Исчезновение Вадима Дронова

Колосов внимательно посмотрел на посетительницу, вошедшую в кабинет.

— Простите, что я вас беспокою, — сказала она. — Но я хочу обратиться именно к вам, потому что недавно прочитала о вас в газете, как об очень хорошем следователе. У меня исчез единственный сын. Его убили, я это знаю… Но до сих пор, до сих пор не могут найти ни преступников, ни даже тела моего мальчика… — женщина зарыдала.

— Успокойтесь, — мягко сказал Колосов, наливая стакан воды. — Вот выпейте и скажите, как это случилось.

— О, если бы я знала! Если бы я только знала, как это случилось, — ответила неизвестная, дрожащими руками принимая стакан.

Она выпила воду, вытерла глаза и начала:

— Прежде всего извините, что не представилась. Зовут меня Людмила Васильевна. Возможно, вы слышали мою фамилию. Я жена, простите, вдова профессора Дронова. Да, того самого Дронова Виктора Григорьевича, чьи работы в области физиологии наделали так много шума. У нас был… был, — с усилием повторила Дронова, — единственный сын. В нем и только в нем мы видели смысл жизни и делали все, чтобы нашему мальчику было хорошо. Он рос очень слабым и впечатлительным ребенком, и мы не отдали его в школу. По пятый класс Вадим учился с педагогами дома. Потом… — не окончив фразы, Дронова прервала свой рассказ и спросила:

— Может быть, я говорю не то, что надо? Ведь все это не имеет никакого отношения к убийству моего сына.

— Нет, отчего же, — ответил Колосов, — в этих делах нет таких мелочей, которые бы не имели никакого значения. Пожалуйста, продолжайте.

— Вадик пошел в школу. Он был очень способен. Учился неплохо. Иногда, правда, его расстраивали неумные придирки педагогов, и мне приходилось с ними объясняться. В классе у Вадика было много дурно воспитанных детей, но дружбы с ними он не вел, а поддерживал знакомство только с детьми культурных родителей… Закончив школу, Вадик хотел пойти в театральный институт, но там на экзаменах произошла какая-то история, и, в общем, он поступил в медицинский, где преподавал Виктор Григорьевич.

После смерти Виктора Григорьевича у нас пошло все кувырком. Стало не хватать на жизнь. Я была еще молодой, хотела одеваться, бывать в театрах. У Вадика тоже были развлечения. В общем, мы начали продавать вещи покойного мужа. Вы сами понимаете, что вечно это продолжаться не могло, и в прошлом году я вышла замуж за Владимира Петровича Викентьева — инженера. Еще мальчишкой он был влюблен в меня. Четыре года мы сидели за одной партой.

Сын сразу же невзлюбил Владимира Петровича. Он жаловался, что отчим — иначе его Вадим не называл — придирается к нему, отказывает в каких-то жалких копейках, требует, чтобы дома он выполнял черную работу.

Дронова глубоко вздохнула и продолжала:

— Сын стал чаще уходить из дома, был все время угрюм. Самым страшным был для меня день 13 октября.

Вадик ушел и не вернулся. И вот полгода, как его нет.

— Но почему вы так убеждены, что он убит? — спросил Колосов. — Не мог ли он оставить дом из-за неприязненных отношений с вашим мужем?

— Если бы он захотел оставить дом, то взял бы свои вещи, не забыл бы документов. Ведь паспорт его дома! Ну, куда он мог бы уехать без паспорта? Но не это главное. Накануне, это было 12 октября, к нему приходил какой-то пьяный субъект. Я не разглядела его лица: сын быстро увел незнакомца в свою комнату. Через минуту оттуда раздался хриплый голос. Этот тип громко угрожал сыну. Он не стеснялся в выражениях. Это был какой-то кошмар. После ухода пьяного сын очень был взбудоражен. Когда я хотела пройти к нему и узнать, в чем дело, он не стал ничего объяснять, а захлопнул передо мной дверь. Последнее, что я услышала от него: «Теперь мне не жить!»

Дронова опять расплакалась.

