История Джунгарского ханства

Конец XVI и первая половина XVII в. занимают особое место в истории Западной Монголии. События этого времени подготовили и обусловили образование Джунгарского ханства, которое возникло не вследствие тех или иных случайных причин, а как закономерный результат объективных процессов, развивавшихся в монгольском обществе. Характерные для рассматриваемого периода длительная борьба ойратских феодалов против их внешних противников и ожесточенная междоусобная борьба являются отражением указанных процессов и могут быть правильно поняты лишь в связи с ними.

Еще В. Котвич отмечал тот большой интерес, который проявляли исследователи к данному периоду ойратской истории. Однако «источники для освещения этого периода, обнимающего более 150 лет, — говорил он, — еще не только не использованы, но и не приведены в должную известность». В результате возникли значительные расхождения между исследователями по ряду важных проблем, связанных с историей образования Джунгарского ханства.

Одни из них видели в исторических событиях того времени отражение старых стремлений ойратских правителей восстановить империю Чингисхана и развернуть широкую экспансию против сопредельных стран, что стало якобы возможным тогда, когда во главе ойратов оказались энергичные вожди из дома Чорос, потомки Тогона и Эсена.

На этой точке зрения стояли Н. Бичурин, А. Позднеев, Н. Веселовский, С. Козин и др. Первому из упомянутых исследователей принадлежит следующее рассуждение: «По истечении такого времени (т. е. от Эсена до конца XVI в. — И. З.) пробудились они наконец от долговременного усыпления и бездействия и, чувствуя в себе новые силы, устремили внимание к восстановлению прежней своей славы; но недоставало благоразумного единодушия, и потому действовали и избирали к тому средства по личным видам. Хан Хара-Хула, как глава ойратов, желал ввести единодержавие, а владетели поколений хотели отдельно царствовать». В другом месте Н. Бичурин писал: «По внимательном соображении обоесторонних сведений о переходе торготов от Алтая в Россию каждый убедится в истине, что сей переход, случившийся в одно время с переселением хошотов от Алтая же к Хухунору, произошел не от взаимных неудовольствий между ханами. В помянутых переселениях открывается новый и обдуманный план хитрых замыслов, которых в начале даже и Пекинский кабинет не мог приметить... Таким образом ойраты без кровопролития приобрели господство над обширными странами в Азии от Алтая на запад до Каспийского моря, на юг до пределов Индии. Из сих обстоятельств очевидно, что ойраты, размножившись в продолжении 150-летнего мира от Эсеня до Хара-Хулы, замыслили восстановить древнюю Чингисханову империю в Азии, и начало, увенчанное столь счастливым успехом, много обещало им в будущем». Вот как рисовались Н. Бичурину смысл событий рассматриваемого времени и их внутренний механизм.

А. Позднеев со своей стороны решительно возражал против точки зрения П. Рычкова, И. Лепехина, И. Георги, П. Палласа, Н. Страхова, Н. Нефедьева, Ф. Бюллера, К. Костенкова и других, утверждавших, что в начале XVII в. в среде ойратских (калмыцких) поколений в Джунгарии последовательно появлялись деятельные князья (Хара-Хула, сын его Батур-хунтайджи и другие), которые стремились сплотить эти разрозненные поколения в одно целое. «Не задумываясь особенно над внутренним смыслом этого сказания, — писал А. Позднеев, — у нас порешили, что зюнгарские князья начала XVII в. стремились к образованию степной монархии под своей властью и что Хо-Урлюк, не желая подчиниться этой власти, собрал 50000 кибиток своих данников и откочевал с ними в русские пределы».

Отвергая точку зрения указанных авторов, А. Позднеев, ссылаясь на не названные им сказания восточных историков, а также на «дух жизни и быта кочевых народов», излагал свое понимание процессов, происходивших в ойратском обществе на рубеже XVI—XVII вв. «Известно, — писал он, — что все кочевники живут отдельными поколениями, и каждое из этих поколений управляется своим родоначальником. Не менее обычным фактом в истории Востока является то, что кочевые поколения, действуя поодиночке, никогда не чувствуют себя настолько могущественными, чтобы начать какое-нибудь дело, помимо простого набега и грабежа, а проявляют свою силу во вне только в том случае, если явится у них предводитель, который соединит их мелкие поколения в единый союз». Так было и у ойратов, пока «в начале XVII в. не явились у них новые предводители в лице Хара-хулы и преемника его Батур-хун-тайчжи, которые снова начали объединять ойратские поколения. Это объединение совершенно не было стремлением к единодержавию и не походило ни на подчинение вассальных владений в Европе, ни на уничтожение уделов в России». Так представлял себе движущие силы истории кочевых народов А. Позднеев, по мнению которого все дело было в личных качествах и способностях предводителей. «Были у него (у предводителя. — И. З.) способности административные (как у Батур-хун-тайчжия) — поколения скрепляли свой союз изданием гражданских постановлений; имел он у себя исключительные таланты полководца (как Чингис-хан, Эсень и другие) — они ознаменовывали себя одними войнами... Таковы заключения, выводимые нами из наблюдений над исторической жизнью кочевников и дающие нам совершенно иной взгляд на причины перехода калмыков в пределы России».

Уход из Джунгарии торгоутов и хошоутов, по мнению А. Позднеева, не только не ослабил ойратский союз, но, напротив, весьма его усилил. «А между тем именно это — то время (т. е. 30-е годы XVII в. — И. З.) и должно почитать за самый блестящий период усиления зюнгаров. Ойраты господствовали тогда над всем пространством от берегов Каспия на западе до Алашани на востоке и от Урала на севере до пределов Индии к югу. Это могущество дало им возможность вслед за сим овладеть еще Восточным Туркестаном, а в конце XVII в. распространить свои завоевания на всю Монголию... Перекочевка Хо-Урлюка с его калмыками в Россию совершалась с общего ведома, одобрения и согласия всех ойратских поколений».

Такова позиция крупнейшего монголоведа конца XIX — начала XX в. Она может служить образцом упрощенного анализа исторических явлений, в результате чего этот анализ оказывается в полном противоречии с исторической действительностью.

Н. Веселовский в своих лекциях об истории монголов выражал согласие с точкой зрения Иакинфа на причины откочевки из Джунгарии торгоутов и хошоутов. Ссылаясь на авторитет Н. Бичурина, Н. Веселовский говорил, что «это был хорошо задуманный план для завоевания новых земель и восстановления империи Чингисхана, а вовсе не удаление из вражды».

С. Козин, исследуя исторические корни калмыцкого эпического сказания «Джангариада», в свою очередь писал: «Достаточно известны соображения Иакинфа Бичурина, а за ним профессоров Н. Веселовского и А. Позднеева, приписывавших ойратским предводителям идеи политического преемства наследия юаньских императоров, а также политические замыслы и планы восстановления в XVII столетии и, может быть, еще раньше, уже при Эсене в XV столетии, восстановления Юаньской империи; концепция эта получает неожиданное подкрепление в столь необычном источнике, как наша эпопея». Ниже мы постараемся доказать несостоятельность попытки подкрепить концепцию Н. Бичурина, А. Позднеева и их единомышленников с помощью «Джангариады».

Следует отметить, что и Б. Владимирцов, не разделявший указанной концепции, в некоторых своих работах давал двусмысленные характеристики общей обстановки в Монголии и, в частности, у ойратов в конце XVI — начале XVII в., когда, как он говорил, «вместе с укреплением некоторых монгольских ханств и племенных союзов начинается общее возрождение монгольской жизни ...начинают возникать новые духовные потребности. Монголов, в особенности их аристократию, перестает удовлетворять первобытный шаманизм». Что же касается ойратов, то Б. Владимирцов утверждал: «Буддийское возрождение в Монголии оказало свое влияние и на ойратов, которые как раз в ту эпоху переживали период большого национального развития и мечтали об организации сильного кочевого государства — последняя в истории попытка образования кочевой империи в Центральной Азии». Достоверные исторические факты не подтверждают мнения Б. Владимирцова о буддистском возрождении монголов, о том, будто национальный подъем ойратов выразился в новой попытке создать кочевую империю в Центральной Азии.

Другие русские востоковеды представляли себе суть событий того времени иначе. Г. Грум-Гржимайло, например, связывал откочевку из Джунгарии торгоутов и хошоутов с военными неудачами ойратов в борьбе против внешних противников и обострением внутриойратской борьбы во второй половине XVI — первой трети XVII в. Он писал: «Лишившись надежды овладеть южной Джунгарией, калмыки, теснимые, по-видимому, с востока халхасцами, с одной стороны двинулись долиной Иртыша на северо-запад и там достигли рек Ишима и Тобола, с другой — устремились на юг, за Нань-шань, к Кукунору. Эти передвижения ойратов в поисках свободных земель особенно усилились в первой половине XVII в., когда к вызвавшей их причине присоединилась другая, а именно: во главе дурбэн-ойратов встал воинственный и энергичный потомок Эсеня, глава джунгарских улусов, Хутугайту Хара-хула, предпринявший объединение всех калмыцких племен под своей властью».

Конец XVI и первую половину XVII в. в истории ойратов В. Успенский выделяет как эпоху Хара-Хулы и Батур-хун-тайджи. Он отмечает, что в трудах китайских историков того времени встерчаются лишь редкие упоминания об ойратах, главным образом о борьбе указанных двух правителей за укрепление центральной власти, т. е. за образование объединенного ойратского ханства.

Главная трудность, стоящая на пути исследования истории ойратов рассматриваемого времени, заключается в том, что до нас не дошли летописные и иные материалы самих ойратов, — хотя доподлинно известно, что каждый ойратский княжеский дом вел подробные генеалогические записи. Некоторые из них в XVIII в., после разгрома Джунгарского ханства, попали в руки цинских властей, частично опубликовавших их в китайских историко-географических сочинениях, использованных в свою очередь Н. Бичуриным в его трудах о Джунгарии и ойратах. Кое-какие ойратские летописные материалы и генеалогические записи попали к калмыкам на Волгу, где с ними, по-видимому, ознакомились Габан-Шараб и Батур-Убаши-Тюмен. У ойратов в Джунгарии, как говорили П. Палласу правители и князья волжских калмыков, кроме генеалогических таблиц велись и исторические хроники. Известно, что подобная хроника велась при ставке Батур-хунтайджи и его преемников. Но все эти материалы до нас не дошли. «Испытанные ими превратности судьбы, — писал об ойратах В. Котвич, — не способствовали сохранению исторической литературы, которая несомненно у них существовала».

