Интимная Греция. Измены Зевса, похищения женщин и бесстрашные амазонки

Почему они постоянно изменяли друг другу?

Если вспомнить все мифы об изменах Зевса его жене Гере, то на первый взгляд понятия супружеской верности у древних греков не должно было существовать в принципе.

Список соблазненных Зевсом женщин стремится к бесконечности.

Среди них Леда, дочь этолийского царя Фестия и Евритемиды и жена спартанского царя Тиндарея, для соблазнения которой Зевс превратился в лебедя. Сцена их соития — абсолютный фаворит всех художников.

Одну из титанид, Лето, Зевс преследовал, превратившись в перепела. В результате их союза родились Аполлон и Артемида. Ради ночи любви с девушкой по имени Фтия из Эгии Зевс превратился в голубя. Эгину, одну из двадцати дочерей речного бога Асопа Флиасийского, Зевс похитил или в классическом образе орла, или превратившись в огонь, после чего она родила ему сына Эака, основателя династии Эакидов, к которым относится, например, Ахилл. Дочь финикийского царя Европу Зевс увез на остров Крит в облике белого быка, а одним из их сыновей стал Минос — царь Крита.

Наядой по имени Ио Зевс овладел, обернувшись облаком, и она родила ему сына Эпафа, родоначальника аргосских и фиванских героев. А в результате соблазнения Данаи, дочери аргосского царя Акрисия, которое Зевс осуществил, обернувшись золотым дождем, родился легендарный герой Персей, царь Афин.

В общем, список измен Зевса и количество его внебрачных детей выглядит впечатляюще[239]. Ведь все это происходило, пока Зевс был официально женат на Гере.

Но вы обратите внимание, что в результате измен Зевса рождались не просто милые мальчики и девочки с кудряшками, а великие люди: герои, основатели царских династий. Поэтому распутство Зевса объясняется легко и просто. Каждый древнегреческий полис с удовольствием придумывал себе версии мифов, по которым у их города были герои — дети Зевса или у самих царей были божественные корни в стиле «сам Зевс сошел на землю и сочетался браком с царицей или царевной, и это положило начало роду или семье нашего любимого царя». Что может быть более законным подтверждением права на престол или главенства в регионе, чем родственные связи с Олимпом? Иметь в родословной верховного бога было очень выгодно.

Возьмем в качестве примера Спарту. Там холили и лелеяли родословные своих царей, восходящие к Зевсу.

Псевдо-Аполлодор в своем сборнике «Мифологическая библиотека» пишет про одну из плеяд:

Одной из самых почитаемых фигур для спартанцев стала Елена Прекрасная. О том, что Елена была дочерью Зевса, писал еще Гомер в «Илиаде», называя ее «рожденной Зевсом»[242]. А Павсаний в «Описании Эллады» в II в. н. э. упоминал спартанский храм, где находилось яйцо, из которого, по мифам, вылупилась Елена:

Поэтому и Леда, жена спартанского царя и мать Елены Троянской, была очень важной фигурой для спартанцев.

Но, согласно мифам[244], Леда стала матерью Елены в результате коварного соблазнения Зевсом. И в данном случае такой миф был приемлемым выходом. Потому что, с одной стороны, спартанцы хотели, чтобы у Леды были дети от Зевса, но, с другой стороны, как-то не очень прилично выглядело, что она изменяла их царю. А если Зевс не оставил ей выбора, то спартанцы получали божественную кровь в царской линии, а царица все равно оставалась добродетельной женщиной.

На контрасте с этой идеей существует вариант мифа, записанный Псевдо-Аполлодором[245], согласно которому Зевс заинтересовался Немезидой, богиней мести, и начал ее преследовать. Чтобы спастись, Немезида превратилась в гусыню, наивно считая, что это охладит пыл Зева. Но, как мы знаем, Зевса остановить было невозможно. Он превратился в лебедя, и от этого птичьего союза появилось яйцо, которое нашел пастух и отдал его на сохранение Леде. Из яйца вылупилась Елена, и Леда воспитала ее как собственную дочь.

Эта версия существовала, видимо, и ранее, так как Павсаний писал, что в V в. до н. э., в период Пелопоннесских войн между Афинами и Спартой (тогда воевали Пелопоннесский союз во главе со Спартой и Делосский союз во главе с Афинами), афинская сторона заказала скульптору Фидию статую Немезиды, и на ее пьедестале была изображена Елена, которую Леда отводит к ее настоящей матери — афинской богине Немезиде.

Сделали они это, вероятно, чтобы уколоть своих противников[247]. Павсаний уточняет, что статуя была сделана из паросского мрамора, который персидские захватчики привезли с собой в период Греко-персидских войн, чтобы установить свой трофей, уверенные, что они легко завоюют Афины. Но после того как они потерпели поражение в битве при Марафоне (490 г. до н. э.), мрамор превратился в трофей в честь победы афинян над персами.

Такой статуей Афины как бы говорили персам: «Вас постигнет та же учесть».

В общем, с изменами Зевса все понятно. Как говорила красавица Джессика, жена кролика Роджера, в знаменитом анимационном фильме Роберта Земекиса «Кто подставил кролика Роджера», «я не ветреная, меня такой нарисовали». Внебрачная плодовитость Зевса — результат имиджевой пропаганды полисов. А вот с женскими изменами в мифах все иначе.

Самый известный миф о женской измене — адюльтер богини любви Афродиты с богом войны Аресом, разбивший сердце Гефесту настолько, что он пытался забыться соблазнением Афины, как рассказывалось в третьей главе. Узнав о романе жены, Гефест решил поймать их с поличным и буквально накрыл любовников сетью прямо на месте преступления, а потом выставил на посмешище, созвав богов засвидетельствовать предательство.

Очень показательная сцена и довольно древняя — ее описал еще Гомер в «Одиссее»:

Если почитать мифы об изменах Зевса, Гера в них никогда никого не уведомляла, узнав об очередной любовнице Зевса. Мучила ли она самих любовниц? Да. Унижала их? Всегда. Тихо-мирно сживала их со свету весьма изощренными способами? Безусловно. Но никаких публичных порок Зевса и его очередной избранницы при всех богах никогда не было. А Гефест сразу побежал за свидетелями. Почему так? Существовало ли что-то похожее в порядках древних греков?

^{Марс и Венера, застигнутые Вулканом}

^{Картина Иоахима Антониса Втеваля. 1604–1608. The J. Paul Getty Museum, Los Angeles, 83.PC.274}

Начнем с того, что древнегреческие женщины совершенно точно изменяли мужчинам.

Для акта прелюбодеяния у греков было даже специальное слово — μοιχεία (мойхэйа). И это действие обществом не поощрялось. За соблазнение жены-гражданки, овдовевшей матери, незамужней дочери или сестры наказывали очень строго. Описание одного из случаев применения такого наказания есть в речи[249] афинского оратора Лисия в защиту его клиента Евфилета, который убил мужчину, поймав его в постели со своей женой.

История, как ее рассказывал Евфилет, была следующей.

У него была приятная жена, к которой он, по словам своего адвоката, относился как любой добропорядочный афинский гражданин: наказал ей сидеть дома, лишний раз никуда не выходить, воспитывать детей и вести домашнее хозяйство. И все было у них хорошо, дом — полная чаша, тепло и уют, пока у Евфилета не умерла мать.

