильяма Блейка.

Гарри направился ко мне. Шаг, другой, третий, и вот он уже остановился в каком-нибудь футе от меня.

– А ну повтори.

– «Ядовитое…»

– Имя поэта, – перебил он. Никогда еще я не слышала в его голосе такого нетерпения.

– Уильям Блейк, – напомнила я и уставилась на него во мраке, гадая, что же он вспомнил такое – или вот-вот вспомнит.

– Почти поймал, да уцепиться никак не могу, – хрипло сказал Гарри.

– О чем ты?

– Что-то крутится в голове. – Он отвернулся от меня и стал расхаживать, вернее, бродить из стороны в сторону. – Ядовито то древо – ты сам посуди. С. и З., и меня уже не спасти, – произнес он тихо-тихо, но я все равно услышала.

Он что-то вспомнил. Я поразилась тому, сколько сопротивления во мне вдруг проснулось. Но я не могла ему помешать.

– Что это значит? – спросила я. – «Ядовито то древо…»

– Не знаю, – процедил он.

– С. и З., – тихо припомнила я. – У тебя есть сестры. – Эту информацию я успела почерпнуть из новостных заметок, прежде чем обнаружила, что трагедию на острове Хоторнов поспешили свалить на мою сестру. – Одну зовут Скай, другую – Зара.

– А я их вообще любил? – резко спросил Гарри. – Своих сестер. Любил так, как ты любишь Кэйли?

Имя Кэйли он произнес со значением, будто она и для него была важна. Мою любовь к Кэйли он описывал в настоящем времени, а свою к сестрам – в прошедшем: «А я их вообще любил?»

Точно человек, о котором мы говорили, умер безвозвратно.

– Не знаю, – честно ответила я: он все равно мгновенно поймал бы меня на лжи, реши я слукавить. – Но они наверняка по тебе скучают – как я по Кэйли.

Он покосился на меня.

– Да ладно тебе, Анна Слева Направо и Справа Налево, с чего бы кому-то по мне скучать?

В эту секунду он проходил мимо. Я поймала его за руку. Гарри остановился и посмотрел на наши сплетенные пальцы, а потом сжал мою ладонь и потянул меня к воде.

«Иногда, когда я смотрю на тебя, я чувствую тебя всем своим существом, а внутренний голос шепчет, что мы – одно», – пронеслось у меня в памяти.

Я попыталась отвлечься от этих слов, но им на смену пришли другие. Обещай мне…

Я посмотрела в ночное небо. Одна звездочка по-прежнему сияла ярче других.

Кэйли.

Я дала ей обещание. Наяву или во сне – не важно. Я его не нарушу. Волны зашипели у моих ног. Я дернула руку, высвободив ее из пальцев Гарри, и подняла над головой.

– Ты что делаешь? – спросил он, глядя на меня сквозь мрак.

– Танцую, – ответила я, вспоминая наставления сестры. Прочувствуй музыку.

Гарри выгнул бровь.

– И это, по-твоему, танцы? – Он неспешно улыбнулся.

И неожиданно присоединился ко мне. Его тело двигалось легко, словно давно выучило все движения. Мы танцевали и танцевали, понемногу сближаясь, истребляя дистанцию между нами. Влажный песок. Ночное небо. Бриз, долетающий с океана. Я чувствовала это все – и нашу близость. Мы двигались в одном ритме, долго-долго, а потом целовались в лунном свете и в этот раз никуда не спешили, а наши движения были напрочь лишены грубости или злости. Он целовал меня плавно, как целует землю набегающий прилив, понемногу захватывая пространство.

Никаких сожалений.

– Что мы творим? – шепнула я ему в губы.

– Все – или ничего, – ответил Гарри, обжигая дыханием мою щеку.

Для него, а может, и для меня третьего пути не существовало.

Глава 34

Прошла неделя. Невозможно было не заметить, что Гарри день ото дня становится все сильнее. А еще через неделю я осознала: совсем скоро он уже сможет в одиночку пересечь каменистый пляж.

«Когда он уйдет, все закончится. И я тоже отсюда уеду», – снова и снова обещала я себе.

А однажды утром, после очередной ночи на маяке, я проснулась и с внезапной отчетливостью поняла, что на работу сегодня не пойду – а может, вообще больше не появлюсь в больнице.

Куратор меня не осудит. Она сама не своя с того дня, как моя мать появилась в больнице. На учебе меня тоже поймут – по крайней мере, те, кто в курсе, что я из семьи Руни, и представляют, что это значит.

Мне не хотелось терять ни минуты.

– А что ты тут делаешь целыми днями? Как убиваешь время? – спросила я Гарри. Мы остались наедине в бараке Джексона, пока он сам уплыл рыбачить (этому он посвящал дневные часы, а в последнее время – еще и ночи).

– Ну… если становится скучно, строю замки из сахара, – ответил Гарри.

Я покосилась на него.

– Все можно превратить в игру, Анна Слева Направо и Справа Налево, если знаешь, как играть.

С того дня мы каждый день придумывали игры.

К примеру, «Трещины на стене». В нее нужно было играть, лежа на полу. Один выбирал какую-нибудь трещинку, а второй должен был угадать какую – и неправильные ответы карались очень приятными штрафами.

Или «Половицы». По правилам на некоторые из них можно было наступать, а на некоторые – нет. Так Гарри заодно тренировал равновесие, четкость движений и контроль за ними, а мне эта забава немного напоминала игру «Пол – это лава»… Только, опять же, со штрафами за неправильные шаги.

Мы оба обходили стороной половицу, под которой я спрятала металлический кругляшок из его прежней жизни. Видимо, Гарри знал, где находится тайник, но нам обоим хотелось оттянуть момент, когда прошлое придется выпустить на волю.

Но больше всего Гарри любил игру под названием «Ни единого взгляда!». Он мастерски пытался вывести меня из себя, а я старалась сохранить невозмутимость и изобретала всевозможные способы поставить его на место… не пригвоздив убийственным взглядом.

Еще мы нашли у Джексона старые шашки и играли в них. Гарри мухлевал. Я тоже.

Игра под названием «Закрой глаза» тоже помогала Гарри восстановить равновесие и проверить себя, проверить способность тела реагировать на неожиданные раздражители. Я пряталась где-нибудь в комнате и замирала, а он должен был найти меня с закрытыми глазами, переступая через разные препятствия и огибая их и прислушиваясь к моему дыханию.

Каждый раз я зачарованно наблюдала, как он медленно движется по комнате с закрытыми глазами, и старалась дышать как можно тише, хоть и понимала, что он все равно меня слышит. Когда Гарри меня ловил, он всегда говорил одну и ту же фразу:

– Наконец-то и мне повезло!

А вот когда наступала моя очередь искать, Гарри отрывался по полной. Он никогда не стоял столбом, а либо забирался повыше, либо, наоборот, опускался на колени; принимал причудливые, неестественные позы, коварно дожидаясь меня. А я, зажмурившись, напрягала слух, пытаясь уловить любой сигнал: дыхание, удары сердца, малейшие движения. И всякий раз, когда я подбиралась ближе, Гарри тихо-тихо менял положение. Иногда я даже ловила колебания воздуха от этих самых движений.

Временами, когда я вот так гонялась за ним, закрыв глаза и навострив слух – и прочие чувства, – я вспоминала сказки. Русалочку, потерявшую голос, Рапунцель, лишившуюся волос. Иногда исчезновение опоры, на которую ты всю жизнь привык полагаться, может быть даром. Если подавить в себе одно чувство, обострится другое.

В один из таких дней – наших последних дней – мы тоже играли в эту игру, и в какой-то момент я замерла, чувствуя, что Гарри совсем близко. Я прислушалась, но моя жертва нарочно затаила дыхание. Тогда я принюхалась. Мы оба пользовались одним и тем же дешевым мылом, но от Гарри почему-то пахло еще и морской водой, океанским бризом и летней травой – или еще чем-то землистым.