В основе нашего изложения истории образования Джунгарского ханства лежат «Сказания» Габан-Шараба и Батур-Убаши-Тюмена, биография Зая-Пандиты и, наконец, русские архивные материалы. Эти источники, взятые вместе, составляют значительную документальную базу. Об особенностях «Сказаний» и биографии Зая-Пандиты как источников по истории ойратов мы уже говорили во «Введении». Что же касается русских архивных материалов, то главное о них было сказано В. Котвичем в неоднократно упоминавшейся нами специальной работе. Остается лишь добавить, что в 1959 г. в Москве вышел в свет специальный сборник «Материалы по истории русско-монгольских отношений», в который вошли и систематически подобранные документы по русско-ойратским отношениям, охватывающие 1607—1636 гг. и, следовательно, освещающие события первых лет существования Джунгарского ханства. Нужно отметить, что сведения об ойратах появились в России раньше, чем представителями русской государственной власти был составлен о них первый официальный документ. Об этом свидетельствуют старинные сибирские летописи — Есиповская, Строгановская, Ремезовская и Черепановская. Первые три опубликованы и достаточно широко известны, четвертая, к сожалению, еще остается в рукописи и хранится в фондах ЦГАДА. Между тем летопись Черепанова имеет немалую ценность как источник по истории народов Сибири и сопредельных народов, в том числе ойратов. Для нас ее значение определяется тем, что она доводит историю ойратов и русско-ойратских отношений до самого конца существования Джунгарского ханства и сообщает факты, проверенные летописцем. Данные Черепановской летописи по ойратской истории можно считать достоверными, так как они подтверждаются показаниями других источников.

Опираясь на указанные выше монгольские и русские источники, мы пришли к выводам, существенно расходящимся с концепцией Н. Бичурина, А. Позднеева, С. Козина, Н. Веселовского и их последователей в отношении того периода ойратской истории, который непосредственно предшествовал и закономерно обусловил образование Джунгарского ханства.

1. ЗАПАДНАЯ МОНГОЛИЯ ВО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ XVI

Середина и особенно вторая половина XVI в. характерны значительными передвижениями монгольских кочевий, приведшими к общему расширению занимаемой ими территории. Начало этим передвижениям положил упоминавшийся выше восточномонгольский Ибири-тайджи, который в начале XVI в. восстал против Даян-хана, но потерпел поражение и бежал на запад, в район Кукунора. В это время монголы прочно обосновались в степях к югу от Гоби. К середине XVI в. восточномонгольские феодалы стали хозяевами Ордоса, откуда туметский Алтан-хан в 1559 г. проник в Кукунор и Амдо, которые он передал в наследственное владение своим сыновьям. Сюда же на свободные пастбищные территории вслед за ними прибывали и другие восточномонгольские князья.

Какова причина этих передвижений? Китайские источники объясняют их тем, что ханы и князья искали новых пастбищ, богатых травой и водой. Почему же они покинули старые кочевья, кормовые и водные ресурсы, которые до этого их удовлетворяли? Прямого ответа ни китайские, ни монгольские источники не дают. Мы находим в них лишь косвенные данные, свидетельствующие, что старые пастбищные территории оказались недостаточными вследствие роста стад, что ограниченность кормовых ресурсов стала лимитировать рост скотоводства, особенно в крупных феодальных хозяйствах. Рост поголовья скота требовал дополнительных кормовых угодий. Отмечаемые всеми источниками значительные перемещения монгольских кочевий явились, видимо, прямым следствием указанных обстоятельств.

О росте численности стад в Монголии мы можем судить по данным, относящимся к XVI и XVII вв. Об этом, например, говорят упорство и настойчивость, с которыми монгольские владетельные князья добивались открытия Китаем меновых рынков. Лишь острая экономическая потребность в налаженном обмене излишков продукции растущего скотоводческого хозяйства на китайские земледельческие и ремесленные товары может объяснить политику туметского Алтан-хана — могущественнейшего в то время феодала Южной Монголии — по отношению к Минской династии Китая. Алтан-хан неоднократно обращался к китайским властям с предложениями об открытии рынков, подчеркивая, что при этом условии вдоль монголо-китайской границы воцарится устойчивый мир, китайцы смогут беспрепятственно заниматься земледелием, а монголы скотоводством. Заслуживает внимания указание «Мин ши» о том, что к 30-м годам XVI в. Алтан-хан «был весьма богат и силен, управляя многими десятками тысяч войска и обладая огромным количеством скота и другого имущества. Он стал воздерживаться от военных действий и, отделившись от многочисленных племен, пребывавших на северо-западной границе, откочевал на восток». Нам кажется несомненным наличие прямой связи и зависимости между крупными размерами хозяйства Алтан-хана, его отделением от других хозяйств, откочевкой на новые, никем не занятые территории и, наконец, его стремлением к миру и торговле. Вопросы меновой торговли составляли главное содержание переговоров между монгольскими правителями и китайскими властями, причем за неудачным исходом переговоров каждый раз следовало возобновление вооруженных вторжений монгольских феодалов и в первую очередь самого Алтан-хана в пределы Китая. По данным «Мин ши», в 1571 г., когда была легализована монгольская торговля в Китае, на четырех рынках (в Датуне, Синине, Чжанцзякоу и Шанси) в течение двух-трех недель монголы продали казне и частным купцам около 29 тыс. лошадей. Известно также, что в начале XVII в. правительство Китая ежегодно закупало только у наследников Алтан-хана около 52 тыс. лошадей; оно покупало скот и у других монгольских феодалов. Существовали частные закупки монгольского скота и китайскими купцами.

Рост численности стад в Монголии подтверждается и: данными о подношениях ханов и князей иерархам ламаистской церкви. Стада, принадлежавшие последним, в короткое время начинали исчисляться тысячами и десятками тысяч голов. Рост поголовья скота не мог не вызвать потребности в новых пастбищных территориях.

К этому же результату приводил и непрерывно развивавшийся процесс раздела ханств и княжеств между многочисленными потомками правителей, причем каждый из наследников требовал в качестве своей доли наследства особую территорию. Широко известен факт раздела Монголии Даян-ханом между его одиннадцатью сыновьями, которые в свою очередь делили доставшиеся им уделы между своими наследниками. Безостановочное дробление уделов неминуемо вело к их измельчанию, к падению их экономического и политического значения. Габан-Шараб и Батур-Убаши-Тюмен в своих «Сказаниях» приводят данные, свидетельствующие о том, что ханы и князья в XVI—XVII вв. сами были озабочены процессом дробления уделов и по этой причине стремились улучшить порядок наследования. Не имея, однако, возможности изменить древние традиции, зафиксированные в обычном и письменном праве монголов, ханы и князья искали новые территории, видя в этом средство задержать дальнейшее измельчание и ослабление уделов.

Таким образом, рост численности стад и процесс дробления уделов были, по-видимому, главными причинами того, что монгольские феодалы в XVI в. стали продвигаться в обширные северо-западные области застенного Китая, которые в те времена были очень слабо заселены. В середине XVI в. сильнейшим в восточной Монголии было владение туметского Алтан-хана. Естественно поэтому, что именно он стал фактическим собственником земель Ордоса, Кукунора и Амдо, которые он отдал, как мы уже отметили, в наследственное владение своим сыновьям.

Так обстояло дело в Восточной Монголии. Аналогичные процессы протекали и в западной части страны, у ойратских феодалов. Владения ойратов в XV—XVI вв. занимали сравнительно небольшую территорию, ограниченную на западе линией оз. Зайсан — г. Карашар, на востоке — западными склонами Хангайских гор; на юге их кочевья не доходили до Турфана, Баркуля и Хами. Что же касается северных рубежей ойратских владений, то о них в источниках мы не находим точных сведений; можно лишь утверждать, что эти рубежи не заходили за линию южных границ владений казахов, киргизов и других народностей, кочевавших в верховьях Иртыша и Енисея.

Как мы уже говорили, одной из причин ойратско-казахских войн было стремление ойратских феодалов пробиться к сыр-дарьинским городам, а через них — к среднеазиатским рынкам, нужда в которых была тем более острой, чем большим было поголовье скота у ойратов и чем труднее становился доступ к рынкам Китая. Выше уже сообщалось, что Дженкинсон в 1557 г. не мог продолжить свое путешествие в Пекин из-за ожесточенной войны между ойратами и казахами. В дальнейшем, когда ойратские правители вступили в непосредственные сношения с властями Русского государства, они стали с той же настойчивостью добиваться права продавать скот и скотоводческое сырье на русских рынках в обмен на русские товары, с какой в свое время требовали у китайских властей открытия меновых рынков. И если русско-ойратские отношения развивались в общем в духе мирного соседства, то объясняется это в первую очередь тем, что обе стороны в равной мере были заинтересованы в развитии торгового обмена.

Сведения, сообщаемые биографом Зая-Пандиты, позволяют хотя бы приблизительно представить себе численность стад ойратских феодалов. В 1643 г. Зая-Пандита получил в дар от дэрбэтского Хундулена-убаши 5 тыс. голов скота. В 1645 г. он и другие ламы получили от князей богатые дары: самому Зае досталось: 10 тыс. лошадей, другим высшим ламам — по 1000 и 500, рядовым — по 100, 60 и 10 лошадей. В 1647 г. Эрдэни-хунтайджи подарил Зае 6 тыс. овец, в 1649 г. один из владетельных князей преподнес ему 100 быков, 1. тыс. овец и 40) лошадей. Приведенные цифры позволяют судить о количестве скота, принадлежавшего самим дарителям, т. е. светским феодалам. Источники сообщают, что в 1649 г. Очирту-Цецен-хан отправился в Тибет; для покрытия расходов собрал табун в 10 тыс. лошадей. Жена этого хана владела стадом, насчитывавшим более 20 тыс. голов крупного и мелкого скота.

Неизвестный иностранец, наблюдавший в XVII в. жизнь ойратов, писал: «У них много лошадей, быков, а также буйволов и овец... этим они крупно промышляют, отправляясь, например, в Китай (с табуном) в 8 и 10 тыс. лошадей, не считая овец и быков, которых они меняют на серебро и всякое добро. С подобными же табунами являются они ежегодно в Тобольск и Томск и меняют все это на товары, как, например, на юфть, медные котелки, кружки из желтой меди, железо и выдру, мех которой они предпочитают другим мехам». Мы можем рассматривать это описание как дополнительное свидетельство огромных размеров скотоводческого хозяйства ойратских феодалов. Правда, нельзя не учитывать того, что приведенные цифры относятся не к XVI, а к середине XVII в. Но какие бы поправки мы к ним не сделали, несомненным остается самый факт наличия крупного скотоводческого хозяйства феодалов и рост численности принадлежавших им стад, дававших продукцию, во много раз превышавшую личные потребности владельцев.