Во введении я говорила, что было не так много публичных мероприятий, на которых женщины могли присутствовать. Мужья и отцы держали жен и дочерей дома, под своей защитой, потому что в первую очередь не доверяли другим мужчинам. Помимо религиозных праздников, женщины могли посещать разве что свадьбы и похороны, где большинство присутствующих мужчин были родственниками, никто не мог посягнуть на святое. Но мужчины подозревали и самих женщин, считая, что они сразу бросятся в чужие объятия, так как получают от секса больше удовольствия[250].

На эту тему есть даже довольно древний миф, о котором упоминается вроде как у Гесиода в поэме «Меламподия»[251]. «Вроде как», потому что до нас дошли только фрагменты оригинала поэмы. Все подробности мы знаем со слов другого автора — Псевдо-Аполлодора, который рассказывает[252] о прорицателе по имени Тиресий, том самом, у тени которого в царстве мертвых Одиссей уже после Троянской войны и многих месяцев расслабляющего пребывания «в плену» у Цирцеи узнавал, вернется ли он все-таки домой и поменялось ли что-то в его оригинальном пророчестве. Которое, напомним, звучало так: «Одиссей вернется домой нищим и одиноким». И Тиресий тогда подтвердил, что все так, вернется нищим, одиноким, но теперь еще нельзя трогать стада Гелиоса. Одиссей и не планировал ничьи стада трогать, но там дальше сработало нейролингвистическое программирование на уровне «Осторожно! Окрашено!», когда понимаешь все, абсолютно все, но тут же трогаешь.

Так вот, Аполлодор пишет, что не просто так у Тиресия появился дар прорицания. Распространенная версия номер один: его ослепила богиня Афина за то, что он увидел ее обнаженной, но потом сжалилась по просьбе то ли его отца, то ли матери — ее любимой нимфы Харикло — и наделила способностью понимать язык птиц. Непонятно, как это ему помогло, но хоть что-то, видимо, спасибо.

А дальше Аполлодор пишет, что у Гесиода была другая версия. Тиресий в странном импульсивном порыве совершил акт жестокого обращения с животными и ударил палкой спаривающихся змей. Сработала моментальная карма: в качестве наказания он превратился из мужчины в женщину.

В первой главе у Платона мы тоже видели идею, что быть женщиной — это наказание, когда он пишет, что наказание мужчины, бросившего щит, — превращение в женщину.

«Клин клином выбивают», — решил Тиресий, поэтому он подстерег тех же змей еще раз, когда они опять спаривались, и вновь их ударил. Фокус сработал, и Тиресий вновь стал мужчиной.

Специально ради научной точности оценки последующих событий изучила вопрос секса змей. И я вам так скажу: они отрываются лучше, чем мы с вами. Там и фемдом, и групповой секс, и даже сексуальный каннибализм (самки иногда после секса поедают самцов). Так что, может, в первый раз Тиресий всего лишь из мужской солидарности пытался спасти горе-любовника и с благими намерениями применил палку.

Но более важно то, что размножаются змеи раз в год, а то и в два. А значит, Тиресий был женщиной довольно продолжительный отрезок времени.

^{Тиресий разбивает двух спаривающихся змей}

^{Гравюра мастера Хендрика Гольциуса. 1615. The Rijksmuseum}

И пока он был женщиной, то, очевидно, устроил тест-драйв в стиле «ну а когда я еще это все попробую». Поэтому, когда Зевс и Гера в очередной раз искали повод разогреть отношения освежающим конфликтом, они решили спросить Тиресия, кто испытывает больше удовольствия от секса: мужчина или женщина. Зевс, не иначе как чтобы выбесить Геру, уверенно говорил: «Конечно, женщина». Гера, не моргая, отрицательно качала головой.

Тиресий, профессионально оценив расстановку сил, выдал исторический ответ, что Зевс все, как всегда, понимает верно:

Со слов Тиресия выходило, что женщина получает удовольствие на уверенные 9 из 10, а мужчинам секс вообще непонятно зачем с такими-то низкими показателями уровня удовольствия. Зевс одобрительно покивал, Гера даже не стала ничего говорить, просто сразу ослепила Тиресия и пошла предаваться долгожданному скандалу.

А Зевс потом тайком наградил Тиресия даром прорицания и долголетием.

С одной стороны, возможно, все это показывает банальное непонимание древними греками того, а что такое женщина и как она функционирует. Выглядит так, что, по их мнению, как бы она там ни функционировала, им казалось, что мужчина все равно справился бы лучше, потому что идеал человека — это мужчина. Мы видим эту идею на протяжении разбора всех мифов. Даже вопрос большего сексуального удовлетворения женщины находится в сцене спора Зевса, результаты которого им же скомпрометированы.

С другой стороны, как я уже неоднократно писала, литературные произведения не стоит воспринимать как отражение реальных нравов. Здесь я привожу эти отрывки, чтобы исключительно подсветить нарратив по теме секса в древнегреческой литературе. Что древние греки на самом деле думали про количество удовольствие, которое женщины получают от секса, и что там происходило между ними за закрытыми дверьми, мы не знаем.

Однако есть основания полагать, что греки правда переживали, что женщину только отпусти на волю, и она будет предаваться разврату круглосуточно, а поэтому за ней нужен только глаз да глаз.

Тема женских измен поднимается у Аристофана в комедии «Женщины на празднике Фесмофорий» в сцене, где Мнесилох переодевается женщиной и рассказывает «о своих прегрешениях»:

Конечно, это может быть комедийным преувеличением, но раз Аристофан над этим шутил, значит, что-то такое действительно случалось. Это произведение, написанное мужчиной для театральной постановки, в которой все роли играли мужчины[254], а в зрительном зале преимущественно находилась тоже мужская аудитория[255]. Может быть, мужчины так показывали, что от них ничего не скроешь и все эти приемы им хорошо известны. Рискнем предположить, потому что жены изменяли им с другими мужчинами, которые из первых рук буквально получали информацию о том, а как же женщине незаметно сойтись с другим мужчиной, пока муж отвернулся.

Вернемся к Евфилету. Он, как и многие, думал, что если женщина почти никуда не выходит, то он в безопасности. Но Евфилет жестоко ошибался. На одних похоронах его жену (у которой, как вы уже могли заметить, даже нет имени во всей этой истории[256]) заприметил ОН: Эратосфен. Коварный серийный соблазнитель чужих жен.

Заприметил, и ладно. Как он смог все организовать дальше? Жена же все время дома. Очень просто. Эратосфен выследил служанку из дома Евфилета, когда она ходила на рынок за покупками, и «через нее он стал делать жене предложения». Как я понимаю, исключительно непристойного, но явно очень заманчивого характера.

Кстати, невозможно не обратить внимания в этом примере на то, что с точки зрения свободы перемещения быть служанкой в Афинах было гораздо выгоднее.

Предложения Эратосфена возымели успех, и началась история увлекательного прелюбодеяния. В те дни, когда Евфилет по делам отсутствовал в городе, Эратосфен благородно присматривал за температурой постели его жены.

