История Джунгарского ханства

1. ОТ СВЕРЖЕНИЯ ЮАНЬСКОЙ ДИНАСТИИ ДО КРУШЕНИЯ ДЕРЖАВЫ ЭСЕН-ХАНА

История ойратов содержит много еще не решенных наукой загадок. К их числу относятся такие вопросы, как этимология и значение термина «ойрат»; связь между этим термином и часто встречающимся в источниках понятием «дэрбэн-ойрат»; означает ли последнее «Союз четырех ойратов» и если означает, то когда этот союз сложился, какие причины вызвали его к жизни, Каковы были его состав и цели; что явилось причиной длительной междоусобной борьбы восточных монголов и ойратов; чем объясняется начавшееся в середине XV в. падение военной и политической активности ойратов и их новая активизация во второй половине XVI в.

Перечисленные вопросы обсуждаются в исторической литературе около полутора веков, но убедительного ответа на них не дано по сей день.

Большинство русских и зарубежных монголоведов разделяло мнение, высказанное в начале XIX в. А. Ремюза и И. Я. Шмидтом, что термин «ойрат» имеет в своей основе монгольское слово «ойра» (oyir-a) — «близко» и что его, следовательно, надо понимать как выражение «близкий», «союзник»; будучи присоединено к другому монгольскому слову — «дэрбэн» (dorben), означающему «четыре», оно образует формулу «дэрбэн-ойрат», т. е. «Союз четырех ойратов».

Придерживаясь этой точки зрения, ее сторонники видели свою задачу в том, чтобы выяснить время и причины образования «Союза четырех ойратов», определить состав его участников и проследить его историю.

Далеко не все ученые были согласны с этой концепцией. Первым выступил против нее Доржи Банзаров. Он утверждал, что слово «ойрат» «происходит вовсе не от ойра, а составлено из слов ой-арат, которые соответствуют Рашидову оин ирген, т. е. "лесной народ"».

Исследователь истории Кукунора В. Успенский пошел еще дальше. Он был убежден в том, что слово «дэрбэн» в формуле «дэрбэн-ойрат» не означает «четыре», а является именем племени, много раз упоминаемого Рашид-ад-дином. Точку зрения В. Успенского активно поддержал Г. Грум-Гржимайло, видевший в ойратах и дэрбэнах особые монгольские племена, игравшие заметную роль в исторических событиях XIII в. Г.И. Рамстедт в свою очередь допускал, что термин «ойрат» вообще не содержит реального смыслового значения, и на этом основании отказывался от попыток дать его перевод.

Вопрос о происхождении и значении термина «ойрат» остается открытым до настоящего времени. Со своей стороны мы можем лишь сказать, что теория, согласно которой «ойрат» означает «союзник», а «дэрбэн-ойрат» — «Союз четырех ойратов», не находит подтверждения, как это мы покажем ниже, в реальных исторических фактах.

Сторонники этой теории в своем большинстве считали, что союз ойратов сложился непосредственно вслед за свержением Юаньской династии и изгнанием монгольских завоевателей из Китая, т. е. в конце XIV в. На этой точке зрения стоял Н. Бичурин, по мнению которого в Джунгарии в конце XIV в. кочевали три крупных ойратских поколения — чорос, хошоут и торгоут; они образовали союз и поставили во главе его представителя поколения чорос Махмуда. В дальнейшем, когда из поколения чорос выделились дэрбэты, ойратский союз стал четырехчленным, в его составе было уже не три, а четыре поколения; именно с этого времени, т. е. с середины XV в., союз стал называть себя «дэрбэн-ойрат».

В. Бартольд тоже считал, что ойратский союз сложился в конце XIV в., но в отличие от Н. Бичурина он видел в этом союзе с самого начала не трех, а четырех участников — чорос, хошоут, торгоут и хойт. С мнением В. Бартольда был согласен В. Рязановский, но в отличие от него и от Н. Бичурина он рассматривал ойратский союз не как объединение поколений, а как союз племен чорос, хошоут, торгоут и др. К. Костенков, долгие годы проживший на Волге среди калмыков и изучавший их историческое прошлое, также относил образование ойратского союза к концу XIV в., но иначе представлял себе его состав и участников; он полагал, что вначале в союз входили племена чорос, хойт и хошоут, к которым в дальнейшем присоединились торгоуты, в результате чего и оформился «Союз четырех ойратов» — «дэрбэн-ойрат». Акад. С. Козин в отличие от всех упомянутых выше ученых предполагал, что ойратский союз существовал уже во времена Чингисхана как «четырехъединый каганат», и в таком именно виде союз вошел в состав чингисовой империи. Английский монголовед Г. Ховорс также считал, что дэрбэн-ойраты представляли собой объединение, конфедерацию «четырех союзников», возникшую в эпоху средних веков, и термин «дэрбэн-ойраты» аналогичен термину «союзники», под которым были известны русским англичане и французы во время Крымской войны.

Указанные нами ученые, как видим, не расходились в понимании значения слов «дэрбэн-ойрат»; все они считали, что за этими словами скрывался реально существовавший «Союз четырех ойратов». Однако они значительно расходились в определении состава союза, а также в вопросе о социально-экономической природе его участников. По мнению одних, чорос, хошоут, торгоут были феодальными владениями, тогда как другие видели в них различные монгольские племенные группы — этнонимы.

Иначе представляли себе раннюю историю ойратов Д. Банзаров, В. Успенский, Э. Бретшнейдер, Г. Грум-Гржимайло. По мнению Д. Банзарова, название «дэрбэн-ойрат» появилось во времена Чингисхана, когда все население Монголии было разбито на тумены, причем ойраты составили четыре таких тумена. Опираясь на этот бесспорный исторический факт, Д. Банзаров считал, что название «дэрбэн-ойрат» означает не что иное, как четыре ойратских тумена. Он писал: «Поэтому-то монголы вместо Дурбэн-ойрат говорят еще Дурбэн, Дурбэн тумен и Дурбэн тумен ойрат... Вот где начало Четырех ойратов, а не в формальном составлении настоящего четверного союза».

В. Успенский, ознакомившись с рядом китайских источников и исторических сочинений, установил, что в них содержится немало противоречий и расхождений. По одним данным, ойраты в начале правления Минской династии разделялись на четыре рода или отдела — хошоутов, джунгаров, дэрбэтов и торгоутов, каждый из которых имел отдельного хана; кроме указанных существовал еще небольшой род хойтов, принадлежавший дэрбэтам; в XVII в., когда торгоуты откочевали в Россию, их место заняли хойты, вошедшие в число «Четырех ойратов». Таким образом, по данным этих китайских источников, в состав ойратского союза входили с конца XIV и до начала XVII в. хошоуты, джунгары, дэрбэты и торгоуты, с начала XVII в. и до конца существования Джунгарского ханства — хошоуты, чжунгары, дэрбеты и хойты, а с конца XVIII в., когда в Синьцзян (провинция, образованная на территории бывшего Джунгарского ханства) вернулись с Волги торгоуты, ойратов оказалось уже шесть — хошоуты, хойты, чоросы, дэрбэты, торгоуты и элюты.

По данным других китайских авторов, ойраты лишь в начале правления Минской династии обосновались на территории Джунгарии, тогда как некоторая их часть осела к северу от Великой стены, между районами Гуйхуачена и Ордоса.

В. Успенский с полным основанием отмечал наличие ошибок и противоречий в указанных источниках и сочинениях: толкуя понятие «дэрбэн-ойрат» как объединение четырех ойратских отделов или родов, они в то же время называют то три, то шесть таких родов и отделов. К тому же они рассматривают слово «джунгар» как имя одного из ойратских отделов, что противоречит фактам. Слово «джунгар» никогда не было этнонимом, оно во все времена означало левую сторону, левую руку. Этим словом обозначали в свое время левое крыло войск Чингисхана; в дальнейшем каждое монгольское владение имело свой джунгар, свою «левую руку».

Э. Бретшнейдер, как и В. Успенский, отвергал в принципе идею о «Союзе четырех ойратов», сложившемся якобы в конце XIV в. В своих рассуждениях он исходил главным образом из показаний «Мин ши», согласно которым ойраты в Джунгарии после изгнания монгольских завоевателей из Китая представляли собой единый народ, коим управлял один из юаньских полководцев — Мункэ-Тэмур. Только после смерти Мункэ-Тэмура ойраты разделились на три племени. Во главе одного оказался Махаму, во главе другого — Тайпин, во главе третьего — Бату-Болот. Все они поддерживали отношения с Минской династией как самостоятельные правители своих владений.

Г. Грум-Гржимайло, сопоставляя данные литературы и источников о составе ойратского союза и о времени его образования, подчеркивал чрезвычайный разнобой в трактовке этих вопросов. Выше мы уже указывали, что, по мнению самого Г. Грум-Гржимайло, союз ойратов с дэрбэнами сложился еще во времена Чингисхана. Он отождествлял дэрбэнов с дэрбэтами и на этом основании утверждал, что в ойратском союзе, длившемся до середины XVI в., когда из дэрбэнского (дэрбэтского) дома выделилось левое крыло, закрепившее за собой наименование джунгар, установилась дэрбэтская гегемония. Время присоединения к дэрбэн-ойратскому союзу хошоутов, торгоутов, хойтов и других Г. Грум-Гржимайло считал неустановленным, но предполагал, что это произошло гораздо позднее, в период обострения борьбы против восточных монголов, когда во главе союза стояла дэрбэн-ойратская княжеская фамилия. Хойты и чорос, по мнению Г. Грум-Гржимайло, имеют общее происхождение с дэрбэнами (дэрбэтами). Выделившись, они образовали самостоятельные поколения.

Особое мнение по этим вопросам было у П. Палласа. Он утверждал, что монголы как единый народ делились на две главные ветви — собственно монголов и дэрбэн-ойратов, а последние «...паки разделились на четыре поколения: Оёлёт, Хойт, Тиммур и Бага-Бират именуемые. Из оных Оёлёт есть та отрасль, которая в западной Асии и Европе под именем калмык известна... Оёлёты, или калмыки... разделяются, по крайней мере со времени разрушения монгольской монархии, как многочисленный народ на четыре главные отрасли, именуемые Хошот, Дербет, Зоонгар и Торгот, которые по отделении их от монголов под властью разных князей состояли».

Как видим, вопрос о составе ойратского союза и времени его образования всегда был неясен и запутан.

Меньше разногласий среди историков вызывал вопрос о причинах образования ойратского союза и его целях. Все исследователи, как правило, видели эти причины в стремлении объединить силы ойратов для борьбы против восточных монголов, для завоевания господства над всей Монголией, для восстановления империи чингисидов. Н. Бичурин, например, не сомневался в том, что главной причиной образования ойратского союза в составе сначала трех, а затем четырех поколений было соперничество с восточными монголами и невозможность для этих поколений порознь добиться успеха. Объединившись в союз и выдвинув талантливых правителей в лице Тогона (1418—1440) и Эсена (1440—1455, по другим данным, 1456) — выходцев из дома Чорос, ойраты одолели своих соперников и оказались во главе всех монголов. Однако со смертью Эсена умерло и могущество ойратов, закончился хотя и краткий, но блистательный период их истории.

Доржи Банзаров тоже считал, что «ненависть» к восточным монголам была главным стимулом объединений ойратов в союз. На этой же точке зрения стоял и Г. Рамстедт, который писал, что со времени ослабления монгольской власти, особенно после свержения Юаньскои династии, «имя ойрат делается все более и более известным; ойраты, или дорбон-ойраты ("четыре ойрата"), выступают в виде врагов восточных монголов, стремления их направлены на добывание самостоятельности и независимости от «сорока» монголов».

С. Козин утверждал, что ойраты считали себя связанными с империей Чингисхана и его преемников лишь династииными узами как члены федерации, созданной чингисидами. Поэтому после изгнания потомков Чингисхана из Китая ойраты перестали признавать главенство восточномонгольских правителей. Они формируют не только вполне суверенное государство, но и претендуют на главенство среди монгольских племен и народов.

В. Успенский и Э. Бретшнейдер, как мы уже говорили, отклоняли в принципе идею об ойратском союзе и поэтому не задумывались над вопросом о причинах его образования.

Что касается Г. Грум-Гржимайло, то он стремился выяснить не причины образования этого союза в конце XIV в., ибо союз дэрбэнов и ойратов существовал, по его мнению, еще при жизни Чингисхана, а то новое, что внесла в союз изменившаяся обстановка, сложившаяся в Монголии в связи с изгнанием монгольских завоевателей из Китая. Важнейшей особенностью этой обстановки было, по его мнению, обострение борьбы между восточными и западными монголами, вдохнувшее новую жизнь в ойратский союз, привлекшее в его ряды новых членов и укрепившее связывавшие их узы.

Таким образом, резкое обострение борьбы между восточными и западными монголами признается всеми без исключения исследователями как факт большого значения, имевший серьезные последствия в истории страны. Но каковы же причины этой борьбы, во имя чего она велась? Вот вопросы, на которые должна была дать ответ историческая наука. Что же говорили об этом представители старой, домарксистской историографии?

Все они, начиная с П. Палласа и кончая А. Позднеевым, безуспешно пытались объяснить борьбу между восточными и западными монголами специфическими особенностями «природы» кочевых обществ, в силу которых кочевники якобы не могут существовать без грабительских войн и вторжений в земли соседей. Сторонники этой концепции в своем большинстве видели в борьбе ойратов против их восточных собратьев только стремление к установлению ойратского господства над всей Монголией с единственной целью подготовить новое общее наступление на Китай и восстановить империю чингисидов под своей властью.

Несколько иначе объяснял эту борьбу В. Успенский. Он считал, что в ее основе лежали противоречия между ойратами, представлявшими интересы старой степной аристократии, преданной традициям предков, и окитаившимися восточными монголами, отрекавшимися от этих традиций.