Как только она успокоилась, Колосов спросил:

— Что же было дальше?

— Как я уже сказала, тринадцатого сын исчез. На следующий день я еще на что-то надеялась: иногда он ночевал у товарищей. Но когда Вадик не вернулся, мне стало ясно: случилось что-то ужасное и непоправимое.

В милиции меня приняли очень тепло… Сказали, что сделают все возможное. Я много раз справлялась, как идут поиски, и мне неизменно отвечали, что они продолжаются. Но тела моего мальчика до сих пор найти не могут. Я отчаялась. Прошу вас помочь мне. Очень прошу. Не отказывайте матери…

Наутро Колосову доставили из милиции пухлый том с надписью на синей обложке «Дело об исчезновении В. В. Дронова».

Розыск исчезнувшего проводился очень тщательно. Но ни одна строчка объемистого дела не отвечала на вопрос, что случилось с Дроновым. Ни в Москве, ни в области не было обнаружено ни одного трупа юноши, который остался бы неизвестным. Не было Дронова в больницах. Не значился он и в местах заключения — это тоже проверялось.

«А ведь этим делом стоит заняться», — решил Колосов.

Один за другим проходили перед Колосовым свидетели. Это были соученики Дронова по школе, его однокурсники, знакомые и родственники.

Постепенно вырисовывался образ Вадима Дронова. Нет! Это был совсем не тот образ, который нарисовала Колосову Людмила Васильевна.

Одним из первых Колосов пригласил Николая Григорьева. Он два года тому назад заканчивал с Дроновым десятый класс, был старостой, членом комитета комсомола.

— О жизни Вадима знаю очень и очень мало, — сказал Григорьев. — В классе он всегда держался особняком. В школе его ничего не интересовало. Он так и не стал комсомольцем. Не приняли мы его… Дружбу Вадим водил с какими-то стилягами. Однажды на праздничный вечер заявился с ними в школу. Все были подвыпивши, вели себя развязно, приставали к девушкам, а в буфете подняли чуть ли не драку. Это, пожалуй, была единственная попытка Дронова принять участие в общешкольном мероприятии. Учился Вадим весьма и весьма слабо, выезжая на репетиторах. Вы спрашиваете, с кем из класса он был дружен? Да ни с кем. Сошелся одно время с Лешей Гаранцевым — отличный был парень, после школы на целину уехал. Но дружба эта кончилась очень скоро. Что случилось, я так и не знаю, но они не помирились. Пробовал я узнать у Леши, в чем дело. Он отмолчался. Сказал мне только с неохотой: «Не по дороге нам с Вадимом. Таких бить надо».

— Скажите, — спросил Колосов, — неужели за все время вашей совместной учебы Дронов ни в чем не проявил себя с хорошей стороны? Не слишком ли в мрачных красках вы описали вашего одноклассника?

Григорьев после некоторого раздумья ответил:

— Был, пожалуй, один хороший поступок. Вадим умудрился вырвать из классного журнала несколько страниц, этого никто не заметил. Когда в школе поднялся необыкновенный тарарам и собрались этот случай рассмотреть на педагогическом совете, Дронов пошел к директору и сознался… Пятно с класса было снято.

Колосов улыбнулся.

— Ну, а кроме этого относительно хорошего поступка?

— Других не было, — твердо ответил Григорьев.

Остальные ребята, знавшие Дронова по школе, говорили примерно то же самое.

Но вот дает показания Алла Зеленина. Колосов вызвал ее не случайно. Говорили, что Алла может больше сказать о Вадиме. Она — дочь известного художника, единственная из класса бывала на квартире у Вадима, а, поступив в институт, продолжала с ним встречаться.

