Исчезновение Вадима Дронова

ПИСЬМО ТАТЬЯНЫ БОРТКЕВИЧ

Директор фабрики второй раз перечитывал письмо. Было оно от Тани Борткевич, кассира, которая два дня назад исчезла с зарплатой для рабочих. На грязном листке бумаги карандашом было нацарапано:

«Дорогой товарищ директор! Дорогие товарищи! Когда вы получите письмо, меня уже в живых не будет. Вы, наверное, плохо обо мне подумали, что я соблазнилась на деньги. Товарищ директор! Со мной случилось большое несчастье. Днем я получила деньги в банке и пошла на фабрику коротким путем, проходными дворами. У самой Садовой, в подворотне, меня остановили два парня и ударили чем-то тяжелым по голове. Очнулась я уже вечером в какой-то котельной. Голова в крови, портфель с зарплатой исчез. Я не перенесу, что из-за меня люди останутся без денег, поэтому решила покончить с жизнью. Ищите меня в Москве-реке».

— Подумаешь о человеке плохо, а с ним, быть может, что-нибудь серьезное, трагическое случилось, — оторвавшись, наконец, от письма, вслух рассудил директор.

Через час письмо Борткевич лежало перед Колосовым. Прокурор города поручил ему расследовать дело об исчезновении кассира.

Колосов весь день безрезультатно потратил на поиски Борткевич. И не он один. Ему помогали несколько опытных работников милиции. Однако никто не мог сказать, куда делась Таня. Мать Татьяны, когда ее спросили, где дочь, только заплакала горькими старческими слезами.

— Видать, не дано мне нянчить внуков, — отвечала она. — Нет у меня дочки…

Ничего больше от нее не добились.

Колосов особенно внимательно читал письмо, пытаясь отыскать в его словах какой-то тайный смысл. Но это не так-то легко было сделать. То ему представлялось, что Борткевич смеется над теми, кто верит хоть слову ее послания, то вставала картина распухшего в воде трупа молодой женщины, прибитого к берегу тихой волной Москвы-реки.

«Ну что ж, разное бывает», — как и директор фабрики, подумал Колосов и вновь взялся за письмо. На этот раз, вооружившись лупой, он читал и рассматривал письмо вместе с конвертом особенно придирчиво. Заглянув в справочник «Москва», Колосов зачем-то подошел к большой карте Москвы и отметил ногтем какое-то место на севере города, в Сокольниках.

Раздался телефонный звонок. Колосов снял трубку. Звонил капитан милиции Сергеев, которому была поручена работа по розыску Борткевич.

— Товарищ Колосов, — спокойно гудела телефонная трубка, — кое-что есть. Оказывается вчера у гипсового завода в Дорогомилове, на берегу Москвы-реки, ребятишки нашли потрепанное женское пальто. В кармане был обнаружен пропуск Борткевич Татьяны Николаевны на трикотажную фабрику, а также записка: «Мама, прости». Интересно, говорите. Я тоже так думаю. Запросил все отделения милиции по течению реки. В месте, где нашли пальто, провели тщательный осмотр, но ничего не нашли.

Колосов сказал Сергееву про письмо Борткевич и попросил доставить к нему пальто и записку. Повесив трубку, он еще раз подошел к карте Москвы. У гипсового завода появилась вторая отметка.

— Да-а. Ну, и дело, — углубился в раздумье Колосов, — а все-таки странно: собиралась топиться и вдруг…

Ход мыслей Колосова прервал приехавший Сергеев.

— Чего вы задумались, Александр Иванович? Небось, над этим хитрым дельцем голову ломаете.

— В точку попали, Петр Федорович. Над ним. Давайте посмотрим, что за пальто у нашей утопленницы.

Колосов вертел пальто со всех сторон. Но того, что он искал, не нашел. Пальто было хотя и не новое, но чистое: ни пятен крови, которая неизбежно попала бы на него с разбитой головы, ни частиц угля, которых полно в любой котельной.

Потом Колосов осмотрел записку и удовлетворенно хмыкнул.

— Теперь, — сказал он, — картина, кажется, проясняется. Я думаю, что Борткевич нужно прежде всего искать среди живых.

— Но почему, Александр Иванович, вы эту версию считаете наиболее вероятной?

— Попробую объяснить. Ни письмо, ни пальто с запиской на берегу Москвы-реки меня в смерти Борткевич не убеждают. И вот почему. Начну с письма. Взгляните на конверт. Это штемпель Сокольнического узла связи. Значит, письмо было опущено в районе Сокольников. Но там Борткевич не живет и не работает. Москва-река там также не протекает. Далее. По штемпелю на конверте видно, что письмо попало на почту в 18 часов. А ведь если верить Борткевич, то она только вечером очнулась в какой-то котельной у Садовой.