Я повернулась и сделала пару шагов вбок.

– Попался! – сказала я и коснулась ладонью его щеки, потом переместила руку на затылок и открыла глаза.

– Это мухлеж! – тихо возмутился он.

Нет, самая что ни на есть честная игра.

– Ты вообще не умеешь проигрывать.

Гарри пожал плечами и потянулся губами ко мне.

– А я никогда не утверждал обратного!

Глава 35

А была еще игра «Не смотри вниз». Два дня спустя, уже за полночь, когда у меня закончились все оправдания в ответ на вопрос, почему же я не уезжаю, мы стояли на высоком выступе, неподалеку от маяка, свесив пальцы ног над бездной, точно стакан виски, который балансировал на краю бильярдного стола в тот роковой вечер.

– Мы стоим на вершине Эйфелевой башни, – сказал Гарри. Из нас двоих он, вне всяких сомнений, достиг большего мастерства в искусстве обмана. У него был особый дар – говорить так, что каждое слово казалось неоспоримой истиной. – На высоте тысячи футов. Не смотри вниз, – продолжал он. А ветер тем временем все набирал свою силу.

Я не стала смотреть вниз, но слегка подалась вперед. Прежняя Анна ни за что не пошла бы на такой риск – в этом я была совершенно уверена. Как, впрочем, и в том, что Гарри не допустил бы моего падения.

– Зачем мне туда смотреть, – парировала я. – Я и так знаю, что мы вот-вот сорвемся со сторожевой башни! – Эта картина представлялась мне так живо, так отчетливо.

– Сторожевой башни? – переспросил Гарри. – Это из тех, что ты вокруг себя настроила?

Когда Гарри пересказывал историю моей жизни в форме сказки, он упомянул, что я возвела вокруг себя башню, а вокруг нее – еще и еще одну. Но сейчас между нами совсем не было стен, наши тела уже ничего не разделяло, осталась одна только реальность, от которой я неустанно открещивалась.

– Не смотри вниз, – прошептала я и сглотнула, когда земля, как мне показалось, слегка пошатнулась у меня под ногами. Маленький камешек сорвался и полетел вниз, громко ударяясь о скалы.

Я не видела волн, но слышала, как они грозно ревут где-то далеко внизу.

Не смотри вниз.

Не смотри вниз.

Не смотри вниз.

Гарри ловко опустился на корточки и, даже не опуская головы, поднял еще один камешек. Плавность его движений напоминала, какой большой путь он проделал, чтобы восстановиться. Не проронив ни слова, Гарри швырнул камень подальше в океан.

Не смотри вниз. Мне вспомнился день, когда он швырнул металлический кругляш в стену с такой силой, что показалось, что поблизости грянул выстрел. Я нагнулась и тоже взяла камешек.

Ветер все крепчал, и где-то вдалеке вдруг блеснула молния. Я мысленно перенеслась в больницу, в тот день, когда увидела, как в небо поднимаются языки пламени.

– Будет шторм, – заметил Гарри. «Интересно, – подумала я, – а он хоть что-нибудь помнит о тех событиях?»

– И, кажется, сильный, – добавила я и швырнула свой камень в волны, не сводя глаз с бархатистого мрака у горизонта.

Надвигалась буря. Никто из нас не смотрел вниз.

Гарри отступил от края на шаг. Обнял меня со спины, зарылся носом мне в волосы и вдохнул мой аромат.

– А по-моему, шторм – это ты, Анна Слева Направо и Справа Налево.

Он уже давно не называл меня лгуньей – ни на каком из известных ему языков. Все изменилось с тех пор, как я безоглядно отдалась чувству, возникшему между нами. Все – или ничего.

Я зажмурилась и прижалась к нему. Ветер принес запах дождя. Что-то подсказывало мне, что шторм – это знак. Я всем своим существом чувствовала, что больше медлить нельзя.

Гарри уже готов. И, когда погода улучшится, он сможет пересечь каменистый пляж. Мы сможем.

Наша история началась с бури – ею же и кончается.

Мы так никуда и не ушли. Вскоре начался дождь. Он шел стеной, но мы и не думали от него прятаться.

Наверное, Гарри, как и я, понимал: это наша последняя ночь.

Дождевые капли летели в нас со всех сторон, и вскоре мы промокли до нитки, но никто не сделал и шага к двери маяка – и уж тем более к бараку.

– Ты на мокрую кошку похожа! – перекрикивая рев стихии, сказал Гарри.

– А ты – на собаку! – парировала я, а он, точно в доказательство моих слов, потряс головой, как промокший пес. Волосы у него уже так отросли, что закрывали почти все лицо. Меня так и подмывало откинуть их со лба, но Гарри опередил меня и убрал с моих глаз налипшие влажные пряди.

– Нет, ты похожа на сказку, – тихо сказал он и смерил меня долгим взглядом, точно хотел нарисовать еще один портрет – или запомнить этот миг на всю жизнь.

– Анна Слева Направо и Справа Налево, а давай со мной, – сказал он наконец. – Уедем отсюда вместе.

Эти слова прозвучали так неожиданно, что у меня перехватило дыхание. Во рту вдруг нестерпимо пересохло.

– Я помогу тебе пересечь пляж. За ним уже можно будет вызвать помощь, и…

– Нет. – Гарри убрал назад мои волосы, обхватил ладонями лицо и приподнял. – Уедем вместе, Анна.

Было так темно, что я почти его и не видела, но мне это и не требовалось. С таким же успехом мы могли бы сыграть в «Закрой глаза». Я чувствовала его присутствие, его тело, его всего.

– Я не могу с тобой уехать, – сказала я. Ветер почти заглушил мои слова, но Гарри их услышал.

– Почему? – нетерпеливо спросил он и поцеловал меня – только в поцелуе уже не было нетерпения. Все его ласки были как приглашение, как любовная песня, как предложение испытать нечто большее.

Я понимала, что буду тосковать по нему – как тоскует по воздуху тот, кто тонет; как тосковала бы по солнцу, если б оно погасло. Никаких сожалений.

Я не ответила на его вопрос. В реальном мире он был сыном миллиардера. Человеком, которого считали погибшим. Виновником трагедии, о которой ему лучше было бы не знать, о которой мне невыносимо было думать.

Я дрожала от холода под ледяными струями дождя. Гарри провел большим пальцем по моей щеке, поцеловал в лоб, взял за руку и потянул наверх, ко входу на маяк.

– Ты что творишь? – спросила я. А сама-то я что творю?

– Пришла твоя очередь быть пациенткой, – объявил Гарри. Его голос прорезал шум дождя и проник мне в самую душу.

Мы дошли до двери маяка.

– Теперь наконец разреши мне о тебе позаботиться, – попросил Гарри и завел меня внутрь, подальше от дождя и ветра.

Глава 36

На маяке, где не было ни света, ни тепла, ни даже одеял – только мы вдвоем, возможностей проявить заботу было не так уж и много.

Сперва он выжал мне волосы, а потом осторожно распутал пальцами спутанные пряди, одну за другой. Потом снял с себя и выжал промокшую рубашку и прижал меня к себе, согревая своим жарким телом. Моя рубашка отправилась следом.

Струйки воды сбегали по моей шее, спине, по его пальцам.

Но от былой дрожи не осталось и следа.

– Ты вовсе не обязан этого делать, – сказала я ему, догадываясь, каким будет ответ. Ты разве не знаешь, Анна Слева Направо и Справа Налево, что ради тебя я готов на все?

В барак мы вернулись к рассвету. Джексон был там – и не спал. Рыбак поднял на нас глаза и недовольно заворчал, но быстро осекся.

– Гребаная молодежь, – проронил он и замолчал.