Рост численности стад и безостановочное дробление уделов толкали ойратских ханов и князей на путь территориальных захватов. Внутренние взаимоотношения и внешняя политика ханов и князей как Восточной, так и Западной Монголии к середине XVI в. стали определяться уже не только такими стародавними, можно сказать, традиционными, факторами, как борьба за рынки и за господство над торговыми путями, но и новыми — борьбой за пастбищные территории, необходимые для разраставшихся стад и для удовлетворения требований многочисленных наследников владетельных князей.

Указанные обстоятельства, как нам кажется, проливают свет на события, непосредственно предшествовавшие образованию Джунгарского ханства и обусловившие его рождение.

Монгольские источники «Алтан Тобчи» и «Эрдэнийн Тобчи» свидетельствуют, что в середине XVI в. началась новая серия вооруженных столкновений между ойратскими и восточномонгольскими феодалами. Первое из них произошло в 1552 г., когда против ойратов выступил туметский Алтан-хан. Важно отметить, что этому столкновению предшествовало целое столетие мирных и бесконфликтных отношений между феодалами востока и запада Монголии. Годы правления Даян-хана, как мы видели, характеризовались тесным военным и политическим сотрудничеством этих феодалов, причем ойратские ханы и князья служили всемонгольскому правителю как верные вассалы своему сюзерену.

Что же явилось причиной конфликта 1552 г. и ряда последующих войн между восточными и западными монголами?

Есть все основания полагать, что это было связано главным образом с той своеобразной земельной теснотой, которая возникла и обострилась вследствие роста численности стад, необходимости удовлетворить притязания растущего числа наследников и, наконец, как результат военных неудач ойратских феодалов в борьбе против Могулистана и других противников.

Китайские источники говорят, что после разгрома, учиненного могулистанским Мансур-ханом в 1530 г., ойратские правители все чаще и чаще проникали в долины Ганьсу и Кукунора, что не могло не вызвать опасений у восточномонгольских ханов, уже привыкших рассматривать указанные области как свою территорию. Стремление ойратов обосноваться в этих областях и нежелание восточных монголов допустить их туда и явились теми главными причинами, которые привели к срыву мирных отношений и к возобновлению вооруженной борьбы.

Новое столкновение между ойратами и восточными монголами произошло через десять лет, в году черной собаки (1562), когда правнук Даян-хана Хутухтай-Сэцэн-хунтайджи напал на торгоутов, принудил их к бегству и преследовал до берегов Иртыша. Еще через 12 лет, в году синей собаки (1574), развернулись военные действия между правителем Ордоса Буян-Батур-хунтайджи и ойратским Эсельбейн-хя, властвовавшим над хойтами. Последние потерпели поражение, а Эсельбейн-хя был взят в плен. В это же время Хутухтай-Сэцэн-хунтайджи, приходившийся двоюродным братом Буян-Батуру, вместе со своим сыном громил отоки батутов и чоросов. Вскоре, однако, Эсельбейн-хя освободился из плена; собрав силы, он напал на Буян-Батура, разбил его войско, а его самого убил.

О дальнейших вооруженных конфликтах между восточными и западными монголами повествуют летопись «Эрдэнийн эрихэ», оба ойратских «Сказания» и русские архивные материалы. Указанные источники единодушно свидетельствуют, что в этих конфликтах на стороне восточных монголов уже не участвовали ханы и князья Кукунора, Ордоса и других владений южнее Гоби. Место южногобийских феодалов заняли в 70-х годах XVI в. ханы и князья Халхи, до этого не участвовавшие в борьбе с ойратами.

Монгольская летопись «Эрдэнийн эрихэ» сообщает, что правнук Даян-хана и внук Гэрэсэндзэ — родоначальника династии правителей Халхи — Абатай (1534—1586) дал бой ойратам в местности Кубкэр-гэрийн, нанес им поражение и навязал им в правители своего сына Субагатая. Точная дата этого события неизвестна; по данным А. Позднеева, оно не могло произойти позже 1577 г. В эти же годы против ойратов выступил другой халхаский правитель — Сайн-Лайхор-хан (основатель династии Дзасакту-ханов), который дал им бой в устье р. Эмель, но победы не одержал. В 1586 г. умер Абатай. Этим воспользовались ойраты, которые подняли восстание, убили навязанного им в правители Субагатая и восстановили свою самостоятельность.

Характерной чертой перечисленных здесь конфликтов является то, что во всех случаях против ойратов выступали те восточномонгольские феодалы, владения которых непосредственно соприкасались с кочевьями того или иного ойратского правителя. Все эти конфликты были локальными, пограничными, их участниками чаще всего были одно какое-либо восточномонгольское и одно ойратское феодальное владение. Такие столкновения имели место не только в той пограничной зоне, где кочевали ойраты и их восточномонгольские соседи, но и на территории всей Монголии. Естественно, что при таких локальных конфликтах решались только локальные задачи. Они сводились к захвату пастбищ, скота и крепостных, принадлежавших соседнему владетельному князю. Многочисленные показания восточномонгольских, ойратских, калмыцких и русских источников не оставляют места сомнениям в том, что подавляющее большинство междоусобиц, которых в рассматриваемое время было так много по всей Монголии, были в своей основе такими же локальными и преследовали такие же местные, ограниченные цели.

Рассматривая, однако, всю цепь конфликтов между ойратами и восточными монголами в конце XVI — начале XVII в., мы замечаем одну общую всем им тенденцию — стремление восточномонгольских феодалов оттеснить ойратские кочевья возможно дальше на запад, за линию Алтайских гор. По данным наших источников, в 70-80-х годах XVI в. на восточном фланге ойратских кочевий, ближе всего к восточномонгольским владениям, находились кочевья хойтов, за которыми располагались торгоуты, а еще дальше — чоросы, дэрбэты и хошоуты. В дальнейшем в результате обострения халхаско-ойратских отношений и ряда войн порядок размещения ойратских кочевий стал довольно часто меняться. Первыми подверглись нападениям с востока правители хойтов. Вслед за хойтами пришла очередь торгоутов и чоросов. Источники не отмечают ни одного случая нападения восточномонгольских феодалов на дэрбэтов и хошоутов, кочевья которых в 70—80-х годах XVI в. располагались на западном фланге ойратов, равно как и участия в этих нападениях других восточномонгольских владетельных князей, кроме непосредственных соседей ойратов. Все это лишний раз свидетельствует, что тогдашние конфликты между ойратскими и восточномонгольскими феодалами имели весьма ограниченное, чисто местное значение, причем перевес в этой борьбе был, как правило, на стороне халхаских ханов и князей.

Между тем и на западе положение ойратов ухудшалось. Здесь против них продолжали выступать правители Турфана, с одной стороны, ханы и султаны Казахстана — с другой. Раздробленные и разобщенные ойратские феодальные владения не могли вести борьбу на востоке и западе одновременно. Они терпели неудачи.

В 1588 г. правители Турфана нанесли им очередное поражение и принудили бежать на восток, в Наньшань и район г. Синина. Столь же неудачно складывалась для ойратских феодалов и борьба с казахскими ханами. Об этом свидетельствуют слова, сказанные в Москве послом хана казахов Тевеккеля Кулмагметом в начале 1595 г. члену посольства Ураз-Мегмету. «Ныне, — говорил посол, — дядя твой Тевкел-царевич — царь учинился на Казатцкой орде, а брата своего Шах-Магметя-царевича посадил на колмаках». О господстве казахов над ойратами говорится также в датируемой мартом 1595 г. жалованной грамоте царя Федора Ивановича хану Тевеккелю о принятии его в русское подданство. «Присылал еси, — говорится в грамоте, — к нашему царскому величеству человека своего Кулмагметя з грамотою, а в грамоте своей к нашему царскому величеству писал еси... учинился еси царем на дву ордах на Казатцкой да на Колматцкой. И нам бы, великому государю... тебя пожаловати, приняти под свою царскую руку с обеми вашими ордами и с Казатцкою и с Колматцкою... и вам бы, Тевкелю-царю и братье твоей царевичем Казатцкой и Колматцкой орды... в нашем царьском жалование и в повеление от нас неотступными быти».

Трудно сказать, в какой мере эти свидетельства правильны и отражают историческую действительность. Ни в одном известном нам монгольском, китайском, русском или тюркоязычном источнике мы не находим сведений, подтверждающих заявление казахского посла, воспроизведенное в грамоте царя Федора Ивановича, о подчинении ойратов власти казахского хана. Во всяком случае следует решительно отвергнуть предположение о признании этой власти всеми ойратскими правителями. Речь может идти лишь о том, что в начале 90-х годов XVI в. одно или несколько ойратских княжеств, кочевья которых соприкасались с казахскими, в результате военного поражения оказались вынужденными признать власть хана казахов и в течение некоторого, вероятно непродолжительного, времени служить ему. Эти события, видимо, и отразились в заявлении Кулмагмета и грамоте русского царя. Временными подданными казахов могли быть жители владений торгоутских или дэрбэтских князей.

Тогда же началась и длительная, растянувшаяся на целое столетие вооруженная борьба халхаских правителей, известных в литературе и русских источниках под именем Алтын-ханов, против ойратов. В отличие от перечисленных выше вооруженных конфликтов второй половины XVI в. она вышла за рамки местных, пограничных инцидентов и превратилась в большую войну, в которую постепенно были втянуты все ойратские владения.

Держава Алтын-ханов располагалась в северо-западном углу Халхи, между озерами Хубсугул и Убса. Первоначально она представляла собой лишь часть обширного владения Дзасакту-ханов — один из его отоков, граничивший на севере с владениями урянхайцев, на юге — с кочевьями других дзасактухановских правителей, на западе — с ойратскими княжествами и на востоке — с отоками Тушету-хана. В дальнейшем, однако, Алтын-ханам удалось упрочить свое положение внутри отведенного им отока, подчинить ряд мелких племенных групп и народностей, обитавших в сопредельных районах Южной Сибири, и превратить их в своих данников. Умело используя выгоды своего географического положения, вытекающие из непосредственного соседства с Русским государством, с которым они — первые среди восточномонгольских правителей — вступили в разносторонние деловые сношения, Алтын-ханы стали проводить самостоятельную внешнюю политику, мало считаясь с интересами и волей своего сюзерена — Дзасакту-хана.. Превратившись в довольно мощную военно-политическую силу, держава Алтын-ханов в течение примерно трех четвертей XVII в. играла заметную роль в истории Южной Сибири.

