Исчезновение Вадима Дронова

ЧЕРНЫЙ ДЕНЬ РОСТОВЩИКА РЯБИНУШКИНА

Делец Тарковский признался в преступлении полностью. Да, он действительно занимался частнопредпринимательской деятельностью по производству «антикварных» ваз и похоронных урн; да, он делал деньги из воздуха, обманывал государство и многих граждан. Не хотел Тарковский говорить только одного: где взял шестьдесят тысяч рублей, которые на первый раз понадобились ему для широко поставленного «дела».

— Александр Иванович! — отвечал он неизменно старшему следователю Колосову. — Я прошу вас об этом меня не спрашивать. Слово, что я их не крал.

— Но согласитесь, Тарковский, мне трудно поверить этому слову. Надеюсь, вы не забыли, как полторы недели тому назад давали слово, что сами разрисовывали свои урны. Однако рисунки оказались лишь ловко изготовленными переводными картинками. Потом вы давали слово, что у вас никогда не было дачи, а их оказалось две, потом…

— Вы правы, Александр Иванович, мне трудно верить, но на этот раз я говорю правду. Да, и инженер Левин, если угодно, подтвердит.

— Кто, кто? — переспросил Колосов. Он впервые слышал эту фамилию.

Тарковский смутился.

— Кажется, я сболтнул лишнее. В общем, Александр Иванович, я сказал правду. Деньги мною получены честно, но от человека, не совсем честного. Я не раз у него брал крупные суммы. Он, видите ли, ростовщик-профессионал.

Колосов искренне удивился.

— Ростовщик? Неужели эти типы еще есть?

— Есть, Александр Иванович. Ведь есть же до сих пор частники-предприниматели, — и Тарковский, невесело улыбнувшись, кивнул на постановление о привлечении его в качестве обвиняемого, в котором он именно так именовался.

— Есть, — еще раз повторил Тарковский, — а этот экземпляр какой-то особенный…

И Тарковский рассказал все, что знал о ростовщике Рябинушкине.

— А кто же все-таки Левин? — спросил Колосов.

— Ах, да. Левин — мой знакомый по дому, инженер. В тот день, когда Рябинушкин дал мне шестьдесят тысяч, отобрав расписку, что я ему должен уплатить через год за какие-то краски сто тысяч, Левин тоже был. Он закладывал одну золотую десятку. При нем Матвей Матвеевич, так Рябинушкина зовут, взял с меня слово, что я никогда и никому ничего не скажу о наших делах. Поэтому я и не говорил вам раньше.

Так почти случайно возникло дело о крупнейшем ростовщике Рябинушкине, едва ли не последнем представителе этого гнусного промысла.

Ежедневно на Зацепский рынок приходил пожилой человек, чтобы купить несколько картофелин и пол-литра молока. Его хорошо знали приезжавшие на рынок колхозники. Их удивлял не странный вид ежедневного посетителя, круглый год в любую погоду не снимавшего шапки и стоптанных валенок, к этому уже привыкли, а его страсть торговаться из-за каждой копейки.

Несчастный вид этого покупателя неизменно вызывал жалость у продавцов, и, как только он приближался, ему сбавляли цену. Но все равно начинался торг.

Некоторых эта манера торговаться возмущала: уж слишком мелочным был старик; другие, наоборот, сочувственно относились к нему, нищему и, очевидно, забытому и родными, и близкими.

Но никто, конечно, не догадывался, что покупатель этого скудного рациона ворочал сотнями тысяч рублей. Это и был Матвей Матвеевич Рябинушкин.

Колосов уже многое знал о Рябинушкине. Знал, что он занялся ростовщичеством еще в 1913 году, когда начинал свою карьеру мелким служащим частного банка; знал, что тот за долгие годы обобрал не одного доверчивого человека, обращавшегося к нему в трудную минуту; знал, что Рябинушкин ссужал крупные суммы дельцам и спекулянтам и что, обладая значительными средствами, жил впроголодь.