Следует отметить, что и в советской исторической литературе время от времени появляются произведения, продолжающие, а иногда и развивающие традиции старой, домарксистской школы. Авторы этих произведений как и их далекие предшественники, вместо того чтобы искать причины монголо-ойратской борьбы в особенностях конкретно-исторической обстановки и политике господствующего класса как восточных монголов, так и ойратов ищут эти причины в особенностях природы и психологии кочевников. Укажем для примера на работу С. Богоявленского, посвященную истории калмыков XVII в., на труд С. Козина о калмыцком эпическом сказании «Джангариада».

Б. Владимирцов, внесший огромный вклад в изучение истории монгольского народа, объяснял причины монголо-ойратской борьбы по-своему. Основной движущей силой монгольской истории XV и первой половины XVI в. была, по его мнению, борьба двух слоев монгольской аристократии: на одной стороне выступали прямые потомки Чингисхана, так называемые тайджи, на другой — служилая знать, темники, тысячники, сотники и другие сановники, выходцы из среды степной аристократии. В этой борьбе восточномонгольские феодалы выступали как представители чингисидов, тайджи, а ойратские феодалы представляли интересы служилой знати, так называемых сайтов. Но и это объяснение, как нам кажется, не является полным и исчерпывающим, хотя и представляет собой значительный шаг вперед по сравнению с идеалистическими построениями предшественников Владимирцова.

Такова разноголосица, охватывающая, как мы видим, обширный круг важных вопросов ранней истории ойратов, Как же нам установить истину? Обратимся к источникам.

«Алтан Тобчи» — первая дошедшая до нас летопись послеюаньского периода — рассказывает, что однажды приближенный Эльбек-хана (1392—1399), ойратский сановник Хутхай-Тафу (xudxai tafu) сопровождал хана на охоте. Хутхай-Тафу обратил внимание хана на Ульд-зейту-Гоа, жену его сына Харгацуг-Тугуренг-Тэмур-хун-тайджи, которая «белее снега, а ее ланиты — как кровь на белом снегу». Вскоре хан, плененный красотой невестки, убил своего сына, а ее взял себе в жены. Хутхай-Тафу рассчитывал получить от Эльбек-хана соответствующее вознаграждение, почетный титул и должность. Но спустя некоторое время Хутхай-Тафу пал жертвой мести молодой ханши, инсценировавшей попытку Хутхай-Тафу изнасиловать ее. Разгневанный Эльбек-хан убил Хутхая. Ульдзейту-Гоа вскоре призналась хану в содеянном. Эльбек-хан, убедившись в невиновности убитого и чувствуя раскаяние, призвал сыновей Хутхай-Тафу — Батулучинсанга и Угэчи-хашига — и назначил их правителями четырех ойратских туменов. Но они «в год змеи, на шестом году царствования Эльбек-хана убили его, взяли четыре тумена ойратов и, отделившись, сделались непримиримыми врагами. Таким образом власть монголов перешла к ойратам».

«Шара Туджи» и «Эрдэнийн Тобчи» в общем подтверждают сведения, изложенные в «Алтан Тобчи». «Шара Туджи» опускает некоторые подробности, а «Эрдэнийн Тобчи» называет Хутхай-Тафу тысячником, вкладывает в уста Эльбек-хана обещание наградить Хутхай-Тафу за услугу в овладении красавицей Ульдзейту-Гоа и пожаловать ему титул чинсанга, а также назначить правителем всех ойратов. Наряду с этими новыми данными «Эрдэнийн Тобчи» в одном случае исправляет автора «Алтан Тобчи», называя мужа Ульдзейту-Гоа, Хар-гацуг-Тугуренг-Тэмур-хунтайджи, не сыном, а младшим братом Эльбек-хана. В другом случае «Эрдэнийн Тобчи» в согласии с «Шара Туджи» уточняет сообщение «Алтан Тобчи», указывая, что Эльбек-хан после убийства Хутхай-Тафу призвал не обоих сыновей последнего, а одного Батулу, которому пожаловал титул чинсанга, дал ему в жены свою дочь Самор Гунджи и назначил его правителем всех ойратских туменов. «Шара Туджи» при этом прямо указывает, что Хутхай-Тафу происходил из рода Чорос. Во всем остальном показания этих трех монгольских источников совпадают.

Имея в виду совпадающие данные трех монгольских летописей, мы можем считать твердо установленным следующее. В послеюаньский период ойратские деятели впервые упоминаются источниками в годы правления Эльбек-хана, правнука последнего юаньского императора Тогон-Тэмура, т. е. спустя четверть века после изгнания монгольских завоевателей из Китая. В течение всего этого времени, а возможно и раньше, в период пребывания Юаней у власти, ойратская знать находилась в тесном и разностороннем сотрудничестве с восточномонгольской знатью, в частности с потомками юаньских императоров, к которым ойратские феодалы относились как вассалы к своим сюзеренам. Первым открытым выступлением ойратских феодалов против восточномонгольских явилось убийство Эльбек-хана в 1399 г. — через шесть лет после смерти ойратского тысячника Хутхай-Тафу, после чего ойраты вышли из-под власти всемонгольского хана. В этот период, как единодушно отмечают наши монгольские источники, ойраты не знали иного разделения, кроме общепринятого в тогдашней Монголии деления на тумены, тысячи и т. д.; они представляли собой этнически и политически единое целое, население одного объединенного феодального владения, во главе которого стояли единоличные правители и иногда соправители, так называемые джинонги.

Основательность этих выводов подтверждается еще и тем, что неизвестные авторы «Алтан Тобчи» и «Шара Туджи», будучи несомненно выходцами из восточномонгольской знати, не могли быть проойратски настроенными; тем более не мог быть ойратофилом Саган-Сэцэн, автор «Эрдэнийн Тобчи», крупный феодал, владетельный князь Ордоса. Все это дает основания с полным доверием отнестись к их сообщениям.

Отметим, что и официальная история Минской династии «Мин ши» со своей стороны подтверждает некоторые приведенные выше важные показания монгольских источников. Так, например, по данным «Мин ши», один из юаньских военачальников Мункэ-Тэмур еще до свержения Юаней (или вскоре после этого) объявил себя правителем ойратов и оставался им до своей смерти, после чего его владение разделилось на три части, каждой из которых управлял отдельный правитель: Махаму, Тайпин и Бату-Болот. «Мин ши» говорит, что эти правители были первыми из монгольских князей, искавшими мира с Китаем и направившими с этой целью в Пекин послов с данью.

В 1409 г. император Чжу Ди пожаловал трем ойратским правителям почетные титулы. Послы из Джунгарии в Китай направлялись без длительных перерывов один за другим. Эти мирные и дружественные отношения прервались и уступили место вооруженным вторжениям ойратов в китайские пределы лишь после того, как ойраты подчинили своей власти всю Монголию. Летопись Минской династии подтверждает, следовательно, сообщения монгольских источников, что первым ойратским правителем был военачальник, находившийся на службе у потомков юаньских императоров, что при нем ойраты были объединены в одном феодальном владении, которое разделилось лишь после его смерти, что борьба ойратов против восточных монголов началась далеко не сразу после свержения Юаньской династии.

Отделившись от восточных монголов, т. е. отказавшись подчиняться общемонгольским ханам, ойраты прочно обосновались на западе Монголии, где, управляемые своими ойратскими князьями, повели с начала XV в. самостоятельную внешнюю политику. Монгольские источники ничего не говорят о ней, но данные «Мин ши» свидетельствуют, что ойратские правители в эти годы стремились установить добрососедские отношения с Минской династией. Такая политика диктовалась общей внутренней и внешней обстановкой Западной Монголии. Важнейшей особенностью этой обстановки был разрыв традиционных торговых связей Монголии с Китаем, последовавший за изгнанием монгольских завоевателей и военными действиями между Минской династией и монгольскими ханами. Восстановление торговли с Китаем было жизненной необходимостью для ойратских правителей; добиться этой цели они могли либо мирным путем, либо войной и предпочли решать задачу мирным путем. «Мин ши» содержит многочисленные упоминания об ойратских посольствах, прибывавших ко двору минского императора. Не приходится сомневаться, что эти посольства были не только и, пожалуй, не столько дипломатическими миссиями, сколько купеческими караванами. Забегая вперед, скажем, что так было не только в начале XV в., но и позже, вплоть до XVIII в. Посылка караванов свидетельствовала об объективно-экономической заинтересованности ойратов, так же как и восточных монголов и всех вообще кочевых скотоводческих народов, в налаженном торговом обмене с их оседлыми земледельческими соседями. Следует при этом отметить, что для ойратских князей военный путь решения задачи был в начале XV в. затруднен развернувшейся на западных рубежах их владений борьбой против могулистанских ханов, с конца XIV в. укрепившихся в Восточном Туркестане в районах между р. Или, Болором и Куньлунем. В это время владения ойратских феодалов располагались на сравнительно небольшой территории, ограниченной западными склонами Хангайских гор на востоке, гобийскими песками на юге, Могулистаном на западе, верховьями Иртыша и Енисея на севере. Таким образом, ойратские владения оказались со всех сторон окруженными кочевыми скотоводческими ханствами и княжествами, широкой полосой отделившими их от оседлых земледельческих стран и народов.

В этих условиях Китай действительно был единственно возможным рынком сбыта излишков скотоводческой продукции ойратов и источником снабжения продуктами земледелия и ремесленного производства. Мирный торговый обмен с Китаем облегчался еще и тем, что, как свидетельствует «Мин ши», минские императоры в начале XV в. стремились привязать к себе ойратских правителей в связи с борьбой за престол, начавшейся после смерти Чжу Юаньчжана (1399), и пытались использовать ойратов для борьбы против восточномонгольских ханов, представлявших в то время главную опасность для молодой Минской династии.

На западе, как мы видели, дорогу к рынкам оседлых земледельческих народов Средней Азии преграждали ойратам земли Могулистана.

Вооруженная борьба ойратских феодалов против Могулистана безусловно началась раньше, чем борьба против Китая. Тюркоязычные источники сообщают, что ойратские нападения на Могулистан происходили еще в конце XIV в., но тогда они успеха, по-видимому, не имели, ибо как раз в то время правитель Могулистана Туглук-Тимур-хан полностью овладел всей территорией от Или до Болора и Куньлуня. Правда, в 1408 г. ойраты овладели Бешбалыком, но это еще далеко не закончило могулистано-ойратскую борьбу, которая, напротив, тянулась с переменным успехом в течение всего XV и начала XVI в. Экономической основой вооруженных столкновений между ойратскими и могулистанскими феодалами являлась борьба за торговые пути, за выход к рынкам сбыта и источникам снабжения ойратов. При этом играли роль и такие факторы, как стремление феодалов обеих сторон расширить сферу феодальной эксплуатации путем увеличения подвластной им территории и числа подданных, захватить военную добычу и т. д. Монгольские, китайские, тюркоязычные, а с начала XVII в. и русские источники содержат множество данных, свидетельствующих о том большом значении, которое имели эти факторы в военной истории монгольских феодальных владений в послеюаньский период, в их междоусобной борьбе и в их нападениях на пограничные районы Китая, России и т. д. Но факты тем не менее убедительно свидетельствуют, что главную роль во внешней политике монгольских феодалов играла борьба за пути к рынкам сбыта и источникам снабжения, за возможность бесперебойного обмена между кочевниками-скотоводами и оседлыми земледельцами и ремесленниками.

В годы правления Вейс (Увейс)-хана (1418—1429) между ойратами и Могулистаном шла непрерывная вооруженная борьба. В 1422 г. Вейс-хан занял Турфанский оазис, расположенный к югу от ойратских кочевий, и перенес в г. Турфан столицу Могулистана. Интересно отметить, что в том же году, когда Турфан был занят могулистанцами, произошло нападение ойратов на Хами. Не исключено, что это было не случайным совпадением, а отражало борьбу за господство над торговыми путями между ойратскими и могулистанскими феодалами. В. Бартольд, ссылаясь на «Тарих-и-Рашиди», сообщает, что за годы своего правления Могулистаном Вейс-хан дал 61 сражение ойратам, победив лишь однажды. В 1425 г. в Могулистан вторгся с севера Улуг-бек, внук знаменитого Тимура, располагавшийся со своей армией в зимние месяцы в горах Юлдуза — в непосредственном соседстве с южными и западными рубежами ойратских кочевий.

Каковы были в рассматриваемое время отношения ойратских правителей и их ближайших соседей — восточномонгольских ханов и князей?

Известные нам монгольские источники, к сожалению, небогаты фактическими данными, на основании которых можно было бы проследить ход событий в Восточной и Западной Монголии после убийства Эльбек-хана и развитие взаимоотношений между правителями обеих частей страны.

Автор «Алтан Тобчи» впервые упоминает об ойратах, лишь описывая годы правления пятого преемника Эльбек-хана — Адая, правившего страной с 1435 по 1449 г. «С давнишней ненавистью к ойратам, — говорится в ..Алтан Тобчи", — Адай-хан собрал своих монголов и предпринял поход против них». Перед сражением состоялся поединок, для участия в котором обе стороны выделили по одному богатырю. Лагерь Адай-хана представлял Шигустэй-багатур-нойон, от ойратов вышел Гуйлинчи-багатур. Заслуживает внимания указание источника, что оба богатыря были давнишними друзьями, побратимами, задолго до сражения условившимися встретиться в поединке в случае войны ойратов с восточными монголами. После поединка произошло сражение, закончившееся поражением ойратов, гибелью сына Хутхай-Тафу Батула-чинсанга, пленением его жены и сына Тогона. Заканчивая рассказ об этом сражении, «Алтан Тобчи» делает такой вывод: «Вот каким образом владычество ойратов перешло к монголам». Вскоре, однако, Адай-хан по просьбе матери Тогона, ставшей женой хана, отпустил знатного пленника с почетом на родину, дав ему в сопровождение двух специальных послов. «Лишь только Тогон-тайши прибыл, как собрались ойраты, угулеты, багатуты и хойхаты — дурбэн-тумен». Вскоре Тогон-тайши убил Адай-хана. «Вот каким образом, — заключает "Алтан Тобчи", — власть над монголами была захвачена ойратами».

