Иннокентий III и альбигойский крестовый поход

ГЛАВА II ПАПСТВО И ЕРЕТИКИ

Средневековые Папы и ересь. — Первые меры против еретиков Лангедока. — Миссии Петра Павийского и Генриха Клервоского. — Преследование еретиков при Иннокентии III. — Процессы еретиков и наклонности Папы. — Инциденты в Меце, Невере и Ла-Шарите. — Инквизитор до инквизиции: Гуго де Нуайе, епископ Осерский. — Иннокентий III и каноник из Лангра.

Трудно понять, почему вселенская Церковь и ее главы дожидались первых годов XIII в., чтобы всерьез обеспокоиться религиозным кризисом в Лангедоке и принять решительные меры против ереси. Попытаемся выяснить, почему так случилось.

По современным представлениям, религия — частное дело верующего, где свобода индивида не должна испытывать никакого принуждения. Мы полагаем, что навязывать религию, равно как и лишать человека ее, значит совершать насилие над совестью. Но восемь веков назад подобное рассуждение даже не приходило людям в голову. Какой бы ни была религиозная система, верующие не колеблясь применяли силу, чтобы распространять свою веру или карать тех, кто от нее отходит, поскольку считали ее единственно верной. Убежденные в том, что обеспечивают обращаемым вечное спасение, они даже не понимали, почему им оказывают сопротивление: неверный или инакомыслящий в их глазах был гнусной аномалией. Средневековое общество опиралось почти исключительно на религию и Церковь, противник догмата или священства становился чем-то вроде анархиста, по отношению к которому дозволено все. Вот почему народ, не задумываясь о законных формальностях, набрасывался на еврея или еретика, чтобы расправиться с ним. Власти начнут судебное дело? Они же поспешат побыстрее с ним покончить, уничтожив обвиняемых. По существу, эти взрывы ярости были всего лишь мерами социальной профилактики. Толпа, живущая в постоянном страхе перед бедствиями, губившими людей, и убежденная, что эпидемии, мор, войны суть выражение гнева Небес, верила, что может его умерить, истребляя врагов Бога.

У высших классов фанатизма было меньше, и нередко случалось, что священник проявлял больше терпимости, чем мирянин, потому что был более просвещен. По правде говоря, чем более высокий пост в церковной иерархии занимал человек, тем менее характерна для него была религиозная пристрастность. В отношении ереси Папы и их советники часто проявляли такую широту взглядов, какая была несвойственна клирикам низших категорий. Григорий VII, снизойдя к ересиарху Беренгарию Турскому[13], выдал ему свидетельство о правоверии. Кардиналы, присутствовавшие в 1148 г. на Реймском Соборе, выразили протест против позиции и произвола французских епископов и святого Бернара, решительно осудивших Жильбера Порретанского[14]. Папский легат взял под свою защиту Арнольда Брешианского[15]. Сам Абеляр нашел поддержку в римской курии. Наконец, Александр III обнял Пьера Пальдо и приветствовал принятый тем обет бедности. Все эти факты будоражили общество, порой даже вызывая скандал. Люди не понимали, что Папа, как власть по преимуществу сдерживающая, должен был не менее чутко реагировать на опасные крайности в сфере веры, чем на беззакония и насилия мирян. Поэтому с наименьшей строгостью ересь преследовало папство: народные массы, королевская власть и местное духовенство в этом намного опередили его. Оно лишь следовало за ними, и то как бы подталкиваемое необузданными людьми.

Дело в том, что религиозная оппозиция долгое время проявлялась лишь как исключение и в отдельных местах. Эти разрозненные поползновения не потрясали общества верующих до глубинных слоев: огромное большинство народа по-прежнему было покорно Церкви и ее служителям. Вера в нем укоренилась слишком глубоко, чтобы догматам, иерархии, традиционной организации священства могла грозить серьезная опасность.

С другой стороны, некоторые категории ереси встревожили Рим довольно поздно. Поначалу он оставался почти равнодушен к вольностям богословов, к более или менее рискованным суждениям профессоров диалектики. Опасным противником ему казался не клирик, который, мудрствуя над Евангелием или требуя реформ, почти незаметно для себя сходит с торной дороги ортодоксии, а император, король или барон, торгующий церковными должностями и имуществами и превращающий епископов в функционеров светского государства.

Симония[16], светская инвеститура, — вот грозная ересь, с которой Папы XI—XII вв. вели ожесточенную борьбу.

Надо также учитывать, что любой член Церкви имел право вводить новшества в реформаторском духе. Во все времена честные и усердные души, пламенно желающие добра и справедливости, знающие, какие творятся извращения и бесчинства, хотели возвратить феодальный католицизм, эту слишком могучую и слишком богатую махину, к простоте и бедности ранних поколений христиан. Это был идеал всех добрых епископов и всех великих монахов Средневековья. Что еще делали люди вроде Стефана Тьерского, Роберта Молемского, Роберта д’Арбрисселя, Брунона, Бернара, Норберта[17], как не учили клир нравственности, отвращая его от земных благ и подавая личный пример сверхчеловеческого аскетизма?