Я предостерегающе взглянула на Гарри и первой завела разговор с человеком, который спас его из воды несколько недель назад:

– Джексон…

– Это не мое дело, – проворчал он. Но наверняка же он заметил, что я больше никуда не уезжаю, что по ночам мы с Гарри куда-то исчезаем. Наверняка заметил, но ни словом об этом не обмолвился.

– Нет, ваше, – возразила я, а когда Джексон не ответил, заставила себя сказать то, о чем совсем не хотелось говорить. – Ему уже лучше. Восстановился пока не полностью, но достаточно, чтобы пересечь каменистый пляж.

Я всерьез сомневалась, что после такого вообще можно полностью восстановиться. Уж шрамы-то точно останутся на всю жизнь.

– Он скоро уйдет, – продолжила я и отвела взгляд. – И я тоже. – Я впервые отважилась произнести эту новость вслух. – Я уезжаю из Роквэй-Вотч, Джексон. Не с Гарри – понимаю, что это невозможно. С ним мы просто отойдем подальше от барака, чтобы никто уже не вышел на ваш след, и вызовем помощь. А как только его заберут помощники его отца, я отправлюсь своей дорогой.

Джексон пристально смотрел на меня. На миг мне даже показалось, что вернулся прежний Джексон Карри, готовый пристрелить любого забавы ради.

– Что ты творишь, малышка Анна?

Я почувствовала, что речь не о моем отъезде. А обо всем остальном. О нас с Гарри.

Мне не хотелось даже пытаться ответить на этот вопрос. У меня и самой пока не было готового ответа. Я покачала головой. Не могу же я сказать ему, что учусь танцевать, жить, отпускать. Не могу даже примерно описать, каково это – когда тебя впервые в жизни замечают, когда в тебе пробуждают чувства.

– Не знаю, – честно призналась я. Другого выхода не было. – Но он правда готов.

Джексон строго взглянул на меня.

– А ты?

Я отвела глаза. Я с самого начала знала: пока Тоби Хоторн живет в рыбацком бараке, мы с Джексоном в опасности.

Но долгое время мне трудно было принять, что Тоби Хоторн и Гарри – это один человек.

– Мне нужно заехать к себе в квартиру, – предупредила я. Она была оплачена до конца месяца, и я ни капельки не сомневалась, что на следующий же день хозяева вышвырнут оттуда все мои вещи, наплевав на юридические нюансы. Да мне и не так уж много было нужно.

Кое-что из одежды.

Важные документы.

Стопка наличных, отложенных на черный день.

В идеале бы еще машину свою из города вывезти, но тогда придется вернуться за ней после того, как переправлю Гарри в безопасное место, а это слишком высокий риск. Куда лучше, чтобы Анна Руни исчезла за пару недель до мистического возвращения Тоби Хоторна, чем после него.

Джексон снова невесело на меня посмотрел. Я думала, что это точка в нашем разговоре, но тут он добавил:

– Из всех Руни ты всегда была самой отбитой.

Глава 37

С тех пор как я решила больше не ходить на работу, я всего один раз заезжала к себе в квартиру – за одеждой. Если бы в тот момент во мне включился голос разума, я бы сразу забрала и остальные вещи.

Но он не включился.

И я их оставила.

Так что теперь, переступив порог квартиры, я сразу же принялась за работу. И за пятнадцать минут почти закончила. А на шестнадцатой входная дверь распахнулась, хоть я и заперла ее, когда приехала.

– Кого это у нас принесла нелегкая, – иронично подметил Рори, занявший собой весь дверной проем. Нетрудно было догадаться, что он нарочно вытянулся во весь рост и расставил плечи пошире – хотел меня запугать, хотел, чтобы я всем своим существом каждую секунду ощущала, что он сильнее и больше.

Чтобы с тревогой думала о том, что он отрезал мне путь к отступлению.

– Не понимаю, о чем ты, – ответила я. Спокойный голос, спокойное выражение лица – давние привычки тотчас напомнили о себе.

– Серьезно, Анна? – Рори улыбнулся, но эта улыбка нисколько не успокаивала. – Удивительно. А Иден говорила, что ты девочка умненькая.

Мне вспомнилась ночь, когда мать притащила моего кузена ко мне зашивать рану, чтобы преподать ему урок. Рори не знал, что вступил в драку с одним из Хоторнов. И только я обо всем догадалась.

«Нет, – твердо сказала я себе, – он не мог узнать правду. Это исключено».

Если бы он пронюхал, чем я занимаюсь последние месяцы, я бы уже валялась вся в крови.

– Рори, чего тебе надо? – бесцветным тоном спросила я.

– Мы все думали, что ты смоталась из города, – сказал он, взглянув на меня, и его лицо вдруг приняло крайне самодовольное выражение. – У меня тут один человечек присматривает за твоей квартиркой – мало ли что.

– А где ответ на мой вопрос? – спросила я. Голос оставался спокойным, но мысленно я читала все молитвы, что только приходили на память, отчаянно просила высшие силы о том, чтобы ни мой кузен, ни тот, кого он нанял, не догадались, откуда я вернулась.

И чем занималась.

– А кто тебе вообще сказал, что я буду отвечать на твои вопросы? – Рори сощурился. – Анна, где ты пропадала?

Пришло время растормошить внутреннего Джексона.

– Не твое дело.

– Вот чего ты никак не поймешь. Не бывает дел важнее семейных. Семья – это все, – сказал он и кивнул на сумку у меня в руке. – Кажется, кто-то бежать собрался. Интересно почему. Что ты такое узнала?

Напрашивался вывод, что Рори приехал по собственной инициативе, а не по приказу моей матери. Может, заподозрил, что с ней что-то не так.

А я решила сбежать, узнав правду.

– Слушай, Рори, – медленно проговорила я. – Спроси-ка себя, довольна ли будет моя мать, что ты ко мне наведался. – Я кивнула на длинный шрам у него на щеке. – Отлично зажил, кстати.

– Ты что-то задумала, – процедил он.

Это еще слабо сказано.

– Давай поищем плюсы, – парировала я. – Вот уеду, и матери новый наследник понадобится.

– На эту роль и так готовили не тебя, – с ухмылкой ответил он. – И не Кэйли.

– Не смей произносить ее имя! – угрожающе понизив голос, перебила я.

Рори сощурился и покачал головой.

– А кто, по-твоему, присматривал за ней, когда ты свалила?

Единственный удар, на который ему хватило смелости. Он же ни черта не знает и по натуре вовсе не самоубийца, чтобы трогать меня без разрешения.

Значит, надо выиграть время. Надо, чтобы он уехал, а потом сбегу и я. Навсегда. Я быстро прикинула варианты и решила сделать вид, будто ослабила контроль, будто победа – на его стороне.

– Рори, я вообще не хочу с тобой ссориться, – сказала я. Мой голос стал чуть выше, но оставался ровным. – Да, я облажалась. Ты это хочешь услышать?

О, еще как хотел. Так что я продолжила в том же духе:

– Я ноль без палочки. Пустое место. И хочу одного – исчезнуть.

Нолем я себя не чувствовала. Как и пустым местом. И были у меня желания поважнее, чем исчезновение, – я грезила о невозможном и в то же время реальном. Но Рори это было невдомек.

Если провернуть все с умом, никто так ни о чем и не догадается.

– Ну и что с того, если я уеду из города? – продолжала я печально. – Я ведь никогда не была одной из вас. Я ничего не знаю. Ни для кого не представляю угрозы. – А следом я выдала ложь, в которую он просто не мог не поверить – так уж его воспитали: – Я ведь обычная девчонка, что с меня взять.

Рори окинул меня взглядом и шагнул к выходу.

– Не такая уж ты и умная, как оказалось, а, Анна?

Пусть последнее слово останется за ним. Так я решила.