То есть, как мы видим, в реальности женщины хитрили не меньше, чем Зевс, чтобы скрыть факт измены. И Аристофан в своих комедиях не сильно кривит душой, когда описывает такие сцены. В «Лисистрате» он и вовсе намекает на то, что мужья сами дают женам возможность изменять, так как ничего не замечают:

Так и Евфилет явно не с первой попытки понял, что в его, скажем так, стадо регулярно захаживает отобедать кусочком овцы волк.

Чтобы было понятно, насколько Евфилет добрая, наивная душа, в речи описан потрясающий эпизод. Он однажды внезапно вернулся домой, а Эратосфен уже успел прийти на рандеву. Пока он прятался на первом этаже дома, где спали дети, служанка, которая, не иначе как из женской солидарности, была в сговоре с женой, разбудила ребенка, чтобы он начал плакать и жене пришлось спускаться вниз его успокоить. На что жена невинно сказала, что зачем же она пойдет, она же так соскучилась по Евфилету, и вообще, никуда идти не хочет. Но Евфилет хотел тишины и продолжил настаивать. Тогда жена сказала: ну и ладно, все понятно с тобой, ты вообще к служанке постоянно клеишься, и, уходя — внимание! — заперла его якобы в шутку на втором этаже.

И Евфилет на это сказал в суде, что «не придал этому значения и лег спать». Когда утром она его отперла, Евфилет еще и заметил, что она накрашена, хотя должна быть в трауре по своему погибшему брату. Но и на это наш дорогой герой махнул рукой. Мало ли почему жена ночью накрасилась, действительно. Чтобы навык, видимо, не потерять, пока траур носит.

В общем, неизвестно, сколько бы так еще продолжалось с таким подходом Евфилета, но в итоге ему донесли. А донесла через свою служанку другая женщина, которую наш герой-любовник Эратосфен тоже ранее соблазнил, но, переключившись на жену Евфилета, сократил количество своих визитов. Немолодой, видимо, был. Здоровья не хватало. Или уж сколько там у него было этих женщин?

Евфилет, конечно, загрустил и пошел допрашивать свою служанку. Выбирая между поркой с последующей отправкой на тяжелые работы на мельнице и чистосердечным признанием, служанка выбрала все рассказать.

А теперь оцените обычаи древних греков. Евфилет выждал, пока Эратосфен не запланирует следующий визит, дождался, когда служанка известит его о том, что Эратосфен в доме, тихо вышел, собрал всех друзей и знакомых и с огромной толпой ввалился в спальню жены, застав их обоих непосредственно в процессе измены, а затем убил Эратосфена на месте.

По словам Лисия, Евфилет считал себя вправе поступить с Эратосфеном так жестоко, потому что на то был соответствующий закон:

Закон, на который ссылается Лисий в своей защитной речи, приписывается Дракону. Его законы не сохранились, но считается, что они были вырезаны на каменной стеле ареопага, древнейшего афинского суда[259]. Но что бы ни было в тех законах, следует еще помнить, что речь Лисия была не беспристрастным исследованием ученого-юриста, а попыткой убедить присяжных в невиновности Евфилета. Поэтому могла иметь место подтасовка фактов. Убийство не было единственным решением. Евфилет мог, например, потребовать денежную компенсацию, как упоминается в самой речи[260], и, очевидно, мог привлечь его к ответственности в суде.

Кстати, если вы думаете, что любовная связь была единственным способом решения проблемы угасшей страсти в браке для древнегреческих женщин, то нет. Можно было и развестись. В таком случае женщина возвращалась в свой бывший ойкос, а муж был обязан вернуть ее приданое. Если дети рождались до развода, они оставались под опекой отца, что еще раз подтверждает приоритет афинского наследственного права по мужской линии и сохранение ойкоса под властью главы-мужчины.

В мифах мы тоже видим, что тот же Зевс (что и неудивительно) не жил все время с одной женой. Гесиод[261] перечисляет несколько основных жен:

Гера была третьей и финальной женой.

Процедура развода могла быть инициирована не только мужем, но и женой[263]. Однако для женщины развод был более сложным. Во-первых, ей нужно было представить свою просьбу архонту (одному из главных городских магистратов), а затем получить поддержку своего отца или ближайшего родственника мужского пола.

Развод мог инициировать и отец жены (даже если ни муж, ни жена не хотели этого), если брак оказывался бесплодным. По словам Геродота в шестой книге «Истории», тот же принцип соблюдался в Спарте — бесплодие было основанием для развода:

Главной целью брака было рождение детей. Поэтому, вероятно, полис был готов поддержать разрушение одной семейной ячейки ради создания другой, в которой могут родить детей.

Но даже с учетом таких широких возможностей до нас дошло очень мало свидетельств о бракоразводных процессах, поэтому сложно тут делать какие-то выводы о том, насколько это было распространенной практикой и кто был их инициатором по большей части[265].

Тем не менее мы видим, что измены случались и наказание для мужчины, вступившего в связь с чужой женой, могло быть смертельным. Наказание для женщины, пойманной на измене, тоже было суровым. Ей запрещалось посещать общественные храмы и носить какие-либо украшения[266]. Плутарх пишет, что, по закону Солона, отец имел право продать дочь в рабство, если ловил ее на разгульном образе жизни[267]. Но ни одного записанного случая такой продажи до нас не дошло. Муж обязан был развестись с женой, если узнавал о ее измене. Если он этого не делал, к нему применялось очень строгое наказание ἀτιμία (атимия) — лишение гражданских прав и публичное бесчестие[268]. Хотя вроде сам по себе процесс развода с изменившей тебе женой уже являлся публичным бесчестием. К тому же мужу и в этом случае приходилось возвращать приданое[269].

По отношению к женщинам атимия не применялась, потому что невозможно лишить того, чего изначально не было. Но запрет посещать храмы — это фактически атимия и есть. Религия, по сути, была единственной сферой греческой жизни, в которой женщина-гражданка могла себя реализовать.

Есть вероятность, что любовник мог все-таки отделаться денежным штрафом, а женщины получали за свои измены такие суровые наказания потому, что, согласно афинскому праву, в суде женщина, независимо от ее возраста, социального класса, роли дочери, сестры, жены или матери, по сути, была бесправной, поскольку на протяжении всей своей жизни она находилась под юридическим контролем мужчины-кириоса, который представлял ее интересы. Если она была замужем, это делал муж или отец. Если она была незамужней, эту роль мог взять на себя ее отец, брат или дед по отцовской линии. Присяжные также состояли исключительно из мужчин.

На мой взгляд, сложно говорить тут о какой-то объективности.

Изнасилования

Помимо измен, есть немало мифов о разного рода насилии над женщинами. Мы уже говорили о Гефесте и Афине, Приапе и его неудачных попытках воспользоваться бессознательным состоянием нимфы Лотиды и Гестии. Зевс регулярно «преследовал» женщин, а Посейдон как-то изнасиловал Деметру в облике коня[270] (чтобы не отставать от Зевса, видимо).

Говорит ли это нам о том, что древние греки толерантно относились к изнасилованиям? Или это всего лишь мифологические образы?