Та же любовь к очищенному христианству вдохновляла и создателей учений, которые Церковь запрещала как посягающие на традицию и веру. Но где кончалась реформа и начиналась ересь? Как уверенно отделить новаторов, идеи которых следует одобрить, от тех, с кем надо бороться? Такие ересиархи, как Генрих Лозаннский и Петр де Брюи[18], исходили из совершенно таких же моральных принципов, что и могущественные основатели монашеских орденов — их современники. Если люди, вышедшие в одном направлении из одной точки, в конце пути оказались в разных — значит, одни дошли до логического конца, а другие остановились на полпути. Жестко фиксировать границу правоверия было не всегда удобно. Какое-то время Церковь толком не знала, к какой категории ей отнести такого странствующего революционера, как бретонец Роберт д’Арбриссель. Позже подозрения официальных властей вызовет чистый и кроткий евангелизм Франциска Ассизского.

Этим и объясняется, почему римская власть так долго ждала, медлила, тянула перед лицом прогрессирующей ереси.

Однако она в конце концов заметила, что в Европе есть уголок, где христианские массы, вопреки обыкновению, прислушиваются к еретикам, вместо того чтобы искоренять их. С 1119 г. ряд Соборов, на многих из которых председательствовали Папы — Каликст II, Иннокентий II, Евгений III, Александр III, отлучал от Церкви сектантов Южной Франции и их пособников. Светским властям велели сажать их в тюрьмы и конфисковать их имущество; предписывались даже строгие наказания для государей, которые не посчитаются с этими решениями. Последний канон третьего Вселенского Латеранского Собора, созванного Александром III в 1179 г., звучал так: «Хотя Церковь, как повелел ей св. Лев, довольствуется судом священников и не практикует казней с пролитием крови, однако она вынуждена обращаться к мирским законам и просить помощи у государей, дабы страх перед светской казнью побуждал людей прибегать к средствам духовного исцеления. Итак, поскольку еретики, каковых одни именуют катарами, другие — патаренами, а третьи — публиканами, весьма преуспели в Гаскони, Альбижуа, в Тулузской области и в прочих, поскольку здесь они публично учат своим заблуждениям и стараются развратить простецов, мы объявляем им анафему вкупе с их покровителями и укрывателями. Мы воспрещаем всем как-либо общаться с ними. Ежели они умрут в своем грехе, пусть не делают за них никаких приношений и не хоронят их среди христиан».

Издавать законы нетрудно, куда труднее добиться их выполнения. Если в течение какого-то периода одни и те же предписания делались на Соборах постоянно, значит, они оставались мертвой буквой. Еретики Южной Франции, которых осудили издалека и свыше, не дрогнули перед этими пустыми угрозами. Государи остались глухи. Лангедокское духовенство на собеседовании в Ломбере с главами секты безуспешно попыталось добиться их обращения, не сумев даже запугать их.

В 1178 г. религиозные и светские власти впервые как будто захотели предпринять что-то серьезное. Прошел слух, будто короли Франции и Англии, Людовик VII и Генрих II, сами направятся в Тулузу, чтобы изгнать из нее еретиков. Альбигойская война — на тридцать лет раньше! На самом деле оба суверена просто договорились с Папой Александром III послать на Юг миссию во главе с легатом Петром Павийским. Служителям культа и проповедникам: аббату Генриху Клервоскому, архиепископам Буржскому и Нарбоннскому, епископам Батскому и Пуатевинскому — было поручено в сопровождении воинского отряда отправиться в земли, зараженные ересью, где читать проповеди и обращать заблудших, а также отыскать главарей секты и осудить их. В августе 1178 г. они прибыли в Тулузу, где еретики, многочисленные и влиятельные, уже почти вынудили католиков скрывать свою веру. Приняли их плохо: на них показывали пальцем, их оскорбляли на улицах. Но легат велел аббату Клервоскому прочесть проповедь этой враждебной толпе. Он потребовал, чтобы духовенство и знать города назвали отъявленных еретиков и даже подозрительных лиц.

Возглавил этот список, росший день ото дня благодаря анонимным доносам, один из самых богатых горожан — старый Пьер Моран, прозванный Иоанном Евангелистом, потому что был одним из апостолов нового учения. Избранный легатом для примерного наказания и вызванный на суд миссии, Пьер Моран поначалу клялся, что он не еретик; потом при помощи путаных объяснений он дал понять, что не приемлет догмата о пресуществлении. Он сразу же был объявлен виновным в ереси и передан в руки светской власти, то есть графа Тулузского.