Когда он уехал – и я в этом удостоверилась, – я взяла свою сумку, села в машину и нажала на педаль газа. Отправиться сразу к Джексону я никак не могла. До этого я решила, что заранее прятать машину за пределами города не стоит, но теперь выбор сделали за меня. Ехать из Роквэй-Вотч сразу к Гарри было никак нельзя.

Сперва нужно было хорошенько запутать следы.

Я выехала за пределы города и свернула на большое шоссе. А потом еще долго гнала по нему, пока не стало понятно, что за мной нет хвоста.

Дальше пришлось возвращаться.

Когда я постучала в металлическую дверь барака, уже давно стемнело. Я прошла несколько миль, проехала на нескольких автобусах, потом снова пошла пешком. Но в теле все равно бурлил адреналин. Нам с Гарри нужно было поскорее выбираться из города.

Прямо сегодня.

– Чего надо? – прорычал Джексон свое привычное приветствие.

– Это я, – отозвалась я.

Дверь он открыл не сразу. А когда открыл, я машинально всмотрелась вглубь комнаты. Гарри там не было.

Сердце подскочило к самому горлу.

– Он тебя ждет, – сказал Джексон, тут же положив конец моим тревожным мыслям. – На маяке. – Тут рыбак вдруг сощурился – должно быть, получше меня рассмотрел. – Что с тобой приключилось?

– Гарри нужно бежать. Срочно, – сказала я. – Мой кузен Рори разнюхивает, что да как. Он пока ничего не знает, и за мной точно никто не следил по пути сюда, но…

Джексон меня перебил:

– Мне это знать ни к чему.

Я смерила взглядом человека, который когда-то спас из океанских волн тонущего мальчишку и привез его мне. А затем, я молча развернулась и поспешила по камням на маяк.

К Гарри.

Мое тело выучило этот путь так хорошо, что я могла бы его преодолеть и во сне, вот только теперь было совсем не до сна. Сердце у меня громко стучало, дыхание стало поверхностным, все мышцы напряглись. Казалось, я уже никогда не смогу расслабиться.

Я распахнула дверь и, к своему удивлению, увидела внутри не тьму, как ожидала, а огоньки. Гарри расставил по комнате с десяток маленьких свечей. И где он их только нашел?

Посреди комнаты на полу лежало голубое одеяло. На нем устроился Гарри. Перед ним стояла шахматная доска – но не совсем обычная. Создавалось впечатление, что Гарри позаимствовал у Джексона нож и самостоятельно вырезал каждую клеточку, а потом, заручившись гениальной инженерной задумкой, соорудил поле из нескольких ярусов, которые словно бы парили в воздухе.

– Можно играть сразу в трех измерениях! – сообщил Гарри. Из его уст это звучало одновременно и как вызов и как приглашение.

Я задержалась у порога, любуясь свечами, одеялом и игрой. Что-то во мне будто бы надломилось.

– Нам надо идти, – хрипло проговорила я. – Сегодня. – Я зажмурилась, а фантомная рука словно бы сдавила мне сердце. – Прямо сейчас.

Я услышала, как Гарри встал. Как подошел ближе. Мы будто бы снова играли в «Закрой глаза». Я чувствовала каждый его шаг.

– Это необязательно, – заверил он меня. Голос сперва был нежным и мягким, а потом набрал жар и силу. – Мне ничего не нужно, кроме этого, Анна.

Его голос окутал меня. Гарри стоял прямо передо мной, а у меня не было сил открыть глаза.

– Кроме тебя, – прошептал он.

Тут я не выдержала и открыла глаза. И увидела перед собой знакомые темно-зеленые радужки, в которых плясали искорки недобрых затей.

– Если проблема во мне, Анна Слева Направо и Справа Налево, то к черту его, мое прошлое! – Его голос заполнил собой все вокруг. Я смотрела только на него и чувствовала – он не лукавит. – Плевать мне, кем я был раньше. Та жизнь не имеет для меня значения. Мне важно то, что у нас есть сейчас. Важна ты. Можем остаться здесь, а можем уехать, можем сбежать, а можем спрятаться – я на все согласен, лишь бы с тобой.

У меня сдавило горло, но я приказала себе дышать, несмотря на боль, как учил Гарри.

– Ты не понимаешь. Не представляешь, чем придется пожертвовать.

Я с самого начала знала, что однажды он снова станет Тобиасом Хоторном Вторым, единственным сыном миллиардера, для которого нет ничего невозможного. Я догадывалась, что он узнает и про остров Хоторнов, и про Кэйли, и про все, что случилось.

Но что, если избавить его от этого бремени?

Он ведь от чего-то бежал. Что, если он просто не вернется к этому прошлому? Останется Гарри, а Тоби Хоторн и дальше будет считаться погибшим?

Что, если в этот раз мы сбежим вместе?

– Я никогда, никогда не откажусь от того, кем я стал рядом с тобой. И для тебя, Анна Слева Направо и Справа Налево. – Он потянулся к моему лицу, нежно пробежался пальцами по подбородку, щекам, скулам, вискам, будто хотел «увидеть» меня всеми органами чувств разом. – Для меня это – главная реальность. А прошлая жизнь пускай остается кошмарным сном. Анна, о Анна, кто же тебя так напугал?

Анна, о Анна. Если записать на бумаге, будет очередной палиндром[27]. Если бы не его вопрос, я бы обязательно с ним это обсудила. Кто же тебя так напугал?

А я ведь уже почти что забыла про Рори, про причины, по которым мы больше никак не могли медлить и должны были бежать. Срочно.

– Мой кузен, – честно ответила я. Об этом лгать не хотелось, если уж остаток жизни я и так собиралась провести во лжи, точнее, умалчивать об истинном прошлом Гарри, чтобы мы были счастливы. Как в сказке. Вместе.

– Он тебе угрожал? – Голос Гарри и все его черты в один миг ожесточились. – Руки распускал? Я его убью!

– Нет. – Еще этого не хватало. – Не надо. Нам пора.

– Нам, – повторил Гарри, и это короткое слово утвердило меня в решении.

– Начнем все с чистого листа, – прошептала я. – Далеко-далеко отсюда.

Это ведь и был мой план – распрощаться с этим городом и с семьей и сбежать как можно дальше. Я с самого начала думала, что у меня будет спутник.

– Далеко-далеко, – повторил Гарри и, притянув меня к себе, нежно коснулся губами моих. – Жили-были…

Я ответила на его ласки, стала целовать его так жадно, будто мы оказались под дождем на краю Эйфелевой башни, будто я только-только встретила его во тьме, будто мои поцелуи могли стереть весь остальной мир, чтобы остались лишь мы вдвоем.

Жили-были… Далеко-далеко…

– Сагас, – прошептала я, целуя его в шею. Под кожей быстро бился пульс. – Око. Потоп. – Палин-дромы.

Он ухмыльнулся и нежно прижал меня к стене маяка, стягивая с себя рубашку. С его губ сорвался еще один палиндром, от которого у меня по коже побежали мурашки.

– Ого.

Я ненавидела его, а потом полюбила, и теперь буду любить до конца.

– Жили-были… – прошептала я, покрывая поцелуями его скулы, шею, ключицы, шрамы на груди, – девушка…

– И парень, – продолжал он, щекоча дыханием мою кожу. – А еще боль, чудо, мрак, свет и все это.

«Жили-были мы», – подумала я.

А через мгновение Гарри уже лежал на полу, а я сидела на нем сверху.

Спустя три секунды мы уронили свечку.

Пол на маяке был деревянный и старый. Пламя занялось быстро, в один миг расползлось по половицам. Гарри застыл подо мной, вытянув руки и ноги, даже, кажется, дышать перестал. Я соскочила с него, схватила одеяло и принялась тушить им огонь.

Когда он погас, Гарри так и остался неподвижно лежать на полу.