«Шара Туджи» несколько иначе излагает ход событий. Автор этого источника сообщает, что Батула-чинсанг, сын Хутхай-Тафу, был убит не в бою с восточными монголами, руководимыми Адай-ханом, а пал от руки своего брата Угэчи-хашиги в год смерти Дельбек-хана, т. е. в 1420 г. Сам Угэчи-хашига в том же году умер. Вскоре Адай-хан выступил против ойратов, у которых вспыхнула усобица, нанес им поражение, взял в плен сына Батула-чинсанга Бахаму и назвал его Тогоном. Через некоторое время Тогон освободился из плена, взял своих «дурбэн-ойратов», напал на Адай-хана и убил его". Описанный выше поединок между восточномонгольским и ойратским богатырями по «Шара Туджи» имел место не в данном случае, а значительно позже, при хане Дайсуне.

Что касается «Эрдэнийн Тобчи», то автор этой летописи почти полностью, иногда текстуально, воспроизводит рассказ «Шара Туджи». У него, однако, имеется интересное указание на факт тесной дружбы, связывавшей Адай-хана с двумя ойратскими юношами, Саймучином и Салмучином, которым Адай-хан оказывал исключительное доверие.

Итак, три наших монгольских источника возвращаются к теме об ойратах лишь в связи с событиями 1425—1438 гг., когда между восточными монголами и ойратами произошло сражение, коему, как рассказывает «Алтан Тобчи», предшествовал «рыцарский» поединок. Этот поединок служит новым подтверждением того, что у восточных и западных монголов существовали тесные связи, о чем свидетельствует, между прочим, обычай побратимства. Следует отметить, что «Алтан Тобчи» здесь впервые называет ойратские тумены (ойрат, огулет, багатут и хойхат — по тексту Гомбоева и только багатут — по Боудэну); переход власти от ойратов к восточным монголам и обратно автор «Алтан Тобчи» связывает прямо и непосредственно с исходом тех или иных сражений между ними.

Сведения «Мин ши» о событиях первой четверти XV в. в одних случаях уточняют и дополняют данные монгольских источников, в других — расходятся с ними. Согласно «Мин ши», в 1400 г. на ханский трон в Восточной Монголии сел старший сын Эльбек-хана Гун-Тэмур, которого в 1402 г. сменил Гуйлинчи, царствовавший до 1408 г., когда ханом стал Бэнь-я-ши-ли. Вооруженные столкновения между ойратами (которые, кстати сказать, именно в это время впервые упоминаются в «Мин ши») и восточными монголами начались еще при хане Гуйличи, т. е. в 1402—1408 гг. В 1409 г. император Чжу Ди наградил почетными титулами и ценными дарами трех ойратских правителей, уделив особое внимание Махаму. Вскоре ойраты совершили очередное нападение на восточных монголов, а в 1412 г. убили Бэнь-я-ши-ли и возвели на ханство Дельбек-хана. В 1413 г. главный ойратский правитель Махаму, недовольный установлением мирных отношений между восточными монголами и Минской династией, начал военные действия против Китая, но в 1414 г. потерпел поражение. Неудачно для ойратов закончились также бои с восточными монголами, имевшие место вскоре после событий 1413—1414 гг. В этих условиях Махаму начал переговоры о мире, направив в Пекин послов и дань. Переговоры затянулись, а Махаму тем временем умер. В 1418 г. в Пекин прибыли послы, отправленные уже сыном Махаму Тогоном. Тогон просил китайского императора пожаловать ему те почетные титулы, коими был удостоен его покойный отец. Пекин удовлетворил просьбу Тогона, который до 1422 г. не тревожил китайские рубежи.

Нам представляется наиболее существенным расхождение «Мин ши» с данными монгольских источников о времени, когда началась вооруженная борьба ойратов с восточными монголами. «Мин ши» считает, что бои между ними начались в годы правления Гуйличи, т. е. в первом десятилетии XV в., а монгольские источники, как мы видели, единодушно относят их начало к третьему десятилетию XV в. Мы склонны думать, что в этом вопросе монгольские источники ближе к истине. Трудно представить, чтобы авторы трех монгольских летописей, выходцы из среды восточномонгольской знати, ни словом не обмолвились о многочисленных сражениях, происходивших между их предками и ойратами в течение почти двух десятилетий, если бы эти сражения действительно имели место. Следует отметить и то, что власти Минской династии впервые встретились с ойратами и познакомились с ними лишь после смерти Эльбек-хана, т. е. не ранее начала первого десятилетия XV в. Более чем вероятно, что их первые сведения об ойратах были неточными.

Очередное упоминание об ойратах мы находим в «Алтан Тобчи», когда речь идет о правлении Дайсун-хана, пришедшего на смену Адай-хану. «Алтан Тобчи» повествует, что Дайсун-хан и его брат Накбарджи-джинонг условились с ойратами сойтись для битвы в местности Минган-хара. Когда восточные монголы прибыли в указанное место, то увидели, что ойраты уже ожидают их. Ойратское войско возглавлял сын Тогона Эсен-тайджи. Ойраты напали на восточных монголов, но восточные монголы пожелали начать с ними переговоры о мире. Мир, видимо, был заключен, ибо автор «Алтан Тобчи» определенно утверждает, что ойраты покинули поле сражения и что последующие события развернулись уже посли их ухода. Вслед за указанным столкновением между Дайсун-ханом и его братом Накбарджи-джинонгом начались распри из-за отказа последнего вернуть хану одного из подданных, убежавшего от хана к джинонгу с конем и полным вооружением. Считая себя обиженным, джинонг решил отделиться от брата и объединиться с ойратами, к которым отправил послов с извещением о своем решении. Выслушав послов, ойрат-ские князья устроили совет, который решил предложить джинонгу стать ханом, а должность джинонга, т. е. соправителя, отдать им, ойратам. При этом условии ойраты соглашались объединиться с джинонгом. Джинонг принял предложение, откочевал от восточных монголов и соединился с оиратами. Вскоре объединенные силы ойратов и джинонга выступили в поход против Дайсун-хана. Последний не принял боя и бежал на Керу-лен, где был на 15-м году правления убит своим тестем. Через некоторое время ойратские князья стали напоминать джинонгу о заключенном между ними соглашении, в соответствии с которым он должен был занять ханский трон, а должность и титул джинонга передать Эсен-тайджи, сыну Тогона. Как реагировал Накбар-джи-джинонг на это обращение ойратских князей — не вполне ясно. «Алтан-Тобчи» говорит о пиршестве, устроенном оиратами, во время которого Накбарджи и все восточномонгольские сановники, пришедшие с ним, были убиты. «Шара Туджи» и «Эрдэнийн Тобчи», так же как и «Алтан Тобчи», рассказывают о конфликте Нак-барджи-джинонга и его брата Дайсун-хана, об отделении первого от второго, о соединении Накбарджи с оиратами, об их совместном походе против Дайсун-хана, об убийстве последнего и о гибели самого Накбарджи. Оба источника вводят, однако, в это столкновение эпизод с поединком двух богатырей, который «Алтан Тобчи» относит, как мы видели, к более раннему периоду — к войне ойратов против Адай-хана.

В «Мин ши» Дайсун-хан (пришел к власти в 1439 г.) именуется То-то-бу-хуа. В этом источнике содержится мало сведений о событиях ойратской истории в рассматриваемый отрезок времени. Он сообщает только, что в 1422 г. ойраты совершили свой первый вооруженный набег в пределы Китая, разграбив район Хами, но что немедленно после этого они направили в Пекин специальное посольство с извинениями по поводу хамийского происшествия, что через год, т. е. в 1423 г., они, руководимые Тогоном, нанесли поражение восточным монголам под командованием Алутая, которого ойраты в 1434 г. убили.

Сопоставляя данные наших источников о событиях третьего и четвертого десятилетий XV в., мы можем уверенно утверждать, что и в этот период взаимоотношения ойратов и восточных монголов отнюдь не сводились только и исключительно к вооруженной борьбе; в промежутках между вооруженными конфликтами у них развивались разносторонние, иногда довольно тесные связи — взаимные браки, побратимство, политическое и военное сотрудничество. Заслуживает внимания указание автора «Алтан Тобчи», что восточномонгольский Шигустэй-багатур, который нанес в единоборстве поражение ойратскому Гуйлинчи-багатуру, в дальнейшем оказался на службе у ойратских правителей. Что касается взаимоотношений ойратов и Китая, то и здесь в рассматриваемый отрезок времени продолжала преобладать тенденция развития мирной торговли, нарушавшаяся изредка и на короткое время конфликтами местного значения вроде ойратского набега на Хами. Главная линия вооруженной борьбы ойратов в 30-х и 40-х годах XV в. проходила не на востоке, не в направлении Восточной Монголии и Китая, а на западе, в направлении Могулистана.

Особое место в истории ойратов середины XV в. занимают годы правления Эсена, сына Тогона. Все источники уделяют ему много внимания. Унаследовав от отца пост первого правителя ойратских владений, Эсен продолжал отцовскую политику укрепления централизованной власти, добиваясь от местных владетельных князей безоговорочного подчинения своей воле. Факты, сообщаемые «Алтан Тобчи», свидетельствуют о стремлении Эсена распространить власть за пределы ойратских владений и стать повелителем всей Монголии. Для этого он наряду с мероприятиями чисто военного характера систематически истреблял тех представителей восточномонгольской знати, которые противились или могли воспротивиться реализации его властолюбивых планов. Так, по данным «Алтан Тобчи», был убит Шигустэй-багатур, была предпринята попытка убить Харгацуг-тайджи (одного из соратников упоминавшегося выше Накбарджи-джинонга), а также новорожденного сына Харгацуга, был убит монгольский хан Мункэ и др. Сообщив об убийстве Мункэ, «Алтан Тобчи» заключает: «Вот как владычество монголов перешло к ойратам».

В дальнейшем Эсен пошел войной против Китая. «Взяв монголов и ойратов, — продолжает "Алта Тобчи", — он отправился против трех туменов усунских дзурчитов, которых и победил... Когда Эсен-тайджи, покорив дзурчитов, возвращался домой, китайский Джин-тей-хан, направлявшийся с войсками в Монголию, встретился с ним... Эсен-тайджи напал на них и разбил». Как известно, в результате этого сражения в руки Эсена попал император минского Китая Чжу Ци-чжэнь (1436— 1450).

Вслед за этим знатнейшие ойраты Алак-Тэмур-чин-санг из Западной Джунгарии и Хатун-Тэмур из Восточной Джунгарии предложили Эсену занять трон хана, а звание тайджи отдать им. Эсен отклонил это предложение под тем предлогом, что звание тайджи он уже отдал своему сыну. Недовольные его ответом ойратские сановники составили заговор, напали на Эсена, нанесли ему поражение и принудили к бегству. Вскоре, рассказывается в «Алтан Тобчи», он был пойман и убит.

«Шара Туджи» в свою очередь весьма подробно описывает скитания Харгацуг-тайджи, искавшего спасения в бегстве из Монголии и обосновавшегося было у токмакского Ак-Мункэ-Баяна, где он и был в конце концов убит. Столь же подробно рассказывает автор «Шара Туджи» о том, как по приказанию Эсена пытались убить новорожденного сына Харгацуга, как его спасла от смерти мать младенца Сэцэг-бэйджи, дочь Эсена, привлекшая к этому делу ряд лиц, в том числе и ойратского латника Ухидэй-дайбу. Но «Шара Туджи» ни слова не говорит о военных предприятиях Эсена, о его походе на Токмак и против дзурчитов, о войне с Китаем, о пленении императора Чжу Ци-чжэня. «Шара Туджи» заканчивает свой рассказ об Эсене указанием на Алаг и Чинсана из ойратского правого крыла, напавших на Эсена, заставивших его бежать, и сообщает, что Эсен был убит восточным монголом по имени Баху.

Саган-Сэцэн, автор «Эрдэнийн Тобчи», не вносит ничего нового в историю Эсена по сравнению с летописью «Алтан Тобчи», рассказ которой о военных походах Эсена он с большой точностью воспроизводит. Из «Шара Туджи» Саган-Сэцэн взял изложение истории спасения малолетнего сына Харгацуг-тайджи.

Зато много важного и интересного сообщает нам «Мин ши». Этот источник прослеживает процесс сосредоточения власти в руках Тогона и особенно в руках его сына Эсена. Оба они, хотя и не были формально ханами и выполняли лишь роль первого министра при хане — потомке Чингисхана, фактически все более оттесняли ханов на задний план, превращая их в номинальных правителей Монголии. Реальным носителем власти был уже Тогон, но в гораздо большей степени им стал Эсен.

Много места «Мин ши» уделяет походу Эсена против Китая, завершившемуся пленением императора. Этому походу предшествовали годы постепенного увеличения требовательности ойратских правителей к пекинскому правительству. «Поведение Эсеня по отношению к китайскому двору никогда не отличалось особенной обходительностью, но в прежнее время он соблюдал, по крайней мере, некоторые формы приличия; так, посланцы его приходили с данью лишь в определенные сроки и число их было ограничено 80 человеками, теперь же они стали являться целыми полчищами и численность их доходила до 2000 и более человек».

Подобные посольства причиняли немало беспокойств минскому Китаю и его правительству, прибывая в Пекин из всех районов Монголии в разное время и в весьма многочисленном составе, приводя с собой скот и требуя за него соответствующих даров. Авторы «Мин ши» жалуются, в частности, на урянхайских монголов, которые одно время стали посылать столь частые и многолюдные посольства, что вынудили императора издать специальный указ, требовавший, чтобы посольства прибывали «лишь в особо торжественных случаях или же при неотложной надобности и должны были состоять из 3—5 человек». Но такие ограничения не устраивали кочевых соседей Китая, особенно их богатую и знатную верхушку, и толкали их на путь вооруженных вторжений.

Так действовал и Эсен, причем его претензии к Китаю росли по мере роста его могущества. «Мин ши» рассказывает: «Нуждаясь при своих постоянных перекочевках в запасном провианте, он послал требование о присылке его пограничным китайским властям». В 1448 г. Эсен отправил в Пекин посольство, состоявшее из 3 тыс. человек. Китайские власти его не приняли. В ответ на это Эсен в 1449 г. выступил в поход против Китая.