Обвиняемый безропотно согласился публично отречься от ереси в базилике Сен-Сернен. В назначенный день церковь была набита битком; легат еле добился, чтобы ему очистили пространство в несколько квадратных футов, необходимое для чтения мессы. Пьер Моран явился босым, с обнаженным торсом, и направился к алтарю, где епископ Тулузский и аббат Сен-Сернена нанесли ему несколько ударов розгами. Он простерся у ног легата, отрекся от своего заблуждения и сам произнес анафему еретикам. Его приняли обратно в лоно Церкви, но на суровых условиях: его имущество подлежало конфискации, он сам обязывался покинуть страну в течение сорока дней и отправиться в Иерусалим, чтобы три года там служить беднякам. В ожидании отъезда он должен был каждое воскресенье обходить церкви города босым и занимаясь самобичеванием, вернуть добро, отобранное у духовенства или приобретенное ростовщичеством, и снести один из своих замков, где имели обыкновение собираться еретики. Похоже, условия покаяния были скрупулезно выполнены. Пьер Моран, вернувшись в Тулузу через три года, получил обратно свое имущество и даже еще выполнял общественные функции. По словам миссионеров, другие видные еретики сами пришли с признанием к легату и из милости были тайно возвращены в лоно Церкви.

Добившись этого успеха, аббат Клервоский направился в область Альби и Каркассона, где ересь находилась под защитой Рожера II Транкавеля, виконта Безье; но тот благоразумно удалился в горы, на самую дальнюю окраину своего фьефа. Его жена, дети, рыцари остались в замке Кастр. Аббат Клервоский, не беспокоясь об опасности, вступил туда, объявил Рожера Транкавеля изменником, еретиком, клятвопреступником и наконец отлучил его от Церкви.

Этот смелый акт побудил покориться двух видных сектантов — Раймунда из Боньяка и Бернара-Раймунда[19]. Они пожаловались легату, что были несправедливо изгнаны графом Тулузским, и просили охранного свидетельства, чтобы им можно было поехать и оправдаться. Миссионеры привезли их в Тулузу, в церковь Сент-Этьен, где те пространно изложили свое исповедание. Они заявили, что верят не в двойственное начало, представляющее и добро и зло, но в единого Бога, творца всего зримого и незримого. Они признали, что любой священник, даже преступный, обладает властью освящать гостию и совершать пресуществление; что дети спасаются крещением и что всякое другое возложение рук — ересь; что брак — не препятствие для спасения; что архиепископы, епископы, монахи, каноники, отшельники, тамплиеры и госпитальеры будут спасены; что нужно ходить в церкви, почитать святых, уважать служителей культа и платить им десятину. Это ортодоксальное кредо полностью противоречило учению альбигойцев.

Затем Раймунда из Боньяка и Бернара-Раймунда провели в церковь Сен-Жак, более обширную, где уже собралась значительная толпа; там они вновь прочли свой символ веры. «Верите ли вы сердцем, — спросил их легат, — в то, что сейчас произнесли ваши уста?» — «Мы никогда не проповедовали иного учения», — ответили они. Но граф Тулузский и другие правоверные, клирики и миряне, поднялись и заявили, что те солгали: свидетели клялись, что слышали от них проповеди, противные вере. Выполнить требование дать клятву в подтверждение своих слов оба отказались, что само по себе было признаком принадлежности к катарам. Тогда легат и епископы при свете свечей вновь отлучили их и приговорили к изгнанию, которому они были подвергнуты и раньше.

В целом миссия Петра Павийского имела следствием лишь единичные отречения; «результат почти нулевой», признаёт Роберт де Ториньи, аббат монастыря Мон-Сен-Мишель. В 1181 г. все надо было начинать сначала. Тогда Папа Александр III отправил в Лангедок новую миссию, доверенную Генриху Клервоскому, который стал кардиналом и легатом. Тот, энергичный и решительный, в подкрепление своего красноречия привел небольшую армию из рыцарей-католиков: небывалое зрелище и тяжкий прецедент — папский легат в борьбе с южными еретиками организует военные операции! Генрих силой оружия захватил один из главных оплотов сектантов— сильную крепость Лавор. Этим его успехи и ограничились. Едва он повернул обратно, как катары возобновили свою пропаганду; после этого ситуация усугубилась. В 1194 г. графа Тулузского Раймунда V, неблагожелательно относившегося к катарам, сменил его сын Раймунд VI, их друг, и больше Папы ничего не предпринимали.

Веронский собор 1184 г., Собор в Монпелье 1195 г. лишь впустую повторяли угрозы еретикам и их пособникам. Декретами этот кризис разрешить было невозможно. Целестин III, все силы которого уходили на неравную борьбу с императором Генрихом VI[20], в альбигойскую проблему не вникал. Так что к моменту, когда был избран Иннокентий III, она нисколько не уменьшилась и даже стала опасней, чем когда-либо.

♦ ♦ ♦

Лишь с его понтификата в истории преследований и наказаний диссидентов как будто начался новый этап. Этот Папа первым стал часто прибегать к помощи «светской руки» и додумался до такой неслыханной вещи, как внутренний крестовый поход, войны, объявленной христианскому населению за то, что оно перестало исповедовать католицизм. Начиная с этого периода в законодательстве государей и городов регулярно начнут появляться статьи, посвященные репрессиям в отношении ереси. Конечно, не Иннокентий III создал то мощное движение против врагов веры, которое развернулось в его время, но он его расширил и подстегнул. Наконец, он выказал твердое намерение любыми средствами сохранить в целости традиционные догматы и культ как необходимую гарантию сохранения его собственной власти.