Вокруг нас сгустился запах дыма – его ни с чем не спутать. Я опустилась на колени и коснулась Гарри рукой.

– Гарри?

Прошло несколько томительных секунд, прежде чем он взял меня за руку, крепко сжал мою ладонь, а потом, закрыв глаза, мягко положил ее на пол рядом с собой и отпустил.

– Гарри…

– Меня зовут не так. – Его голос ничуть не изменился. В нем по-прежнему слышались боль, тьма, буря чувств, готовых прорвать дамбу, как штормовые волны. Все это было неново, но я все равно поняла, в чем дело.

Огонь. Языки пламени. Он вспомнил. Много ли – я не знала. Через секунду он вскочил на ноги и стал метаться от свечи к свече и тушить их, сжимая фитильки пальцами.

Он ведь так ожоги схлопочет.

– Не надо, – попросила я и попыталась его остановить, но он вырвался и ринулся к последней свече. Ее он потушил медленно, будто жаждал боли. – Перестань, – хрипло сказала я. Не для того я лечила его ожоги, чтобы он теперь так легко зарабатывал новые.

Когда погас последний огонек, рука Гарри безвольно повисла. Гарри. Я последний раз назвала его так мысленно, хотя уже понимала: эта личность умерла.

– Никогда не умел останавливаться, – до жути спокойным голосом проговорил Тоби Хоторн и спустя полсекунды ударил со всей силы кулаком в стену. Я услышала хруст костяшек и треск стены – казалось, она вот-вот обрушится прямо на нас.

– Перестань, Тоби. Хватит, – сказала я. Мой голос тоже оставался спокойным и тихим. И впервые за все время я назвала его настоящее имя вслух.

Тоби посмотрел на меня, как на ангела – только не миленького, который парит среди облачков с арфой, а жуткого, иномирного, объятого сиянием, на которое больно смотреть.

Посмотрел на меня так, будто я была его миром – и вот этому миру пришел конец.

– Ты знала, – процедил он и уставился на меня. На его шее вздулись мышцы. – Ты все знала.

– Дыши, – попросила я.

– Кэйли. – Он произнес имя моей сестры, а потом стал повторять его снова и снова. – Кэйли. Твоя Кэйли. Это ведь я ее убил, Анна. Убил их всех. Тот пожар… Я был так зол, ты не представляешь. Я думал спалить только пристань. Но эта ненависть к отцу, ко всем, кто меня окружал, не давала дышать… Этого оказалось мало. И когда Колин предложил поджечь дом…

Он не закончил. Я потянулась к нему, но Тоби вырвался, отшатнулся от меня, как от огня, и нетвердым шагом выскочил в ночную тьму. Я бросилась за ним. С каждой секундой он двигался все быстрее, все увереннее. Он спешил к самому краю скалы, на которой стоял маяк.

Я поняла, что он задумал. Прыгнуть с обрыва. Упасть в воду – или разбиться о скалы. Адреналин вскипел в моих жилах. Я успела накинуться на него, крепко обхватить руками, не давая сделать роковой шаг.

Он отчаянно сопротивлялся. Ни на жизнь, а на смерть. Но я не уступала. И в итоге одержала победу, потому что он просто не мог сделать мне больно, у меня не было в этом никаких сомнений.

Если такова цена спасения – что ж, я готова была причинить ему боль, хоть это и нелегко.

– Помню… Ты как-то… запретила мне умирать… – сказал он. Его дыхание стало свистящим, точно мы только-только спасли его из пожара на острове.

– Да, не вздумай, – сказала я и, поймав ладонями его лицо, заглянула ему в глаза. – Ни сейчас, ни потом, до самой глубокой старости. Слышишь меня, Тоби Хоторн? – Я произнесла его полное имя спокойно, будто бы по привычке. Вдруг имена вообще утратили смысл. Разве важно, как его звать – Гарри или Тоби? Он от этого не изменится.

Так и останется моим.

– Не смей умирать и бросать меня одну! – с жаром заклинала я, понизив голос. – Так нельзя! Сперва влюбляешь, а потом уничтожаешь себя!

Он заглянул мне в глаза.

– Ты меня не любишь. Так не бывает. Я ведь ее убил.

– Это был несчастный случай, – впервые признала я. Он покачал головой, и я повторила: – Несчастный случай, Тоби.

– Ты меня ненавидела, – продолжал он. Я догадывалась, что сейчас он переосмысляет все, что я делала и говорила, и услышала в его голосе: если не этот обрыв, так другой.

– Я ненавидела тебя, а потом полюбила, и буду любить тебя до конца, – сказала я.

А конец еще не настал. Ни для него, ни для меня, ни для нас. Я не допущу этого.

– Так что выброси мысли, которые засели у тебя в голове, – дрожащим голосом просила я, боясь, что и тело меня подведет. – Я пережила столько потерь, Тоби. И просто не могу потерять еще и тебя. Понимаешь?

Понимал ли он, что я уже не могу без него дышать? Несколько недель я провела с мыслью, что потери не избежать, – но теперь, когда мы так близко к сказке…

Жили-были…

Далеко-далеко…

– Пообещай. – Я взяла пример с Кэйли из моего сна. Разве у него был выбор? Это я несколько месяцев свыкалась с реальностью, в которой он оказался причастен к гибели моей сестры. Для него же это было новое чувство.

И вряд ли он смог бы мне отказать.

– Пообещай, что будешь жить, – сказала я. Обещай, ублюдок!

И он пообещал.

Глава 38

В ту ночь мы так и не сбежали, вопреки всем моим просьбам. Вместо побега Гарри молча пошел к бараку Джексона. Рыбака там уже не было – куда он исчез, я не знала. И задавалась вопросом, слышал ли он наш разговор.

Кричали мы громко. Но и ветер был сильный.

– Если теперь, когда ты знаешь, кто ты такой, тебе хочется вернуться, поставить крест на побеге – я понимаю, – сказала я Тоби, когда мы оба зашли в барак.

– Думаешь, дело в этом? – Тоби остановился рядом с расшатанной половицей, которую так старательно обходил всякий раз, как мы затевали игру «Половицы». – Думаешь, теперь, когда я понял, кто я такой и кто мой отец, я хочу вернуться?

– Не знаю, – прошептала я.

Тоби посмотрел на меня с болью.

– Анна, о Анна, я ведь это все всерьез говорил. Про тебя, про меня, про то, что это моя единственная реальность. Единственное, что мне важно. Если бы можно было сменить фамилию по щелчку пальцев, я бы обязательно так сделал. – Он закрыл глаза. – Если бы можно было отмотать все назад…

Пожар. Кэйли. Все, что случилось в тот день.

– Я убийца.

– Неправда, – упрямо отчеканила я и подошла к нему ближе. – Пожар случился не из-за тебя. Ты ни единой спички не зажег. Как и твои спутники. Уверена, ты бы обязательно удостоверился, что вокруг нет людей, прежде чем проворачивать такое.

Керосин. Молния. Трагедия в двух словах.

– Это из-за меня твоя сестра умерла, Анна. Это твоя главная утрата, и случилась она по моей вине. – Его била мелкая дрожь. – Я должен сдаться полиции.

Я осыпала его градом ругательств – припомнила все, что только знала.

– Ты что, не понимаешь? Тебя же убьют! Моя родня прикончит тебя, а ты обещал мне, что будешь жить!

Я схватила его за плечи, мне хотелось, чтобы он посмотрел на меня, но Тоби только зажмурился, а когда открыл глаза, неожиданно рухнул на колени и опустил голову.

Тоби Хоторн склонился передо мной, точно грешник перед священником. Несколько секунд он вот так стоял на коленях, не давая мне к нему прикоснуться. Его трясло. Чуть погодя он поднял расшатанную половицу, сунул руку в тайник и сомкнул пальцы вокруг металлического кругляшка.