Первым Алтын-ханом был правнук Гэрэсэндзэ и двоюродный брат упоминавшегося выше Сайн-Лайхор-хана Шолой-убаши-хунтайджи. Он же был зачинателем халхаско-ойратской войны. О первом сражении этой войны нам рассказывают два ойратских источника: «Сказание о дэрбэн-ойратах» Батур-Убаши-Тюмена и «История Убаши-хунтайджия и его войны с ойратами» анонимного автора.

Эти источники говорят, что Шолой-Убаши-хунтайджи, действуя в союзе с правителем Урянхая Сайн-Маджиком, в году свиньи (1587) выступил из урочищ Хангая в поход против ойратов с войском, состоявшим из восьми тем (80 тыс.) воинов. Шесть с половиной тем были его собственные, а полторы тьмы — урянхайского правителя. С этой армией союзники вторглись в пределы ойратских владений. Маршрут их нам точно неизвестен. Мы знаем лишь, что они переправились через гору Налха-Ухэр и пришли в местность Нал-Хара-Бурок, откуда разослали разведчиков с заданием установить местопребывание ойратов. Разведчики вернулись, не найдя противника. Тогда Шолой-Убаши-хунтайджи устроил совещание представителей «высших, средних и низших сословий», т. е., надо полагать, военачальников различных категорий, для решения вопроса о дальнейшем движении. «Где найдете кочевья их? — говорил Шолой. — Может быть, они кочуют на севере, может быть, на юге, их кочевья неопределенны». Сайн-Маджик возразил, что «все-таки они кочуют постоянно на одной стороне».

Взяв отряд разведчиков (200 человек), Сайн-Маджик поднялся с ними на высокую гору и сказал: «Идите в эту сторону; дойдете до реки Иртыш, идите по ее течению. Когда дойдете до места между черным лесом, растущим на нагорной стороне, и желтым камышом, растущим на низменной, найдете борд, называемый Мани, переправьтесь здесь через реку и ищите там ойратов по течению и против». Разведчики вернулись через несколько дней, приведя с собой ойратского мальчика, захваченного у устья Эмели и назвавшегося подданным хошоутского Байбагас-хана. На допросе у Шолой-убаши-хунтайджи мальчик сказал, что ближе других от войск Шолоя расположены кочевья торгоутского князя Сайн-Сэрдэнги, за ним в истоках Иртыша кочует хойтский князь Сайн-хя (сын Эсэльбейн-хя), дальше идут владения чоросского Хара-Хулы, дэрбэтского Сайн-Тэбэнэ, который кочует в истоках Нарын-гола, и, наконец, хошоутского Байбагас-хана.

Все эти сведения позволяют сделать некоторые выводы. Во-первых, Шолой-убаши и Сайн-Маджик вторглись в ойратские пределы, видимо, со стороны Урянхая; во-вторых, в момент вторжения все ойратские владения оказались на левом, низменном берегу Иртыша, доходя кочевьями до Иссык-куля; в-третьих, хойты, в 1552 г. кочевавшие по р. Кунге, в 1587 г. оказались в верховьях Иртыша; в-четвертых, хошоуты в 1587 г. занимали своими кочевьями местности к западу от Тарбагатая по берегам рек Эмель и Или.

В описываемое время у ойратов, как об этом уже неоднократно говорилось выше, существовало большое число самостоятельных владений; каждое из них фактически было совершенно независимым и никому не подчинявшимся «государством». Однако частые войны и связанное с ними длительное политическое и хозяйственное напряжение сделали необходимыми периодические съезды («чулганы», или «хуралы») владетельных князей и вызвали к жизни институт «чулган-дарги» (руководителя, председателя чулгана), в задачу которого входило согласование действий владетельных князей. Этот институт не представлял собой никакой исполнительной власти; лицо, занимавшее должность чулган-дарги, было всего лишь выборным «согласователем». Ю. Лыткин называет его «первенствующим членом сейма». В 1587 г. чулган-даргой был правитель хошоутов Байбагас-хан.

Угроза потери самостоятельности и превращения в подданных халхаского Шолой-убаши и урянхайского Сайн-Маджика потребовала от ойратских князей мобилизации сил. Они выставили в поле войско из пяти тем, которое должно было отразить натиск восьми тем восточных монголов. В состав этого войска вошли 30 тыс. хошоутов, 8 тыс. дэрбэтов, 6 тыс. чоросов, 4 тыс. хойтов и 2 тыс. торгоутов. Как видим, наибольшее войско выставил хошоутский Байбагас-хан, который был самым могущественным; он постоянно держал при себе отряд в 16 тыс. воинов и считался среди ойратских правителей наиболее влиятельным и авторитетным в вопросах религии и управления.

Как же развертывались события, связанные с походом Шолой-Убаши-хунтайджи? В источниках нет полного освещения этих событий, там путают даты и факты, нередко подменяя объективное изложение вымыслами. Ю. Лыткин сообщает, что в подлинном тексте переведенного им «Сказания о дэрбэн-ойратах» имеется примечание, написанное не Батур-Убаши-Тюменом, а кем-то другим: «Хан халхаских монголов Убуши-хунтайчжи, желая взять ойратов в плен и уничтожить правление их и религию, вместе с урянхайским Сайн-Мачжиком с большим войском прибыл к р. Емнель (Эмель? — И. З.). Ойратские нойоны начиная от хана Байбагаса собрали мужественных воинов и сразились: ойратский витязь по имени Сайн-Серденкой (сын Манхая, торгоут) убил монгольского хана Убуши-хунтайчжия на берегу реки Иртыша при переправе Мани».

Ю. Лыткин свидетельствует о том, что в двух калмыцких улусах на Волге (в хошоутском и малодэрбэтском) ему довелось слышать предание, согласно которому сын Убаши-хунтайджи Мухур-Маджик, став взрослым, решил отомстить ойратам за убийство своего отца. Он собрал большое войско, напал на ойратов, нанес им поражение и хотел уничтожить самое имя ойратов и их самостоятельное правление. Но благодаря мудрости хойтского князя Сайн-хя эта угроза была предотвращена. Мухур-Маджик был взят в плен ойратами, заставившими его дать клятвенное обещание соблюдать мир. Нет сомнений, что в этом предании историческая правда перемешана с вымыслом, но тем не менее оно в известной мере отражает характер взаимоотношений ойратских владетельных князей с халхаскими в конце XVI — начале XVII в.; в основе этих отношений помимо других обстоятельств лежала борьба за обладание пастбищными территориями.

Ю. Лыткин считает войну 1587 г. поворотным пунктом в истории ойратов; она, по его мнению, отразила тот факт, что низшая точка падения военного могущества ойратов осталась позади, что началась новая страница их исторической жизни, восстановление их былой славы. До этого времени восточные монголы, как и ойраты, испытывали одинаковые следствия крушения империи; как там, так и здесь владетельные князья не подчинялись никакой объединяющей власти. Ойратские правители «не оказывали должного уважения Чоросскому дому, первенствовавшему (после смерти Эсена. — И. З.) на ойратском сейме, и следовали своим личным интересам... Образовалось множество владельцев, которые самостоятельно и независимо распоряжались в своем улусе, отнимали друг у друга улусы, увеличивали свои силы и снова падали перед сильнейшим; лишь только в общих делах, касавшихся всех ойратских поколений, они соединялись вместе». Как только общая опасность проходила, внутренняя борьба возобновлялась. В конце XVI — начале XVII в. среди ойратов боролись две главные группировки: во главе одной стоял хошоутский правитель Байбагас, во главе другой — чоросский правитель Хара-Хула. Последний, «желая восстановить прежнее влияние Чоросского дома и быть первенствующим на ойратском сейме, старался увеличить свои силы за счет мелких владельцев, нападая на них, как „куцый серый волк утром на заре нападает на овец", и взирая на прочих сильных владетелей поколений, как „голодный беркут"».

Иначе представлял себе общее положение ойратских владений С. Козин, который видел в войне 1587 г. доказательство того, что «разрозненности и взаимной вражде халхаских князей противостоял мощный ойратский союз, располагавший 50-тысячным корпусом одних только княжеских дружин». Правда, известны и другие характеристики, противоречащие приведенной выше и тоже принадлежащие С. Козину. Он, например, писал: «В результате блестящих, но в конечном счете бесплодных военных предприятий ойратские предводители, нажив себе смертельных врагов в лице монголов, китайцев и казахов, теснимые с юга, востока и запада, очутились к началу XVII в. в очень тяжелых стратегических и внешнеполитических условиях, выход из которых они пытались найти в продвижении на запад, с одной стороны, и в достижении мирного соглашения с монголами, с другой стороны».

Факты, сообщаемые источниками, убедительно говорят о том, что характеристика Ю. Лыткиным внутренней и внешнеполитической обстановки, сложившейся к концу XVI в. в ойратском обществе, является правильной. И в самом деле, окруженные со всех сторон сильными кочевыми и оседлыми феодальными ханствами и княжествами, стремившимися преградить им пути к меновым рынкам, овладеть их территорией и богатствами, ойратские феодалы, как мы видели, в течение второй половины XVI в. терпели военные неудачи, с трудом отстаивая свою самостоятельность и феодальные привилегии. Отступая под натиском одного противника, они попадали под удар другого. Остро нуждаясь в меновых рынках, наглухо отрезанные от рынков Китая, ойратские ханы и князья пытались пробиться к рынкам Средней Азии, но встречали отпор могулистанских и казахских ханов и султанов. Положение усугублялось растущей нехваткой пастбищ как в связи с возросшими внутренними потребностями, так еще больше в связи с неудачами на полях сражений.