Никаких других интересов в жизни Рябинушкина, кроме стремления к наживе, кроме слепой жажды золота, драгоценностей и денег, не было.

Зная все это, Колосов нисколько не удивился, увидев перед собой небритого, неопрятно одетого человека в стоптанных валенках. Не удивила его и убогая обстановка комнаты.

— Ознакомьтесь, Рябинушкин, с постановлением об обыске, — спокойно сказал Колосов. — Разъясняю вам, что обыска можно избежать, если вы добровольно выдадите все имеющиеся у вас ценности и деньги, которые нажиты ростовщичеством.

Рябинушкин внимательно прочитал постановление и, отвернувшись в угол комнаты, стал мелко креститься.

— Как перед богом, говорю вам, гражданин главный следователь, — забубнил он в сторону икон, — нищим живу который десяток лет. Какие у меня ценности, какие деньги!? Господь свидетель, что и мясо-то последний раз ел не помню когда. А что касается ростовщичества, то это против веры…

— Прекратите, Рябинушкин, эту комедию. Я знаю, что вы не едите мяса, и знаю многое другое. Выдадите ценности добровольно… или начинать обыск?

— Ищите, — ответил Рябинушкин, разведя руками. — Я нищ, — и вновь начал креститься.

Обыск заканчивался. У Рябинушкина не оказалось ни денег, ни ценностей, ни расписок.

«Что-то я не так сделал, — подумал Колосов, — что-то не так. Но ведь не может быть, что все эти люди мне сказали неправду».

И Колосов решил продолжать обыск.

На этот раз, подходя к какому-нибудь предмету, он внимательно следил за выражением лица Рябинушкина. Оно оставалось равнодушным, пока Колосов не взял в руки старую меховую шапку. В какое-то мгновение Рябинушкин дернулся к шапке, и это не ускользнуло от внимания Колосова. Он стал рассматривать шапку. Она, казалось, ничем не отличалась от многих других шапок, только разве тем, что была слишком засалена. Но это только казалось…

— А вы, Матвей Матвеевич, как видно, недурно шить умеете, — заметил Колосов, показывая на аккуратно подшитую подкладку.

— Только вот ведь какое дело. Шапка у вас старая: лет ей, небось, двадцать, а нитки свежие, крепкие. Таких на старых шапках не бывает. Не теми нитками подшивали. Может, вспорете подкладку? Впрочем, лучше уж я сам: у вас руки трясутся, еще поранитесь.

За подкладкой лежали аккуратно завернутые в небольшие шелковые лоскутки прозрачные, ослепительно засверкавшие на свету граненые камни. На каждом лоскутке стояла цифра.

— Учет у вас, Рябинушкин, поставлен неплохо, — сказал Колосов. — Четыре бриллианта по 5 каратов, три — по 6 и пять — по 8. Так я понял эти цифры?

Рябинушкин молчал.

А еще через две минуты понятые с изумлением смотрели, как Колосов извлекал из-под стелек огромных стоптанных валенок Рябинушкина сотенные купюры. Их оказалось свыше четырехсот.

«Как я раньше обо всем этом не подумал, — сетовал на себя Колосов, заканчивая писать протокол, — ведь можно было догадаться, что не только из-за скупости Рябинушкин ходил круглый год в валенках и старой меховой шапке…».

Но все же результатами обыска Колосов был недоволен. Он не нашел ни золотой десятки инженера Левина, ни многих ценностей, которые называли Колосову свидетели, заложившие эти вещи ростовщику. А вещей этих было на несколько сот тысяч рублей.

На допросе в прокуратуре, постепенно обретая дар речи, Рябинушкин, поминутно крестясь, уверял Колосова, что и деньги, и бриллианты его кровные.

— Всю жизнь копил гроши для того, чтобы купить эти камни. Такая уж у меня страсть к ним, — утверждал он, а затем клялся и божился, что никогда в жизни никому не давал денег под проценты и не брал ничего в залог.