Важно отметить, что То-то-бу-хуа (Дайсун-хан), если верить «Мин ши», был против этого похода. По сообщению китайских хронистов, хан заявил Эсену: «Все — наши одежда и пища даны нам великими минцами, как же можно выказать им такую черную неблагодарность?». В этих словах мы видим признание того факта, что монгольская экономика находилась в большой зависимости от китайского земледелия и ремесленного производства, что война с Китаем могла лишь ухудшить экономическое положение монгольских феодальных владений.

В 1450 г. по инициативе Эсена начались переговоры о мире между монголами и китайским правительством. Ход этих переговоров в изложении «Мин ши» представляет исключительный интерес, раскрывая истинную подоплеку войны. Китайский посол Ян-шань говорил Эсену: «Вы, тайши, посылали по два раза в год посольство с данью; число посланцев ваших доходило до трех тысяч человек, и все они были награждаемы несметным количеством золота и шелковых материй; каким же образом могли вы выказать столь черную неблагодарность?» Эсен на это ответил: «Зачем же вы уменьшили цены на лошадей и зачем часто отпускали негодный, порченый шелк? Кроме того, многие из моих посланцев пропадали без вести и вовсе не возвращались домой, и вы ежегодно уменьшали отпускаемые им награды». Отстаивая свои позиции, китайский посол Ян-шань сказал: «Не мы виноваты в том, что приходилось давать вам менее, чем следовало за лошадей, а вы же сами, так как с каждым годом вы приводили их все больше и больше. Мы не желали отклонять ваших приношений, но не имели возможности уплачивать за все полностью, а потому поневоле должны были уменьшить цену. Что же касается того, что вам часто отпускали порченый шелк, то в этом виноваты казенные поставщики... Ведь нельзя же винить вас самих, тайши, если иногда среди поставляемых вами лошадей попадали никуда не годные клячи». Приведенный нами диалог дает достаточно ясное представление об организации торговли Китая с его кочевыми соседями, о решающем значении торгового обмена во взаимоотношениях Монголии и Китая, об отношениях между покупающей и продающей сторонами. Речи Ян-шаня позволяют заключить, что тогдашний китайский рынок не мог поглотить ежегодно увеличивавшееся количество скота, пригонявшегося в Китай из Монголии. А так как Китай, как мы уже говорили, был в это время единственно возможным для Монголии рынком, то недостаточная его емкость не могла не оказывать влияния на внутреннюю жизнь ойратского общества и на внешнюю политику его господствующего класса.

2. ВНУТРЕННЕЕ И ВНЕШНЕЕ ПОЛОЖЕНИЕ ЗАПАДНОЙ МОНГОЛИИ ВО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ XV — ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЕ XVI в

Правление Эсен-хана является важной вехой в истории Монголии. Опираясь на мощь объединенных под его властью ойратских владений, он выступил в роли объединителя всей страны, подавляя силой сопротивление противников. В основе его политики, разумеется, лежали своекорыстные интересы окружавшей его феодальной верхушки, стремившейся к расширению сферы феодальной эксплуатации, к умножению своих богатств за счет грабежа соседей, к созданию наиболее выгодных условий торговли с Китаем и другими земледельческими странами. Но объективно деятельность Эсен-хана независимо от его субъективных планов и стремлений соответствовала интересам развития Монголии, ибо преодоление феодальной раздробленности и создание объединенного монгольского государства с достаточно сильной центральной властью было важнейшим условием и предпосылкой развития. И ему удалось на какое-то время создать такое объединенное государство, однако недолговечное, не пережившее своего создателя и распавшееся немедленно после его смерти.

Бурные события периода правления Эсен-хана, когда политический центр Монголии переместился с востока на запад, в ставки ойратских князей, привлекали внимание русских и зарубежных исследователей. Большая часть этих ученых, как мы уже говорили, приписывала Эсен-хану стремление восстановить империю, подобную чингисхановой, и искала причины борьбы ойратов с восточными монголами не в противоречиях экономических и политических интересов их феодальных верхушек, а в различиях их психологии, рассматривая эту борьбу как вековечную, каждодневную и непримиримую, исключавшую какое-либо сотрудничество, компромиссы и примирение. Нам представляется, что приведенные выше материалы и показания источников убедительно опровергают эти утверждения.

Большинство русских и зарубежных исследователей обычно отмечали, что со смертью Эсена закончился период ойратской гегемонии в Монголии, а сами ойраты перестали жить исторической жизнью и «исчезли в безвестность».

Н. Бичурин, например, писал, что со смертью этого ойратского деятеля умерло и могущество ойратов, закончился «первый, хотя краткий, но блистательнейший период Чжуньгарского ойратства. С падением Эсеня ойраты не в силах были поддержать своего влияния на Монголию; они принуждены были отказаться от участия в общих делах целого народа и ограничили круг действий своих пределами собственных владений. По сей причине внутренние происшествия их от Эсеня до Хара-хулы, в продолжение 150 лет, малоизвестны». По мнению Н. Бичурина, промежуток в полтора столетия «ойраты провели в отдохновении после бурного потрясения могущества своего. Посему-то с половины XV до XVII века история их почти ничего в себе не содержит, кроме имен некоторых ханов и владетелей поколений — без означения даже лет их царствования».

Известный русский востоковед В. Григорьев утверждал, что после блестящего периода Эсена ойраты (он их называл калмыками) в течение 150 лет, т.е. до самого конца XVI в., не участвовали в делах остальной Монголии.

В. Успенский, как и Н. Бичурин, называл первую половину XV в. героическим периодом истории ойратов, закончившимся со смертью Эсена, после чего центр общемонгольской жизни переместился на юг, в районы Чахара, куда была перенесена и ставка хана Монголии.

Г. Грум-Гржимайло, обобщая историю восточных монголов и ойратов после эсеновского периода, писал: «Такая непрочность ханского престола сопровождалась процессом децентрализации власти, усилением родовых старшин и распадением монгольских племен. Такого распадения не избегли даже ойраты: часть их ушла на р. Гань-Гань, имея во главе сына Эсеня Хорхудая, часть же откочевала в Хами». В другом месте Г. Грум-Гржимайло отмечал: «Со смертью Эсеня кончилось на время и политическое могущество ойратов; на сцену вновь выступили восточные монголы, которым удалось свергнуть ненавистное иго, наложенное на них Тогоном».

Аналогичным было мнение исследователя истории и этнографии калмыков А. Попова. «Чжунгарцы, — писал он, — еще в половине XV столетия, по падении дома Чоросского, разъединившись с восточными монголами, начали жить своей внутренней жизнью, независимо от своих единоплеменников. Они не принимали тогда никакого участия в войнах между Китаем и халхасцами; им нужен был отдых после сильных потрясений, которые беспрерывно одни за другими следовали и наконец со смертью Эсеня (1453) нанесли роковой удар их могуществу. В этот промежуток времени, продолжавшийся около 150 лет, они, удалившись от шума военного, вступили в торговые сношения с подвластными им восточными туркестанцами».

А. Позднеев в свою очередь писал: «Находясь под управлением чингис-ханидов, ойраты были ничтожны до тех пор, пока в половине XV в. в среде их не появился предприимчивый и деятельный Эсень... Со смертью Эсеня этот короткий, но блистательнейший период жизни ойратов кончился: они снова раздробились на отдельные поколения, снова сделались бездеятельны и незначительны. Так прошло полтораста лет, пока в начале XVII в. не явились у них новые предводители».

Г. Ховорс, подобно русским востоковедам старой школы, также утверждал, что смерть Эсена положила предел героическому периоду истории западных монголов.

Таким образом, с полной ясностью вырисовываются общие и наиболее характерные взгляды старой русской и зарубежной литературы на историю ойратов второй половины XV — первой половины XVI в.: чрезмерное преувеличение личной роли Эсен-хана, которому приписывалось значение чуть ли не единоличного творца ойратской истории того времени, а также роли и значения вооруженной борьбы между ойратами и восточными монголами, изображение ее как непрерывной, непримиримой, имевшей якобы главной целью установление господства первых над вторыми; неправомерное противопоставление эсеновского периода ойратской истории послеэсеновскому. Первый характеризовался как героический, а второй — как исторически пустой и бессодержательный, как период «отдохновения» от бурных событий первого периода; поверхностно анализировались и обобщались факты; подлинные причинно-следственные связи не были раскрыты.

Как же в действительности развивалась история ойратских феодальных владений после крушения державы Эсен-хана?

«Алтан Тобчи» рассказывает, что после смерти Эсена на ханский трон был посажен семилетний сын Дайсун-хана Молон, которого сменил Мандугули. Мандугули умер в год свиньи (1467), и престол перешел к Баян-Мункэ-Болхо-джинонгу, матерью которого была одна из жен Мандугули, дочь ойратского Бэгэрсэн-тайши. Но и этот хан скоро умер. Правительницей Монголии стала знаменитая Мантухай-сайн-хатунь, энергично взявшаяся за новое собирание монгольской земли, которое она начала с борьбы против ойратских князей. В обстановке еще не закончившейся войны против ойратов на ханский трон был посажен семилетний Бату-Мункэ, вошедший в историю под именем Даян-хана. В годы его правления было завершено начатое Мантухай-сайн-хатунь объединение всей Монголии, во главе которой оказался Бату-Мункэ-Даян-хан. Он подчинил своей власти не только всех восточномонгольских, но и ойратских князей. Последние верой и правдой служили Даян-хану в течение всех лет его правления. Автор «Алтан Тобчи», рассказывая о походе Даян-хана против туметов, сообщает, что среди влиятельных военачальников ханских войск находился ойратский полководец Сегус, сыгравший важную роль в успешном исходе этой кампании. Он выбрал место предстоящего сражения и убедил хана в его преимуществах. Сражение закончилось крупной победой Даян-хана, который щедро наградил участников похода, в том числе и Сегуса, издав указ об освобождении его и его потомков от податей и повинностей.

Таковы данные «Алтан Тобчи» о послеэсеновском периоде ойратской истории, которую этот источник прослеживает до начала второй половины XVI в. О дальнейших событиях ойратской истории «Алтан Тобчи» молчит. Хроника ограничивается туманным сообщением о покорении ойратов туметским Алтан-ханом, не указывая ни времени, ни места, ни других обстоятельств, связанных с этим событием.

«Шара Туджи» излагает события несколько иначе. По данным этого источника, ханом Монголии после смерти Эсена стал Мэргус, сын Дайсун-хана, возведенный на престол своей матерью Самор-Дайху под именем Угэгту-хана. Воцарению Мэргуса предшествовал поход против ойратов, организованный его воинственной матерью, нанесший ойратам серьезное поражение. Вернувшись из похода, Самор-Дайху возвела своего малолетнего сына на ханский трон. Но ханствовал Мэргус недолго. Через год он был убит и заменен Молон-ханом, который через два года тоже был убит. Молон-хана сменил на престоле его дядя Мандугули, матерью которого была ойратская княгиня, жена восточномонгольского Ачай-тайджи. У Мандугули, был соправитель — его племянник Баян-Мункэ-Болхо-джинонг, которого, как об этом говорилось выше, в младенческом возрасте намеревался убить Эсен. Баян-Мункэ-Болхо-джинонг избежал смерти благодаря помощи четырех сановников, доставивших ребенка в Восточную Монголию к Мандугули. Последний щедро наградил лиц, участвовавших в спасении ребенка, в том числе ойратского Ухидэй-дайбу, пожаловав им привилегии дарханов.

Сыном Баян-Мункэ-Болхо-джинонга был Бату-Мункэ, родившийся в год дерева — обезьяны (1464). Когда Бату-Мункэ исполнилось семь лет, его женой стала Мантухай-сайн-хатунь. В год тигра (1470) она возвела мужа на ханский трон, затем выступила в поход против ойратов и подчинила их власти Бату-Мункэ-Даян-хана, навязав при этом ряд законов и правил, подчеркивавших их неравноправное, зависимое от всемонгольского хана положение. Даян-хан умер в год зайца (1543), после непрерывного 74-летнего управления страной. Одна из его жен, княгиня Гуши-хатунь, была дочерью ойратского сановника Кэрия-Худжигэра.

Автор «Шара Туджи», как мы видим, не подтверждает сведений «Алтан Тобчи» о деятельности ойратского военачальника Сегуса и даже не упоминает его имени, но зато более подробно излагает события, предшествовавшие воцарению Даян-хана, Что касается «Эрдэнийн Тобчи», то его автор в основном и главном повторяет «Шара Туджи», не внося в изложение истории ойратов второй половины XV в. ничего нового и оригинального.

Таковы сведения монгольских источников об ойратах в послеэсеновское время. При всей их скудости из них явствует, что взаимоотношения ойратских и восточно-монгольских феодалов в указанное время существенно и принципиально не отличались от взаимоотношений в первые десятилетия XV в. В течение почти целого столетия после Эсена, как и до него, связи между восточными и западными монголами были достаточно тесными и разносторонними. Вооруженные конфликты, как и раньше, перемежались разнообразными проявлениями сотрудничества и дружбы, равно как и брачными союзами. Отметим, кстати, что Даян-хан — последний общепризнанный всемонгольский хан — был правнуком Эсен-хана ойратского. В рассмотренных нами монгольских источниках нет ничего, что могло бы подтвердить позицию тех исследователей, которые видели во взаимоотношениях восточных и западных монголов второй половины XV в., как и первой, одну лишь непримиримую вражду, взаимную ненависть и т.п.

Летопись Минской династии дает возможность более ясно представить общую обстановку, сложившуюся в Монголии после смерти Эсен-хана. «Мин ши» отмечает, что с 60-х годов XV в. появилась большая независимость друг от друга правителей местных феодальных владений в Монголии. В этом замечании нельзя не видеть отражения тех глубоких социально-экономических сдвигов, которые происходили в стране, в первую очередь дальнейшего усиления экономических и политических позиций местных владетельных князей, становившихся единственными и наследственными собственниками своих земельных угодий. На этой основе усиливалось их сопротивление централизаторским стремлениям ханской власти, углублялась феодальная раздробленность; вместо одной, общей для всей Монголии внутренней и внешней политики, проводимой всемонгольским ханом, появился, если можно так сказать, целый ряд монгольских политик, инициаторами и проводниками которых были местные владетельные князья. Именно это, на наш взгляд, имеет в виду «Мин ши», говоря как о новом явлении о независимости каждого монгольского местного правителя от других таких же правителей.