Ойратское феодальное общество находилось в состоянии кризиса. Выход из него мог быть найден лишь на пути преодоления раздробленности и разобщенности, на пути объединения разрозненных ойратских владений к одно феодальное ханство с достаточно твердой центральной властью. Образование объединенного ойратского государства было объективной необходимостью. Без такого государства у ойратских феодалов не было шансов отстоять самостоятельность своих владений и расширить пастбищные территории, без чего хозяйство ханов и князей не могло развиваться, а их многочисленные отпрыски — получить желаемое наследство. Объективная обстановка содействовала, таким образом, появлению деятелей, способных возглавить борьбу за преодоление кризиса. Одним из них оказался Хара-Хула, правитель Чоросского княжества, сыгравший крупнейшую роль в объединении ойратских владений и образовании Джунгарского ханства. Что касается расширения пастбищных территорий, то выход был в конечном счете найден в откочевке ряда владетельных князей и подвластного им ойратского населения в новые районы, овладение которыми требовало минимальных потерь и жертв. Такими районами оказались для одних князей низовья Волги, для других — степи Кукунора.

Но положительное решение указанных задач было достигнуто лишь в ходе и результате чуть ли не полувековой борьбы.

Источники весьма скупо говорят о событиях внутренней истории ойратского общества в конце XVI в., но из того, что они сообщают, ясно видно обострение внутренней борьбы между владетельными князьями и крушение всех попыток найти путь к примирению. Батур-Убаши-Тюмен, например, пишет о неоднократных съездах ойратских князей, на которых они клятвенно обязывались, что «не только они сами, но и потомки их из рода в род, из поколения в поколение не будут наносить вред друг другу». Однако эти клятвенные обязательства нарушались так же легко, как и давались.

Данные, сообщаемые источниками, позволяют утверждать, что в основе ойратских межфеодальных усобиц конца XVI — начала XVII в. лежала борьба за долю каждого в общей массе феодальной ренты и других феодальных доходов, получаемых от эксплуатации ойратского крестьянства. Тенденция сокращения феодальных доходов как результат указанного выше кризиса имела своим неизбежным следствием дальнейшее обострение этой борьбы. Каждый участник феодальных усобиц стремился найти выход из кризиса за счет других феодалов путем их вытеснения или даже полного уничтожения.

2. ОБРАЗОВАНИЕ ДЖУНГАРСКОГО ХАНСТВА

Важные сведения по истории западных монголов начиная с последней трети XVI в. содержатся в сибирских летописях.

Самое раннее упоминание об ойратах в русских источниках мы находим в Строгановской летописи, излагающей указ царя Ивана IV от 30 мая 1574 г. на имя Строгановых, которым повелевалось: «А когда станут в те крепости приходить к Якову и Григорию торговые люди бухарцы и калмыки и казанские орды и инных земель с какими товары, и у них торговати повольно беспошлинно». Эта же летопись рассказывает о нападении в 1582 г. остяков и вогуличей на царя Кучума, который «не веде, где от них детися, и побеже в колмацкия улусы и бегая подсмотри тамо конские стада и отгна... калмаки же ощутиша его и погнаша в след его и кони свои отполониша; он же едва у них утече и оттоле бежав в Нагайскую землю».

Другая летопись, Есиповская, в своем кратком описании Сибири сообщает, что по берегам Туры, Тобола, Иртыша, Оби «жительства имеют мнози языцы: Тотаровя, Колмыки, Мугалы... Тотаровя закон Моаметов держат; колмыки же, которой закон, или отец своих предание [держат], не вем, понеже бо писмени о сем не обретох и ни испытати возмогох».

Сведения об ойратах имеются и в Есиповской и в Ремезовской летописях. В последней мы встречаем указания на то, что во времена царя Кучума в устье Ишима стоял городок Кулары, который был «опасной крайной Кучюмовской от калмык, и во всем верх Иртыша крепче его нет».

Ойраты, по свидетельству летописцев, имели некоторое отношение к событиям, связанным с крушением царства Кучума. Ремезовская летопись сообщает, что в 1591 г. Кучум «не со многими татары и з женами и з детми своими от неначаяния рати руской утече на калмытской рубеж, на вершины рек Ишима и Нор-Ишима, Оши и Камышлова... поблизу Тарского города». Здесь Кучум был разгромлен ополчением тарского воеводы Масальского, после чего Кучум «не со многими людми убежа... к вершинам Иртышу реки на озеро Зайсан-нор и похитил у калмыков коней многое число... Калмыки же гнаша во след его и достигоша на Нор-Ишиме у озера Кургальчина и ту многих кучюмлян побиша и коней свои стада отъяша».

Таковы данные об ойратах, сообщаемые сибирскими летописями и относящиеся к концу XVI в. Они свидетельствуют о том, что первые сведения об ойратах стали поступать в Русское государство задолго до установления непосредственных контактов русских с обитателями Западной Монголии. Источником этих сведений могли быть как «кучюмляне», так и ногайцы и казахи, политические и экономические связи с которыми у Русского государства установились раньше. Данные сибирских летописей свидетельствуют вместе с тем, что уже в 90-х годах XVI в. рубежи некоторых ойратских владений оказались в верховьях Ишима и Оми, в непосредственной близости от основанного в 1594 г. русского города Тары, что кочевья ойратов помимо собственно Западной Монголии охватили к этому времени обширные пространства левобережья Иртыша от оз. Зайсан до линии современной транссибирской железной дороги (между городами Петропавловском и Новосибирском), занимая в среднем течении Иртыша степи его правого и левого берегов. Возможно, что это первое документированное свидетельство пребывания ойратов в степях Западной Сибири отражает уже начавшуюся откочевку из Джунгарии тех 50 тыс. семейств, принадлежавших дэрбэтским, торгоутским и некоторым другим владетельным князьям, которые примерно через четыре десятилетия окончательно остановились в низовьях Волги, где образовали Калмыцкое ханство, подвластное русскому царю. Упоминание сибирского летописца о крепости Кулары, предназначенной охранять державу Кучума от ойратов, видимо, следует понимать в том смысле, что ойратские князья не имели постоянных кочевок в верховьях Ишима, а лишь иногда совершали набеги на районы, подвластные Кучуму. Обращает на себя внимание и то, что новые ойратские кочевья оказываются отделенными от основных районов Монголии территорией, на которой обитали племена и народы Южной Сибири и Алтая, что едва ли было бы возможным в нормальных условиях.

Движение на северо-запад диктовалось ойратским владетельным князьям самой обстановкой. Дорога на север была для них закрыта владениями Алтын-хана, на восток — восточномонгольских феодалов, путь на запад им преграждали казахские феодалы, стремившиеся полностью вытеснить ойратов из Семиречья и прилегающих к нему областей. Лишь одно направление — северо-западное — было более или менее открыто для ойратских перекочевщиков. И они по нему пошли, освоив в первую очередь районы, прилегающие к современным городам Семипалатинску, Павлодару и к северо-востоку от Акмолинска, в то время почти совершенно незаселенным. Да и во всей тогдашней Северо-Западной Сибири «а площади, насчитывающей около 300 тыс. кв. км (на которой в конце XIX в. проживало 2 млн. человек), в описываемое время кочевало всего лишь несколько сот человек. Интересно отметить, что натиск казахских феодалов на ойратов объяснялся, видимо, тем, что и они испытывали нехватку пастбищных территорий, покрыть которую рассчитывали за счет владений ойратских ханов и князей. Обстановка в конце XVI в. благоприятствовала казахам. Объединенные под властью хана Тевеккеля, они добились значительных успехов в борьбе против тогдашних своих главных противников — ханов Могулистана и Бухары, упрочили свои позиции в долине Сыр-Дарьи, овладели Ташкентом и Туркестаном; кроме того, они разгромили и, по-видимому, подчинили себе некоторые ойратские княжества. В подобных условиях изгнание ойратов из долины Иртыша должно было стать первоочередной задачей казахских правителей. В этой связи заслуживает внимания указание современника Шейбани-хана, автора «Тарих», Махмуда Шарас о той земельной тесноте, которую в XVI в. испытывали все кочевые народы Средней и Центральной Азии. «Ходжа-Али-бахадур сделал доклад хану, — писал Махмуд Шарас, — о том, что монголы количественно увеличились, их скот — тоже, им теперь в Кашгарских степях тесно, и что если хан разрешит, то он, Ходжа-Али-бахадур, взяв с собой Баба-султана, пойдет и завоюет Могулистан.. Вскоре скончался Ходжа-Али-бахадур, и это важное дело досталось на долю Рашид-хана. При справедливом правлении хана благоденствие и богатство народа разрослось до того, что в степях и горах Кашгара корма не стало хватать для скота». Казахские, узбекские, монгольские (в том числе и ойратские) феодалы в равной мере испытывали нужду в расширении пастбищных угодий, что дополнительно стимулировало их вооруженную борьбу.

Что касается ойратских владетельных князей, то их положение в последние годы XVI в. было, как мы видели, крайне тяжелым; в ойратском обществе резко обострились внутренние противоречия. Факты, сообщаемые источниками, рисуют яркую картину столкновения противоречивых интересов ойратских князей и борьбу между ними. Главными ставками в этой борьбе были, с одной стороны, захват чужих улусов, то есть аратских хозяйств, скота и пастбищ, принадлежавших другим владетельным князьям, с другой стороны, оборона наследственных и «благоприобретенных» улусов от других ханов и князей.

Приведем несколько примеров. Брат упоминавшегося выше Байбагас-хана Гуши-хан говорил одному из торгоутских князей: «Если кто и обессилит тебя, так это твой старший брат, а ты останешься всего с 5 или 6 аратскими семействами». Хойтский Султан-тайша (сын Сайн-хя) жаловался на случаи нарушения князьями клятвенных обязательств. «О будущем мы не заботимся... нам, ойратам, ничего не остается, как преклонить свои головы (т. е. покориться чужой власти. — И. З.)». Широко известен факт многолетней борьбы между двумя братьями, сыновьями Байбагас-хана, Очирту-Цецен-ханом и Аблаем за дележ отцовского наследства, за пастбища, скот и аратов. Один из хошоутских князей по имени Цукер захватил много чужих улусов. «Многие нойоны, — пишет Габан-Шараб, — лишились своих улусов во время междоусобиц». Очирту-Цецен-хан, имея в виду положение дел в ойратском обществе, в весьма мрачных красках представлял себе будущее. Он предсказывал, что все ойратские владения перейдут под власть чужеземцев: хойты покорятся мусульманским правителям, хошоуты — китайским и тибетским, зюнгары (чоросы) подчинятся Китаю, торгоуты — России и т. д. Много фактов подобного рода приводит в своем «Сказании» и Батур-Уба-ши-Тюмен.

