Исчезновение Вадима Дронова

КАБАНИХА ИЗ ДУБРОВСКОГО ПОСЕЛКА

Рабочий день уже заканчивался, когда Колосова вызвал начальник отдела Петр Дмитриевич Холодов. В его кабинете сидела следователь одной из районных прокуратур Метелина и докладывала Холодову какое-то дело.

Увидев Колосова, Метелина нахмурилась и, недружелюбно посмотрев на него, замолчала.

— Продолжайте, Ольга Васильевна, Колосова вы можете не стесняться и незачем так сердито на него смотреть. Впрочем, пусть уж лучше Александр Иванович послушает все сначала.

— Петр Дмитриевич! — взволнованно заговорила Метелина. — Вы думаете я не догадываюсь, зачем Колосова вызвали? Дело отобрать хотите. Боитесь — не справлюсь. Да?

— Мы слушаем вас, — коротко сказал Холодов.

— Это случилось позавчера в мое дежурство… Ночью многих жителей одного из домов Дубровского поселка поднял на ноги истошный женский крик о помощи. Когда полуодетые люди, вооружившись чем попало, выбежали во двор, то увидели лежавшей ничком на земле Варвару Заикину, жительницу этого же дома. Платье на ней было разорвано и в крови. «Помогите, — прохрипела Заикина, — …бандиты…», — и умолкла. С первой же проезжавшей машиной ее отправили в больницу. Дверь в квартире Заикиной оказалась открытой настежь. На полу кухни лежала окровавленная невестка Заикиной — Вера. Кто-то догадался прощупать у нее пульс. Он бился. Через десять минут карета скорой помощи увезла и Веру, а спустя еще минут двадцать я с оперативной группой приехала на место происшествия.

Метелина на минуту замолкла, перевела взгляд с Холодова на Колосова и продолжала:

— Бандиты, видимо, здорово похозяйничали. В поисках ценностей они все перевернули вверх дном. Повсюду валялись вещи, которые налетчики не успели захватить. Мебель и полы в квартире были перепачканы кровью. Мы вызвали мужа Веры, Федора Заикина. Он работал на заводе в ночной смене. Просили сказать, что пропало, но он, как увидел кровь, словно язык потерял. Слова не мог из себя выдавить. Потом уже сказал: «Не знаю. Хозяйством мать занималась. Мои вещи вроде все целы…»

— Наутро в больнице допросила Варвару Заикину. Она рассказала, что часов около одиннадцати вечера к ним постучали. Ничего не подозревая, она открыла дверь. Тут же в квартиру ворвались двое в масках. У одного в руке был нож, а у другого наган. У нее потребовали деньги. Она сказала, что их нет. Тогда ее ударили в грудь ножом и она потеряла сознание. Когда очнулась, в квартире уже никого не было, а на кухне лежала якобы убитая Вера. Она не помнит, как выбралась на улицу и закричала… Сегодня мне врачи разрешили допросить Веру. Она, хотя и в тяжелом состоянии, но в сознании. На вопрос, какие приметы были у бандитов, других я не задавала, чтобы ее не утомлять, Вера вдруг заявила, что ее хотела убить свекровь. Подробностей никаких. Шептала только: «Свекровь, свекровь…» Вот и все.

— Ну, а ваше мнение, Ольга Васильевна, — спросил Холодов. — Что же все-таки случилось в квартире Заикиных?

— Думаю, нужно искать бандитов, Петр Дмитриевич. С врачами я советовалась насчет показаний Веры. У Веры очень серьезно травмирована голова, сказали они и объяснили, что в таких случаях нередко происходят провалы памяти, амнезия что-ли, и потерпевший может наговорить, что угодно.

— Вам, Александр Иванович, происшествие ясно?

— Не совсем, Петр Дмитриевич. Ольга Васильевна недостаточно подробно, как мне кажется, обрисовала обстановку места происшествия. Потом она ничего не сказала, какие раны были у Варвары Заикиной.