Изнасилования в древнегреческом обществе определенно случались. И упоминания о наказании для насильников есть в Троянском цикле, но только начиная с эллинистической эпохи[271]. Аякс Малый изнасиловал Кассандру, троянскую царевну с даром прорицания, прямо перед падением Трои, вытащив ее из храма:

^{Греческий герой Аякс захватывает Кассандру, троянскую принцессу и пророчицу, во время разграбления Трои}

^{Ок. 450 г. до н. э. The Metropolitan Museum of Art}

Насилие явно осуждалось древними греками, так как Павсаний пишет, что Одиссей советовал эллинам «побить его [Аякса] камнями за его дерзновенное покушение против Кассандры»[273]. Скорее всего, в данном случае порицался не только факт насилия, но и нарушение святости храма. В пятой главе увидим похожий пример с Медузой.

Аполлодор описывает миф о насилии в семье первого царя Аттики Кекропса с не менее жестоким наказанием[274].

Отметим, что Аполлодор в этом мифе объединяет Кекропса с Эрихтонием, сыном Афины от попытки изнасилования Гефестом, изображая его получеловеком-полудраконом. А далее пишет, что при нем же произошел спор между Афиной и Посейдоном о том, как правильно называть Афины: в честь Посейдона или в честь Афины.

Как-то знаете, выбирая между матерью или Посейдоном, я бы на месте Кекропса-Эрихтония тоже выбрала мать.

Так вот, у Кекропса была жена, Агравла. И было у них много детей, в том числе одноименная дочь. И вот у этой дочери случился роман с Аресом, в результате которого родилась дочь Аклиппа. А вот уже Аклиппу (следите за руками) решил изнасиловать Галирротий, сын Посейдона. (Видимо, это были продолжающиеся последствия мести Посейдона за то, что выбрали не его имя для Афин.) Арес с каким-то невероятным отцовским чутьем прибыл на место преступления и сразу же убил Галирротия. Созванный безутешным отцом Посейдоном суд двенадцати олимпийских богов поступок Ареса оправдал.

Мы видим, что как в случае с Евфилетом и его женой, так и в мифе выше, независимо от вида преступления (измена или изнасилование), преступника убивают на месте. Но если история Евфилета существовала в реальности, то убийство за изнасилование — это всего лишь миф. Или он тоже имеет реальные основания?

Например, Плутарх пишет, что за изнасилование, в отличие от прелюбодеяния, был установлен только лишь штраф, но сам же называет этот подход «нелепым»:

Между исследователями Античности ведутся горячие споры о том, что раз любовника жены убивали на месте, а за изнасилование преступника всего лишь штрафовали, то можно ли сделать вывод, что древние греки считали изнасилование женщины менее опасным преступлением, а значит, обесценивали женщину. Выглядит этот спор так, как любой другой спор в гуманитарной науке, когда фактов на руках не очень много, а вариантов толкований — масса.

В пользу того, что древние греки в данном случае никого не обесценивали, можно привести речь Эсхина против Тимарха от 345 г. до н. э. В ней он рассказывает, как наказывают на основании показаний очевидцев и чем это отличается от осуждения на основании общего знания о качествах человека:

То есть при уличении преступника на месте любого из перечисленных преступлений (список которых, как вы видите, открытый) наказание казнью возможно было применить сразу же, а если деяние было совершено скрытно и очевидцев не было, приходилось вести судебный процесс и полагаться только на мнения. Что бы ни писал Плутарх, при всем уважении, у нас нет оснований считать, что изнасилование не входило в список «величайших преступлений» и что, поймав насильника на месте преступления, его не казнили. Как мы видели в мифе выше, Арес казнил насильника своей дочери на месте и тоже был оправдан, значит, такой вариант наказания был известен. Но у нас также нет оснований считать, что всех пойманных на месте любовников всегда гарантированно казнили.

Если с точки зрения наказания ответственность могла быть одинаковой, поговорим о том, в чем была разница в восприятии нанесенного ущерба ойкосу, когда женщина была изнасилована и когда она изменила своему мужу добровольно. Могло ли что-то склонять в сторону большей тяжести именно прелюбодеяния и почему?

Изнасилование было преступлением, позорящим честь семьи. Оно подразумевало унижение достоинства семьи, чья женщина была изнасилована. Но при этом оно не ставило под угрозу субъективное целомудрие жертвы. Ее определенно никто ни в чем не обвинял.

Об изнасиловании становилось известно сразу, поэтому муж легко мог решить любые вопросы по отцовству возможного ребенка, избегая близости с женой. Если женщина оказывалась в положении, беременность можно было прервать. Угрозы чистоте наследования по крови не возникало.

Измена же была длительной и держалась в тайне. Установить, сколько по времени она продолжалась, было невозможно. И это вызывало огромные сомнения относительно отцовства любых детей, рожденных изменявшей женщиной. Отсюда требование, чтобы замужняя женщина, уличенная в прелюбодеянии, была разведена со своим мужем. Для незамужней женщины вероятные беременности при неофициальных связях ставили под угрозу родословную ее будущего ойкоса. Даже если женщина была вдовой или разведенной, то, что она была способна на такие действия, накладывало тень сомнения на любых ее рожденных ранее или будущих детей.

Там, где отцовство не могло быть определено с уверенностью, существовала вероятность того, что лица, пользующиеся правами граждан, были потомками иностранцев. А мы уже разбирали, как это было важно после принятия закона Перикла о гражданстве. До того как Перикл изменил закон о гражданстве, гражданство приобреталось по происхождению от отца-гражданина. Однако с 451 г. до н. э. дети могли получить афинское гражданство, только если оба их родителя были гражданами Афин[277]. Чем было чревато подозрение в рождении детей от иностранки, поговорим подробно в части про гетер.

То есть мы не видим прямого обесценивания женской половой неприкосновенности. Изнасилование никто не поощрял. Но как говорилось выше, любой судебный процесс, который касался женщины, все равно разбирался между мужчинами, договаривались там опять же мужчины и защищались там исключительно мужские интересы. В некоторой степени можно сказать, что женщина в Афинах была скорее имуществом. Эту параллель можно найти и в двойном использовании греческого слова έγγύη, которое могло означать «брак» или «поручительство», при котором происходила «передача с сохранением права передающему»[278]. Женская роль в передаче имущества заключалось в том, что от нее могли потребовать родить сына, например, для продолжения линии наследования ойкоса. Поэтому соблазнить жену мужчины означало посягательство на его собственность и ставило под угрозу стабильность его состояния. И вот в этом смысле да, неприятно, когда за изнасилование могли назначить всего лишь штраф, потому что мужчина-кириос счел его достойной компенсацией нанесенного ему ущерба. Это указывает на совершенно разный правовой статус в половой сфере у женщин и мужчин. И отражение этого мы видим в древнегреческих мифах. Зевс изменял Гере направо и налево, а она себе такого позволить явно не могла.

Порны и гетеры

Итак, внебрачный секс в Древней Греции существовал. Но прелюбодействовать с чужими женами или приличными женщинами, находившимися под опекой, было запрещено. А как тогда мужчины выходили из этой непростой ситуации? Конечно, на помощь приходили продажные женщины.

Ни у Гомера, ни у Гесиода мы не видим упоминаний о чем-то подобном. Либо они до нас не дошли, либо проституции в те времена просто не было. Что с экономической точки зрения вполне вероятно. Когда вы только вышли из затяжного кризиса, у населения нет лишних денег даже на еду, что уж говорить о деньгах на плотские наслаждения.