Так что же, его воодушевляла особая ненависть к ереси? Что до нас, то мы не верим в фанатизм Иннокентия III. Конечно, он испытывал к еретикам то отвращение, какое они внушали большинству его современников. Очень властный, горячий приверженец порядка и единства, как все абсолютные суверены, он не мог потерпеть, чтобы значительная группа христиан восстала против Церкви и ее учения. Как Папа он должен был показать верующим образец наказания отступников, сообразного той опасности, которую они представляли для религии. И однако то, что мы знаем об этом юристе, этом дипломате, этом покорителе душ и тел, поглощенном своим замыслом всемирного господства, дает право задаться вопросом: не свирепствовал ли он против ереси скорее из политической необходимости, нежели из религиозного пыла?

Тот, кто хочет судить о средневековых Папах по справедливости, должен обращать внимание не только на то, что они писали, но и на то, что они делали. Папские послания в то время были рассчитаны на то, чтобы поучать правоверных, выражать убеждения и принципы. Здесь прежде всего важно иметь в виду, что теория и практика могли существенно расходиться. Самые неистовые, самые непримиримые Папы были такими больше на словах, нежели на деле. Даже самые умеренные, самые покладистые из них время от времени считали необходимым принимать позу ветхозаветных пророков и вещать народу их грозным тоном.

Прежде всего в посланиях Иннокентия III бросается в глаза богатый набор инвектив в адрес сектантов и их учений. Бич, чума, грязь, язва, мало-помалу разъедающая тело общества, — вот что такое ересь. Дикий зверь, волк-грабитель, облачающийся в овечью шкуру, чтобы напасть на беззащитное стадо, лисица, объедающая вертоград Господень, нечестный трактирщик, торгующий поддельными винами и отравляющий своих клиентов, — вот кто такой ересиарх. Но нельзя сказать, что эти библейские формулы в переписке Иннокентия относятся к кому-то конкретному. В его посланиях они адресуются всем еретикам без разбора. Он не различает вальденсов и катаров — его укоры и угрозы равно касаются всех. Он как будто разделяет все предубеждения черни в отношении безнравственности, традиционно приписываемой еретикам. Кажется, что он верит в оргии на их тайных сборищах, когда говорит «об этих похотливых сектах, которые исполнены вольнодумного пыла, но на деле всего лишь рабы сладострастия и плоти».

И однако (это противоречие его не смущает), описывая образ действий новаторов, он признаёт, что уважение к ним вызывают, прежде всего, «их строгая жизнь и милосердные нравы». Они благочестивы, религиозны, говорит он, и пытаются привлекать людей в основном пылкой набожностью. Они обольщают толпу своей воздержностью, умерщвлением плоти. Они уверяют, что обладают монополией на мудрость и добродетель, но эта добродетель — всего лишь видимость, лицемерие. А их милосердные дела — притворство! Они не творят добро, они лишь делают вид, будто делают его. Тем-то они и опасны. Нанося Церкви смертельные удары, они продолжают называть себя христианами. Это ложные братья, медоточивые слова которых творят лишь одно: слишком легко разлагают простые души. Ведь это зло повсюду набрало большую силу — ересь разрослась, как сорная трава. «Я узнал, — пишет он архиепископу Экса, — что еретиков в твоей провинции так много, что в сеть заблуждения попала бесчисленная масса народа, innumeri populi». — «В Нарбоннской провинции, — утверждает он в другом месте, — больше манихеев, чем христиан».

У Папы были свои основания констатировать, даже преувеличивая его, успех пропаганды еретиков. Ему было известно, что эти революционеры внезапно появляются и ведут свою проповедь повсюду, даже на дальних окраинах Европы, до самой Бретани. Он сам сообщает нам, как они действовали в епархиях Нанта и Сен-Мало. Когда один их сосед заболел и слег, они сразу же явились — якобы затем, чтобы навестить его, а на самом деле — чтобы опередить приходского священника. Они посоветовали больному навести порядок в своих делах. «Не исповедуйтесь кюре, — сказали они ему, — исповедь дурному священнику ничем не поможет в плане спасения. Как он, обремененный собственными грехами, может вам отпустить ваши?» «Эти теофанты[21], — добавляет Иннокентий III, — проникают во все дома и совращают прежде всего бедных женщин, беспокойное сознание которых обуреваемо желанием узнать истину, но никогда не может ее постичь».

Истину! Единственные ее хранители — это Католическая Церковь и ее глава. Во многих своих письмах Иннокентий пытается сам разъяснить, во что нужно верить, и опровергнуть заблуждения врагов веры. Опровержение получается поверхностным, неполным и затрагивает лишь некоторое основные моменты.

В 1199 г. большая группа мужчин и женщин в Меце и в землях, подчиненных епископу Мецскому, пожелала иметь французский перевод Евангелий, посланий Павла, псалмов, moralia[22] Иова и других книг. Они устраивали тайные сборища, где зачитывали эти переводы и поучали друг друга. Когда несколько кюре попытались сделать им внушение, они оказали открытый отпор, выдвигая аргументы, почерпнутые из Священного Писания. «Никто не имеет права, — говорили они, — мешать нам читать это вслух». Кстати, многие из них насмехались над невежеством своего приходского священника. Когда он поднимался на кафедру, чтобы прочесть проповедь, они совсем тихо шептались меж собой, что их книги дают им гораздо больше и что они сами могли бы говорить намного лучше.