— Я же говорила, — начала Метелина, не глядя в сторону Колосова, — что в квартире было много крови, вещи все были разбросаны, и, по-видимому, немало из них исчезло. А больше ничего интересного мы там не нашли. У Заикиной же на левой половине груди глубокая ножевая рана…

— Александр Иванович, я вас, собственно, вот зачем пригласил, — сказал Холодов. — Были у меня товарищи из института, где учится Вера. Институт взбудоражен, требуют принять все меры для того, чтобы поймать преступников. Ожидают показательного процесса… А после этого вызывал меня Алексей Николаевич. Он, оказывается, принял целую делегацию с завода, на котором работает Федор Заикин. Рабочие возмущены до предела. Разве, говорят они, мы можем спокойно работать в ночной смене, если на наши семьи нападают бандиты. В общем прокурор города приказал дело вести нам. Метелина еще молодой следователь. Подобное дело у нее впервые, и оно не совсем уж такое простое, как это кажется. Прошу вас, Александр Иванович, им заняться. А вас, товарищ Метелина, мы прикомандируем к Колосову для участия в расследовании. Не возражаете?

Допоздна задержались Колосов и Метелина, составляя план расследования. Зато уже утром они смогли начать его реализацию.

Поехали на повторный осмотр квартиры Заикиных. Ее уже привели в порядок: все было прибрано и вымыто. Единственное, что привлекло внимание Колосова, — несколько буро-красных округлых пятен на нижних перекладинах обеденного стола и множество мазков такого же цвета на изнанке клеенки.

Колосову было ясно, что и на перекладины, и на клеенку кровь могла попасть лишь в случае, если бы под столом находился окровавленный человек.

Заканчивая составлять протокол, Колосов спросил у Федора Заикина.

— Разобрались ли вы, что исчезло из квартиры?

— Признаться, так и не знаю. Впрочем, одна большая ценность, кажется, пропала, — невесело сказал Заикин, — пестика нашего никак не найду.

— Какого пестика? — насторожился Колосов.

— Да которым мы сахар, сухари толчем. Собрался сахарной пудры натолочь Вере, любит она с дыней, так и не нашел. Завалился, небось, куда-нибудь.

— А пестик этот приметный?

— Конец у него отломлен. Его и в утиль за пятак не возьмут.

Колосов задумчиво забарабанил пальцами по столу. Потом встал и посмотрел зачем-то в окно.

— Вот что, товарищи понятые, — сказал он, — продолжим наш осмотр.

Колосов спустился во двор и, наклонившись, начал внимательно осматривать небольшой палисадничек под окнами Заикиных. Вскоре он что-то заметил и поднял. В руках у него был пестик с обломанным концом.

— Ваш пестик? — спросил Колосов Заикина.

— Наш, — ответил тот, содрогнувшись при виде пучка светло-русых волос, прилипших к целому концу тяжелого пестика.

— Здорово у вас получилось, Александр Иванович, с пестиком.

— Не у «вас», а у нас, — мы ведь дело ведем вдвоем. — Я, Ольга Васильевна, с самого начала не очень-то поверил в провал памяти у Веры, в амнезию, а когда вы рассказали нам, со слов Варвары Заикиной, что, выбираясь из квартиры, она увидела «убитую Веру», мои подозрения усилились. Почему она сказала «убитую». Ведь Вера была жива. Да только потому, что она была убеждена в смерти Веры, убеждена в том, что ее убила. Еще мне показалось странным, что крик она подняла лишь очутившись во дворе. В этом была нарочитость. Почему она не закричала сразу, как только пришла в себя?

— Александр Иванович! Но за что она ее? Мотивы нужны. Правда? А потом ведь Варвара Заикина тоже ранена и сильно. Может, этим пестиком бандиты орудовали, пока Варвара лежала в беспамятстве?

— Может быть, может быть… — рассеянно ответил Колосов… Он что-то обдумывал. — Вот что, Ольга Васильевна, прошу вас подготовить постановления о назначении судебно-медицинской экспертизы, о которых мы говорили, а я съезжу к Варваре Заикиной. Возможно, она поможет ответить на ваш вопрос.

Колосов вернулся из больницы чем-то очень довольный.