Единственным органом, имевшим возможность как-то регулировать внутренние противоречия и конфликты князей, был чулган, время от времени собиравшийся по инициативе дарги чулгана, коим на рубеже XVI — XVII вв. был хан хошоутов Байбагас. Источники свидетельствуют, что эти ханские и княжеские чулганы (или хуралы), являясь традиционной формой феодальной демократии, феодального самоуправления, допуск к которому представителям простого народа был наглухо закрыт, в описываемое время играли заметную роль в общественном устройстве Монголии.

Батур-Убаши-Тюмен приводит постановление одного из таких съездов, которым строго запрещалось прибегать к помощи чужих, в частности халхаских, князей в решении внутренних споров и конфликтов, унижать достоинство представителей ойратской знати принуждением к черной работе, «хотя бы он был обессилен и сделался подвластным», отдавать их в приданое дочерям, выходящим замуж, продавать, убивать и т. п. «Прочее, — говорится в этом решении, — да будет так, как было постановлено на прежних монгольских сеймах». Постановление было подкреплено клятвенным обещанием участников выполнять его. В источнике нет прямых указаний о времени созыва чулгана, принявшего это решение, но, по расчетам Ю. Лыткина, это было в 1616 или 1617 г. Обращает на себя внимание имеющаяся в тексте ссылка на решения предшествующих съездов. Свое наиболее яркое выражение идея чулганов получила в 1640 г. на так называемом Джунгарском съезде ханов и князей всей Монголии. Но об этом съезде речь пойдет ниже.

Постановления всех известных нам чулганов конца XVI — начала XVII в. отражают характерные черты кризисной обстановки того времени; они призывали ханов и князей к единству, внутреннему миру, сотрудничеству и взаимопомощи. Но будучи единственно возможной формой обсуждения очередных вопросов жизни ойратского феодального общества, эти чулганы не могли сколько-нибудь заметно влиять на ход событий, особенно в периоды резкого обострения внутренних противоречий и междоусобной борьбы, когда их постановления утрачивали какую бы то ни было принудительную силу и никем не выполнялись. В этих условиях лишь реальная сила главы чулгана могла принудить местных князей к послушанию. Такой реальной силой, как мы видели, обладал чулган дарга Байбагас-хан, личное войско которого было более чем достаточным, чтобы навязать свою волю правителям княжеств. Но он, по неизвестным нам причинам, не сумел подчинить их своей власти; в источниках нет данных, которые свидетельствовали бы о его попытках применить силу против нарушителей постановлений чулганов. Иную политику проводил чоросский Хара-Хула Располагая меньшим войском, он медленно, но неуклонно укреплял свою власть, силой оружия и средствами дипломатии принуждая к подчинению правителей соседних ойратских владений.

В источниках, к сожалению, очень мало сведений о том, как развивалась борьба между Байбагас-ханом и Хара-Хулой. Мы знаем только, что она постепенно занимала все более важное место во внутриполитической жизни ойратского общества на рубеже XVI и XVII вв. Габан-Шараб в своем «Сказании» глухо упоминает о каком-то выступлении ойратских князей против Хара-Хулы. Он пишет: «Многие ойратские нойоны сделали попытку захватить Хара-Хулу, не дававшего им никакого покоя, но Далай-тайша удержал их, сказав, что груз взрослого верблюда годовалый верблюжонок не может осилить». Нам неизвестна ни дата, ни подробности этого выступления. Однако участие в нем Далай-тайши, главы дэрбэтского дома, дает основание полагать, что оно имело место в 90-х годах XVI в., когда дэрбэты кочевали еще на своих обычных местах или только начали перекочевку на северо-запад. Далай-тайша признавал возросшее могущество Хара-Хулы, называя его зрелым и полным сил верблюдом, которому противостоят малосильные верблюжата — выступившие против него князья.

Биограф Зая-Пандиты сообщает, что Байбагас-хан умер глубоким стариком в 1640 г. К этому времени ойратское общество управлялось уже не одним, а двумя равноправными руководителями чулгана: одним из них был хошоутский Байбагас-хан, а после его смерти — Очирту-Цецен-хан, сын Байбагаса, другим — чоросский Хара-Хула, после смерти которого этот пост перешел к его сыну и преемнику Батур-хунтайджи. Но к этому времени ойратский сейм как орган управления делами ойратского общества стал утрачивать свое значение, ибо Хара-Хула и особенно Батур-хунтайджи все более превращались в единодержавных правителей, в фактических ханов Джунгарии.

Так складывалась внутренняя и внешнеполитическая обстановка в Джунгарии в те годы, когда ойратские ханы и князья впервые вошли в соприкосновение с Русским государством.

Начало непосредственных русско-ойратских отношений связано с заключительными операциями русских ратных людей против «кучюмлян». Мы уже приводили указания сибирских летописей на взаимоотношения Кучума и его людей с ойратами. Русские архивные материалы в свою очередь свидетельствуют о том, что ойратские князья то конфликтовали и сражались с Кучумом и его потомками, то блокировались с ними для совместной борьбы против общих врагов. Так, из текста грамоты на имя тарского воеводы Елецкого, посланной из Москвы 1 января 1597 г., мы узнаем, что в июне 1596 г. из Тары в степь были отправлены на разведку два человека. Через месяц они вернулись и доложили, что в районе оз. Иссык-Куль между ойратами и «кучюмлянами» произошло сражение.

В 1598 г. новый тарский воевода Воейков получил от своих разведчиков донесение о том, что к р. Обь прикочевали с юга 500 калмыков. С этого времени ойраты становятся на несколько лет постоянными обитателями, меняющими места кочевок в зависимости от времени года и общей военно-политической конъюнктуры, но не покидающими Западную Сибирь. Не случайно ремезовские карты отмечают «край калмыцкой степи» у Омска. Находясь в непосредственном соседстве с владениями Русского государства, ойратские князья некоторое время вели себя лояльно, избегая конфликтов с населением и московскими властями.

Начало официальным русско-ойратским отношениям было положено посольством, отправленным по распоряжению Москвы в январе 1607 г. тарским воеводой Гагариным к кочевавшим невдалеке ойратским князьям, чтобы предложить им перейти в русское подданство. В июне того же года это посольство вернулось в сопровождении ойратского посла, представлявшего, по его словам, 5 правителей главных и 45 зависимых от главных, у которых вместе было якобы 120 тыс. подвластного ойратского населения. Ойратские послы от имени своих правителей просили: «Воевати их не велети, и велети им быти под нашею царскою высокою рукою, и кочевати на нашей земле вверх по Иртишу к соленым озерам, а что де нам с них, с колмацких людей, имати годно коньми или верблюды или коровами, и они де тем нам бьют челом».

Из материалов посольства видно, что эта группировка ойратских владетельных князей возглавлялась дэрбэтским Далаем и торгоутским Дзорикту, что брат последнего Хо-Урлюк тремя годами раньше, т. е. в 1604 г., отделился от них и самостоятельно кочевал со своим сыном Кирасаном в верховьях Иртыша.

Тарский воевода согласился удовлетворить просьбы ойратских правителей. Это было одобрено Москвой, предложившей Гагарину направить к ойратам еще одно посольство, которое уже от имени русского царя должно было передать им «наше царское жаловальное слово, что мы, великий государь, их пожаловали, велели им по их челобитию кочевати вверх по Иртишу и в-ыных местах, где похотят, и держати их велели под нашею царскою высокою рукою, и велели их ото всех недругов от Казацкие орды и от Нагаи и от иных недругов беречи и обороняти... а ясак велели есмя имати с них лошедьми и верблюды или иным чем, чтоб им не в нужу».

21 сентября 1607 г. в Тару прибыло второе посольство от Далая, повторившее прежнюю просьбу князей разрешить им кочевать «на нашей земле вверх по Иртишу к соляным озерам и по Камышлову, и от Алтына-царя и от Казацкие орды велели их оберегати». Вместе с посольством прибыл от ойратов купеческий караван, пригнавший на продажу 550 лошадей в обмен на платье, деньги и писчую бумагу. Тарские власти освободили эти операции от пошлинных сборов, а самих послов отправили в Москву для представления царю.

В январе 1608 г. тарский воевода докладывал Москве, что Хо-Урлюк и его сын с улусами прикочевали в район Тары и кочуют на расстоянии трех дней пути от города, что дэрбэтский тайша Далай вновь присылал к воеводе представителей с просьбой разрешить ему кочевать по Оми, тогда как другие тайши продолжали кочевать по Иртышу. Ойратские тайши по-прежнему просят «от Алтына-царя велети их оберегати, и ратных людей на него велети им давати, и город бы велети поставити на Оми реке от Тары 5 днищ, чтобы им тут кочевати было от Алтана-царя безстрашно. И будет тому городку учнет быти теснота от Алтына-царя, и они того города учнут оберегати вместе с нашими людьми». Тайши, кроме того, соглашались давать ясак скотом, «а собольми бы и лисиц черных пытати на них не велеть, потому что в их земли того зверя нет, а бьют де они зверь, только что съесть».

Получив эту информацию, правительство Москвы предложило тарскому воеводе отправить к Далаю и другим ойратским правителям, в том числе и к Хо-Урлюку, новое посольство с Заданием убедить тайшей лично прибыть в Москву к русскому царю, который гарантирует им защиту от Алтын-хана, от нагаев, казахов и других недругов. Следует отметить необычайный интерес, проявленный Москвой к возможности визита ойратских правителей для переговоров с русским царем. «И будет они не поверят, — говорилось в грамоте на имя тарского воеводы, — и к нам, великому государю, ехати не похотят, и вы б им для веры дали закладных людей, сколько человек пригож, и сами б естя им слово прямое на том дали, чтоб они ехали к нам безо всякого опасения, и ласку и привет к ним держали, и задору б им от наших людей ни в чем не было».

20 сентября 1607 г. в Тару прибыл представитель Хо-Урлюка, выражавшего готовность жить с Русским государством в мире и дружбе, просившего позволения кочевать по Ишиму и Камышлову, а также присылать людей для торговли в Тару. Тарский воевода велел передать Хо-Урлюку, что тот, не приняв русского подданства, не имеет права кочевать на русской земле и должен ее покинуть, если же присягнет на верность царю, то ему будет разрешено кочевать в русских пределах. При этом выяснилось, что улус Хо-Урлюка насчитывает всего 3 тыс. человек.