— Да, я встречалась с ним, — сказала Алла. Вначале Вадим мне очень нравился. Что именно в нем нравилось? Да, пожалуй, все: внешность, манеры, начитанность. Мы бывали с Вадимом в театрах, в Доме кино и в Доме актера. Танцевали на вечерах. Но постепенно я поняла, что, кроме смазливого лица, у него, пожалуй, ничего и нет. Представьте себе, он, который мог без конца перечислять будто бы прочитанные им книги, сказал однажды при мне, не помню уж точно, по какому поводу: «Если бы Каренина не была такой дурой, она никогда бы не повесилась». Миф о его начитанности развеялся моментально. Да и манеры оказались не такими уж блестящими. Помню, как-то раз я сказала Вадиму, что мне нравится Леша Гаранцев, с которым он сошелся. Леша — сирота, ютился у кого-то в углу, а учился хорошо, был спортсменом-разрядником. И совершенно неожиданно для меня Вадим облил Лешу грязью. Просто так. Без всяких доказательств и очень цинично. Мне было дико слушать это… Я поняла, что с Вадимом мне лучше не дружить, и прекратила с ним встречаться.

Были ли у Вадима враги? Не знаю, но друзей у него не было. Впрочем, если считать друзьями собутыльников, то такие друзья были…

Их оказалось даже больше, чем знала Алла. Основное ядро их составляли «дети культурных родителей», за дружбу с которыми так ратовала Дронова. А «дети» эти вели двойную жизнь. Нет. Они не были людьми без определенных занятий. Студенческие билеты и зачетные книжки создавали им твердое положение. Днем они, может быть, отличались от других студентов лишь некоторым легкомыслием в одежде, пристрастием к бессмысленному жаргону и более частыми пропусками занятий. Иное было вечером. Вечером это была теплая компания, дергавшаяся в истерическом ритме на одной половице, стрелявшая пробками шампанского в своих захмелевших подруг, разглядывавшая полученные неведомыми путями парижские бульварные журнальчики. Это была вторая жизнь Дронова и его приятелей, и для нее Вадим распродал библиотеку умершего отца, выпрашивал деньги у отчима, а однажды украл в институте и продал микроскоп. Об этой краже поспешили сообщить Колосову «друзья» Дронова. Этим они хотели подчеркнуть свою честность, принципиальность, непримиримость к подобным фактам. Они клеймили своего товарища, но утаили, что деньги, вырученные от продажи микроскопа, пропивали вместе…

Листы дела быстро пополнялись. Но самое главное было неизвестным. Вадим Дронов оставался без вести пропавшим.

— Ничего, ничего определенного, Алексей Николаевич, — докладывал Колосов через две недели прокурору. — Все туманно и, как пишут в детективных романах, загадочно.

— А как с Гаранцевым? Установили, где он?

— Он по путевке райкома комсомола поехал в Кустанайскую область. Пробыл там полтора года, за хорошую работу был награжден медалью. Из Кустаная выбыл, но, куда точно, неизвестно. В октябре прошлого года приезжал в Москву, но, где останавливался, узнать не удалось. Бабушка, у которой он жил в Москве, когда учился, умерла. Соседи ее сказали, что Леша заходил и говорил, что собирается на какую-то сибирскую стройку. Виделся ли он с Дроновым — неизвестно. Вот, пожалуй, и все. А Баранцев нужен, очень нужен. Посещение Дронова каким-то неизвестным и исчезновение Дронова совпадают по времени с приездом Гаранцева в Москву. Чем черт не шутит… У Дронова ведь были какие-то счеты с ним.

— Что думаете делать дальше? — спросил прокурор. — Искать, — коротко ответил Колосов.

А еще через неделю Колосов на свой запрос, посланный, как он считал, «на всякий случай», получил ответ, что Гаранцев Алексей Григорьевич находится в исправительно-трудовой колонии, куда он был заключен по приговору одного из московских народных судов за разбой.

В этом деле все было предельно ясно. Гаранцев ночью остановил в районе Якиманки двух женщин, втолкнул их в подворотню, мимо которой они проходили, снял с них часы и кольца. А через несколько минут его задержал постовой милиционер, обративший внимание на воровато оглядывавшегося молодого человека, слишком быстро шагавшего по набережной Москвы-реки. У Гаранцева отобрали разбойные трофеи, и уже через три недели суд вынес ему приговор.