— Наверное, Заикина созналась? — спросила Метелина. — Чему вы так улыбаетесь?

— Не созналась, но изобличила сама себя, как нельзя лучше. Представьте себе, она заявила, что пестик, который я ей предъявил, видит первый раз в жизни. Свой-то пестик. Каково? Это, по-моему, очень тяжелая улика. Или, Ольга Васильевна, у нее тоже амнезия?

Взглянув ка надувшуюся Метелину, Колосов примирительно добавил:

— Не сердитесь, Ольга Васильевна. Я пошутил. Ну, давайте посмотрим, как у вас с постановлениями.

Сделав кое-какие поправки и добавив несколько вопросов, Колосов подписал постановления и позвонил в бюро судебно-медицинской экспертизы.

А уже через два дня Колосов получил заключения. Они так и просились в цепочку улик против Варвары Заикиной. Эксперты пришли, во-первых, к выводу, что повреждения головы Веры причинены вероятнее всего пестиком и волосы, прилипшие к нему, сходны с ее волосами, а во-вторых, что ножевая рана на груди у Заикиной нанесена ее собственной рукой. Давая такое довольно смелое заключение, эксперты обосновывали его очень убедительно. Они указали, что на груди, около ножевой раны (она, кстати, оказалась несерьезной), имеются крошечные колотые ранки. Многолетней судебно-медицинской практике хорошо было известно происхождение такого рода точечных повреждений. Человек обычно сразу не решается нанести себе ранение и сперва, как бы примериваясь, ударяет себя слегка.

Экспертиза установила также, что кровь на пестике, клеенке и перекладинах стола совпадала по группе с кровью Веры, а кровь на одежде Заикиной была кровью не одного, а двух человек, одним из которых могла быть Вера.

Между тем Вере стало лучше, и Колосову разрешили ее допросить.

Вера рассказала, что тем памятным вечером, когда она осталась дома со свекровью, та вдруг ни с того ни с сего ударила ее сзади чем-то тяжелым по голове. В полуобморочном состоянии, скорее инстинктивно, чем сознательно, она спряталась под стол, но и там Заикина ее несколько раз ударила. Собрав последние силы, она вылезла из-под стола и даже попыталась вступить в борьбу, но тут же была оглушена еще одним ударом, сделала несколько шагов в сторону кухни и упала..

Вначале, как говорила Вера, свекровь относилась к ней очень хорошо, все говорила, что их ждет впереди счастливая и почему-то богатая жизнь. Но потом Варвара стала беспричинно упрекать и незаслуженно оскорблять свою невестку. Это повторялось все чаще и, наконец, привело к трагической развязке.

Вера не понимала, что могло так резко изменить к ней отношение свекрови.

От Заикиной (она уже была арестована и содержалась в тюремной больнице) узнать ничего не удалось.

— На нас напали бандиты, — утверждала она.

Ничего толком не мог сказать и Федор Заикин. Он был потрясен показаниями Веры.

— Ни мать, ни Вера никогда мне друг на друга не жаловались, — растерянно говорил он, — я ничего не могу понять.

А Колосову и Метелиной было очень важно выяснить мотивы покушения.

— Александр Иванович, — предложила Метелина. — Давайте вызывать и допрашивать подряд всех родственников и знакомых Заикиной. Ведь не может быть, чтобы никто из них ничего не знал.

— Не думаю, Ольга Васильевна, что мы бы поступили правильно. Нам должно быть дорого не только свое время, но и время многих людей, вызов которых может оказаться напрасным. Нужно сделать иначе…

У дверей домоуправления толпились жильцы. Внимание их привлекло необычное объявление. Оно не призывало соблюдать чистоту и вовремя платить за квартиру, сдавать пищевые отходы и не нарушать общественный порядок.

«Товарищи жильцы! — было выведено на нем четкими крупными буквами. — Недавно было совершено покушение на жизнь студентки Веры Заикиной. О том, что установило расследование, сегодня расскажет старший следователь тов. Колосов.

Вы все приглашаетесь на это сообщение…».