Таковы факты, которые известны нам из папского выговора этим лотарингским беднякам. Ничто не говорит ни об их приверженности катаризму, ни даже о том, чтобы они дошли до радикальных отрицаний, свойственных вальденсам. Похоже, эти бунтари лишь только-только вступили на тропу самого элементарного протестантства. Они были недовольны своими кюре, которых не уважали; чтобы понимать священные книги, они хотели читать их на родном языке и сами исполняли роль проповедников. Иннокентия III не беспокоит, что они применяют разговорный язык для чтения Евангелия — во всяком случае, это прегрешение он не подчеркивает. «Желание понимать Писание, — говорит он, — и старание наставлять ближнего сообразно тому, чему учит эта книга, сами по себе достойны скорее не порицания, а похвалы». Упрекает он их за то, что они узурпировали функции проповедника, устраивали тайные собрания и поднимали на смех духовных лиц. «Объявлять себя посланником с юга и проповедовать имеет право не всякий. Церковь располагает учеными людьми, специально подготовленными для выполнения этой миссии. И потом, проповедь следует произносить не втайне и ночью, а при свете дня». Он забывает, что эти диссиденты были вынуждены прятаться — читать и проповедовать публично им бы никто не позволил. «К тому же, — продолжает Папа, — таинства веры не следует разглашать всем, ибо не все способны их понять; посвящать в них можно лишь тех, в ком есть дух верности. Некоторые догматы столь глубоки, что постичь их не в состоянии не только простые и неграмотные люди, но даже ученые. Что до невежественных кюре, то право поправлять их принадлежит не народу, а епископу. Дитя не должно судить своего отца по крови, а тем более священника — своего духовного отца. Если вы встречаете недостойных или неспособных проповедников, на них следует подать жалобу в установленном порядке, и епископ воздаст им должное».

В отношении этих заблудших овец Иннокентий в конечном счете ограничивается почти отеческой нотацией и несильными угрозами. С отъявленными еретиками — катарами — он более резок. Он осуждает катаризм не только за несовместимость с евангельской истиной, но еще и во имя чистой философии, апеллируя к человеческому разуму, что характеризует эту эпоху и этого персонажа. «Философы учат, что может существовать только один Бог, творец всех зримых и незримых сущностей». А в пассажах, обличающих ересь, он особенно охотно прибегает к одному аргументу, который считает неопровержимым. Еретики утверждают (и это одна из главных причин их успеха), что католические таинства не имеют никакой ценности, потому что у клириков, которым доверено их совершать, не чисты ни руки, ни сердце. Но Папа рассуждает совсем наоборот, опираясь на сравнение, часто выходящее из-под его пера. Разве, когда врач плохо себя чувствует, прописываемые им лекарства не оказывают эффекта? То же относится и к таинству: оно сохраняет свою очистительную силу, даже если его проводит недостойный священник.

Вместе со всеми проницательными умами Иннокентий признаёт, что дурное поведение духовенства на разных ступенях иерархии — корень всего зла и лучший подарок еретикам. Поэтому он будет упорно всю жизнь работать над реформированием Церкви. Заявив, что недостатки священника не препятствуют действию таинства, он спешит добавить: «Весьма желательно, чтобы священник привел свой образ жизни в соответствие со своими поучениями, дабы не совращать наставляемого грешника собственным примером». Предостерегая против ереси население и власти Тревизо, он заканчивает свое письмо от 1207 г. такими знаменательными словами: «Я повелел вашему епископу строго карать злоупотребления клириков в его епархии, чтобы вас не смущали дурные пастыри и чтобы мы по-прежнему доверяли почтенным людям, исповедующим истинную веру. Не смущайтесь, видя, что иные священники мало сообразуются в жизни со своим учением. Если болезнь врача не препятствует действию лекарства, то и грехи священника также не могут исказить таинства».

До многих людей, подвергшихся агитации ересиархов, эти рассуждения не доходили. С каждым днем опасность становилась все более явной, так что с самого начала понтификата Иннокентию пришлось, в дополнение к мерам, которые уже принимали его предшественники, вводить суровые наказания и обязывать всех суверенов их применять. Положения этого специального кодекса, содержащиеся прежде всего в письмах от 25 марта 1199 г. и от 22 сентября 1207 г., можно изложить в нескольких строках. Еретики и их пособники подлежат изгнанию или заключению в тюрьму; их имущество должно быть конфисковано и продано, дома снесены, а они сами — лишены гражданских прав. Они не могут избирать и быть избранными на муниципальные должности. Если они выполняют официальные функции, их акты объявляются недействительными. Они не вправе выступать свидетелями на суде, завещать и наследовать имущество. На суверенов, а также на городские магистраты накладывается строгая обязанность преследовать и изгонять еретиков. Если власти не выполняют этого закона, пусть их принудит к этому отлучение.