Все это случилось в день, который Людмила Васильевна Дронова запомнила на всю жизнь, 13 октября, в день, когда исчез ее сын Вадим Дронов.

— Необыкновенно странное совпадение, — раздумывал Колосов, — посмотрим, как он будет вести себя на допросе.

— Это, действительно, очень интересно, — резюмировал прокурор доклад Колосова. — Немедленно поезжайте в колонию.

Под мерный стук колес поезда думалось легко. А думать Колосову было над чем. Что могло толкнуть на разбой Лешу Гаранцева — комсомольца, добровольно поехавшего на целину и заслужившего за отличную работу медаль? Причастен ли Гаранцев к убийству Дронова? Почему он говорил, что таких, как Дронов, надо бить? Не свел ли он с ним какие-то давние счеты?

На все эти вопросы Колосов не мог найти ни одного удовлетворительного ответа.

Начальник колонии был очень удивлен, услышав, что Гаранцев подозревается в убийстве.

— Могу дать этому заключенному самую хорошую характеристику, — сказал он. — Ведет себя отлично, работает, как нельзя лучше. Ни в одном предосудительном поступке не замечен. В общем, товарищ следователь, — закончил начальник колонии разговор с Колосовым, — ничего, кроме хорошего, о Гаранцеве сказать не могу. Видимо, человек по-настоящему решил исправиться.

Любезно предоставив Колосову свой кабинет, начальник колонии приказал вызвать Гаранцева.

Минут пятнадцать спустя в кабинет вошел молодой человек в брезентовых брюках и телогрейке.

Испытующе посмотрев на Колосова, он спросил:

— Вы меня вызывали?

Вызывал. Ведь Гаранцев Алексей вы?

— Я.

Лицо Гаранцева показалось Колосову знакомым.

«Где я мог его видеть? — быстро перебирал он в памяти дела и события, задавая в то же время Гаранцеву ничего не значащие вопросы. — Где? Где?..»

И вдруг Колосов вспомнил и чему-то улыбнулся.

— А знаете ли, Гаранцев, зачем я вас вызвал?

— Даже не догадываюсь.

— Не догадываетесь? Тогда придется сказать. Мы ведь вас подозреваем в убийстве.

— В убийстве? Но я никого не убивал.

— Возможно, возможно. А у нас есть кое-какие данные, что вы причастны, я бы сказал даже весьма причастны, к делу о бесследном исчезновении Вадима Дронова. Вы ведь знали такого?

Гаранцев вздрогнул.

Колосов извлек из дела объемистый пакет и вытащил несколько фотографических снимков.

— Прошу ознакомиться вот с этими данными. Они, по-моему, достаточно убедительны. Вот взгляните — это еще совсем юный Дронов после окончания седьмого класса. Вот он, уже постарше: банкет по поводу окончания десятилетки. А это один из последних снимков, сделанный за месяц до исчезновения Вадима. Внимательно посмотрели? А сейчас я вам объясню, как все это увязывается с вашей причастностью к этому темному делу, — продолжал Колосов, вытаскивая что-то из своего чемодана. — Посмотрите на этот предмет. Нет, не с этой, с противоположной стороны. Да смотритесь без опаски, ведь это обыкновенное зеркало из бритвенного прибора. Ну? Узнаете бесследно исчезнувшего? — и Колосов весело рассмеялся.

— Узнаю, — буркнул Дронов-Гаранцев. — Но не думайте, что это была какая-то афера. Я расскажу вам все подробно…

* * *

— Алексей Николаевич, телеграмма от Колосова, — доложила секретарь, передавая прокурору бланк.

Телеграмма была краткой: «Дело раскрыто тчк-Вы-езжаю тчк Прошу пригласить завтра двенадцать Дронову».

Алексей Николаевич вертел в руках телеграмму.

— Очень интересно… Раскрыто… Но как он умудрился?

На следующий день Колосов возвратился из командировки и, наскоро позавтракав, пришел на работу.

Не успел он снять плащ, как ему принесли пакет. Колосов разорвал его и прочитал следующее: «Гаранцев Леонид Григорьевич 1940 года рождения работает на Красноярской ГЭС, проживает по адресу…» В пакете также были различные документы и характеристика Гаранцева с места работы.