Обширный красный уголок задолго до начала сообщения Колосова был переполнен. Стулья, подоконники, проходы занимали не только жильцы дома, в котором живут Заикины, но и многие граждане из соседних домов. Слух о необычном сообщении дошел и до них.

Колосов немного волновался. Получится ли так, как он предполагал, или надежды его не оправдаются?

Но вот он встал и заговорил. Теперь даже самый внимательный слушатель не заметил бы волнения в голосе этого по виду очень строгого человека в форме работника прокуратуры.

Речь его была спокойна и проста.

В сути фактов все присутствующие разобрались очень скоро. То и дело тишина нарушалась возмущенными возгласами, а несколько женщин вытирали платками глаза. Между тем Колосов заканчивал.

— Товарищи, — сказал он, — я доложил вам дело от начала до конца. Судя по тому, как вы негодуете, вам, как и мне, ясно, что случилось в квартире Заикиных. Не остается, видимо, сомнений в том, что не бандиты, а сама Варвара Заикина расправилась с Верой, Но есть еще в деле одно темное место, которое мы желали бы прояснить с вашей помощью. Нам непонятно, за что хотела Заикина убить свою невестку, почему она решилась на такое серьезное преступление. Хотелось, чтобы вы помогли разобраться нам в этом. Каждого, кто знает что-нибудь интересующее нас по делу, прошу, не стесняясь, заходить ко мне…

Придя утром на работу, Колосов у двери своего кабинета увидел старушку.

— Здравствуй, касатик! — сказала она, поднимаясь ему навстречу. — Ты вчера нам про Варьку докладывал. И я пришла тебе кой-чего сказать. Варьку-то я еще девкой помню.

Старушка была первой, кто откликнулся на просьбу Колосова.

Вслед за ней пришли и другие. Они о многом рассказали Колосову и Метелиной. И тогда темное место в деле стало едва ли не самым ярким.

Варвара родилась в семье замоскворецкого купца Мальцева. В доме от утренних до вечерних самоваров разговор шел только об одном — о деньгах. Заговорили о чьих-то крестинах: в копеечку вошли крестины, чай тыщу выложили; о чьей-то свадьбе: приданого, сказывают, на двадцать тыщ с девкой дали; о похоронах: всем нищим, а их что тараканов было, по целковому подали. И так без конца — деньги, деньги, деньги.

Едва научившись грамоте, Варвара считала не хуже мальцевского приказчика Сеньки, а тот знаменит был на быстрый счет.

Замуж Варвару выдали за купеческого сына Митю Заикина. Брак этот не был для Мити удачным. О Мите говорили, что он ни в мать, ни в отца… Равнодушный к деньгам и купеческим делам, он не терпел ни шума, ни скандалов. А дом Заикиных то и дело потрясали Варварины крики. Она кричала на прислугу, попрекала, что та много тратит, на приказчиков, что торгуют плохо, на мужа, что не похож он на других людей. Тогда-то и прозвали Заикину Кабанихой.

Октябрь 1917 года Варвара встретила без радости. Дом и магазины у нее реквизировали. Переселились Заикины в небольшую квартиру в Дубровском поселке. Дмитрий, сразу же приняв как должное потерю всего своего добра, поступил бухгалтером на завод. А Варвара долго еще лютовала: не нравились ей порядки, установленные новой властью.

Но, когда был введен нэп, Варвара ожила. Она быстро наладила производство постного сахара и прочих сладостей. И опять, как когда-то, запершись ночью в комнате, пересчитывала при тусклом свете слабой лампочки мятые рублевки. Вскоре родился сын Федор, а через год умер Дмитрий Заикин. После смерти мужа Заикина расширила свое «дело», на нее работал уже не один человек. Варвара решила, что вернулись старые времена и она может опять глумиться над людьми, кичась своим богатством. Но в это время началось широкое наступление на нэп. Имущество Заикиной за сокрытие доходов и неуплату налога было конфисковано, а производство сладостей прекращено.