Но общим и наиболее важным в политике всех монгольских князей по отношению к Китаю по-прежнему оставался вопрос об условиях торговли и о рынках вообще. Решение его наталкивалось, как и раньше, на трудности, связанные с ограниченной емкостью китайского рынка, спрос которого не покрывал непрерывно возраставшее предложение монголами скота и продуктов скотоводства. Д. Покотилов, комментируя соответствующие показания «Мин ши», писал: «Уже ранее, т. е. в начале XV в., были устроены в пределах военных поселений рынки, на которые местные монголы могли приводить своих лошадей и получать от китайцев необходимые для них предметы, как-то: хлеб, одежды и разную утварь. Торг этот был не вольный, а носил унизительный для китайцев характер, так как они обязывались принимать лошадей по известной, заранее определенной цене, причем оценка делалась чрезвычайно высокая, двойная и даже тройная против того, что лошади действительно стоили... рынки эти открывались правителями Срединной империи каждый раз по принуждению, причем открытие их ставилось монголами в виде необходимого условия мира». В этой же связи Д. Покотилов сообщал об указе императора Чжу Чжан-цзи, изданном в 1429 г., в котором прямо говорилось, что «учреждение рынков в Восточной Монголии делалось исключительно с благотворительной целью, дабы кочевники не нуждались в предметах первой необходимости».

«Мин ши» сообщает, что после смерти Эсена в Монголии выдвинулся сановник Болай, начавший переговоры о мире с правительством Китая и добивавшийся от него признания прав монгольских князей регулярно посылать в Пекин посольства определенной численности и по определенному, выгодному для монголов маршруту. Что же касается ойратов, то они, по словам «Мин ши», в течение некоторого времени после смерти Эсена продолжали самостоятельно сноситься с Китаем, направляя туда посольства и торговые караваны. «С возрастанием же могущества Болая они были отрезаны от Срединной империи сплошной стеной восточных монголов, с которыми у них происходили неоднократные столкновения».

Вполне возможно, что авторы «Мин ши» имеют в виду столкновения, происходившие в период между смертью Эсена и укреплением власти Даян-хана и о которых упоминают монгольские источники. В эти именно годы, как известно, началось перемещение центра монгольской политической жизни с берегов Толы, Орхона и Керулена на юг, в районы Чахара, куда была перенесена и ставка всемонгольского хана. Одновременно с этим началось проникновение восточных монголов в степные районы Ордоса и Кукунора, ставшие в дальнейшем местом их постоянного обитания. В результате западные монголы оказались совершенно отрезанными от рынков Китая, что не могло не вызвать с их стороны попыток прорвать окружение и обеспечить себе свободный доступ на восток. Но в этой борьбе ойраты потерпели поражение. Их связи с Китаем на целых полтора-два столетия полностью прервались. Вот почему китайские источники времен Минской династии прослеживают историю ойратов лишь до 70-х годов XV в.; о событиях XVI и трех четвертей XVII в. мы в этих источниках, равно как и в источниках начала Цинской династии, не находим никаких указаний.

Сначала, как мы видим, прервали повествование об ойратах монгольские летописцы, а потом замолчали и китайские. В нашем распоряжении остались лишь тюрко-язычные источники. Для столетия, охватывающего вторую половину XV и первую половину XVI в., эти источники являются единственными, в какой-то мере заполняющими разрыв, явившийся следствием того, что старые монгольские и китайские источники закончили, а новые — монгольские, китайские, ойратские, калмыцкие и русские — еще не начали фиксировать события ойратской истории. Тюркоязычная литература, как мы покажем ниже, убедительно свидетельствует об ошибочности позиции Н. Бичурина и других исследователей, утверждавших, что в послеэсеновское время ойраты сошли с исторической арены, перестали играть активную роль в истории и канули в безвестность. В действительности изменилось лишь направление их внешнеполитической активности. Отрезанные от Китая, потерпевшие поражение в борьбе за выходы на восток, ойраты стали весьма активной силой на западе и севере, в Восточном Туркестане, степях Дешт-и-Кипчака и Средней Азии, оказав значительное влияние на сложные исторические события, происходившие в этом районе.

Важнейшие из событий того времени были связаны с завершением процессов формирования узбекского и казахского народов, боровшихся за создание и укрепление своей государственности, за развитие своей культуры и экономики. Эти процессы были связаны с борьбой против династии Джагатаидов, еще державшей в своих руках Мавераннахр и Могулистан, где оазисы старинной земледельческой культуры сосуществовали с кочевым скотоводческим хозяйством степей; внешним проявлением указанных исторических процессов была сложная борьба за свержение одних и утверждение других правителей и династических групп, за господство над торговыми путями, за обладание важными экономическими и культурными центрами.

В середине XV в. в Дешт-и-Кипчаке резко обострилась династическая борьба. Побежденные бежали на северо-восток, к границам Могулистана, правители которого оказали им поддержку и отдали во владение Чуйскую и Таласскую долины, где в 60-х годах XV в. была заложена основа первого в истории казахского феодального государства. Ханы Могулистана, не заинтересованные в укреплении складывавшегося узбекского государства, оказывали казахской знати некоторую помощь. На рубеже XV и XVI вв. узбекские феодалы овладели оседлыми районами Средней Азии, где в дальнейшем сложились и получили развитие различные узбекские феодальные ханства. Узбекско-казахская борьба продолжалась в течение всей второй половины XV и в XVI в. В этой борьбе важнейшее значение имело стремление сторон захватить, закрепить за собой сыр-дарьинские города Сыгнак, Сайрам, Туркестан и т. д., являвшиеся центрами меновой торговли кочевников с оседлыми земледельцами и ремесленниками Средней Азии. Жизненная необходимость обеспечения бесперебойного обмена излишков скотоводческой продукции на продукты земледелия и городского ремесла подогревала стремление казахской знати к овладению этими городами. Но ее усилия наталкивались на сопротивление узбекских феодалов, не желавших допускать казахов на рынки указанных городов.

Необходимость концентрации всех сил и средств казахских феодалов для борьбы против Абулхаир-хана узбекского, а затем против Шейбани и шейбанидов объясняет тот факт, что с другими своими соседями они в то время поддерживали мирные и добрососедские отношения. Так было и с ойратами, отношения с которыми целое столетие не были омрачены конфликтами.

Но если между казахскими феодалами и Могулистаном, с одной стороны, казахскими феодалами и ойратами, с другой — в течение второй половины XV и первой трети XVI в. сохранялись добрососедские отношения, то этого нельзя сказать о взаимоотношениях ойратов и Могулистана, который в середине XV в. разделился на восточную часть с центром в Турфане и западную с центром в Кашгаре; они фактически были друг от друга независимы, часто враждовали и объединялись только для борьбы против общего противника — складывавшегося узбекского государства. В этой обстановке ойраты были той силой, к помощи которой прибегали боровшиеся в Могулистане группировки, облегчая ойратским феодалам достижение их собственных целей, сводившихся к овладению торговыми путями и военной добыче за счет соседей.

Источники единодушно отмечают начавшееся в середине XV в. усиление Восточного Могулистана с центром в Турфане. Между турфанскими правителями и ойратскими князьями развернулась длительная борьба, сопровождавшаяся частыми войнами. В 1452 г., еще при жизни Эсена, ойраты предприняли большой поход против Могулистана. В этом походе, закончившемся в 1455 г., уже после смерти Эсена, ойратские войска прошли через всю территорию Могулистана и вторглись в Семиречье, откуда повернули на юг. Двигаясь долиной Сыр-Дарьи, они достигли рубежей Мавераннахра, разграбили Ташкентский и другие оазисы, после чего повернули обратно. В это время правителем Восточного Могулистана был Эсень-буга (1446—1461), сын Увейс-хана, о котором мы говорили выше. Заслуживает внимания сообщение источников об ойратском посольстве, прибывшем в 1459 г. в Герат к султану Абу-Сеиду.

Одним из важных объектов ойрато-могулистанской борьбы был Хамийский округ, обладание которым оспаривали три силы: Могулистан, ойратские феодалы и Китай. Расположенный на главном торговом пути, связывавшем Китай со странами Запада, Хами играл роль дверей, открывавших и закрывавших вход в Китай. Особая роль Хами была причиной многочисленных войн, которые с древних времен вел Китай, жизненно заинтересованный в прочном обладании этим районом. Но именно поэтому Хамийский округ во все времена привлекал к себе внимание кочевых и оседлых обитателей Восточного Туркестана. В конце XIV — начале XV в. правителями Хами были потомки императоров Юаньской династии. В 20-х годах XV в., как об этом говорилось выше, округом Хами владели ойраты, которых затем вытеснили турфанцы.

Против Турфана в середине XV в. выступил Китай. Трехсторонняя борьба за Хами приняла затяжной характер; она длилась с переменным успехом на протяжении всего XV столетия.

В 1470 г. войска могулистанского хана в очередной раз овладели Хами и напали на ойратские кочевья, захватив в плен около 10 тыс. ойратов. В ответ на это ойраты в 1472 г. вторглись в Могулистан, разгромили на берегах Или армию хана Юнуса (1466—1496), пере правились через реку и преследовали своего противника до берегов Сыр-Дарьи.

Борьбу против ойратов продолжил сын Юнуса Ахмед-хан (1496—1504), прозванный за частые сражения и стычки с ойратами «Аладжи-хан» (алаху — убивать, аладжи — убийца; здесь в смысле «истребитель ойратов»). Преемник Ахмеда Мансур-хан (1504—1544) в свою очередь ревностно продолжал ставшую традиционной борьбу за Хами и против ойратов. В 1513 г. он снова захватил Хамийский округ, но через пять лет ойраты пошли войной против Мансур-хана. Война закончилась примирением, результатом которого явилось совместное нападение на китайский город Су-чжоу. Но мир этот длился недолго. В 30-х годах XVI в. могулистанские войска нанесли сокрушительное поражение ойратам, вынудив многих из них покинуть родные кочевья и бежать на юг, в степные районы Кукунора. К этому времени здесь уже успел обосноваться восточно-монгольский тайджи Ибири и его союзники, бежавшие в Кукунор в 1509 г. после неудачного мятежа против Даян-хана.

К середине XVI в. Могулистан стал клониться к упадку. Против него поднялись новые силы — узбеки, начавшие освобождение оазисов и городов Средней Азии от могулистанских и тимуридских наместников и гарнизонов и приступившие к созданию и укреплению собственной государственности. Внутри Могулистана начали обостряться противоречия, участились вспышки междоусобной борьбы, к участию в которой борющиеся группировки приглашали ойратских князей. Тюркоязычные хроники полны описаниями таких случаев. Известно, например, что сын и преемник могулистанского хана Мансура Шах-хан (1545—1570) погиб в одном из сражений с ойратами.

Ойратские феодалы, как правило, удовлетворяли просьбы о помощи, с которыми к ним обращались враждовавшие в Могулистане феодальные клики, ибо это давало возможность без больших усилий поживиться за счет богатств могулистанской аристократии и главным образом за счет народных масс этого распадавшегося ханства.

Заслуживает внимания рассказ «Тарих-и-Рашиди» о восстании турфанского правителя Абд-ар-Рахима против хана Кашгарии Мухаммеда. Для подавления восстания был приглашен один из ойратских князей. Последний, подступив со своим войском под стены Турфана, разграбил его окрестности, а затем заключил соглашение с Абд-ар-Рахимом и дал ему в жены свою дочь; от этого брака родился сын Абдаллах, ставший впоследствии правителем Кашгара (1570—1598).

Как мы уже отмечали, взаимоотношения казахов и ойратов в течение почти целого столетия были мирными и добрососедскими. Положение резко изменилось в 30-х годах XVI в., когда началась двухвековая борьба между ойратскими и казахскими феодалами. Какие обстоятельства обусловили переход от мирных отношений к вооруженной борьбе, что лежало в основе ойратско-казахского антагонизма, — не вполне ясно. Известные нам источники не дают материалов для решения этих вопросов. Можно лишь предполагать, что немалую, возможно решающую, роль играли как стремление обеих сторон расширить свои пастбищные территории за счет соседа, так и стремление ойратских феодалов захватить в свои руки сырдарьинские города и подходы к ним. В пользу этого предположения говорит свидетельство известного английского купца и путешественника Дженкинсона, который в 1557 г. пытался проехать из Средней Азии в Китай, но не смог этого сделать из-за войны между казахами и ойратами. По словам этого путешественника, причиной войны был спор из-за обладания Ташкентом. Известно лишь, что в середине и второй половине XVI в. казахские ханы получили перевес в борьбе против ойратских князей, ослабленных поражениями, понесенными от ханов Могулистана, и внутренними раздорами. Русский посол Данила Губин, отправленный в 70-х годах Иваном IV в ногайские улусы, доносил в Москву, что, по полученным сведениям, казахи весьма сильны и подчинили своей власти ойратов. Возможно, что автор «Тарих-и-Рашиди» имел в виду наряду с другими обстоятельствами победы казахов над ойратами, когда писал: «Эпохой, с которой началась собственно власть султанов казацких, надобно считать год 870 (1465/6); впрочем, бог лучше знает».

Что же касается взаимоотношений ойратов и восточномонгольских ханов и князей в середине и второй половине XVI в., то о них можно судить лишь по тем немногим сведениям, которые содержатся в местных китайских хрониках северо-западных провинций Китая, использованных В. Успенским, Э. Бретшнейдером и Л. Шрамом. Во второй половине XVI в. в Восточной Монголии усилилась миграция населения на юг и юго-запад, главным образом в Ордос и Кукунор, «в поисках, — как говорит Г. Грум-Гржимайло, ссылаясь на китайские источники, — за водой и хорошими пастбищами». Решающую роль в этом играл Алтан-хан туметский, совершавший частые опустошительные набеги в пределы Китая, пока не добился легализации торговли между своими владениями и Минской империей и открытия рынков. Алтан-хан посадил правителями Ордоса и Кукунора своих сыновей.