«Вот, объявился и настоящий Гаранцев», — подумал Колосов и пошел к прокурору.

— Быстро вы, однако, вернулись. Ну, как установили, кто убил Дронова?

— Установил, Алексей Николаевич. Подлинными убийцами, но, так сказать, в переносном смысле слова являются родители Дронова.

— Что вы такое говорите? Нельзя ли яснее?

Кто-то нетерпеливо постучал в дверь. Вошла Дронова.

— Меня приглашали зайти сюда. Неужели есть что-нибудь новое?

Колосов ответил:

— Есть новости, и их немало. Но, поскольку для вас важнее всего одна, прошу взглянуть сюда.

И Колосов протянул Дроновой небольшую фотокарточку.

Дронова вскрикнула:

— Он жив?! Ради бога, что с ним?

— С ним? Он осужден за разбой. Его арестовали 13 октября, в тот самый, памятный для вас день. Я вас прошу успокоиться, — добавил Колосов, когда Дронова закрыла лицо руками. — Идите домой, а завтра я вам все расскажу.

— Что вы собираетесь рассказать Дроновой? — спросил прокурор после того, как она вышла.

— Я скажу ей, Алексей Николаевич примерно следующее.

— Нет ничего, Людмила Васильевна, губительней для детей, чем слепая любовь родителей. Вы и ваш покойный муж сделали все для того, чтобы испортить сына. Вадиму все время внушали мысль, что он особенный мальчик, необыкновенного таланта и способностей. Любой его каприз вы исполняли моментально, не считаясь ни с затратами, ни, что самое главное, со здравым смыслом. Вы умилялись легкомысленному поведению Вадима, его жаргону, его успехам в ультратанцах, поощряли вечеринки с вином в обществе молодых людей и девушек. Что вы знали о его товарищах? Решительно ничего. Ваш муж, уважаемый всеми профессор, благодаря своему положению устроил Вадима в институт. Вадим привык к легкой жизни… Ваш новый муж делал попытки исправить Вадима, но вы ему мешали. Разве не вы ссужали сына деньгами, в которых ему справедливо отказывал отчим? Но и этих денег уже не хватало для широких развлечений. Вадим начал тайком продавать кое-какие вещи, а потом пошел дальше — украл институтский микроскоп.

Вы, Людмила Васильевна, не усмотрели, как Вадима втянули в компанию картежников, которой хороводил один уголовник, только что отбывший наказание. Он-то и приходил 12 октября к вашему сыну, требовал возвращения крупного проигрыша, угрожая Вадиму в случае неуплаты расправой. И тут сын ваш пошел на разбой, но почти тотчас был задержан. По дороге в милицию ему представилась вся его недолгая жизнь, и он, наконец, понял, как она была никчемна и насколько страшно его падение. Понял он, к его счастью, что многое еще можно исправить. В милиции, а потом и в районной прокуратуре он сразу же признался в своем преступлении, но, воспользовавшись тем, что у него не было никаких документов, присвоил себе имя Алексея Гаранцева. А на вопрос, где его документы, ответил, что потерял их по дороге из Кустаная. За два дня до этого он встретил товарища по школе — Алексея Гаранцева. Тот был проездом в Москве и рассказал Дронову о своей жизни. Вадим воспользовался этим, поэтому его показания от имени Гаранцева выглядели очень правдоподобно, и им поверили.

Вас, Людмила Васильевна, спрошу я, наверное, интересует, почему Вадим назвал себя именно Гаранцевым, которого вы, возможно, причисляли к дурно воспитанным детям и которого когда-то ваш сын поносил, не стесняясь в выражениях? Вадим и это объяснил, сказав, что Дронов-преступник должен бесследно исчезнуть, а из колонии выйти другой человек, такой же чистый и честный, каким жил и живет Алеша Гаранцев. И я верю, что это ему удастся…

— Вот, Алексей Николаевич, пожалуй, и все, что я скажу завтра Дроновой.