Заикина притихла, но не надолго. Найдя лазейку для темных дел, она занялась спекуляцией мехами. Подпольная торговля расцветала. Опять деньги потекли в ее грязный карман. Неожиданно все оборвалось. Пришли два милиционера и произвели обыск. Преступные сбережения и меха у Заикиной отобрали, а приговор народного суда на три года прекратил ее бурную деятельность спекулянтки. Отбыв наказание, Варвара вернулась. Федю — ему уже исполнилось семь лет — забрала у дальних родственников. Взяла и не сказала даже «спасибо». В те годы Варвара вышла замуж второй раз. Муж пришел в дом не с пустыми руками. Целый день любопытные дворовые мальчишки помогали разгружать две грузовые машины и перетаскивать в квартиру Заикиных его вещи. О жизни Варвары с новым мужем говорили поначалу разное. Но однажды соседи услышали, как на лестничной площадке Варвара бранилась и кричала вдогонку куда-то спешившему мужу: «Не добытчик ты, не добытчик, а труха!» После этого жильцы укрепились во мнении, что жизнь у этого нового мужа будет такая же разнесчастная, как и у первого. Жильцы ошиблись. Жизнь его оказалась куда хуже.

В одну из декабрьских ночей 1937 года мужа Варвары увели из дома. За что забрали этого незаметного человека, толком никто не знал, Поджатые губы Варвары и ее хитрые желтые глазки говорили, что она-то знает, в чем дело. Знает, но не скажет.

Варвара начала с выгодой продавать вещи мужа. Лишь через пару лет от брата арестованного, который тоже просидел около года, но был освобожден, стало известно, что мужа Варвары арестовали по доносу: будто он в прошлом служил в царской охранке. Уже позже выяснилось, что донос был ложным. Он умер, так и не вернувшись домой.

Для доносчика, Варвары Заикиной, дело обошлось благополучно. Ее не судили.

Не обращая никакого внимания на жильцов, отворачивавшихся при встрече с ней, Заикина продолжала распродажу вещей погубленного ею человека.

А время шло. Началась Великая Отечественная война. Заикина чему-то улыбалась. Но, когда гитлеровцев отогнали от Москвы, лицо Варвары помрачнело.

В 1944 году Федора Заикина — рабочего одного из Московских заводов — призвали в армию. Заикина осталась одна.

Незадолго до майского праздника Победы Федора с санитарным поездом привезли в Москву. Он долго лежал в госпитале с простреленными ногами. Заикина навещала сына, шепотком рассказывая, как умело нажила она в трудные годы много добра, как присмотрела Федору невесту с богатым приданым.

Федор слушал мать с закрытыми глазами. Было мучительно стыдно за мать, за ее слова, стыдно оттого, что их может услышать кто-нибудь из раненых. Он облегченно вздыхал, когда мать уходила, но долго еще после ее ухода боялся смотреть в глаза соседям по палате.

Однажды мать пришла в госпиталь не одна. Ее сопровождала молодая, но уже сильно располневшая женщина.

— Познакомься, Феденька, — сказала мать, — это Аленька.

Аленька сразу же не понравилась Федору. Ее нескладная фигура, припухшие глаза, намалеванные губы и низкий хрипловатый голос были ему неприятны. Чувство неприязни стало еще большим, когда Федор узнал, что Аленька, кончившая медицинский институт, заведует пивным ларьком. Нет, не такой хотел Федор видеть свою невесту.

Вскоре он выписался из госпиталя и через месяц вернулся на свой завод.

Между тем Аленька зачастила в квартиру Заикиных. Вместе с нею почти всегда появлялись водка и пакеты с разной закуской.

Но все это не радовало Федора, а еще больше отталкивало от Аленьки. Он старался всячески избегать встреч с ней.

— Дурак! — кричала Заикина. — Счастье из рук выпускаешь, свое и мое счастье. Что за житье будет на твои гроши! А у Альки одних тыщ на книжке сорок. Проворонишь. Всякий за нее пойдет.

— Не шумите, мать, — урезонивал Заикину Федор. — Не нужна мне такая жена. И тысячи мне ее пивные тоже не нужны. Разберусь как-нибудь сам, на ком мне жениться.