В то же время в Кукунор стали проникать ойраты, вытесненные из их кочевий могулистанскими и казахскими противниками. Участившиеся набеги ойратских правителей на районы Сучжоу и Ганьчжоу угрожали позициям восточномонгольских ханов и князей в Кукуноре и Ордосе. Это вызвало новые вооруженные столкновения между восточными и западными монголами. Первое из них произошло в 1552 г., когда против ойратов выступил Алтан-хан. Исход столкновения по-разному освещается китайскими источниками и автором «Эрдэнийн Тобчи». Первые утверждают, что ойраты одержали победу над Алтан-ханом и принудили его отступить из Ганьсу к оз. Кукунор, тогда как второй говорит, что Алтан-хан разгромил ойратов, захватил улус хойтского правителя Мани-Мингату, его двух детей и жену, вынудив остатки данной ойратской группировки бежать к озерам Зайсан и Балхаш. Трудно сказать, которая из этих двух версий верна. Учитывая, однако, общую обстановку в Монголии того времени и события, последовавшие за сражением 1552 г., приходится признать более вероятной версию «Эрдэнийн Тобчи». В пользу этого предположения говорит и глухое упоминание автора «Алтан Тобчи» о покорении ойратов Алтан-ханом, который таким образом якобы отомстил им за Эльбек-хана, Адай-хана и Дайсун-хана. Но когда, где и как Алтан-хан покорил ойратов, автор «Алтан Тобчи» не говорит.

В 1562 г. против ойратов выступил правитель Ордоса Хутухтай-Сэцэн-хунтайджи, разгромивший на Иртыше кочевья торгоутов. Через 10 лет, в 1572 г., этот же Хутухтай-Сэцэн-хунтайджи, узнав, что его двоюродный брат Баян-Батур-хунтайджи воюет против ойратов, присоединился к нему и вместе с ним разгромил и подчинил хойтов, батутов и чоросов.

Середина и начало второй половины XVI в. были наиболее тяжелым временем в истории ойратов.

3. НЕКОТОРЫЕ ВОПРОСЫ ОБЩЕСТВЕННОГО СТРОЯ ОЙРАТОВ В XV—XVI вв.

Сведения «Алтан Тобчи», «Шара Туджи» и «Эрдэнийн Тобчи», а также китайской династийной хроники «Мин ши» дают нам основание считать установленным, как о том говорилось выше, что в конце XIV — первой половине XV в. ойраты представляли собой не только этническую, но и политическую общность — западную ветвь монгольской народности, основное население объединенного ойратского феодального владения. В этот период ойраты, как и все монголы, разделялись на тумены, тысячи, сотни и десятки, удачно сочетавшие военно-административные и социально-экономические принципы организации монгольского феодального общества. Каждый тумен и каждая тысяча были как определенными воинскими единицами, так и типичными феодальными владениями; тот, кто командовал воинской единицей, был вместе с тем и феодальным владыкой. Непосредственные производители зависели от него экономически, несли в его пользу целый ряд феодальных поборов и повинностей и подчинялись ему как воины военачальнику. Военачальник, послушный воле главнокомандующего (коим обычно был верховный правитель, хан), относился к нему как вассал к своему сюзерену. Стадия родо-племенной организации ойратского общества была давно пройдена.

Вторая половина XV в. положила начало иному типу организации ойратского общества. Место туменов и тысяч стали занимать особые группировки ойратов, получившие в литературе названия «поколения», «роды» или «племена» хошоутов, джунгаров, дэрбэтов, хойтов, торгоутов и т. д. Эти новые образования с течением времени начали выдвигаться на ведущее место в общественно-политической жизни ойратов, оттесняя на задний план старые тумены и тысячи.

Но чем же были эти образования, что можно сказать об их социально-экономической природе? Правомерно ли относить их к племенному или родовому типу объединений; как это делало большинство русских и зарубежных исследователей?

Вот вопросы, рассмотреть которые нужно в первую очередь. Все монгольские источники, начиная с «Сокровенного сказания» и «Сборника летописей» Рашид-ад-дина, неизменно повествуют об ойратах как о едином народе. «Сокровенное сказание», как и Рашид-ад-дин, ни разу не упоминает ни о хошоутах, ни о хойтах, ни о других составных частях ойратского общества, если не считать их деления на тумены. Под «джунгарами» они подразумевают в полном соответствии со значением этого слова не какую-нибудь определенную этническую группу, а любое объединение монголов, находящееся на левом фланге. Таких «джунгаров» оказывается в «Сокровенном сказании» и в летописях Рашид-ад-дина довольно много. Что касается дэрбэтов, то в «Сокровенном сказании» мы встречаем указание на самостоятельный род или племя (омок, обок) под названием «дэрбэт» (dorbed), родоначальниками которого были четыре сына легендарного Дова-Сохора. Трудно сказать, существует ли какая-либо преемственная связь между этими дэрбэтами и теми, которые под таким же именем появились во второй половине XV в. среди ойратов в Западной Монголии. В известных нам монгольских и калмыцких источниках нет данных, подтверждающих такую преемственность. Источники дают основание предполагать, что между дэрбэтами XIII в. и дэрбэтами послеюаньской эпохи нет никакой связи. Габан-Шараб, например, говорит, что дэрбэты и чоросы имеют общих предков.

Таково же мнение и другого летописца — Батур-Убаши-Тюмена. Приводимые этими авторами родословные таблицы позволяют заключить, что дэрбэты выделились из дома Чорос лишь при сыне Эсен-хана Бороайялху, т. е. не ранее начала второй половины XV в. Следует отметить, что и китайские источники считают дэрбэтов и чжунгаров (т. е. чоросов) выходцами из фамилии (иначе — омока) Чжо-ло-сы, т. е. Чорос. Столь же бездоказательными являются попытки вывести происхождение торгоутов от брата Чингисхана или от других его сподвижников. Первое упоминание о торгоутах в монгольских источниках относится к 1567 г. Не случайно Габан-Шараб, выходец из торгоутской аристократии, будучи добросовестным летописцем, осторожно и уклончиво говорит о происхождении своих предков, ссылаясь на отсутствие достоверных данных. Однако вопрос этот нельзя считать вполне выясненным.

Но если наиболее общим принципом организации ойратского общества до середины XV в. было его разделение на тумены и тысячи, то из этого не следует, что сами тумены и тысячи не делились на более дробные единицы. Об одной такой общественной единице очень определенно говорится в «Шара Туджи», где дважды отмечается факт принадлежности ойратского деятеля Хутхай-Тафу, о котором говорилось выше, к роду Чорос. Автор «Шара Туджи» пишет: «Эльбек-хаган велел Хутхай-Тафу из ойратского рода Чорос убить своего младшего брата». В другом месте наш летописец вновь отмечает: «Хутхай-Тафу из омока Чорос».

Можно считать, таким образом, вполне установленным, что в конце XIV — начале XV в. в одном из ойратских туменов существовал особый омок по имени Чорос, из рядов которого вышла плеяда известных ойратских деятелей от Хутхай-Тафу, Тогона и Эсена до Хара-Хулы, Батур-хунтайджи и преемников последнего.

Но существование омока Чорос дает все основания считать, что у ойратов были и другие омоки, подобные чоросскому. И в самом деле, автор «Шара Туджи» говорит, что в его время, т. е. в начале XVII в., ойраты делились на шесть омоков, что во главе дэрбэтского омока стоял Далай-тайши, что Байбагас был соправителем омока Уджиэт, Хутхайту владел омском Чорос, Дзу-чинсанг управлял багатутовским омском, а Хи-Мэргэн-Тэмэнэ — хэрэитовским. Источники, таким образом, свидетельствуют, что к началу XVII в. омоки полностью вытеснили традиционные монгольские тумены, тысячи и сотни.

Что такое омок, каково его социальное и экономическое значение, какую роль он играл в общественном строе ойратов в XV—XVII вв. и позднее?

Монгольские источники убеждают нас, что первоначально этот термин означал род, родовую общину, общину кровных родственников, коллективно владевших важнейшим средством производства — землей, пастбищными угодьями, и возглавлявшихся одним из старейших и наиболее почитаемых сородичей. «Сокровенное сказание», излагая историю монголов XII—XIII вв., часто употребляет слово «омок», говоря о предках, положивших начало существовавшим в те времена родовым общинам. Б. Владимирцов об этом писал: «Монгольский род — obox являлся довольно типичным союзом кровных родственников, основанным на агнатном принципе и экзогамии, союзом патриархальным с некоторыми только чертами переживания былых когнатных отношений, с индивидуальным ведением хозяйства, но с общностью пастбищных территорий... союзом, связанным институтом мести и особым культом». Но таким был древний монгольский омок — род. В эпоху Чингисхана эта родовая община в значительной мере уже утратила свои классические черты и разлагалась, уступая место другим, более сложным общественным институтам, подготовившим образование в начале XIII в. раннефеодального монгольского государства. Многочисленные данные, содержащиеся в монгольских источниках, главным образом в «Сокровенном сказании», позволили Б. Я. Владимирцову сформулировать следующий вывод: «В XII — XIII вв. то, что называлось obox — род, представляло собой сложное целое. Obox состоял прежде всего из кровных родовичей — владельцев, затем шли крепостные вассалы — unaqan bogol, затем „простые" прислужники — otolo bogol, jala'и. Род состоял, следовательно, из нескольких социальных групп. Можно говорить даже о двух классах, к высшему относились владельцы urux'и и наиболее видные и состоятельные unagan bogol'ы, к низшему — младшие крепостные вассалы и прислужники otole bogol'ы и jala'и. Одни были noyad, — "господа", другие xaracy — "черные", bogolcud — "рабы"».

В наши задачи не входит выяснение того, насколько нарисованная Б. Я. Владимировым картина внутренней жизни омока соответствовала реальным условиям XII — XIII вв. В советской исторической литературе Б. Я. Владимирцов не раз подвергался критике за преувеличение степени зрелости феодальных отношений в Монголии XII—XIII вв. Возможно, что эта критика не лишена оснований. Некоторые черты внутренней жизни омока, отмеченные Б. Я. Владимирцовым, следует, по-видимому, отнести не к XII—XIII, как это делает он, а к XIII—XIV или даже к XIV—XV вв. Но это нимало не колеблет той общей характеристики процесса становления и развития феодализма у монголов, которая дана Б. Я. Владимирцовым.

Невозможно, в частности, отрицать тот факт, что монгольский омок ко времени составления «Сокровенного сказания» и летописей Рашид-ад-дина уже мало походил на свой древний прообраз, что к этому времени он уже утратил многие первоначальные свои черты. Множество доказательств, подтверждающих это, приведено Б. Я. Владимирцовым. Дополнительное свидетельство серьезных изменений, происшедших внутри омока, мы видим в той небрежности, с которой автор «Сокровенного сказания» употребляет этот термин, применяя его к различным, иногда противоположным явлениям. Так, например, одни и те же этнические группы он часто называет то омоком, то аймаком, а иногда иргэном и омоком. Фамилия Ялавач, к которой принадлежал известный хорезмский купец Махмуд, перешедший на службу к Чингисхану, также представлена монгольским словом омок. Такое вольное обращение с термином возможно лишь при отсутствии прочно установленных норм и признаков, определяющих его содержание. Приведенные нами примеры свидетельствуют, что сам омок в описываемое время уже не был омоком в точном смысле слова, что за ним уже не скрывалась, как в древности, община кровнородственных семей со всеми присущими ей свойствами и признаками в области производственных отношений и внутреннего управления тогдашнего ойратского общества.

Обратимся теперь к монгольским и калмыцким источникам XVII—XIX вв. — к «Алтан Тобчи», «Шара Туджи», «Эрдэнийн Тобчи», биографии Зая-Пандиты, к «Сказаниям» Габан Шараба и Батур-Убаши-Тюмена, поищем в них материал для суждения о дальнейшей эволюции монгольского омока. Что говорят нам эти источники?

Как выясняется, все они, за исключением биографии Зая-Пандиты, более или менее подробно воспроизводят рассказы «Сокровенного сказания» об образовании омоков в древний период монгольской истории. Но ни один из них не отмечает ни одного случая образования какого-либо нового омока сверх тех, о которых говорит «Сокровенное сказание». Это приводит нас к выводу, что процесс родообразования у монголов, в том числе и у ойратов, в основном закончился до появления Чингисхана, хотя память об этом процессе была еще достаточно жива, что и нашло свое отражение в соответствующих разделах «Сокровенного сказания» и в летописях Рашид-ад-дина. В дальнейшем, в период империи и Юаньской династии, когда завершился процесс консолидации монгольской народности, поглотившей и растворившей остатки былой родоплеменной организации общества, ни о каких омоках в их первоначальном смысле не могло быть и речи. Авторам монгольских и калмыцких исторических сочинений XVII — XIX вв. просто нечего было говорить об омоках, ибо в их время таких омоков уже не было, да и память о них в народе уже стала стираться, а то и вовсе стерлась.

Если автор «Сокровенного сказания» для определения роли и значения той или иной этнической или социальной группы оперировал терминами омок, иргэн, аймак, улус, урук, ясун, часто смешивая и путая их, то в источниках XVII — XIX вв. мы уже не находим такого обилия более или менее однородных терминов. Авторы этих источников чаще всего пользуются термином улус — народ. Слово омок встречается здесь довольно редко и употребляется оно иногда в весьма оригинальном смысле. Так, например, авторы «Шара Туджи» и «Алтан Тобчи» говорят, что Буртэ-Чоно был родоначальником монгольского омока; в другом месте «Шара Туджи» сообщает, что отец одной из жен Чингисхана принадлежал к китайскому омоку У; в том же источнике сказано, что Чжу Юань-чжан, первый император Минской династии, происходил из китайского омока Чжу. Как видим, автор «Шара Туджи» вкладывает в понятие «омок» совершенно новое содержание; он называет омоком семью в, узком, индивидуальном смысле слова; фамилии китайских семей У и Чжу воспринимаются им как прозвания омоков. Возможно, что и Буртэ-Чоно выдается авторами «Шара Туджи» и «Алтан Тобчи» за первого носителя имени «монгол» и в этом смысле родоначальника монгольского омока.