Еретик не только лишается прав при жизни — ему нет упокоения и после смерти. Если выявится, что при жизни кто-то отступил от правоверия, его труп должен быть вырыт и выброшен наружу. В 1206 г. Иннокентий III отлучил одного аббата Фаэнцы, который отказался выкопать останки еретика, погребенного на кладбище аббатства, и сурово присовокупил: «Мы не только ненавидим врагов истинной веры и, сколь можем, мешаем им при жизни губить вертоград Господень, но мы осуждаем и память о них. Пусть католики умело выводят на чистую воду тех, кто делал вид, будто живет христианской жизнью, обманывая общественное мнение».

Этот логик пытался оправдать суровость своих декретов при помощи следующего доказательства, которое он привел в 1199 г. в письме горожанам Витербо: «Согласно гражданскому закону преступления, оскорбляющие величество, караются смертной казнью и конфискацией имущества. Детям такого преступника оставляют жизнь только из милосердия. Сколь же виновными, и с намного большим основанием, следует считать тех, кто, не имея веры, оскорбляет божественное величество, величие Иисуса Христа, Сына Божьего? Разве это не бесконечно более тяжкое оскорбление? И как же удивляться, что Церковь отсекает их от христианской общины и лишает мирских благ? Пусть не говорят, напрасно ссылаясь на гуманность, что несправедливо лишать наследства детей нечестивцев, если они сами остались правоверными! Это соображение не должно связывать руки судьям. Часто бывало, что Божественное правосудие карало и детей за преступления отцов, и наши канонические законы иногда санкционируют подобные меры».

Здесь Иннокентий III теоретизирует, но его действия войдут в противоречие с этой теорией. Когда после резни альбигойцев репрессии дойдут до крайнего предела и будет решено лишить сына графа Тулузского — пособника еретиков — всего наследия отца, чтобы передать его Симону де Монфору, Папа будет первым и почти единственным, кто откажется одобрить эту чудовищную затею. Большинство участников Латеранского Собора не поймет слабости этого судьи, желающего сохранить невинному часть доменов, конфискованных у виновного.

Изучая проблему, следует доходить до ее сути. Повсюду, кроме юга Франции и некоторых областей Италии, где нравы смягчала терпимость, католическое население, его вожди и большинство епископов карали за ересь смертной казнью, в основном на костре. Верные этому обычаю, крестоносцы Монфора найдут в сжигании альбигойцев истинное наслаждение, простодушно описанное хронистом Петром из Во-де-Сернея. Но ни в законодательстве Иннокентия III, ни в его письмах нет ни одного упоминания о смерти для еретиков. Он всегда требовал только их изгнания и конфискации имущества. Говоря об обращении светской власти к мечу, он понимал под этим лишь то применение силы, какое необходимо для осуществления высылки и экспроприации, предписанных его уголовным кодексом. Так что этот кодекс, который кажется нам столь беспощадным, по сравнению с привычками современников был шагом вперед в смысле гуманности. Он упорядочивал и тем самым смягчал традиционные репрессии против ереси. Он не допускал тех поспешных расправ, жертвами которых повсюду становились не только явные еретики, но и просто подозрительные.

Иннокентий III запрещал торопиться с наказанием. Он хотел, чтобы заблудших сначала попытались возвратить на путь истинный и чтобы в лоно Церкви с радостью принимали тех грешников, кто пожелает туда вернуться. «Простим тех, кто кается, — писал он, — и даже будем упорно побуждать виновных к покаянию». Урок нетерпеливым, которые, казня еретиков, даже не дожидались, чтобы преступление тех было доказано! Эти свои мысли Папа выражал в циркуляре, адресованном в 1210 г. всем архиепископам и епископам христианского мира. Здесь он рассказывает, как рассматривал в Риме дело одной группы людей, обвиненных в ереси, и как, «применив отеческую мягкость», он возвратил их в христианское единство. Утверждения, которые он обязал их принять и текст которых он приводит, чрезвычайно интересны, потому что в них постатейно противопоставляются кредо католиков и кредо катаров, что позволяет в точности представить учение последних.

После того как сделано все возможное, чтобы избежать наказания, надо действовать рассудительно и не карать как еретиков тех, кто не принадлежит к таковым. Иннокентий сообщает, что в 1199 г. один протоиерей из Вероны, бездумно применяя этот закон, распространил его, отлучая катаров, вальденсов и арнольдистов[23], на категорию христиан, которых народ называл гумилиатами, или «смиренными» (umiliati). Эти люди образовали братство, примявшее обет добровольной бедности: они уже додумались до того образа жизни, какой будет вести Франциск Ассизский. Папа напомнил епископу Веронскому, что благоразумный земледелец не должен вместе с плевелами выдергивать пшеницу. Похоже, эти гумилиаты — истинно верующие, просто желающие служить Богу, смиряя дух и тело. «Мы желаем, — пишет он, — чтобы невинных не смешивали с виновными. Вызовите этих людей, опросите их, и если в их ответах не будет ничего, что бы отдавало ересью, то объявите их добрыми католиками, которых анафема не коснется. Но даже если вам покажется, что они немного отклонились от пути правоверия, — если они готовы признать свое заблуждение и подчиниться, окажите им милость и отпустите грехи».