Из донесения томского воеводы в Москву, датируемого мартом 1609 г., мы узнаем, что посольство к Алтын-хану и в Китай во главе с Иваном Белоголовым, отправленное из Томска шестью месяцами раньше, возвратилось в Томск, не выполнив поручения, чему причиной была война между Алтын-ханом и ойратскими правителями. Самый факт военных действий между главой алтынхановой державы и группой ойратских правителей не может вызывать сомнений: сведения об очередной вспышке халхаско-ойратской войны находят подтверждение в ряде документов. К сожалению, источники не приводят почти никаких подробностей. Мы знаем лишь, что война началась осенью 1608 г., что победителями оказались ойраты, которые «отгнали де от зимнево ево кочеванья далече, где он преж сево кочевал. И ясашные люди алтыновы от Алтына-царя отступили и с ним воюютца», что в этих боях участвовали многие ойратские владетельные князья, включая тех, кто кочевал в районе Тары и группировался вокруг дэрбэтского Далая, что какое-то участие в войне против ойратов принимали казахские ханы и султаны, что единство ойратских князей было непродолжительным и вскоре сменилось новой вспышкой междоусобной борьбы. В марте 1609 г. из Тары было отправлено посольство к ойратским правителям во главе с Голубиным. В июле оно вернулось в Тару и доложило, что «кочуют де колмацкие тайши все вместе», их возглавляют вдова тайши Узенея по имени Абай и ее соправитель тайша Кошевчей (Хошучи?), что в присутствии русских послов состоялся съезд всех владетельных князей, входивших в эту группировку, что руководили съездом Абай и Кошевчей. Съезд обсуждал предложения русской стороны, чтобы ойратские правители присягнули на верность царю, заключили соответствующий договор, а главные тайши посетили г. Тару, регулярно платили ясак и т. д. Но съезд отклонил эти предложения по той причине, что «ныне в Казачье орды промеж собя люди секутца, и они де идут на них войною». Со своей стороны ойратские правители предложили, чтобы тарский воевода сам прибыл к ним в верховья Иртыша с торговыми русскими людьми, «а был бы де воевода и люди все нарядны, и гостей бы к ним (к ойратам. — И. З.) было много з дорогими товары, и они де с ними учнут торговати». Что касается ясака, то они «ясаку никому не давывали, и сами з Белых Колмаков ясак емлют, и вперед де ясаку давати никому не хотят». Столь же определенным был их ответ по вопросу о кочевании на русской земле. «А люди де они кочевые, а не месные, где похотят, тут и кочюют». На предложение русской стороны не трогать обитателей Барабинской и других волостей, подданных русского царя, а передавать жалобы на них, если таковые будут, на рассмотрение властей в г. Тару правительница Абай заявила: «Посылать де о управе на тех татар к воеводам на Тару не хотят, управятца и сами».

Материалы этого посольства отражают укрепление позиций ойратских феодалов, связанное с их победами над халхаским Алтын-ханом и казахскими правителями. Изменившаяся обстановка отразилась и на отношении ойратских правителей к России. Они уже не просят у русского царя защиты от недругов и разрешения кочевать на его земле, не заявляют о своем согласии стать его верными подданными, платить ясак и т. д. В переговорах с Голубиным они держатся заносчиво и вызывающе.

Обращают на себя внимание и некоторые изменения, происшедшие внутри этой группировки ойратских князей. Раньше она возглавлялась Далаем, а теперь — вдовой Узенея и Кошевчеем, сам же Далай в материалах посольства Голубина даже не упоминается; раньше Хо-Урлюк кочевал отдельно от группировки Далая, теперь же он оказался одним из ее участников и кочевал вместе со всеми. Русским послам бросилось в глаза единство и согласие, царившие между правителями владений, входивших в группировку, объясняемые, видимо, только что одержанными победами и подготовкой нового похода против казахов. Заслуживает внимания и рассказ Голубина о роли княжеского съезда, созванного главными правителями объединившихся владений для определения их внешней политики.

Отдельно от этой группировки кочевала другая группа ойратских феодалов во главе с Байбагасом хошоутским и Хара-Хулой чоросским. Эта группа кочевала в верховьях Иртыша, к юго-востоку от первой, и включала в себя основную массу ойратского населения и большую часть владений. Ни Байбагас, ни Хара-Хула и никто иной из этой группировки до конца второго десятилетия XVII в. не вступал в сношения с властями Русского государства, что и объясняет отсутствие каких-либо сведений о них в русских источниках. Из калмыцких источников мы знаем, что между обеими группировками ойратских феодалов поддерживались близкие и разносторонние связи: заключение брачных союзов, участие в обще-ойратских съездах и военных походах.

Важнейшим событием было принятие в середине второго десятилетия XVII в. всеми владетельными князьями Западной Монголии буддизма-ламаизма в качестве их официальной религии. Это произошло почти на полстолетия позже, чем в ханствах и княжествах Халхи и Южной Монголии. Учитывая, однако, его важность, мы позже остановимся на этом событии специально.

Относительно мирная обстановка, наблюдавшаяся в течение почти всего второго десятилетия XVII в. в ойратских владениях, находит подтверждение в материалах посольства Михаила Тиханова, посланного царем Михаилом Федоровичем в 1613 г. к персидскому шаху Аббасу. Знающие люди, привлеченные властями к участию в составлении маршрута, советовали направить посольство на Самару, затем ногайской степью к Яику, а оттуда к Ургенчу и дальше в Персию. «И тою дорогою, — говорили эти люди, — ехати мочно и безстрашно, только беречись надо на станех одних облавников колматцких людей... А иных никаких людей ныне на Ногайской стороне нет... А как де только, государь, на реках лед вскроется и снеги последние сойдут, и конской корм будет, тогды де, государь, колмыки и ногаи лошади откормят, и без людей в степи не будет, потому меже себя колмыки и ногаи учнут подъезды чинить, тогды, де, государь, дорогою будет не проехать».

Все это свидетельствует, что огромные пространства между излучиной Волги (в районе современного Куйбышева) и южной оконечностью Аральского моря были почти необитаемой пустыней, лишь изредка посещаемой ойратскими охотниками. Летом же и осенью эта пустыня становилась ареной взаимных мелких набегов ойратов и ногаев с целью угона скота. В рассматриваемые годы эти набеги были единственным проявлением военной активности ойратских правителей.

Возникает вопрос, какая же из двух ойратских группировок участвовала в набегах на ногаев? Источники не дают на него прямого ответа. Имея, однако, в виду, что ойраты, принадлежавшие к группировке Хара-Хулы и Байбагаса, могли проникнуть в ногайские улусы лишь через территорию казахских владений, можно утверждать, что организаторами набегов были по преимуществу правители северо-западной группы.

На случай возможной встречи Тиханова с ойратами ему была вручена царская грамота, адресованная «Колматцкие орды тайшем и всем лутчим и улусным людем», которые извещались о воцарении Михаила Федоровича и командировании Тиханова в Персию. «И где им лучитца ехати вашею ордою или мимо вашие орды, а случей им где будет с вашими людьми, и вы б, помня прежнюю свою присылку и службу при царе и великом князе Василье Ивановиче всеа Русии, как есте обещались служити нам, великим государем царем росийским, ныне нам, великому государю, службу свою и радение оказали, нашего посланника Михаила Тиханова да подъячего Олексея Бухарова и брата нашего Абас-шахова посла Амир-Алибека с их людьми и з животы своею ордою и мимо своей орды велели пропущати безо всякие зацепки со всеми их людьми и з животы и проводити их велели до коих мест будет пригож».

Между тем северо-западная группировка ойратских феодалов медленно, но неуклонно распространяла свое влияние на запад, на так называемую Ногайскую степь, бескрайние просторы которой могли полностью удовлетворить их потребности в пастбищах, обещая к тому же привольную, ни от кого не зависимую жизнь.

Положение дел в Ногайской степи в рассматриваемое время благоприятствовало реализации планов ойратских перекочевщиков. Здесь обитала одна из трех крупных ногайских группировок, так называемая Большая ногайская орда, кочевавшая в пространстве между Волгой и Эмбой.

Интересно отметить некоторые общие черты экономической структуры и общественных отношений ногаев и монголов, определившие и некоторое сходство их исторических судеб. Как кочевники-скотоводы, нога и были жизненно заинтересованы в рынках сбыта своей продукции и в источниках снабжения необходимыми им продуктами земледелия и ремесла. В этом отношении они после ликвидации Казанского и Астраханского ханств так же зависели от Русского государства, как монголы в XV—XVI вв. от Китая. «Рынком сбыта лошадей для ногайцев, — писал историк саратовского края А. Гераклитов, — служила главным образом Москва, а для рогатого скота и овец — Казань, хотя впоследствии русское правительство старалось и этот товар направлять также в Москву». С течением времени торговые связи Большой ногайской орды с Москвой ширились и крепли. Ногайские правители убеждались в том, что «торговые выгоды оказались значительнее и заманчивее неверной добычи, которую можно было получить во время набега или открытой войны с Русью».

С. Соловьев сообщает, что в Москву из ногайской степи пригоняли табуны, иногда до 50 тыс. голов. Он же рассказывает, что в годы правления Ивана IV ногайский мурза Исмаил отклонил предложение своего брата порвать связи с Москвой, мотивируя свое решение так: «Твои люди ходят торговать в Бухару, а мои ходят к Москве; и только мне завоеваться с Москвой, то и мне ходить нагому, да и мертвым не на что будет саван сшить». Ногаи получали из России оружие, зимнее и летнее платье, сукно, бумагу, седла, гвозди и т. п.

Русско-ногайские отношения отличались от китайско-монгольских главным образом тем, что Русь была экономически заинтересована в меновой торговле с ногаями, обеспечивая им практически не ограниченный сбыт скота, тогда как Китай экономически был заинтересован в широком торговом обмене с монголами значительно меньше. Различие экономических интересов обусловило и различный характер политических взаимоотношений Московского государства и Китая с их кочевыми соседями. Мирные русско-ногайские отношения прерывались и уступали место вооруженным столкновениям только тогда, когда ногайские правители оказывались втянутыми в борьбу Московского государства с Турцией и Польшей, часто перераставшую в открытые войны.

Ногайское общество, как и монгольское, было в XVI— XVII вв. феодальным. Земля находилась в собственности владетельных князей, что и превращало их в господствующий класс. «Князья и мурзы, — писал А. Гераклитов, — в зависимости от себя имели улусы, которые состояли из улусных людей, или простых ногайцев... По-видимому, дело здесь обстояло приблизительно так же, как и у калмыков в позднейшее время, т. е. существовало нечто вроде крепостного права».