Приведенные примеры дают нам основание заключить, что в XVII в. под словом омок подразумевалась уже не коллективно хозяйствующая община кровных родственников, не род в собственном смысле слова, а индивидуальная семья или группа индивидуальных семейств, связанных узами близкого кровного родства и ведущих обособленные хозяйства.

Мы не утверждаем, что процесс превращения омока-рода в омок-семью завершился к XVII в. во всей Монголии, но для нас несомненно, что процесс развивался именно в этом направлении и что к XVII в. он продвинулся далеко вперед.

Что же в таком случае представляли собой те шесть омоков, которые, по словам автора «Шара Туджи», существовали в его время среди ойратов — дэрбэт, уджиэт, чорос, багатут и другие? На наш взгляд, в указанное время эти омоки выступали как совокупность некоторого, сравнительно небольшого числа родственных индивидуальных семей, носивших соответствующие фамильные прозвания. Разумеется, эти шесть омоков были группами не простых, не аратских семей, а семей аристократических, семей феодальных правителей, они были ханскими и княжескими династиями, в которых аккуратно и строго велись родословные записи. Но если были такие аристократические омоки-семьи, то не могло не быть и других, менее аристократических. Их, видимо, и имеет в виду автор «Шара Туджи», говоря о хариятском Гуйлин-чи-багатуре, о тэлэнгутском Абдулла-Сэцэне, об оргу-тах, хонхиратах и т. д. Что касается аратских омоков-семей, то о них, простых тружениках, непосредственных производителях, объекте феодальной эксплуатации, источнике накопления и могущества феодальных господ, — о них автору «Шара Туджи» нечего было сказать. Он не видел в их деятельности ничего выдающегося, ибо они просто трудились, шли в походы и воевали во имя интересов, своих владык, неся бремя всех поборов, повинностей, тягот феодальных войн и усобиц. Вполне возможно, что омоки — семьи простых аратов — были вообще безымянными и не имели собственных прозваний. Какие события из жизни этих омоков могли привлечь внимание автора «Шара Туджи», если столетием позже Габан Шараб, работая над своим «Сказанием», пришел к заключению, что в делах и жизни даже таких омоков, как элеты, хойты, батуты и т. п., нет ничего заслуживающего упоминания, «ибо дела их ничтожны». Вот почему мы не находим в «Шара Туджи» сведений об аратских омоках.

Что касается других монгольских, а также калмыцких источников, то они в общем и главном повторяют и подтверждают сведения «Шара Туджи». Отметим, однако, что «Алтан Тобчи» проводит четкое различие между понятиями кость и омок, рассматривая первое как часть второго. Хроника, например, три раза в разных вариантах говорит о происхождении Чингисхана и устанавливает, что отец последнего принадлежал к кости Киот, входившей в омок Борджигин. Это указание надо, видимо, понимать в том смысле, что во второй половине XII в. ясун (кость) представляла собой уже в значительной мере обособившуюся из кровнородственной общины группу индивидуальных семей (в данном случае с фамильным именем Киот), но еще входившую в состав родовой общины, т. е. омока (в данном случае Борджигин). В дальнейшем в связи с быстро прогрессировавшим разложением омока как общины кровных родственников понятия кость и омок все более сближались, становились тождественными. Этим, на наш взгляд, объясняется тот факт, что слово омок в монгольских и калмыцких источниках XVII — XIX вв. появляется все реже и в конце концов вовсе исчезает. Габан-Шараб и Батур-Убаши-Тюмен, например, говоря в своих «Сказаниях» о происхождении и родственных связях древних и современных им монгольских и калмыцких ханов и князей, пользуются лишь двумя терминами — ясун и ок. Интересно отметить указание биографа Зая-Пандиты, что последний принадлежал" к кости хошутов; отоку Гуручин, а в этом отоке — к семейству Шангас. Как видим, в этом детальном описании происхождения выдающегося деятеля Джунгарии первой половины XVII в. не нашлось места слову омок. Его место занял оток, в основе которого, как всем известно, лежали не кровнородственные, а территориальные связи. По своему характеру оток представлял собой феодальное владение, ханский или княжеский удел, получивший в цинскую эпоху название хошун, хотя по своей внутренней сущности хошун ничем не отличался от отока. Ясно, что оток (или хошун) мог появиться лишь в условиях сравнительно развитого феодализма. Естественно поэтому, что в XI, XII и даже XIII вв. стоков не могло быть,, вследствие чего они были неизвестны автору «Сокровенного сказания» — вот почему в данном памятнике мы не находим этого термина. Но к XVII в. положение существенно изменилось. В общественной структуре монгольского (ойратского в частности) общества отоки заняли прочное положение, что нашло свое отражение на страницах «Алтан Тобчи», Шара Туджи» и других монгольских и калмыцких источников, где об отоках говорится часто и обстоятельно. Интересно отметить, что множество омоков, упоминаемых в «Сокровенном сказании», в позднейших источниках вступают как отоки Тякпкя например, судьба омоков Солонгут, Онгут, Ингигут, Холбон и других, являвшихся омоками в «Сокровенном сказании» и ставших отоками в «Алтан Тобчи». Нельзя не согласиться с Б. Я. Владимирцовым, относившим утверждение отоков в общественном строе монголов к XV в. и считавшим, что «группа кочевых аилов, объединенная тем, что занимала определенную территорию под свои раскочевки, группа, на которую распадались ulus'ы, или тумены (tumen), называлась отоком — otog. Оток в рассматриваемую пору и являлся основной социальной и хозяйственной единицей... Монгольский (в том числе, конечно, и ойратский. — И. З.) оток основывался именно на территориальном единстве». В другом месте Б.Я. Владимирцов писал: «Монгольский оток никак не был союзом кровных родственников, а его предводители, тайши и т. д., вовсе не были родовыми старейшинами... На оток (и аймак) можно смотреть как на кочевой феод (feodum), кочевую сеньёрию, основную феодально-домэниальную единицу». Теперь наконец мы можем ответить на ранее поставленный вопрос о том, что собой представляли объединения хошоутов, дэрбэтов, хойтов, торгоутов, багатутов и т. д., совокупностью которых являлось ойратское общество XV — XVII вв.

После всего изложенного становится очевидным, что эти объединения не были ни родовыми, ни племенными, что в их основе лежали не кровнородственные, а исключительно территориальные связи. Мы можем утверждать, что все эти объединения представляли собой крупные феодальные ханства — улусы, делившиеся на более мелкие княжества — отоки, которые в свою очередь делились на крестьянские аилы (группа индивидуальных семей) и индивидуальные семьи. Таким образом, мы могли бы сказать, что Зая-Пандита был выходцем из ханства Хошоутовского, отока Гуручинского, аила Шангасского. Помимо улусов, отоков и аилов население ойратской земли знало и такие организации, как аймаки и хотоны, но о них мы будем говорить в главе, посвященной сложившемуся Джунгарскому ханству.

Ойратские феодальные владения различались по численности населения, по числу составляющих их отоков и аилов, значительности занимаемой ими территории, по их экономической и политической мощи. Мы уже видели, что Габан-Шараб весьма пренебрежительно относился к багатутам, хойтам и некоторым другим ойратским владениям, удельный вес которых в политической жизни того времени был незначительным, что могло объясняться лишь их экономической и политической слабостью. Главную роль в исторических событиях XVI — XVII вв. играли улусы хошоутов, чоросов, дэрбэтов и торгоутов. Что касается багатутов, хойтов и других, то они, по-видимому, были поглощены более крупными и мощными отоками и улусами, вследствие чего с течением времени и вовсе, за исключением хойтов, перестали упоминаться в источниках.

Во главе улусов и отоков стояли наследственные правители, принадлежавшие к высшим аристократическим семьям, являвшимся или считавшим себя прямыми потомками братьев и ближайших сподвижников Чингисхана. Фактически они были правящими династиями, державшими в своих руках все отоки и аилы Западной Монголии. Ненасытная жажда обогащения толкала их на путь захватнических войн против соседей, равно как и на междоусобную борьбу за преобладание над другими улусами, за захват лучших пастбищных территорий, увеличение числа зависимых аилов, господство над торговыми путями и т. д. Мы могли бы согласиться с автором «Шара Туджи» и вместе с ним называть эти семьи, эти династии омоками с той, однако, оговоркой, что данные омоки объединяли лишь членов ханской или княжеской семьи, в руках которых находилась вся полнота экономической и политической власти над массой непосредственных производителей, что эти последние, находясь в экономической и политической зависимости от членов омока, сами в состав омока не входили.

Габан-Шараб, например, излагая легенду о божественном происхождении зюнгарских (т.е. чоросских) и дэрбэтских нойонов, устанавливает, что десять сыновей Аманая и четыре сына Домоная явились основателями джунгарского и дэрбэтского улусов, что они некогда вместе со своими подданными образовали эти улусы. Из этих слов следует, что улусы включали в себя не однородную массу близких и дальних кровных родственников, а господ и подвластных, эксплуататоров и эксплуатируемых, причем первые были членами правящего омока, вторые к омоку не принадлежали, они были простым народом, харачу. В другом месте Габан-Шараб рассказывает, как ойратские нойоны увеличивали число подвластных им аилов. По его словам, торгоутский Дайчин вначале имел всего 160 семей албату (алба — повинность, албату — несущие повинности, податные, зависимые), но потом довел их число до 100 тыс.; джунгарский Зориктухунтайджи имел соответственно 7 и 40 тыс.; торгоутский Лубсан — 7 и 8 тыс. и т. д. Приведенные примеры, а их число можно увеличить во много раз, свидетельствуют, что состав властвующего омока и преемственность власти в нем являлись постоянными и неизменными, а численный и персональный состав их улусов, т. е. подвластных членам омока аилов, был весьма изменчив. Члены омока относились к остальным членам улуса как помещики в странах Запада к подневольным крестьянам, как властвующий эксплуататорский класс к непосредственным производителям, как собственники основных средств производства к лишенным этих средств производства, как феодалы к зависимым крестьянам. Члены омока и остальные члены улуса были связаны узами не кровного родства, а отношениями господства и подчинения, основанными на том, что члены омока являлись монопольными собственниками и распорядителями всей земли улуса, всех пастбищных угодий, игравших роль главного средства производства кочевников-скотоводов.

Вопрос о земле и земельной собственности у монголов в эпоху феодализма в главных своих чертах был выяснен Б. Владимирцовым, который положил в основу своих выводов неоспоримые свидетельства первоклассных монгольских источников и летописей Рашид-ад-дина. Б. Владимирцов также доказал, что уже в XI—XII вв. монголы кочевали в пределах строго ограниченных территорий (нутугов), передвигались с пастбища на пастбище по вполне определенным маршрутам, перекочевывая с места на место в зависимости от сезона, травостоя и водоснабжения. В отличие от древних времен, когда пастбищные территории находились в коллективной собственности членов родовых общин, т. е. омоков, к XIII в. в основном завершился процесс лишения этих общин прав собственности на пастбища. Фактическим и единственным собственником этих земель становилась феодализировавшаяся знать. В период Чингисхана и его преемников верховными собственниками земли, пастбищных территорий были Великие ханы, раздававшие ее своим приближенным в качестве хуби в пожизненное условное владение на правах своеобразного акта или бенефиция вместе с людьми, кочевавшими на этой земле.

Б. Владимирцов писал: «Чингисхан создает уделы, отдавая во владение определенному лицу тот или другой клак, то или другое поколение в вознаграждение за верную службу... Древнемонгольские нукеры за свою службу военным вождям получают от своих предводителей в удел (xubi) то или другое количество кочевых ayil'ов, господами и правителями которых они становятся; вместе с этим они получают достаточное количество территории, на которой они могли бы кочевать вместе со своими людьми и охотиться... получение людей в управление налагало на него (нукера. — И.З.) обязательство продолжать военную и иную службу своему вождю вместе с известным контингентом воинов, которых могли выставить данные ему в управление аилы... Удел (xubi) состоял из двух частей: из определенного количества кочевых семейств (ulus) и из достаточного для их содержания пространства пастбищных и охотничьих угодий (nutug). Внимание кочевника, конечно, сосредоточено на людях, потому что nutug мог быть найден и другой; ввиду этого словом ulus и стали обозначать самый удел, выделенный тому или другому лицу».

Со времени опубликования исследования Владимирцова об общественном строе монголов прошло около трех десятилетий. За прошедшие годы советская наука обогатилась рядом новых трудов, посвященных истории и общественным отношениям кочевых народов, как входивших в состав бывшей Российской империи, так и не входивших в нее. Особенно большой интерес представляют труды по истории Казахстана, Бурятии, Якутии и других республик СССР, народы которых еще в сравнительно недалеком прошлом были по преимуществу или целиком кочевниками-скотоводами. Обильный конкретно-исторический материал, многочисленные фактические данные, представленные в этих трудах, не оставляют места сомнению, что главные, принципиальные положения концепции Б. Владимирцова соответствуют историческим фактам не только в отношении Монголии, но и в отношении феодального (или феодализирующегося) общества всех кочевых народов, открывая тем самым надежный путь к выяснению закономерностей исторического развития этих народов.

Едва ли есть необходимость в новых доказательствах, подтверждающих тезис Б. Владимирцова о том, что в Монголии уже в XIII в. сложилась монополия собственности феодалов на землю, на пастбищные территории. Нельзя, однако, не отметить фактов, на которые исследователи до сих пор обращали мало внимания. «Сокровенное сказание», например, сообщая о распределении Чингисханом уделов между его родичами и сподвижниками, говорит, что в отношении Хорчи хан повелел: «Пусть он невозбранно кочует по всем кочевьям вплоть до при-Эрдышских Лесных народов». Такой указ мог издать лишь собственник земли, имеющий власть переуступить на определенных условиях свое право собственности на данную территорию другому лицу. Важно еще и то, что лицо, получившее это пожалование, в свою очередь приобретало право «невозбранно» владеть пожалованной территорией, стать ее собственником на все время действия пожалования. Иное истолкование этого случая нам представляется невозможным.