— Все это наветы моих неизвестных врагов, — причитал Рябинушкин. — По миру хотят меня пустить. Отдайте, Христом-богом прошу… Отдайте камушки… Всю жизнь я в них вложил, ради них нищим жил.

И жалок, и гадок был этот ханжа, протягивавший к Колосову трясущиеся руки, жалка и омерзительна была вся его жизнь стяжателя.

Колосов твердо был уверен, что остальные ценности он где-то прячет. Но где?

На очных ставках Рябинушкин все отрицал. Ни одному свидетелю не удалось убедить его сказать правду.

— Ничего не знаю, — говорил он односложно. — Никаких вещей в залог не брал и денег никому под проценты не давал.

«Нет, — подумал Колосов, — этого очными ставками не возьмешь, они могут подействовать на того, кто сохранил совесть. Ему же совесть заменили стяжательство и жадность… Жадность, — задумчиво повторил Колосов, вспоминая протягивавшиеся к нему трясущиеся руки ростовщика. — Этот будет цепляться за каждую золотую безделицу до конца. До конца… Придется пойти на хитрость».

— Как же вы решились на это? — спрашивал его к концу дня прокурор. — Я не могу одобрить ваших действий, ведь это обман. Обман или нет? — строго спросил Колосова прокурор.

— Возможно, это и обман, Алексей Николаевич, но другого пути я не нашел, да ведь и Рябинушкин долго меня обманывал.

— Ничего себе довод. Надеюсь, что ничего подобного я от вас больше никогда не услышу. А сейчас расскажите мне все сначала и поподробнее. Посмотрим, так ли безвыходно было ваше положение.

Прокурор откинулся на спинку кресла и приготовился слушать.

— После того, как у Рябинушкина были найдены бриллианты и деньги, — начал Колосов, — я твердо убедился в том, что свидетели говорили правду. Рябинушкин — крупный ростовщик. Но если это так, то где же многочисленные ценные вещи, которые ему закладывали, где расписки, которые он отбирал, давая деньги под большие проценты. И ценности, и расписки нужно было найти, иначе изобличение Рябинушкина в ростовщичестве представлялось затруднительным. Дома у Рябинушкина, как я уже вам говорил, мы произвели самый тщательный обыск. От нас ничего бы не укрылось. Там нет ни ценностей, ни расписок. Значит, они на стороне, но как узнать, где именно? Я попытался выяснить, не мог ли он хранить вещи у кого-нибудь из родни. Но оказалось, что Рябинушкин уже много лет назад порвал связи со всеми родственниками, а двух своих сыновей проклял и выгнал из дома еще во времена нэпа за то, что они отказались помогать ему в грязных финансовых комбинациях, а хотели учиться и честно работать. Единственно, кто изредка его навещал, — дочь Екатерина. Ей он позволял раз в несколько месяцев убирать комнату. Знакомств у него никаких не было. Его все терпеть не могли за ханжество, а сосед по квартире просто чурался, подозревая в скупке краденого. Рябинушкин жаден до последней степени. Вы не представляете, как он смотрел на свои бриллианты! Вряд ли он мог доверить ценности кому-либо. Но все-таки они у кого-то находятся… и если это так, то Рябинушкин — я в этом глубоко убежден — не отказался бы ни от одной золотой безделушки, ни от одного камня.

— Тогда-то вы и решились на свой эксперимент? — перебил прокурор.

— Да, Алексей Николаевич. Оставив Рябинушкина у себя в кабинете, я ушел, заверив его, что ценности все равно найду. Через три часа я вернулся и сказал Рябинушкину, что он может идти, так как все в порядке. Он спросил, что значит «все в порядке».

— Это значит, что я нашел ваши ценности.

Услышав от меня такие слова, Рябинушкин сразу же заявил, что они изъяты незаконно, так как принадлежат лично ему. Не выдержал: алчность подвела.

— Но ведь вы еще несколько часов назад говорили, что у вас нет никаких ценных вещей, — сказал я.