– Ядовито то древо – ты сам посуди. С. и З., и меня уже не спасти, – хрипло проговорил он и со слезами в глазах посмотрел на меня. – Я вспомнил. Все вспомнил. Всю эту горькую, неприглядную правду.

Всю ночь он делился со мной обрывками своей истории. Силой заставлял себя говорить об этом, проживать все заново – точно хотел себя наказать, хотя я вовсе не требовала воздаяния. А я молча слушала, мысленно переделывая это повествование в сказку, как когда-то он переделывал мою историю.

Принц узнал, что он приемный, когда ему было четырнадцать. Слуги его отца ни о чем не догадывались. Его сестры, принцессы, тоже. Оказалось, что в свое время королева, его мать, только изображала беременность. Юный принц долго не мог понять зачем. Долгие годы он гадал, отчего же блистательный король и его прекрасная, жизнелюбивая супруга потратили столько сил, чтобы скрыть правду о единственном сыне.

Но однажды принц нашел труп.

Я попыталась представить, каково было Тоби в те минуты, когда он увидел человеческие останки и понял, что перед ним его биологический отец, человек по имени Уильям Блейк.

Уильям Блейк. Невозможно было вообразить, как ударило по девятнадцатилетнему юноше такое известие. Об этом он не упоминал. На протяжении всего рассказа я все вспоминала, как он однажды признался: «Иногда, когда я смотрю на тебя, я чувствую тебя всем своим существом, а внутренний голос шепчет, что мы – одно».

Моя мать ведь тоже убийца.

Металлический кругляшок – предмет, вызвавший в Тоби столько эмоций, – принадлежал Уильяму Блейку и вместе с останками последнего послужил доказательством тому, что приемный отец Тоби убил его биологического родителя. А еще – тому, что Тоби приходится внуком другому весьма влиятельному и крайне опасному человеку.

Еще одному королю…

Тоби подробно рассказал, как распрощался с прошлой жизнью: перевез останки отца в другое место, сбежал из роскошного техасского дома, где его вырастили, оставив несколько шифрованных посланий, в которых сообщал, что ему удалось разузнать. Как кочевал из города в город, как его занесло в Роквэй-Вотч.

Единственное, чего он не помнил, было наше знакомство в баре.

– Идею с керосином предложил не я, – сказал он, прикрыв глаза. Мы лежали бок о бок на полу в бараке. Я – прильнув к его груди, изувеченной шрамами. Стук его сердца меня успокаивал. Напоминал, что Тоби рядом. Что Тоби жив.

И обещал мне, что будет жить. Что бы ни случилось.

– …но я согласился, потому что я – отрава. – Тоби попытался выбраться из-под меня, но я его не пустила. – Плевать, кто мои родители и чья кровь течет в моих жилах. Я – Хоторн, и отцовское воспитание дает свои плоды. Но тебя нужно сберечь от этого яда, Анна. Ты заслуживаешь…

– Тебя, – процедила я, приподнялась на локтях и заглянула ему в глаза. – Я заслуживаю тебя. Заслуживаю счастья, а с тобой, невыносимый, высокомерный, талантливейший, бесящий до одури и обожающий саморазрушение, чудеснейший ублюдок, я неимоверно счастлива.

Тоби поднес руку к моему лицу, и мне вспомнилось, как он рисовал мой портрет и приговаривал: «Прям как в жизни».

– Я хорошо знаю свою сестру, – с жаром продолжала я. – Кэйли всегда желала мне счастья. – Я твердо решила, что не буду стесняться произносить ее имя вслух. Пусть Тоби знает, что я могу любоваться им и желать его и мне не нужно для этого на время забывать о сестре.

Возможно все, если любишь кого-то без сожалений.

– Она мне нравилась… – сказал Тоби и коротко вдохнул, а потом выдохнул. Я попыталась проделать тот же трюк, которым пользовалась еще в дни ненависти, когда Тоби от боли почти терял сознание. Я поймала его взгляд и стала дышать с ним в такт.

– Твоя сестра стоила десяти таких, как я или мои друзья, – тихо сказал он. – И сама понимала это.

У меня сдавило горло, а в глазах защипало. Я снова улеглась ему на грудь, чтобы еще и на физическом, осязаемом уровне дать ему понять, что никуда его не отпущу, и рассказала про тот сон.

– Никаких сожалений, – повторила я после. – Она взяла с меня обещание.

– Боже, Анна, мне так…

– Не говори, что тебе жаль, – перебила я и зажала ему рот ладонью. Слов всегда мало. А его – достаточно. Нас – достаточно. – Я не хочу, чтобы ты сожалел.

Хочу, чтобы ты был моим.

Он поцеловал меня всего один раз, легонько – это был скорее даже призрак поцелуя, – а потом мы уснули. И только утром, когда я проснулась и увидела на месте Тоби письмо, я поняла…

Что поцелуй был прощальным.

Глава 39

Дорогая Анна Слева Направо и Справа Налево…

Я не стала читать дальше, а тут же бросилась на маяк. Там его не было. Я побежала по каменистому пляжу и, проделав путь в несколько миль, оказалась в городе, куда планировала его увести, куда хотела сбежать вместе с ним.

Ни следа. Я не смогла его найти. Я искала повсюду – и все было тщетно.

Казалось, небо обрушилось на меня и придавило своей тяжестью. Я не могла дышать. Зачем прятаться, когда можно сбежать?

Уж в побегах Тоби Хоторну равных не было. И я знала – так же хорошо, как знала его тело, шрамы, запах, что не смогу его отыскать. Знала, что он не вернется. Так же отчетливо, как ощущала его в темноте или представляла, какой он меня видит.

И как понимала, что нас ждало бы прекрасное будущее, останься мы вместе.

Я вернулась к Джексону и прочла это чертово письмо до конца, проклиная Тобиаса Хоторна Второго каждую секунду. Тоска и боль были такими мучительными, что казалось, что они никогда не прекратятся. Начиналось письмо с просьбы воздержаться от ненависти – вернее, Тоби хотел, чтобы его простили за побег, а если и возненавидели, то по другим, справедливым причинам.

Можно сколько угодно повторять, что я никогда бы не зажег ту спичку. Ты вправе так думать. Наверное, в хорошие дни я и сам готов буду с этим согласиться. Но из-за меня погибли три человека, и это уже не изменишь.

Я дышала сквозь боль, как Тоби когда-то – в дни, полные моей ненависти и последствий пожара.

Я дышала сквозь боль и думала о том, что больше во мне ненависти нет. Даже когда я читаю: «Я не могу тут остаться. Не могу быть с тобой».

Нет же, он мог! Мог остаться!

Я жадно продолжила чтение.

Я этого не заслуживаю. Домой я тоже не вернусь. Не позволю отцу замять всю эту историю.

Дальше он обстоятельно предупреждал, что его отец рано или поздно приедет в город, что его прихвостни узнают, что его сын выжил. И лучше мне не дожидаться самого худшего. Тоби просил уехать из Роквэй-Вотч, как мы и планировали.

Только одной.

Смени имя. Начни все с чистого листа. Я знаю, ты любишь сказки, но у нас с тобой не может быть никакого «жили долго и счастливо». Не получится вечно прятаться в нашей маленькой крепости. Тебе нужно найти новый замок. Нужно двигаться дальше. Нужно жить, ради меня.

Это нечестно! Он ведь знает об обещании, которое дала я, согласившись жить, чувствовать и танцевать несмотря ни на что.

Если тебе что-нибудь понадобится, обратись к Джексону.

Прочитав этот совет, я стиснула зубы. Не осталось никаких сомнений, что он успел переговорить с рыбаком перед самым своим побегом. Следующие строки подтвердили мою догадку.

Ты ведь знаешь, круг – это очень важно. И понимаешь почему. Ты все понимаешь.