Считается, что такая форма труда появилась в Древней Греции не раньше конца VII — начала VI в. до н. э. Историк Геродот пишет о Родопис, современнице Сапфо и Эзопа, живших как раз в VI в. до н. э.[279] Родопис была современницей фараона Амасиса II, то есть жила где-то в 570–526 гг. до н. э., была родом из Фракии[280]. Вместе с известным баснописцем Эзопом они были рабами господина Иадмона. Позже Родопис продали в Египет. И она работала там, пока ее не выкупил Харакс, брат поэтессы Сапфо, и не освободил ее. Получив свободу, Родопис осталась в Египте и, как пишет Геродот, «приобрела огромное состояние», потому что «была весьма прелестна собой». Из чего можно сделать вывод, что, несмотря на свободу, Родопис не пошла в ткачихи или служительницы культа, а продолжила заниматься все тем же, только став, что называется, самозанятой.

^{Сатир с канфарами}

^{Вазопись художника Финтия. Краснофигурный килик. Аттика, Древняя Греция, ок. 510 г. до н. э. The J. Paul Getty Museum, Los Angeles, 80.AE.31}

Получилось у нее, как пишет Геродот, весьма успешно. Но, как честная женщина, на десятую часть своих доходов она купила «множество железных вертелов, на которых можно было жарить целых быков»[281], и отправила их в дар в Дельфы.

В оригинале Геродот называет Родопис ἑταίρα — hetaira, что можно перевести как «компаньонка». Ее путь в продажные женщины тут описан весьма конкретно: она была рабыней, а потом богатый мужчина выкупил ее у владельцев, и она смогла жить свободно. Но не очевидно, что в аналогичном гражданском статусе, что и изначально свободные женщины.

О гетерах упоминает и Плутарх, описывая законодательные реформы Солона, которые тот начал проводить в конце VI в. до н. э.:

То есть секс за деньги тогда вовсю практиковался, Солон знал об этом и даже освободил таких предпринимателей от штрафов за сводничество. Очень прогрессивно.

Если обратиться к древнегреческим литературным источникам, в основном секс-работницы в Древней Греции делились только на два типа: pornai и hetairai.

В категории pornai (порны) были проститутки, предоставляющие секс за плату. Именно от этого слова произошла «порнография». Ими были чужестранки, которые не могли найти другую работу в полисе, и рабыни, которых этим вынуждали заниматься их владельцы. Сутенеры также могли быть иностранцами, но могли быть и гражданами полиса. Они же и работали в публичных домах, открытие которых приписывают Солону, ссылаясь на древнегреческого писателя Афинея Навкратийского[283]:

Рабыни-проститутки могли быть обучены на артисток — певиц, танцовщиц, флейтисток.

Есть предположение, что работать проституткой в очень редких случаях могли отправить и свободную женщину, если ее не могли выдать замуж[285].

У Ксенофонта тоже есть описание портрета секс-работницы:

Как-то Сократу рассказали о Феодоте и описали ее неземную красоту. Сократ сразу отправился проверять лично, что там за женщина такая. Феодоту он застал за позированием художнику. Помимо стандартных «сократовских» рассуждений в стиле «А кто же сейчас выиграл от того, что мы увидели красоту Феодоты, пока она позировала: мы или Феодота?», Сократ обращает внимание, как дорого она одета (когда она оделась, видимо), как хорошо обставлен ее дом. И в социологических целях интересуется: а куда это надо инвестировать, чтобы стать таким же успешным? На что Феодота отвечает, что все это великолепие держится на благосклонности «друзей». И Сократ логично отмечает, что «иметь стадо друзей гораздо лучше, чем стадо овец, коз и коров». Что называется «не имей сто рублей, а имей сто друзей».

Больше всего в этом разговоре мне нравится то, что Сократ в итоге убалтывает Феодоту на то, чтобы это она к нему ходила домой, а не наоборот. Уверена, что еще и бесплатно.

Гетеры упоминаются в античной литературе как «куртизанки» или «любовницы» одного или нескольких мужчин, выступающие в качестве их спутниц на симпосиях.

Афиней рассказывает множество историй о гетерах:

Одной из самых известных гетер IV в. до н. э., описанных Афинеем, была Фрина. Целостного ее образа у нас нет. Многое о ней — это анекдоты и истории, выдуманные афинскими властями с целью пропаганды «правильных» семейных ценностей.

Если взять пересекающиеся и самые известные мифы, то считается, что Фрина была фантастически красивой и самой финансово успешной гетерой в Афинах.

Продажные женщины много веков были полезны еще и тем, что за деньги их можно было раздеть в культурных целях: они могли работать натурщицами. Фрина не была исключением и тоже позировала по настроению.

«Такое красивое тело однозначно надо увековечить в мраморе!» — это я фантазирую, с какой формулировкой ее раздевал скульптор Пракситель.

Фрина была его любовницей долгое время, но статую он тоже сделал. И какую! Знаменитую Афродиту Книдскую[288]^, [289].

У Фрины все было хорошо, пока на нее не подали в суд. Афиней пишет, что сделал это Эвфий (Евфий, Евтиас) в 340 г. до н. э., обвинив Фрину в безбожии за публичное обнажение во время ритуальных празднований, посвященных Посейдону[290].

Фрина, которая обычно скрывала от всех свое тело (а как еще клиентов привлекать, если всегда все будет видно?), сняла с себя одежды и вошла в море, изображая Афродиту. Этим она хотела сделать красивую отсылку, что Афродита родилась из пены морской, но народ не оценил и обвинил ее в оскорблении богов. Нагота в ритуалах была допустима, но в строго определенном контексте, который к празднику Посейдона не относился. К тому же Фрина была не гражданкой, а метеком, и ее поведение воспринималось как вызов афинским нормам.

Защищать Фрину вызвался знаменитый оратор Гиперид[291]. Во время суда, когда казалось, что Фрину все-таки приговорят к смертной казни, Гиперид внезапно раздел Фрину. Предъявил, так сказать, суду непосредственно орудие нанесения оскорбления богам.

Красивое тело греки очень уважали и связывали с божественным проявлением. Поэтому судьи немедленно сняли с Фрины обвинения. Ну как немедленно, минут через пять.

Грань между гетерами и порнами, по источникам, выглядит нечеткой. В древнегреческой литературе гетеры также были рабынями и/или иностранками, а значит, не имели афинского гражданства и не могли вступать в брак с мужчинами Афин. Это мало отличает их от статуса порн. Как и то, что они имели некоторое образование и умели развлечь мужчин. Опять же, это мы знаем и про порн. И у тех и у других мог быть «сутенер», или «сводник», или «самостоятельная занятость»[292].

И гетера, и проститутка могла стать наложницей, если мужчина заводил с ней хозяйство и семью[293]. Наложницы упоминаются, например, у Псевдо-Демосфена в IV в. до н. э.:

Есть версия[296], что женщину называли гетерой или порной в зависимости от эмоционального отношения к ней и долгосрочности сексуальной связи. Условно, если ходил каждый день и дарил подарки, то гетера. Если зашел один раз и забыл, то порна.