Заикина надулась на Федора, однако не раз еще возвращалась к разговору об Аленьке. Но Федор ее не слушал.

Однажды летом Заикина премировали путевкой в дом отдыха. Там и познакомился он с молчаливой скромной девушкой Верой, которую полюбил так сильно, как можно любить в первый раз.

На следующий год, апрельским днем, Федор объявил матери, что собирается жениться, и познакомил ее со своей невестой.

Поначалу Вера не понравилась Заикиной.

— Что тебе далась эта студентка-вертихвостка! — бранила она Федора. — Разве идет она в какое сравнение с Алькой! Да и за душой нет у нее ни гроша. Как, чем жить-то будете?

Совершенно неожиданно, уже незадолго до скромной свадьбы, Заикина переменилась к Вере. Она стала в глаза и за глаза ее расхваливать. Говорила, что лучшего выбора сын сделать и не мог.

Федор радовался такой перемене. Ему казалось, что теперь все будет хорошо. Но вот и свадьба позади. Вера, перешедшая жить к Заикиным, стала замечать, что отношение к ней свекрови меняется. Начались мелкие придирки. Заикина все чаще неодобрительно посматривала на Веру. Невестку свою она уже не расхваливала, а в беседе с жильцами говорила, что такая голодранка — Федору не пара, и однажды бросила загадочную фразу: «Брехуны проклятые!..»

Услышав последнее от одной из соседок Заикиных, Колосов подумал: «Интересно, что же Варвара имела в виду? Что хотела она сказать?»

Но над этим долго не пришлось ломать голову.

Оказывается, накануне свадьбы Заикина тщательно выясняла, что из себя представляет Вера. При этом она интересовалась не ее личными качествами, а имущественным положением.

Словоохотливый, как и все старожилы, дед-дворник из дома Веры рассказал Заикиной, что отец девушки, Парамонов, был до революции владельцем кондитерской фабрики и многих пекарен.

— У них, должно быть, и сейчас денег полно, миллионы-то, небось, зарыли, не иначе, — доверительно говорил дворник Заикиной, раскуривая преподнесенную ею папиросу с мудреным названием «Герцеговина Флор».

Накрепко запомнила Заикина этот разговор. С тех пор и стала она ластиться к Вере, но продолжалось это недолго.

Сразу же после свадьбы завела Заикина разговор с матерью невестки о золоте и миллионах покойного Парамонова.

Здесь и ждал Заикину нежданный удар.

— Да, — сказала Парамонова, — и золото было, и миллионы были. Были, да быльем поросли. Зимой в декабре семнадцатого Парамонов мой все свое богатство сдал государству и квитанцию получил. А потом еще письмо к нему пришло.

Порывшись в шкафу, Парамонова вытащила старую потертую во многих местах бумагу с красным оттиском огромной круглой печати и с гордостью протянула ее побледневшей Заикиной.

Та схватила бумагу и еле прочитала прыгающие в глазах строчки.

«Гражданину Парамонову Кузьме Платоновичу, добровольно сдавшему республике все свои деньги и ценности, рабоче-крестьянское правительство выражает благодарность».

Руки Заикиной мелко задрожали.

— Что же вы, что же вы раньше ничего не сказали? — только и смогла она прошипеть недоумевающей Парамоновой, засеменив к парадной двери.

Все надежды Варвары Заикиной на богатство рухнули. За это она стала мстить тихой и скромной девушке, за это покушалась на ее жизнь.

Так прояснились мотивы преступления Заикиной, так удалось до конца обнажить гнилую душу этой купчихи, мнившей, что еще не кончился век кабаних.

Прощаясь с возвращающейся в свой район Метелиной, начальник отдела Холодов спросил:

— Ну, как? Не обижаетесь больше на Колосова?

— Что вы, что вы, Петр Дмитриевич, — смущенно улыбнулась Метелина, — спасибо вам и Колосову за науку.

Посмотрев Холодову в глаза, Метелина добавила:

— Просьба у меня к вам, Петр Дмитриевич. Как что не так буду делать, путаться начну, одно слово мне скажите, только одно слово «амнезия», и я все пойму.