Какой туманный образ – «круг». Вполне в духе фаната шифров вроде Тоби. Вряд ли посторонний человек вообще понял бы, о чем тут речь.

А от следующего предложения у меня перехватило дыхание.

Пожалуй, ты единственный человек на планете, который знает меня настоящего.

Да, я знала, что он любит головоломки, загадки, игры – и доводить меня до белого каления. Знала, что на вопрос о боли он способен ответить, что это не важно. Что он художник. Что он необыкновенно одарен. Что он жаждет нового. Что он нежен. И в то же время придирчив и едок, особенно если речь обо мне. Что он не прочь сыграть в шашки сразу в трех измерениях и процитировать поэзию, но при этом вряд ли представляет, что продается в супермаркетах, кроме бурбона и лимонов. И любит палиндромы.

И меня.

Я заставила себя дочитать последние строки.

Если сможешь, возненавидь меня – на это есть много причин. Но то, что я ушел, пока ты спала, – не повод для ненависти. Я понимал, что ты меня не отпустишь, а прощания бы не выдержал.

Гарри

Словами не описать, что я подумала и почувствовала при виде этой подписи. Внутри вдруг стало так пусто, будто там разверзлась черная дыра. Казалось, я забыла, как дышать.

Но тут меня вдруг обняли чьи-то руки. Джексон.

– Вы его отпустили! – Я с силой оттолкнула рыбака, но он держал меня крепко. Этот ворчливый, нелюдимый отшельник, который в случае чего сразу хватался за ружье, обнимал меня долго-долго, пока дамба чувств не прорвалась. Тут уже я сама прижалась к нему. Ближе друга у меня в этом мире не было.

– Некоторые люди – как океан, малютка Анна, – сказал Джексон привычным грубым голосом. – Им бесполезно что-то запрещать.

– Как океан… – повторила я и предположила, вспомнив его рассуждения о Смерти. – Он тоже с характером?

– Он – неукротимая сила.

Мне захотелось плакать, но я сдержалась. Джексон был прав. Тоби Хоторн – гребаный океан. Неукротимая сила. Он ужасен и прекрасен одновременно, и не важно, рядом ли он теперь, увидимся ли мы когда-нибудь – он всегда будет мне дорог.

Я посмотрела на рыбака.

– Он предупреждал, что отец отправится на его поиски. Скажите, Тоби что-то вам дал? Этот предмет опасно хранить у себя.

Джексон хмыкнул.

– Я миллиардеров не боюсь. У меня даже банковского счета нет. А насчет «дал»… Гарри попросил сберечь у себя кое-что ради твоего же блага. И я так и сделаю.

Спорить с ним точно не стоило. Я же не хотела, чтобы он схватился за ружье.

– Моя родня… – Я сомневалась, что этот разговор имеет смысл – предостережения про Тобиаса Хоторна вот Джексона не слишком впечатлили, но попытаться стоило. – Если миллиардер вступит в игру, начнет разнюхивать, что да как, она наверняка навострит уши. Мой кузен Рори уже подозревает, что я что-то задумала. Если он поделится догадками с моей матерью, если она догадается, что вы помогали Тоби и мне…

– Кто сказал, что я вообще кому-то помогаю? – возмутился Джексон и вложил мне в руку увесистую пачку банкнот.

– Джексон, нельзя же…

– Смени имя, – строго повторил он. – И сожги все мосты. Иден рано или поздно начнет тебя искать. Не оставь ей ни единой зацепки.

– Откуда вы знаете, как поступит моя мать? – спросила я. Удивительно – он назвал ее по имени. Мне вспомнилось, как он называл меня самой отбитой из всех Руни – будто кроме меня знал еще кого-то. И близко. – Джексон…

Он перебил меня:

– Это не твое дело.

Это можно было предвидеть.

– Хорошо, я уйду, – пообещала я. В конце концов, Тоби хотел того же. Чтобы я двигалась дальше. Жила ради него. – Исчезну. А как же вы?

– Кто-то же должен за маяком приглядывать.

Я снова обняла его.

– Хороший вы человек.

Джексон сощурился.

– Пристрелить бы тебя.

Я почти улыбнулась.

– Пожалуйста, не надо.

Глава 40

Три месяца спустя я, тщательно заметая за собой следы, добралась до городка под названием Нью-Касл, штат Коннектикут – так далеко от Роквэй-Вотч, как только смогла. Я поменяла имя и стала Сарой – с палиндромами было покончено. Иногда мне неделями было больно вспоминать о прошлом, а иногда я могла думать только об играх, головоломках, шифрах и о нем.

Я танцевала каждый день.

Работала в придорожном кафе. Подружилась кое с кем из коллег. Иногда подумывала о продолжении учебы, даже если придется заново поступать, но каждый раз приходила к выводу, что это слишком рискованно. Никакие параллели с прошлой жизнью мне не нужны.

Нельзя, чтобы на мой след вышел кто-то из родственников – моих или Тоби.

Годы шли. Пускай и не быстро, но я перестала ждать, что в новостях снова заговорят о трагедии на острове Хоторнов, что кто-то узнает правду, которая давно известна мне – что Тоби Хоторн жив и где-то скрывается.

Я любила его.

Любила его.

Любила – и ненавидела. Пыталась забыть – и так оказалась однажды в постели другого мужчины, а вскоре выяснилось, что я беременна. Почти с самого начала я считала, что это наш с Тоби ребенок.

Пыталась себя убедить, что это неправильно. Что у моей дочки есть биологический отец, хоть он совсем и не похож на принца. И что именно его фамилию я впишу в свидетельство, когда она родится. Но сердце твердило, что дочка – это и есть та самая сказка, которой оказались лишены мы с Тоби. Что она – начало моей новой жизни. Я поклялась, что стану для нее всем, что научу ее играть и превращать все в игру. И находить поводы для радости. Каждый день.

Поклялась, что она будет расти в танце. И ни за что не станет невидимкой. Что ее всегда будут любить. Что однажды я все ей расскажу. Она узнает мою, нет, нашу историю.

И вот подошла и миновала предполагаемая дата родов, а моя дочь не спешила появляться на свет. Схватки начались только после самого сильного шторма столетия. Такого разгула стихии я никогда не видела, даже в ночь страшного пожара. «А по-моему, шторм – это ты, Анна Слева Направо и Справа Налево», – прошептал голос где-то на задворках сознания.

Шквалистый ветер обрывал провода и выбивал окна. У меня в квартире отключилось электричество – и ровно в этот момент отошли воды. Сесть за руль я никак не могла. Улицы превратились в реки. Попробовала набрать 911, но соединения не было.

Я пыталась себя успокоить, вспоминала, что роды – дело не быстрое, особенно в первый раз, но каждая схватка будто бы раскалывала тело надвое. Я попыталась добраться до двери на ощупь и вдруг столкнулась с ним.

– Гарри! – Это имя выскочило первым, но я быстро исправилась, назвала настоящее. – Тоби.

– Попалась, Анна! – Он осторожно подхватил меня на руки, а я прижалась к его груди. – Слева Направо и Справа Налево.

Схватки возобновились. Такой боли я еще никогда не испытывала – но все равно не закричала, как не кричал он в те мучительные ночи, когда я меняла ему бинты.

Он рядом.

Он рядом.

Он рядом.

А дочка вот-вот появится на свет.

Он принес меня в спальню и уложил на кровать. Я уже почти потеряла сознание, но его голос вернул меня в реальность.

– Я писал тебе.

Замерцал и включился свет, и я наконец увидела его. Как же я мечтала об этом.

– Я тебя ненавижу, – сказала я, но с нежностью, будто пела любовную песнь. Песнь нашей любви.

– Знаю. – Он согнул мои ноги в коленях, подложил мне под голову две подушки, убрал с моего лица мокрые от пота волосы.