— Да, говорил. Жалко мне было свои вещи, потому и говорил. Но раз вы нашли, то что ж… Правда-то все равно моя. Мои вещи, все мои.

— И часы золотые карманные с тремя крышками ваши?

— И часы мои.

— И жемчужное ожерелье ваше?

— И оно мое.

— Я, — продолжал Колосов свой рассказ прокурору, — знал наверняка примерно двадцать наименований ценных вещей, которые Рябинушкин получил еще в этом году. Реализовать он их, конечно, не успел, так как установленные им самим сроки выкупа этих вещей истекли лишь в течение последних двух недель. Поэтому я продолжал задавать вопросы в том же духе. Какую бы вещь я ни называл Рябинушкину, он утверждал, что она его кровная. И вот, Алексей Николаевич, итог этого допроса — список ценностей Рябинушкина, который он составил и подписал. Но где эти ценности, я не знаю. А ведь здесь их на полмиллиона.

— И все-таки, Александр Иванович, вы поступили неправильно. Прибегать к подобным приемам допроса вам больше никогда не рекомендую. А сейчас нужно как-то исправлять положение, пригласите ко мне Рябинушкина.

Медленно шаркая валенками, вошел в кабинет Рябинушкин.

Предложив ему сесть, прокурор спросил:

— Вы утверждаете, Рябинушкин, что все эти вещи принадлежат вам, — прокурор показал глазами на длинный список.

— Да, госп… гражданин прокурор. Истинный крест. Мои они, мои… Всю жизнь собирал, нищим жил.

— Значит ваши? А кто же может это подтвердить?

— Да Катя же, у которой их взяли. Катерина моя. Она подтвердит.

— Хорошо, — ответил прокурор. — Допросим вашу Екатерину. А сейчас выйдите и подождите.

Когда за Рябинушкиным закрылась дверь, прокурор спросил Колосова:

— Теперь вы, конечно, поняли, как должны были избежать обмана? Следовало глубже поинтересоваться, почему из всей родни Рябинушкин допускал к себе только дочь. А вы вместо этого пустились на рискованные эксперименты. Ну, ладно. Пусть это будет уроком. А сейчас немедленно — к Екатерине Рябинушкиной, — добавил прокурор. — Желаю успеха.

И это был, конечно, успех. Екатерина Рябинушкина выдала аккуратно по списку своего отца все ценности. Кроме того, у Рябинушкиной было найдено несколько расписок, в числе которых была и расписка Тарковского, а также семьдесят шесть золотых десяток царской чеканки.

Все ценности и расписки, как рассказала Екатерина, она хранила по просьбе отца, который, кроме нее, никому не доверял. Колосов вновь допросил Рябинушкина.

— Скажите, Рябинушкин, почему вы ничего не рассказывали о золотых десятках? Ведь они тоже хранились у дочери. Они ваши?

— Мои, десятки мои. Еще в старое время собирал, из жалования откладывал на черный день. Да и чего собрал-то: всего 100 штук.

— А вы точно помните, что их было 100? — спросил Колосов.

— Как же не помнить: я каждую свою вещь помню…

«Интересно, — подумал Колосов, — но я их изъял только 76. Где же 24?»

Екатерина на этот вопрос не ответила.

— Сколько было, столько и есть, я их не считала, — заявила она.

Но на очной ставке между отцом и дочерью случилось нечто неожиданное.

Услышав показания отца, Рябинушкина вдруг упала на колени и запричитала:

— Папа, прости меня…

— Бог тебя простит, Катя, — ответил Рябинушкин. — Что случилось?

— Помнишь, папа, я тебе зимой приносила десятки, говорила, что знакомый дьякон их продает по дешевке, а ты их брал и перепродавал. Помнишь?

— Помню, Катя.

— Это были твои десятки…

Так кончился этот день. Он был поистине черным днем ростовщика Рябинушкина, который потерял не только все, что нажил своим нечистым промыслом, но и веру в дочь…