Епископ Мецский, несомненно, был излишне склонен рассматривать тех городских и сельских лотарингцев, читавших Новый Завет по-французски, как преступников, поэтому Иннокентий, чтобы предотвратить зло, поспешил взять дело в свои руки и дать указания: «Конечно, ересь допускать нельзя, но не следует и подавлять религиозный дух в простых людях. Если излишнее терпение поощряет дерзость еретиков, то остережемся также и отталкивать из нетерпимости бедняков, которые согрешили, не ведая, что творят. Это всего лишь простые души, simplices; не дойдем же в гонениях до того, чтобы самим впасть в ересь. Когда виновность сомнительна, не должно торопиться выносить осуждающий приговор. Ваше письмо, мой дражайший брат, не сообщает нам, в чем эти люди отошли от веры и благого пути. Нам неизвестны ни мнения, ни жизнь как тех, кто перевел Евангелия на разговорный язык, так и тех, кто этот перевод распространяет. Конечно, они повинны в том, что сходились на тайные собрания и присвоили себе право проповедовать. Но предупредите их, просветите, постарайтесь доводами и увещаниями побудить их избавиться от своих заблуждений, если они впали в таковые. Короче, вы должны провести тщательное расследование, чтобы узнать, кто автор этого перевода, в каком намерении он его выполнял, какова вера тех, кто к нему обращался, и испытывают ли они должное почтение к Апостолическому Престолу и Католической Церкви. По завершении расследования сообщите нам результаты, чтобы мы могли, зная дело в совершенстве, вынести решение».

Запомним любопытные слова этого Папы: он не желает, чтобы ослабляли религиозность в простых людях[24]. Иннокентий III боится рвения епископата и нетерпеливых людей из толпы. Он требует, чтобы ему постоянно сообщали о процессах над еретиками, чтобы этим процессам посвящали достаточно времени и заботы, чтобы судьи старались не спешить. Он приказывает проводить расследования; он хочет лично видеть все протокольные записи и сам выносить приговор.

Северная Франция, классическая страна фанатизма и уличных расправ, доставляла Папе немало хлопот. Жил в то время один клирик — епископ Оксерский Гуго де Нуайе, — который проявлял особое ожесточение против ереси: это был инквизитор до инквизиции. Этот воинственный прелат, жадный до наживы, привыкший биться со знатью и достаточно смелый, чтобы оказывать сопротивление даже королю Франции, построил себе укрепленные замки и окружил себя солдатами. Подданные епископа ненавидели его, потому что он отягощал их налогами. Против ретивости этого вдохновителя костров Папе пришлось принять меры в первую очередь.

В конце XII в. в графстве Невер и в городе Ла-Шарите-на-Луаре существовал очаг ереси. В Невере сожгли одного катара, и в катаризме был заподозрен сам декан[25] кафедральной церкви. В 1199 г. Гуго де Нуайе донес на него архиепископу Санскому и побудил последнего приехать в Ла-Шарите и провести расследование. Против декана не выступил ни один обвинитель, но архиепископ за дурную репутацию отстранил его от должности, хоть и не рискнул осудить как еретика (у него не было доказательств). Обвиняемого отослали в Рим. Папа, выслушав его, позволил ему совершить purgatio[26], то есть торжественно оправдаться: для этого в его пользу должны были свидетельствовать четырнадцать его собратьев. «Когда он оправдается, — писал Иннокентий III архиепископу, — вы вернете ему его должность, дабы клирики не испытывали стыда при виде того, что один из них доведен до нищенства. Но от него следует потребовать, чтобы он заявил о приверженности к католической вере и отвращении к ереси». Надо полагать, римская курия не нашла за ним большой вины.

Расследование в Ла-Шарите поставило в неловкое положение также аббата монастыря Сен-Мартен в Невере, Рено, которого местные епископы хотели не только осудить, но и сместить. Его адвокат обратился в Рим. Архиепископ Санский, опять-таки не имея бесспорных доказательств, не осудил его как еретика: он передал его досье Папе. Тот отметил, что среди свидетельств против него два действительно серьезных: Рено утверждал, что Христос не воскрес во плоти и что все люди будут спасены, — два признака катаризма. Однако Иннокентий III не спешил выносить приговор: ему казалось, что дело не прояснено до конца и само досье неполное. Не хватало одного существенного документа — оправданий самого обвиняемого: архиепископ Санский забыл отослать его вместе с другими. Папа, тщетно прождав его некоторое время, заявил своему легату во Франции Петру Капуанскому, что пока что он недостаточно осведомлен и у него есть серьезные сомнения. В столь деликатном деле надо действовать крайне осторожно. Поэтому он поручил легату повторить расследование и начать весь процесс заново. Если обвиняемый будет уличен, его следует лишить сана и заточить в монастырь — единственное для него средство избежать приступа отчаяния, который бы окончательно вверг его в ересь.