— Да, — сказал Сергеев, — концы с концами что-то не сходятся.

— Вот именно. Но это еще не все. Письмо написано, как видите, простым карандашом. Карандаш был сильно затупившийся, — взгляните, какие; он выводил буквы. А вот последние слова написаны уже остро отточенным карандашом. Стоило ли перед смертью зачинивать карандаш? Дальше. Когда она писала письмо, то, вероятно, красила губы. Вот, пожалуйста, след кончика пальца, который был испачкан помадой. Красить себе губы, готовясь топиться, — дело сомнительное. Не так ли?

— Пожалуй, что так, — усмехнулся Сергеев.

— Посмотрим теперь на записку, найденную в пальто. Она тоже написана простым карандашом. Но обратите внимание — карандашом, у которого грифель затупился. Выходит, что предсмертные слова самоубийцы «Мама, прости» были написаны до того, как покаянное письмо на фабрику. А это значит, что Борткевич не бросилась в воду у гипсового завода, а отправилась оттуда в район Сокольников, где и отправила свое письмо. Кажется ли вам теперь эта версия более вероятной?

Сергеев согласился с доводами Колосова и спросил лишь, почему тот убежден, что у Борткевич был один карандаш и что именно его она заточила.

— Возможно, Борткевич имела два карандаша, — возразил он. — Тогда и роль записки в пальто может оказаться другой.

— Мой вывод, конечно, предварительный, — ответил Колосов. — Если потребуется, можно будет исследовать карандашные штрихи с помощью экспертов. Но, откровенно говоря, думаю, что этого не понадобится. Возьмите лупу и посмотрите на это место письма. Теперь поняли в чем дело? Она чинила карандаш, упирая грифель в бумагу. Отсюда и эти точки. Давайте подумаем теперь, где мы будем искать живую Борткевич. Конечно, ваше решение, продолжать одновременно поиски трупа, мы изменять пока не будем.

Вскоре план розысков был разработан. Распрощавшись с Сергеевым, Колосов попросил направить к нему ребят, нашедших пальто.

Кончился день поисков. Многое прояснилось, но многое еще оставалось непонятным.

«Интересно, какая связь может быть между Дорогомиловым и Сокольниками», — подумал Колосов, убирая бумаги в сейф.

Наутро около своего кабинета Колосов увидел вихрастого подростка. Он внимательно читал табличку «Старший следователь, советник юстиции Колосов».

— Ты, наверное, ко мне? — спросил Колосов. — Как тебя зовут?

— Толя… Рыжиков я.

— Ты один приехал сюда?

— Нет, с мамой, она велела мне ждать вас, а сама пошла в магазин. Скоро придет.

— А сколько тебе лет?.

— Четырнадцать.

— Ну, заходи и присаживайся, — ласково сказал Колосов, указав мальчику на кожаный диван. Затем Колосов повесил шляпу на вешалку и сам сел рядом с Толей.

— Это ведь ты, Толя, с товарищами на берегу Москвы-реки нашел пальто? Расскажи, пожалуйста.

— Позавчера это было. Рано утром мы с ребятами пошли купаться. Ребята сразу в воду, а я лег на песке погреться. Тут недалеко и увидел пальто, поднял, посмотрел. Вижу целое. Принес матери: вот, говорю, на берегу нашел, может, нам кому подойдет. А она на меня заругалась, за то что я чужое в дом принес. Неси, говорит, сейчас же дяде Косте — это наш участковый. Я ему и отнес. Дядя Костя сразу карманы вывернул, а оттуда выпал пропуск и какая-то записка. Прочитал он и говорит: «Ну и ну! Молодая, наверное, была», а потом мне спасибо сказал. Вот и все.

— Скажи, Толя, около пальто ничего не было?

— Нет. На чистом месте лежало. Да не аккуратно, а в распашку.

— А следов ног ты не заметил?

— Следов ног? Их не было. Совсем на том месте на берегу не было. Мы с ребятами там первыми наследили.

— А пляж широкий у вас?

— Нет. Как с обрывчика спустишься, шагов пятнадцать.

— Ну, спасибо, Толя. Ты нам сильно помог.

Колосов составил протокол и дал его Толе подписать. Внимательно прочитав аккуратные строчки протокола, Толя важно расписался. Он был очень доволен, что за два дня его два раза благодарили такие большие начальники, хотя и не знал, чем он им помог.

Вскоре Колосову принесли с фабрики личное дело Борткевич, которое он запросил накануне. В деле была анкета, автобиография, справка с прежнего места работы.

— А где же трудовая книжка? — спросил Колосов инспектора по кадрам после того, как внимательно прочитал все бумаги.