Возвращаясь к Геродоту, он тоже мог использовать термин «гетера», чтобы не применять менее благозвучный термин «проститутка».

По еще одной версии[297], деление на гетер и порн появилось для удобства знати, чтобы отделить своих «спутниц» от тех, которых могли посещать представители более низких сословий.

Но тут сколько исследователей, столько и мнений. Точно никто не знает и, может, никогда уже и не узнает. Так как большая часть историй о гетерах — это художественная литература, делать далекоидущие выводы о том, кем все-таки были гетеры на самом деле, так же сложно, как учить историю Древней Греции по ее мифам. Процент художественного вымысла будет варьироваться, но все равно будет иметь место.

Очевидно только, что гетеры выделялись на своем рынке как минимум финансовым положением. В классическую эпоху Афины были домом для огромного количества секс-работников[298]. Условия для проституции в Афинах были вполне благоприятными. Афины фактически поддерживали эту практику, облагая проституток налогами и рассматривая контракты на сексуальные услуги так же, как и любые другие подлежащие исполнению контракты[299].

С учетом того, как, по литературным свидетельствам, хорошо зарабатывали некоторые гетеры, может показаться, что все женщины-иностранки должны были стремиться в эту профессию. Но давайте посмотрим, так ли уж много привилегий получала гетера.

Есть знаменитая речь, которая дает нам представление о том, какие у гетер были права в Афинах. Это речь против Неэры[300], приписываемая Демосфену, произнесенная им между 343 и 340 гг. до н. э. Речь очень длинная и насыщенная подробностями, поэтому пересказываю вам самую суть.

Неэра была одной из девочек-рабынь, купленных женой повара Гиппия, Никаретой. Никарета была явно предприимчивой, поэтому называла девочек своими дочерьми и предлагала всем, кому они приглянутся, вступить с ними в краткосрочную связь за деньги. Неэра начала принимать участие в различных пиршествах, составляя мужчинам компанию как гетера.

Когда Неэра стала взрослее, она завела покровителей и жила в Коринфе за их счет. Потом Неэру выкупили у Никареты двое мужчин и сделали ее своей рабыней. Особенно трогательно выглядит момент, когда они решили остепениться, но не захотели видеть, как Неэра находит себе новых спонсоров или отправляется работать в публичный дом, поэтому простили ей деньги, потраченные на ее содержание, и условились освободить с минимальной компенсацией с ее стороны:

Так как для выплаты оставалась все равно довольно крупная сумма, Неэра начала искать деньги на выкуп у бывших любовников, в том числе у Фриона. Он внес большую часть необходимой суммы выкупа и взял Неэру с собой в Афины, где они проводили свои лучшие дни: тратили деньги и гуляли на пирах.

Но Фрион как-то достаточно легкомысленно отнесся к новому свободному статусу Неэры. Особой разницы между рабством и новой жизнью она не заметила, поэтому сбежала от него в Мегару, прихватив в дорогу из его дома вещи и украшения. В Мегаре Неэра продолжила жить как гетера, так как других быстрых вариантов заработка не нашла.

Так прошло два года, пока в городе не появился заехавший в Мегару по делам Стефан. С Неэрой у них случилась любовь в духе «Мемуаров гейши». Стефан сказал, что сделает Фрину честной женщиной, решит все ее проблемы, женится и запишет на себя всех ее детей, сделав их гражданами Афин. А детей у нее, как мы узнаем в этом месте речи, к тому моменту уже аж трое.

Все это звучало как одна большая бочка меда, но Стефан разбавил ее ложечкой дегтя: за все эти блага Неэре придется продолжать работать гетерой, потому что Стефану тоже нужны значительные денежные средства.

Неэра согласилась. Они вернулись в Афины, где Неэру сразу нашел злой Фрион, который несколько лет не понимал, куда делась женщина, которую он выкупил.

И, оцените демократичность Афин, Фрион не стал бить Стефану лицо. Нет, они вместе пошли в третейский суд, который выслушал обе стороны и постановил, что Неэра, во-первых, все-таки является свободной, во-вторых, все, что она унесла у Фриона из дома, когда бежала в Мегары, надо вернуть. А с тем, что и Фрион, и Стефан хотят с ней сожительствовать, проблем тоже нет: пусть делают это по очереди.

Мы видим, что в суде над гетерой повторяется та же история, что и в делах афинских гражданок: мнение женщины там ничего не значит, мужчины передают ее из рук в руки, как вещь.

Со временем дочери Неэры подросли, и Стефан, как приличный приемный отец, начал выдавать их замуж под видом собственных дочерей, а значит — гражданок Афин. Что не очень понравилось мужчинам, которые на них женились, когда им доносили, кто их мать, потому что сокрытие таких фактов биографии было незаконным:

Помимо незаконного сватовства детей Неэры честным гражданам Афин, Стефан промышлял еще и шантажом. Давний любовник Неэры, Эпенет, нередко захаживал в ее дом в Афинах. Стефан увидел в этом отличную финансовую схему. Пригласив Эпенета в дом, он обвинил его в прелюбодеянии с дочерью Неэры и потребовал в качестве компенсации 30 мин, что, как мы уже знаем, очень и очень большая сумма денег. Непонятно, то ли дочь Неэры пошла по стопам матери, то ли Эпенет был уверен, что все женщины в этом доме продажные, но он действительно признал факт прелюбодеяния. Однако вину свою не признал, сославшись на закон…

Финальной наглостью стала выдача дочери Неэры за Теогена, вступившего в должность архонта-басилевса[305]. Когда совет ареопага узнал об этом, они, конечно, всех наказали, но тайно, чтобы не предавать огласке то, что дочь гетеры, иностранка, на какое-то время оказалась в самом сердце афинских таинств.

Здесь же мы узнаём еще одну деталь правового положения гетер: их деятельность приравнивалась к одному большому прелюбодеянию, поэтому секс-работницам запрещено было принимать участие в религиозных обрядах[306].

А Неэра вообще-то жила как афинская гражданка в статусе жены Стефана, а значит, принимала участие в религиозных обрядах. Ужасное оскорбление.

В итоге Неэру обвинили в том, что она в прошлом гетера, но что еще хуже — иностранка, которая живет с гражданином Афин в браке. По закону Перикла наказанием за такой брак была продажа уличенной в таком деянии иностранки в рабство[307].

Эта речь — только один такой детальный пример, и, как и в случае с речью Лисия в защиту Евфилета, она тоже является частью судебного процесса и отстаивает одну точку зрения. Но все равно по ней видно, что положение гетер не было значительно лучше, чем положение гражданок Афин или проживавших там женщин-метеков.

Гетеры и порны сталкивались даже с более значительными ограничениями в правах. Не говоря уж о том, что в основном они не выбирали эту «профессию» сами, а многие и вовсе выбирали ее от безысходности, не имея возможности заработать на пропитание иным способом.

То, что мы сейчас воспринимаем гетер как каких-то французских куртизанок XIX в., — следствие романтизации их образа современной массовой культурой.

Мифы о рождении детей мужчинами

Среди мифов о рождении олимпийских богов есть несколько очень необычных сюжетов. Например, мы уже говорили в третьей главе о том, что Афина родилась из головы Зевса[308]. Тут вроде логика понятна: богиня мудрости появляется из головы главного бога как носителя основной великой идеи.