Одновременно с этими двумя духовными лицами епископ Оксерский заодно отлучил как подозреваемых в ереси и несколько бюргеров Ла-Шарите. Те в 1202 г. выразили протест, апеллировали к легату, объявили себя готовыми подчиниться предписаниям Церкви, и легат их оправдал. Этого бюргерам показалось недостаточно: они отправились в Рим жаловаться на методы своего преследователя. Иннокентий дал указание объявить их добрыми и верными католиками; он запретил их беспокоить, пока они ничего не скажут или не сделают против правоверия. Тем не менее епископ Оксерский продолжал их преследовать. Несмотря на запрет Папы, он снова отлучил их, вызвал в Оксер и пригласил туда архиепископа Санского. Поскольку они не явились по вызову, архиепископ заочно осудил их как еретиков. Бюргеры вновь пожаловались в Рим; епископ, со своей стороны, вновь выдвинул свои обвинения, и Папа поручил архиепископу Буржскому еще раз провести расследование и передать результаты ему.

Через четыре года, в 1206 г., произошел новый инцидент. Один из этих горожан, по словам Гуго де Нуайе, признался в своем преступлении, и дело было ясным. Но Иннокентий III и здесь обнаружил в процедуре противоречия и нарушения. Он потребовал, чтобы обвиняемого отправили к нему, опросил его и велел епископу Неверскому и архидьякону Буржскому судить его заново. На мотивировки, которыми он обосновывает свое решение, стоит обратить внимание. «На данного горожанина, — пишет он, — падает сильное подозрение в ереси; тем не менее мы не желаем осуждать его за столь тяжкий проступок. Потребуйте от него поручительства и предпишите ему умеренное покаяние; тем самым вы увидите, идет ли он во тьму или к свету, искренне ли он раскаивается или его обращение лживо. Если вы получите доказательства, что он добрый католик, не позволяйте, чтобы его несправедливо мучили; в противном случае накажите его». Любопытно отметить, что после смерти Гуго де Нуайе в 1207 г. Иннокентий III был вынужден разрешить его преемнику преследовать бюргеров Ла-Шарите. Вместо того чтобы держать обещание, данное легату, они снова стали помогать еретикам и пригласили к себе совершенных, чтобы те даровали им «consolamentum».

В момент, когда альбигойская война донельзя возбудила повсюду фанатизм, в 1211 г., епископ Лангрский вызвал в Бар-сюр-Об как подозреваемого в ереси одного каноника своей церкви, кюре деревни Мюсси. Обвиняемый отказался прибыть, не дав этому никаких объяснений, и апеллировал к Папе. Епископский суд осудил его как не явившегося. Осужденный отправился в Рим; он пожаловался Иннокентию, что судьи не приняли во внимание его апелляцию. Иннокентий отменил приговор, забрал дело у епископа Лангрского и поручил его разбор трем специальным комиссарам. «Вызовите его к себе, — писал он им. — Если он покажется вам виновным, осудите его по всей строгости законов Церкви; но если он невинен, не позволяйте его притеснять». Через два года, в 1213 г., процесс все еще не закончился. Каноник отказался явиться и по вызову папских судей. Но он снова приехал в Рим, на сей раз — чтобы объясниться. Если он не предстал перед епископом и даже перед уполномоченными Папы, — сказал он, — так это из страха смерти, потому что он знал: в этой области набожность правоверных столь неистова, что они всегда готовы предать огню не только отъявленных еретиков, но и просто подозрительных. Вот почему он умоляет Папу принять его оправдания и не допустить, чтобы его продолжали злобно преследовать, как это делалось до сих пор. Иннокентий III снова приказал, чтобы обвиняемый предстал перед судьями в присутствии епископа Лангрского и чтобы были приняты все меры, гарантирующие ему безопасность по дороге туда и обратно. О дальнейшем сведений у нас нет: чем завершился этот процесс, неизвестно.

Никто бы не мог в этом обмануться: Иннокентий III боролся с чрезмерным рвением местного духовенства, он защищал от него подозрительных, а иногда даже виновных. Надо полагать, такие епископы, как Гуго де Нуайе, приговоры которых он регулярно дезавуировал, не могли понять его поведения. Из последнего можно сделать вывод, что в отношении к процессам еретиков этот Папа не только исходил из предписаний веры и соображений справедливости, но также проявлял терпение и мягкость, контрастирующие со свирепым пылом многих его современников. Правда, эта терпимость проявлялась прежде всего в таких регионах, как Северная Франция и Лотарингия, где еретики были малочисленны и не представляли серьезной угрозы установленному порядку. Когда ересь могла взять верх над официальными властями и поглотить их, как в Италии или в Лангедоке, он считал необходимым в большей мере демонстрировать силу. Ведь итальянские коммуны привечали еретиков, рассчитывая избавиться от светской власти пап[27], а Южная Франция, если бы ей позволили, вскоре бы явила миру неслыханный прецедент перемены веры и раскола — еще в Средневековье — религиозного единства латинского мира.