— Не сдавала она, — виновато ответила инспектор, — все говорила, что дома забывает.

— Забывает? А вы свои обязанности тоже забываете?

— О чем уж говорить. Виновата. Да теперь не все ли равно, раз человека в живых нет. Что теперь толку в ее книжке?

— Что толку, — сердито повторил Колосов, когда инспектор ушла. — Растяпа.

Еще раз заглянув в личное дело, Колосов набрал какой-то номер.

— Строительное управление? — спросил он. — Нет? Квартира? Простите, а телефон Е 4-59-19 ваш? Да? Все ясно.

На справке из личного дела Борткевич, в которой было указано, что она работала бухгалтером, стоял штамп какого-то неведомого строительного управления № 16. В штамп были вписаны от руки телефон этого управления и адрес: Рыбинская улица, дом 27.

Девушка из «Мосгорсправки» сообщила по телефону, что Строительное управление № 16 ликвидировано четыре года тому назад и что находилось оно на шоссе Энтузиастов.

«Справка фальшивая, — подумал Колосов, еще раз помянув недобрым словом инспектора по кадрам. — Может, и Рыбинской улицы в Москве нет?» Но улица такая была, и находилась она в районе Сокольников.

«Совпадение это или нет… — быстро заработала мысль Колосова. — Справку, очевидно, составила сама Борткевич: почерк ее. Но почему из тысяч московских улиц она вписала в штамп именно эту Рыбинскую улицу. Возможно, это первое, что пришло ей в голову. Но почему именно это, а не другое название пришло первым. Не потому ли, что Борткевич как-нибудь связана с этой улицей?»

— Проверить это надо, — подытожил Колосов вслух свои рассуждения. Вызвав машину, он отправился в Сокольники.

Машина остановилась у дома № 1 по Рыбинской улице. Колосов вышел и отправился к дому № 27. Но такого не оказалось. На Рыбинской улице было всего девятнадцать домов.

Колосов стал по очереди показывать фотографию Борткевич дежурившим дворникам, но те пожимали плечами и отрицательно отвечали на его вопросы. Однако последний из них высказал предположение, что, может быть, члены комиссии содействия знают такую гражданку, и направил Колосова в красный уголок, где как раз в это время проходил совет комиссии.

Когда Колосов вошел в большую квадратную комнату с высоким потолком, на него никто не обратил внимания. Присутствующие бурно обсуждали вопрос о подготовке домов к зиме. Пришлось набраться терпения и обождать.

Но зато потом…

— Товарищи, приступим ко второму вопросу. В комиссию содействия, а также в милицию, — председательствующий кивнул головой в сторону участкового уполномоченного, — от жильцов дома № 8 поступило заявление, в котором они просят принять меры в отношении гражданина Семенова А. Ф. и его сожительницы, фамилия которой нам, к сожалению, не известна. Семенов нигде не работает, пьянствует и устраивает в квартире скандалы. Немного скромней ведет себя и его сожительница. Вечерами к ним приходят гости и почти до утра не дают отдыхать соседям…

— Вы меня извините, товарищи, — воспользовался паузой Колосов, — что я без вашего ведома пришел сюда и, тем более, перебил председательствующего.

Только теперь присутствующие обратили на него внимание.

— Я следователь городской прокуратуры, и у меня есть также очень важный вопрос, который, возможно, имеет непосредственную связь с заявлением жильцов дома № 8. Из вас, наверное, кто-нибудь знает в лицо сожительницу Семенова. Может быть, ею является эта гражданка? — и Колосов показал членам комиссии фотографию Борткевич.

Ее узнали.

По просьбе Колосова розыскная группа во главе с Сергеевым устроила в доме засаду, и уже вечером Борткевич была задержана.

Как оказалось, она поселилась у своего давнего знакомого, который, обрадовавшись большому «приданому», согласился на ней жениться.

В кабинете Колосова «самоубийца», размазывая по лицу слезы, смешанные с краской для ресниц, долго и подробно рассказывала, как она задумала похитить крупную сумму денег и скрыть свое преступление.

— Это все я уже знаю, — заметил Колосов, когда Борткевич закончила свой рассказ. — Скажите мне только почему именно в Дорогомилово вы отвезли свое старое пальто?

Борткевич снова всхлипнула.

— Да там же, неподалеку, я купила в комиссионном новое, а старое отнесла на берег и положила на песке. Думала теперь обязательно поверят, что я утопилась.

— Точнее, не положила, а бросила с обрывчика, — заключил Колосов. — Впрочем, это не имеет никакого значения.

— И такие мелочи вы знаете? — изумленно вскрикнула Борткевич.

— Да и такие… Толя Рыжиков подсказал…