Затем есть Афродита, которая родилась из пены морской[309]. В данном случае тоже многое становится понятно, если знать, что это была за морская пена, которая породила богиню любви. Если отмотать в начало, то Гесиод пишет об оскоплении Кроносом своего отца Урана. После чего отрезанный детородный орган Урана, цитирую: «По морю долгое время носился, и белая пена взбилась вокруг от нетленного члена»[310]. А из пены… В общем, тоже все сходится. Практически прямая связь.

Но есть еще миф о рождении бога вина и веселья Диониса, который выглядит совсем уже странно: Дионис появился на свет… из бедра Зевса. Такое изображение даже есть на одной из ваз в Национальном археологическом музее Таранто в Италии[311].

Это как? О какой такой его функции это говорит? О чем это было для древних греков?

Для начала давайте разберемся, что там на самом деле произошло.

^{Рождение Венеры (Афродиты)}

^{Картина Александра Кабанеля. 1875. The Metropolitan Museum of Art}

Миф о рождении Диониса тоже древний. Самое раннее его упоминание встречается у Гесиода в «Теогонии», где рассказывается, что Дионис был рожден от Зевса смертной женщиной Семелой, дочерью основателя Фив:

Ситуация с бедром появляется уже в Гомеровых гимнах:

Больше деталей о том, как Дионис оказался зашит в бедро, мы находим у Псевдо-Аполлодора[314]. Усредненная суть мифа, по его версии, следующая.

Семела была, как водится у греков, очень красивая. Зевс влюбился в нее и каждую ночь спускался к ней с Олимпа, когда Гера ложилась спать. Семела прекрасно понимала, с кем предается порочной страсти, но продолжала все равно. Ей льстило, что сам верховный бог регулярно признается ей в любви, хоть и за спиной законной супруги.

Признания на словах особых усилий же не требуют. Делать ничего не надо, а каждое утро можно спокойно возвращаться к жене, и никто (кроме Геры) этому режиму не противится. Очень удобно.

Так бы Семела и находилась в этой бесперспективной связи, пока бы не состарилась, но она забеременела Дионисом.

Гере по традиции сразу пришло оповещение, что на горизонте замаячил еще один внебрачный ребенок ее мужа. Обернувшись кормилицей, она пришла к Семеле домой.

Слово за слово, как тебе к лицу беременность, а кто у нас счастливый отец?

Ничего не подозревавшая Семела принялась восторженно рассказывать, как ее серые будни раскрасил яркий роман с верховным богом Олимпа.

«Не может быть, — охала Гера, — сам Зевс? А как же его жена? А он точно серьезно настроен? То есть он тебе является в том же облике, что и Гере? Нет?! Значит, врет!..»

Семелу, пребывавшую в стандартной иллюзии каждой любовницы: «у нас (у него) все хорошо, но он пока временно (несколько лет) не может (не хочет) уйти от жены», одолели сомнения. Во время следующего визита Зевса она решительно потребовала от него поклясться водами Стикса, что он выполнит одно любое ее желание.

Зевса, привыкшего к капризам любовниц, не смутило, с чего вдруг смирная ранее Семела требует такой серьезной клятвы. (За нарушение клятвы, принесенной на реке Стикс, даже боги год должны были лежать бездыханными, после чего еще на девять лет изгонялись с Олимпа.)

Но Зевс так расслабился, что сразу принес клятву. Следом Семела озвучила предложенный Герой запрос: показаться ей в своем божественном облике.

Тут Зевс уже взбодрился и понял, почему Гера была так особенно приветлива сегодня за ужином.

Естественно, Гера не ради шутки предложила Семеле такую просьбу. Смертные не были приспособлены находиться рядом с олимпийцами в их божественном облике.

Но уже ничего нельзя было поделать.

Вздохнув, Зевс показал Семеле непривычный для его земных променадов облик: колесница, языки пламени, молнии в руке, одна из которых отлетела в сторону и на месте убила Семелу:

Гера, наблюдавшая за происходящим со стороны, была исключительно довольна результатом. Очередная любовница повержена. И убила даже не она, а Зевс.

Кто знал, что так получится? Трагическое стечение обстоятельств, ее руки чисты.

Далее, как мы уже видели по цитатам, Зевсу пришлось забрать оставшегося в живых Диониса и донашивать у себя в бедре:

После второго и уже официального рождения Диониса Зевс отправил его с Гермесом на воспитание в семью тетки Ино и ее мужа Афаманта[315].

Если следовать той же логике, что при оценке рождения Афины и Афродиты, то такое «двойное» рождение Диониса может быть связано с его функцией. Он же бог вина и пережил смерть еще до своего окончательного появления на свет. Похоже на то, как виноград умирает при сборе урожая, а потом перерождается в вино, которое хранится, вызревает и в каком-то смысле переживает свое сырье. Из свежего виноградного сока оно становится чем-то более сильным и даже изменяющим сознание. Прямо как Дионис, который отвечал за веселье и за пьяное безумие:

Но связана ли эта метафора рождения Диониса одновременно Семелой и Зевсом с чем-то еще? Можем ли мы найти какие-то объяснения в отношении древних греков к родам?

В предыдущих главах уже писалось, что, безусловно, после вступления в брак от свежеиспеченной жены ожидали рождения наследника, желательно мужского пола. И это было не пожелание, а необходимость. Чтобы утвердить свое положение в новой семье, невеста должна была родить ребенка. Только рождение ребенка давало ей полный статус γυνή (gyne) — женщины-жены[317].

Но выносить и родить здорового ребенка удавалось далеко не всем. С большинством осложнений, связанных с деторождением, в классической Греции справляться еще не умели. Справедливости ради — не только в Древней Греции, но и по всему миру на протяжении многих и многих веков. Например, лечить инфекции, от которых умирали даже чаще, чем от каких-либо других осложнений, научились только в XX в.

Детская смертность была очень высокой — от 30 до 40 процентов в первый год жизни[318]. Многие дети рождались слабыми и недоношенными. По крайней мере, половина всех новорожденных не доживала до зрелости[319]. В сохранившихся эпитафиях детям в возрасте до двух лет даже почти никогда не говорили, что они умерли «несвоевременно», хотя этот термин регулярно встречается в эпитафиях пожилым людям того же времени.

Поэтому рожали много. Считается, что в Афинах это было минимум шесть беременностей на одну женщину. В состоятельных семьях, которые могли позволить себе не только более качественный уход за ребенком, но и прокормить больше ртов, выживаемость все равно составляла в среднем только четыре ребенка на одну женщину[320], поэтому, возможно, они рожали даже больше.

Считали ли мужчины, что женщины как-то плохо справляются с этой задачей?

Посмотрим, что на эту тему есть в древнегреческой литературе.

Косвенно можно притянуть сюда отрывок из трагедии Эсхила 458 г. до н. э. «Эвмениды», в котором Аполлон утверждает, что женщина не является истинным родителем, она всего лишь сосуд для мужского семени:

В трагедии Еврипида «Медея» (431 г. до н. э.) Ясон считает, что смертные должны производить детей не от женщин:

Эти примеры выглядят, конечно, не очень комплиментарно.