Приведем еще один пример из «Сокровенного сказания». «"Какая же награда вам будет теперь по душе?" — спросил Чингисхан у Сорхан-Шира. Тот ответил: „Не благоволишь ли разрешить, пожаловать нам дарханное кочевье? Не предоставишь ли нам в дарханное кочевье Меркитские земли по Селенге?" Указ Чингисхана гласил: „Занимайте же вы своим кочевьем Селенгу, Меркитскую землю и будьте вы ее невозбранными державными пользователями. Дарханствуйте даже до потомков ваших"». В данном случае идея собственности хана на все подвластные ему земли выступает еще более ясно и убедительно, равно как и его право переуступать определенную часть его собственности другому лицу, вследствие чего это лицо само приобретало качество собственника пожалованной ему земли.

Напомним также рассказы нашего источника о многочисленных случаях пожалования Чингисханом сородичам и соратникам в уделы различных улусов, тем, тысяч и т. п., причем считалось само собой разумеющимся, что каждое такое пожалование состояло не только из людей, аилов, составлявших эти улусы, тьмы и пр., но и из земли, из пастбищ, необходимых для их производственной деятельности, из кочевий, без которых они не могли существовать. Не будучи собственником земли, пастбищных территорий, на которых кочевали эти аилы, Чингисхан не мог бы жаловать людей, обитателей аилов.

Укажем, наконец, еще на один пример из «Сокровенного сказания», имеющий непосредственное отношение к рассматриваемому вопросу. Первый преемник Чингисхана, Угэдэй, издал указ, предусматривавший раздел земельно-кочевых и водных угодий. «Для этого дела, — говорится в указе, — представлялось бы необходимым избрать от каждой тысячи особых нутугчинов — землеустроителей по отводу кочевий». Из текста указа следует, что земля, пастбищные территории уже как-то были разделены и речь шла о переделе пастбищных угодий, о новом отводе кочевий, о новом наделении ими пользователей. Такая операция была бы немыслима, если бы хан не был верховным собственником земли, если бы земля была ничьей или собственностью самих кочевников, их аилов, омоков и т.п. Содержание указа свидетельствует, что земля противостояла пользователям как чужая собственность, как нечто, находившееся в распоряжении и управлении хана и нойонов.

Но если в эпоху империи земля была собственностью самого повелителя империи — Великого хана, то в дальнейшем она стала превращаться в собственность местных удельных правителей. Процесс экономического и политического укрепления уделов создавал ту объективную основу, на которой возникла и выросла феодальная раздробленность, пришедшая на смену объединенному раннефеодальному государству монгольских нойонов. Этому же, с другой стороны, способствовало ослабление центральной ханской власти, вызванное военными неудачами, восстаниями и другими обстоятельствами. Что же касается самих местных правителей, то они, опираясь на свою возросшую мощь и используя ослабление центральной власти, стремились превратить пожалованные им земли, пастбищные территории в свою полную и наследственную собственность.

В соответствии с этим мы наблюдаем превращение пожалований типа хуби, т. е. условных пожизненных владений, в наследственную собственность правителей местных ханств и княжеств. В этой связи важно отметить, что термин хуби, много раз встречающийся в «Сокровенном сказании» для обозначения ханского пожалования, включавшего в себя пастбищные территории и кочующих на них скотоводов, к XVII в. исчезает, уступив место в источниках другому термину — умчи, выражавшему понятие собственности, передаваемой по наследству. Так, автор «Шара Туджи», повторяя рассказ «Сокровенного сказания» о раздаче Чингисханом уделов его братьям, называет эти уделы не хуби, а понятным ему и его современникам словом умчи. Этим же термином «Шара Туджи» называет уделы, выделенные тибетским Алтан-Сандалиту-ханом его братьям. Один из разделов «Сказания» Габан-Шараба озаглавлен так: «Повествование о том, как ойратские нойоны раздавали уделы сыновьям», причем и здесь понятие удел передано словом умчи. Саган-Сэцэн, автор «Эрдэнийн Тобчи», сообщает, что один из внуков Даян-хана Билик-Мерген (1506—1550) имел девять сыновей, которые, получив в наследство отцовский улус, разделили его на девять частей. При этом Саган-Сэцэн, говоря об улусе, наследстве, разделе улуса на части, пользуется этим же словом умчи. Этим же словом пользовался и Батур-Убаши-Тюмен во всех случаях, когда он говорил о владениях ойратских и калмыцких ханов и князей, передававших их по наследству своим сыновьям.

Тот факт, что феодальные владения во всей Монголии в XVI—XVII вв. были наследственной собственностью правящих омоков, настолько очевиден и общеизвестен, что едва ли есть необходимость увеличивать число доказательств. Гораздо труднее ответить на вопрос: как развивался процесс превращения хуби в умчи и к какому времени можно отнести его завершение в основных монгольских районах, в частности в Западной Монголии, у ойратов? Известные нам источники не дают материалов для окончательного решения этого вопроса. Мы можем лишь высказать предположение, что этот процесс начался и развивался одновременно с распадом империи потомков Чингисхана, что изгнание монгольских феодалов из Китая дало мощный толчок к его ускорению, что в центральных и западных районах Монголии он полностью завершился на рубеже XV—XVI вв.

Выше мы уже приводили свидетельство «Мин ши», позволяющее заключить, что во второй половине XV в. наблюдалась возросшая самостоятельность владетельных князей Восточной и Западной Монголии. Нам представляется, что это свидетельство отражает превращение местных монгольских (в том числе и ойратских) правителей из пожизненных держателей ханской земли и кочевавших на ней аилов в полных и наследственных собственников этой земли.

Превращение земли и пастбищных территорий в монопольную собственность правящего класса феодалов имело своим естественным результатом превращение непосредственных производителей, трудящихся кочевников-скотоводов в экономически зависимый класс, в объект феодальной эксплуатации. Уже в эпоху «Сокровенного сказания» были широко распространены такие понятия, как «податной народ», «народ, выполняющий повинности» (albatu irgen), «наследственные подданные», «наследственные крепостные» (xariyatu omci-yin irgen), просто «крепостные» (xariyatu irgen), «подданные», «трудящиеся» (arad irgen). «Сокровенное сказание» говорит, что Чингисхан, разгромив Чжуркинский улус, превратил чжуркинцев и их подданных в своих собственных, наследственных крепостных (ober-un omci irgen), что Ван-хан, разбитый найманами, обратился к Чингисхану с просьбой помочь ему вернуть «податной народ и богатство» (minu albatu irgen ba ed korungge). «Сокровенному сказанию» известен и. такой общественный слой, как «челядь», «дворовые люди» (ger-un kumun).

Находясь в экономической и политической зависимости от правящих омоков, трудящийся народ Монголии выполнял всевозможные повинности в пользу своих господ и феодального государства. Источники мало говорят о характере и размерах этих повинностей, за исключением военной службы. Первый известный науке законодательный акт, призванный регулировать народные повинности, связан с именем Угэдэй-хана. «Сокровенное сказание» излагает содержание его указа, из которого видно, насколько велико было бремя поборов и повинностей, возложенных на народ. В указе Угэдэя говорится: «Не будем обременять государство... возрадуем народ тихим благоденствием... введем порядки необременительные для народа». Из дальнейшего текста выясняется, что «заботы» хана о благе народа свелись к следующему: а) каждое аратское хозяйство обязано было ежегодно сдавать для ханского стола одну двухгодовалую овцу, а в налог для содержания бедных и неимущих — по одной овце от каждой сотни овец; б) каждая тысяча обязана была выделить некоторое число кобылиц в казенные табуны и доильщиков для их подоя, заведующих казенными пастбищами и кочевьями, стражей для охраны казенных складов, смотрителей почтовых станций (ямчинов) и верховых почтарей (улачинов) по 20 на каждую станцию, лошадей и баранов для продовольствия проезжающих, дойных кобыл, упряжных волов и повозки в установленном числе на каждую станцию.

Если таковы были «милости» хана Угэдэя, то можно представить, насколько более тяжелыми были государственные поборы до его указа. Следует к тому же иметь в виду, что указ Угэдэя регулировал повинности аратских хозяйств по отношению к государству и совершенно не вмешивался во взаимоотношения между аратами и их непосредственными владыками нойонами, на землях которых эти араты кочевали. Учтем также, что пребывание на военной службе и участие в походах не освобождало семьи воинов от обычных налогов и повинностей. Суммируя все это, мы ясно представим себе противоположность классовых интересов в монгольском обществе того времени и довольно высокий уровень феодальной эксплуатации народных масс. Конечно, острота классовых противоречий стушевывалась и смягчалась, с одной стороны, пережитками родовых отношений, весьма еще значительными в XIII—XIV вв., а с другой — успешными завоевательными войнами и эксплуатацией покоренных народов монгольскими феодалами, имевшими возможность выделять известную часть военной добычи и дани в пользу рядовых воинов и их семей. Однако такое «участие» в добыче не вело и не могло вести к ликвидации классового неравенства и классовых противоречий.

Крушение империи, резко ухудшившее военно-политические позиции монгольских феодалов, одним из своих результатов имело дальнейшее классовое расслоение монгольского общества, что в свою очередь повлекло за собой обострение классовой борьбы. «Мин ши» сообщает, что в середине XV в. один из монгольских владетельных князей обратился к императору Чжу Ци-чжэню с жалобой на подвластных ему аратов, из которых 1500 семей самовольно покинули его владения и откочевали. Не имея возможности своими силами вернуть беглецов, этот князь просил императора о помощи. Помощь была оказана и бежавшие возвращены их «законному» владельцу. Насколько нам известно, этот случай — первое прямое указание на классовую борьбу, которое мы находим в источниках. В дальнейшем сведения такого рода встречаются чаще; они позволяют сделать вывод, что самовольные, «незаконные» откочевки феодально-зависимого аратства от их господ являлись самой ранней и распространенной в монгольском феодальном обществе формой классовой борьбы. Не приходится сомневаться, что приведенный в «Мин ши» случай не был не только первым, но и единственным проявлением классовой борьбы аратов против феодальных владык.

Так обстояло дело во всей Монголии, так, в основном и главном, обстояло дело и у ойратов. Некоторые особенности и различия в общественном строе восточных и западных монголов несомненно существовали. Они касались главным образом форм землепользования. О них мы будем говорить ниже.

Итак, данные трех монгольских летописей XVII в. и «Мин ши» не подтверждают, а опровергают бытующие в литературе утверждения, будто сразу или вскоре после изгнания монгольских завоевателей из Китая в западной части Монголии сложилось государство "Союза четырех ойратов", своим острием якобы направленное против Восточной Монголии и имевшее целью образование ойратской империи, подобной Юаньской.

Указанные источники устанавливают, что в конце XIV и в первой четверти XV в. ойратское население, кочевавшее в западных районах Монголии, представляло собой этническую и политическую общность, во главе которой стояли ойратские феодалы, считавшие себя вассалами общемонгольских ханов — потомков Чингиса, поддерживавших с восточномонгольскими феодалами разносторонние политические, экономические и бытовые отношения с характерными чертами, свойственными эпохе феодализма.

Монгольские и китайские источники не раскрывают всех сторон исторического развития Западной Монголии и ее основного населения — ойратов — в XV — XVI вв. Лишь привлечение тюркоязычных источников по истории Средней и Центральной Азии дает возможность всесторонне изучить историю ойратов и Джунгарии в рассматриваемое время. Данные, сообщаемые этими источниками, позволяют утверждать, что главные линии борьбы ойратских феодалов в XV и XVI вв. проходили не на востоке, не против Китая и Восточной Монголии, а на западе, против могулистанских ханов и князей.

Основным противоречием, обусловившим разрыв традиционных связей между феодалами Западной и Восточной Монголии и отказ первых от вассальной службы общемонгольским ханам — чингисидам, было соперничество в борьбе за торговые пути в Китай и торговые привилегии на китайских рынках. Указанное противоречие составляло главную экономическую основу войн между ханами и князьями этих двух частей Монголии.

Источники не подтверждают, а опровергают бытующие в литературе характеристики борьбы между феодалами двух частей Монголии как своего рода тотальной, непримиримой и непрерывной войны. В действительности же эта борьба обладала всеми чертами, типичными для войн феодальной эпохи, когда вооруженные столкновения перемежались отношениями политического и военного сотрудничества, династическими браками и союзами, свободным переходом из одного лагеря в другой, частыми превращениями союзников в противников, противников в союзников и т. д.

Социально-экономические процессы развивались более или менее одинаково как в восточной, так и в западной части Монголии. Важнейшей особенностью этого развития был повсеместный переход от государственной феодальной собственности на землю к частной феодальной собственности и соответственно от пожизненных пожалований земли (хуби) к наследственным (умчи). Этот процесс обусловил ликвидацию военно-ленной системы, созданной Чингисханом и существовавшей до конца династии Юань, способствовал экономическому и политическому укреплению местных феодальных владений, развитию феодальной раздробленности.

Параллельно происходило превращение древних родовых общин-омоков в сравнительно небольшие по численности группы индивидуальных семейств, связанных узами близкого родства и ведущих индивидуальное хозяйство. Игнорирование этого процесса исследователями влекло за собой глубоко ошибочное отождествление омоков XVI—XIX вв. с древнемонгольскими родовыми общинами и на этом основании утверждение, что, у монголов (и, в частности, у ойратов) сохранилась родо-племенная структура общества, что ойратские омоки, дэрбэтов, хошоутов, торгоутов, чоросов, хойтов и другие представители собой особые племенные общины.

В действительности же эти омоки были феодальными династиями, включавшими в себя членов правящей, фамилий. Подвластный народ, масса непосредственных производителей к этим омокам не имели отношения.

Источники свидетельствуют, что история ойратов в XV—XVI вв. является неразрывной составной частью истории монгольского народа, что исторические судьбы ойратов теснейшим образом переплетались с судьбой монголов, кочевавших в восточной части страны влияя на нее и обусловливая развитие страны в целом.