– За то, что ты меня бросил, – уточнила я, вспоминая то чертово письмо. – За это, и только за это. А еще, для справки, я очень тебя люблю.

Мой голос сорвался на крик, и он схватил меня за руку. Я сжала его ладонь так крепко, что испугалась, что переломаю ему пальцы, но он даже не поморщился.

Я люблю тебя.

Люблю тебя.

Люблю.

– Сукин ты сын, – прошептала я, как только дыхание немного восстановилось. – Люблю тебя, ублюдок.

– Потерпи еще немного.

Я впилась в него взглядом.

– Мне нужны письма, которые ты мне писал.

Он усмехнулся. Казалось, эту усмешку не изменили ни годы, ни расстояние, которое все это время пролегало между нами.

– Это не письма, а открытки.

Он выглядел гораздо старше, чем в нашу прошлую встречу, – и суровее, что ли. Загар на его коже лежал неровно. Одет он был в поношенную рубашку. На щеках темнела щетина, но я все равно узнала каждую его черточку.

– Отдай… мои… открытки, – сквозь волну боли потребовала я.

– Будешь тужиться – отдам, – пообещал он.

Я люблю тебя.

Люблю.

Люблю.

Я осознала, что сказала это вслух, только когда в ответ услышала то же.

– И я тебя люблю, – сказал мне Тоби Хоторн. – Полюбил с той секунды, как ты высыпала полдюжины лимонов мне на матрас. Нет, даже раньше. Когда впервые увидел, как ты складываешь обрывок бумаги, строишь сахарный замок, и услышал обещание милосердной смерти – лживое, между прочим.

Сил у меня не осталось, но нужно было тужиться. Ради моей малышки. Я с криком напрягла мышцы.

– Я полюбил тебя, – прошептал Тоби, – когда весь мой мир состоял из боли и лишь твои глаза лучились смыслом. Полюбил еще до того, как возненавидел себя, и моя любовь нисколько не померкла.

Я люблю тебя.

Люблю.

Люблю.

Совсем скоро он уже держал ее на руках. Настоящую, живую – на краткий миг стало так легко поверить, что это и впрямь наша дочь. А потом приехала скорая. Совсем не помню, как он ее вызывал. И понятия не имею, как пробрался ко мне в дом.

Любовь всей моей жизни положила мне на грудь мою новорожденную дочку и исчезла.

Как ветер.

Как сон.

Глава 41

Через несколько часов он навестил меня в больнице. Моя дочурка – маленькое, бесценное чудо! – спала у меня на груди. На прикроватном столике лежало ее свидетельство о рождении. Я уже вписала туда фамилию ее биологического отца – Грэмбс – и второе имя.

– Кайли, – тихо прочел Тоби. – Почти как Кэйли, только одну букву заменили.

– Напоминание о сестре, – сказала я. – Это все, что она разрешила.

Тоби задержал на мне взгляд. Я догадалась, что он думает о том моем сне. Никаких сожалений.

Потом он снова повернулся к прикроватному столику. Взял ручку.

– Ты что задумал? – спросила я.

– Хочу расписаться в свидетельстве, – ответил он. Законы и правила приличия никогда его не останавливали. – За него.

Я не стала расспрашивать, откуда он знает имя биологического отца и почему решил поступить именно так. Мне даже хотелось, чтобы он расписался. Радостно было представлять, что это его дочь.

– Останься, – тихо попросила я.

– Не могу, Анна. Мой отец знает, что я выжил. Он глаз с меня не спускает. Хочет, чтобы я вернулся в семью – или вернул то, что забрал. А может, и то и другое. Я не подпущу его к тебе. – Он опустил взгляд на малышку, спящую у меня на груди. – И к ней.

Я понимала: глупо с ним спорить, учитывая, о каком могущественном человеке идет речь. Когда я впервые увидела, как Тоби держит на руках мою дочь, я подумала: а может, нам с ним и впрямь не суждено жить вместе долго и счастливо.

Может, смысл моей жизни – в этой очаровательной малышке.

– Возьми ее на руки, – попросила я. – Подержи немного.

Я думала, он будет сопротивляться, но нет. Тоби взял мою дочку – бережно, как родную. В его руках она казалась совсем крошечной. Он нежно прижал ее к груди.

– Это что у тебя, шрамы? – спросила я.

– Ага, полно, – ответил он, и что-то в его тоне навело на мысль, что Тоби дорожит каждой из этих отметин. Он опустил голову и потерся носом о крошечную макушку моей дочери. Она вдруг открыла глаза и посмотрела на моего любимого мужчину.

– Эйвери… – тихо произнес Тоби. Я не сразу поняла, что он предлагает имя. – Avery Kylie Grambs. – Он с лукавой улыбкой посмотрел на меня. – Переставь-ка буквы.

Мы были бы не мы, если б не сыграли в игру напоследок.

– Avery Kylie Grambs… – медленно произнесла я. – А если переставить буквы… – Мы встретились взглядами. Тоби передал мне малышку – нашу Эйвери. – Получается A Very Risky Gamble. Весьма рискованная игра.

– Знал, что ты справишься. – Тоби опустился на колени у моей кровати. – Ты умница.

Я не хотела класть дочку в кроватку. Не хотела засыпать. Закрывать глаза. Не хотела, чтобы он уходил.

Но он ушел.

Оставив мне стопку открыток, подписанных невидимыми чернилами.

Эпилог

– Осторожнее! – попросила я Эйвери. В свои полтора года она уже вовсю покоряла диванчики кафе, где я работала. Девчушкой она была очень серьезной, но, как и все маленькие дети, сеяла вокруг себя настоящий хаос.

И чистую радость.

Наша дочка. Рики Грэмбс навещал ее всего дважды. А мне было все равно. Эйвери, кажется, тоже. Нам вполне хватало друг друга. Еще немного – и я буду учить ее строить замки из пакетиков сахара.

Но это потом. Смена закончилась, и пришло время отправляться на танцы. Я подхватила дочку, пристроила у бедра и направилась к выходу, но не успела до него дойти.

– Прошу прощения, – окликнули меня.

Посетительница. Можно было направить ее к кому-нибудь из коллег, но некоторые клиенты ни в какую не хотят мириться с тем, что официантам иногда нужен отдых.

– Найти вам столик? – спросила я.

Возраст посетительницы трудно было определить – точно старше меня, но в волосах, покрытых алым платком, нет ни одной седой прядки.

– Давайте присядем, – сказала она таким тоном, что сразу стало ясно – отказы не принимаются.

Инстинкт самосохранения тут же включился на полную мощь. Давайте присядем…

Она сняла свой алый платок и протянула Эйвери, а та немедленно вцепилась в него детской мертвой хваткой.

– Вы, наверное, ждали моего супруга. – Гостья обошла меня и направилась к столику. – Уверена, отец Тоби рано или поздно вас найдет.

Тоби. «Мое спокойствие непоколебимо», – сказала я себе. Я не боюсь. Ее муж? Я же читала, что мать Тоби умерла спустя год после пожара на острове Хоторнов – нет, даже меньше.

И все же…

Все же…

Все же…

– А пока придется иметь дело со мной, – продолжала гостья. Она села за столик и кивнула мне, чтобы я заняла место рядом.

Той ночью мне не спалось. Я придумала для нас с Эйвери новую игру – нужно было только дождаться, пока она чуть повзрослеет. Дочка крепко спала. Я погладила ее мягкие детские волосики. Не хотелось спускать с нее глаз – да что там, даже просто выпустить ее из рук было трудно.

Мне сделали серьезное предложение.

А я отказалась.

Казалось бы, на этом разговор окончен.

Но сон все не шел. Я устроилась вместе со спящей дочуркой в кресле-качалке, купленном в гипермаркете «Гудвилл», и прошептала в ночную тьму слова нашей новой игры:

– Есть у меня одна тайна…