В третьей книге, «Экономики» (IV в. до н. э.), авторство которой приписывается Аристотелю, сначала долго перечисляется, как себя надлежит вести женщине, какие правила она должна беспрекословно соблюдать, и подчеркивается, что мужчине надо выбирать очень хорошую жену, чтобы заводить с ней детей, которые будут носить его имя. А затем этот процесс и вовсе сравнивается с земледелием (немного напоминает идеи Гесиода):

Если не искать связи этой цитаты с известными цитатами Гесиода про пчел, то вообще-то сравнение женщины с землей — это базовый образ для мифологии многих народов. И греки не стали исключением: у них вообще все появилось от богини земли Геи. Земля кормит, без еды жить нельзя. Можно ли зачесть это как комплимент женщинам?

Прочитаем еще один отрывок из комедии Аристофана «Женщины в народном собрании» (389 г. до н. э.), в котором афинянка Праксагора говорит в народном собрании якобы от лица мужчины:

Мы видели, что у Аристофана часто женские образы показаны иронично, потому что, как я писала выше, это все было написано в основном для мужчин с целью вызвать бурную реакцию зрителей. Тем не менее материнство тут, как и выше у Псевдо-Аристотеля, выступает скорее как аргумент в пользу женщин и того блага, которое они могут принести полису.

То есть мужчины все-таки понимали, что без женщин дети рождаться не будут, а значит, не будет новых воинов, новых работников, никого не будет. Это очень важная роль. Что тогда могло их тревожить?

Помимо высокой детской смертности из-за инфекций и недостаточных медицинских знаний, на что женщины повлиять никак не могли, у древних греков, как и многих других обществ, довольно долгое время было морально допустимо просто избавляться от детей, которые по разным причинам были не особенно желанными. Например, самое банальное — семья не могла прокормить очередного ребенка. Или могла родиться девочка, на которую не было приданого. И так далее. Мы знаем, что и методы контрацепции тоже практиковались. В «Корпусе Гиппократа» есть такие рекомендации:

Про аборты древние греки тоже знали. Они упоминаются в том же «Корпусе Гиппократа» аж в тексте клятвы:

Часто на основании этой цитаты делают вывод, что аборты у древних греков были запрещены, но это не так. Цитата выше — это буквально обязательство врача не содействовать убийству. Но в отдельных случаях аборты были явно разрешены. В трактате «О семени» описывается ситуация, когда женщина обратилась к врачу, чтобы он помог ей избавиться от нежелательной беременности, и тот дал ей рекомендацию, как это сделать[328]. Судя по описанию, эта женщина была не свободной, а проституткой, но тем не менее это пример разрешенного античным врачом избавления от ребенка:

Когда в обществе есть знание о том, как прервать беременность, как можно отследить, что ребенок погиб по другим причинам? Как мог отец ребенка проконтролировать это?

Женщины рожали только в присутствии женщин, на женской половине, куда мужчины не допускались. Если роды проходили без осложнений, то их принимали подруги, родственницы или соседки[329]. Вероятнее всего, никакого «научного» знания о родах не было и все опиралось на народные практические знания опытных женщин. Некоторые из этих женщин стали известны своими навыками и получили звание майи, или повитухи.

Как говорилось в третьей главе о роли Артемиды при родах, женщина, готовая родить, сначала обращалась за помощью к богам. Мужчины-гинекологи появились только в эпоху просвещения Афин в V в. до н. э. Они начали записывать собранную повитухами информацию из их практики, что легло в основу гинекологических трактатов Гиппократа. Но даже тогда сохранялась практика уповать в первую очередь на богов (как мы помним, женщины охотно обращались к богиням Артемиде и Илифии)[330]. Врачей вызывали только в критической ситуации[331], а женщины-повитухи продолжали им помогать при родах.

Миф о донашивании Диониса Зевсом мог иметь косвенную связь с потребностью мужчин в Древней Греции контролировать репродуктивность женщин. И возможно, он получил свое распространение в V в. до н. э. в связи с законом Перикла, требовавшим, чтобы оба родителя были афинянами.

Как мог желанный мальчик, который должен был продолжить род отца, произойти как от женщины, так и от мужчины, если рожала его только женщина?[332] Откуда мужчина мог знать, как конкретно он поучаствовал в создании ребенка и в каком процентном соотношении? В Древней Греции еще не было ответов на такие сложные вопросы.

Диодор Сицилийский по этому поводу высказывал свою версию того, зачем же Зевс зашил Диониса в бедро:

Так же как полисам было важно иметь героев и царей, рожденных от Зевса, так и обычному греческому мужчине было важно знать, что его наследник продолжает именно его род. В этом отрывке из Диодора мы видим непонимание греками до конца, какой именно вклад делают мужской и женский организм в формирование ребенка.

То, что гены смертной Семелы от этих перемещений никуда не исчезли из Диониса, еще не было известно, но врачи-гиппократики в V–IV вв. до н. э. уже говорили о существовании «материнского семени»[334]. В трактате «О семени и о природе ребенка» есть уже мысли о том, что женщина не просто какой-то сосуд, в котором растет ребенок, зачатый от блистательного мужчины, — она еще и привносит что-то от себя:

Правда, это еще можно трактовать опять же в пользу того, что так греки подчеркивали более высокий социальный статус мужчины. Все-таки нам сегодня сложно сделать вывод, какие именно идеи доминировали в то время, а какие были маргинальными.

Тем не менее в этом может скрываться возможная разгадка темы «мужской беременности»[336]. Греческий мужчина долгое время видел только активную роль женщин при родах. Не было понятно, как это все работает. Ребенок правда умер? Или повитуха в какой-то момент подсунула яд? Может, она вообще подменила ребенка?

Мы знаем, что рождение мальчика было более предпочтительным событием, чем рождение девочки. Афинские мужчины стремились иметь наследников мужского пола, так как наследование шло именно по мужской линии. Девочек обесценивали с самого рождения. После родов мальчика женщина могла выйти на работу на 12 дней раньше, чем после родов девочки, потому что считалось, что, так как девочки более слабые, их рождение было более трудным событием для женщины[337].

Отсюда у мужа при смерти младенца при родах возникал вопрос: это правда был мертворожденный ребенок или мать не захотела показывать мужу девочку?

Помимо этого, они могли нервничать из-за тайного аборта или того, что наследник не был зачат от них.

Кто знает, что там эти женщины делают?! А вот если бы муж сам вынашивал ребенка, таких сомнений точно бы не возникло.

Древнегреческие мужчины были не одиноки в своем страхе. Большая женская роль в таком важном процессе, как деторождение, сильно беспокоила мужчин на протяжении всей истории человечества. Беспокоит до сих пор.

Именно в этом корни постоянного контроля за перемещениями женщин, их интимной жизнью и даже за самим процессом рождения.

Женщина была (и до сих пор является) слишком важной фигурой в продолжении ойкоса и будущем полиса, но при этом мужчина не контролировал момент зачатия, беременность и роды. В античных умах это рождало диссонанс, который решался жесткими законами с одной стороны и мифами, где беременность ставили под контроль богов, — с другой.

Но при всех этих усилиях, похоже, древние греки осознавали, что контролировать женщину полностью невозможно.