Немалую роль во внутренней и внешнеполитической жизни ногайского общества, как и у монголов, играли многочисленные потомки владетельных князей, жаждавшие получить свою долю феодальных доходов. А. Новосельский, лучший знаток истории ногаев XVI—XVII вв., характеризуя обстановку в Большой орде, отмечал «бурные выступления размножившихся "молодых мурз", лишенных улусов, против мурз старших поколений».

Нескончаемая междоусобная борьба и стихийные бедствия наносили огромный урон хозяйству ногаев в конце XVI— первые десятилетия XVII в. Ногайские улусы метались по степи, часто покидая привычные заволжские кочевья и переселяясь, несмотря на противодействие русских властей, в приазовские и даже хивинские степи, теряя людей и скот. Большая ногайская орда находилась в состоянии упадка; ее силы таяли и не могли противостоять натиску ойратов. «Уже во втором и третьем десятилетиях XVII в. калмыки, — пишет А. Новосельский, — совершили несколько коротких налетов из-за Яика на ногайские улусы, и каждый раз Большие ногаи в страхе перед этой грозной для них силой, бороться с которой они не были в состоянии, откатывались за Волгу».

В марте 1614 г. самарский воевода докладывал Москве, что ногайский мурза Иштерек, кочевавший по правому берегу Волги, опасаясь калмыцкой активности, отправил на левобережье в разведку отряд в 1700 человек. В июне 1622 г. астраханский воевода доносил, что отправка в Москву ногайских послов и продажных лошадей задерживается из-за того, что «мурзы и их улусные люди чаяли на себя приход калмыцких людей».

Многочисленные показания источников не оставляют места сомнениям в том, что у ойратов, двигавшихся к Волге, в ногайской степи не было серьезных противников. Но ойраты не спешили овладеть этой степью. Они завершили свое движение к Волге не раньше середины 30-х годов XVII в. Что же удерживало их почти три десятилетия на берегах Иртыша и Ишима? Если их правители вынашивали великодержавные планы создания новой монгольской кочевой империи, как это утверждали некоторые исследователи, то почему ойраты медлили с реализацией этих планов, когда все условия как будто им благоприятствовали?

У нас есть основание утверждать, что столь медленное продвижение к Волге отражает сложность процесса перекочевки ойратских владений, испытывавших влияние различных, иногда противоречивых обстоятельств. Они не хотели покидать родные кочевья, не хотели рвать узы, связывавшие их с основной массой ойратского общества. Недостаточность пастбищных территорий и необходимость их расширения ощущалась более остро в неблагоприятные годы и менее остро в благоприятные, что не могло не оказываться на темпах перекочевки. Междоусобная борьба толкала князей на путь откочевки в периоды обострения и, наоборот, не требовала этого в периоды затишья и внутреннего мира. В этом же направлении действовали и внешние войны, благоприятный исход которых располагал к стабильности, неблагоприятный — к откочевке. Для второго десятилетия XVII в. характерно ослабление влияния факторов, требовавших от ойратских князей, кочевавших по берегам Иртыша, Оми и Ишима, ускорения темпов их движения в ногайские степи Заволжья. Если даже в иной год они и проникали в эти степи, доходили до Яика и Эмбы и даже переправлялись через эти реки, то надолго там не оставались и возвращались туда, где могли кочевать в непосредственном соседстве с остальными ойратскими владениями. Что же касается версии о планах образования ойратскими феодалами в XVII в. кочевой империи, то нам остается лишь повторить, что в источниках нет ни одного факта, подтверждающего ее.

После посольства Голубина, о котором мы говорили выше, в русско-ойратских отношениях наступил перерыв, длившийся около пяти лет. В источниках мало сведений о событиях внутренней и внешнеполитической истории ойратов в эти годы. Однако документы более поздних лет говорят, что за это время ойратские правители укрепляли свои позиции в занимавшихся ими районах. Они подчинили соседние более мелкие племенные группы и народности. Группировка Абай-Кошевчея, например, подчинила барабинских и кузнецких татар, взимая с них албан (подать) продуктами земледелия, охоты и железоделательного промысла. Ее правители объявили себя собственниками соляных озер в районе среднего и верхнего течения Иртыша, ограничили добычу соли русскими и пытались использовать это как средство давления на власти русских городов. В результате между русскими и ойратами возникали конфликты, приводившие иногда к вооруженным столкновениям. Повод к конфликтам давали также нередкие случаи насилия и алчности местных сибирских властей, равно как и ойратских владетельных князей.

1616 год можно рассматривать как начало нового оживления официальных русско-ойратских отношений. Весной этого года из Тобольска к ойратам было отправлено посольство Томилы Петрова и Ивана Куницына. Цель была все та же — убедить ойратских правителей перейти в русское подданство и приходить с торгом в сибирские города. По возвращении в Тобольск эти послы были направлены в Москву, где доложили об итогах переговоров. Выяснилось, что они были приняты тем же дэрбэтским Далай-тайшой, вновь оказавшимся во главе крупной ойратской группировки, в которую входили четыре родных брата Далая, торгоутский Хо-Урлюк и чо-росский Чохур. «А начальной тайш у всей Колмацкой земли тот Багатырь Талай-тайш. И называют ево всею Колмацкою землею царем, а сам он себя царем не пишет. А у него 4 брата родных под ним... а двоюродных братьи и племянников в тайшех у него много». Чохур и Хо-Урлюк состояли у Далая в качестве «думчих ближних тайш». Подчеркивая силу этой ойратской группировки, Петров и Куницын говорили, что «ехали до их большово тайша до Богатыря все жилыми месты месяц, а вдаль сколько, того им не ведомо. А в розговорах они у колмацких людей слышали, что на бои збираютца 4 человеки больших тайшей, а с ними боевых людей по 10 000 человек».

Петров и Куницын не упоминают о Кошевчее и Абае возглавлявших данную группировку во время посольства Голубина. Видимо, внутри нее произошли какие-то новые раздоры, в результате которых у власти опять оказался Далай-тайша.

Послы установили, что «к Колматцкой земле ныне в подданстве и в их послушанье Казачья Большая орда да Киргизская орда, и тем обеим ордам колмаки сильны. А которые ясыри Казатцкие и Киргизские земли преже сего пойманы были в полон в Колматцкую землю, и тех ныне Богатырь-тайш, сыскивая, отдает им без окупу. А Казачьи и Киргизские орды начальники о том ему присылают бити челом, и живут с ним в совете и во всем Богатыря-тайша над собою почитают и его слушают».

Особенно интересно свидетельство Петрова и Куницына о том, что при них в ойратских улусах происходило обращение князей и простых людей в ламаизм. «И ныне де они и колматцких людей к вере приводят к своей и грамоте учат своей», — рассказывали русские послы, имея в виду проповедников, приехавших к ойратам из Халхи. Как мы увидим ниже, это свидетельство подтверждается прямыми указаниями монгольских и калмыцких источников.

Рассказ русских послов, кроме того, свидетельствует о существенном упрочении внутреннего и внешнеполитического положения далаевской группировки. Власть Далай-тайши была признана торгоутским Хо-Урлюком и чоросским Чохуром; ойратским правителям подчинились феодалы казахского Большого жуза и енисейские киргизы; внутри этой группировки царили мир и согласие. Выше мы уже упоминали о всеойратском съезде владетельных князей, состоявшемся в 1616 или 1617 г. с участием правителей далаевской группировки. Это событие можно рассматривать как свидетельство того, что Далай и вассальные князья поддерживали традиционные связи с основной частью ойратских феодалов, во главе которых стояли Байбагас и Хара-Хула.

При таком внешнем и внутреннем положении ничто не вынуждало правителей далаевской группировки спешить с перекочевкой на Волгу. И они оставались на месте, кочуя в районе среднего и верхнего течения Иртыша, по Ишиму и Оби, откуда время от времени совершали набеги на ногаев, кочевавших по Яику и Эмбе. Что касается их взаимоотношений с халхаским Алтын-ханом, то об этом можно судить по рассказу Василия Тюменца и Ивана Петрова, которые летом 1616 г. видели у Алтын-хана послов Далай-тайши. Русские послы присутствовали при беседе хана с этими послами. «Как они были у Алтын-царя, и при них де у него были колматцкие послы Баатыря-тайши и Учин-тайши. И царь... колмацким послом [говорил: под] государевы сибир[ские городы] учнете приходить, и твоих государевых служилых людей... или ясачные волости воевать, и я де на вас пойду войною. А от государя царя и великого князя Михаила Федоровича всеа Русии пойдут на вас же, и вам де, колмаком, нигде не избыть». Эта беседа свидетельствует о том, что тогдашнее соотношение сил державы Алтын-хана и ойратской группировки Далай-тайши было неблагоприятным для ойратов. Их послы вынуждены были терпеливо слушать назидательные речи Алтын-хана и его угрозы наказать ойратов, если те осмелятся пойти против его воли. Алтын-хан явно афишировал свою близость к русскому царю, войска которого якобы будут обязательно сотрудничать с войсками хана.

Далай-тайша и другие ойратские правители, учитывая это и опасаясь вызвать войну, прилагали все усилия к поддержанию мира с Алтын-ханом. Второй важной для них внешнеполитической задачей было налаживание добрососедских отношений с Россией.

Об этой второй задаче нам рассказывают материалы, относящиеся к началу 1618 г., когда в Москву прибыли послы Далай-тайши. Сопровождавший посольство Иван Савельев рассказывал в Посольском приказе, что в мае 1617 г. он был командирован тобольским воеводой к Далай-тайше выяснить действительные намерения его относительно перехода в русское подданство. И. Савельев, около двух месяцев добирался до ставки Далая, помещавшейся в районе оз. Зайсан. Свидетельством мирных казахско-ойратских отношений того времени служит сообщение И. Савельева, что путешествие по казахским степям прошло без каких-либо затруднений. Все ойратские владетельные князья, через улусы которых он проезжал, узнав о целях посольства, тепло его встречали и провожали. В первой половине августа он достиг ставки Далая, у которого в это время находились послы от казахских и киргизских правителей, ведших переговоры о выкупе пленных, захваченных ойратами в недавних сражениях. Отвечая на вопросы и предложения русской стороны, Далай говорил, что «он под государевою рукою быти готов, и царской милости жаден, и послов своих бити челом государю о ево государской милости с ними вместе пошлет, и на непослушников государевых стоять готов, где ему царского величества повеление ни будет».

Далай-тайша послал с Савельевым своих представителей, которые и были препровождены в Москву. 20 марта они были приглашены для переговоров в Посольский приказ, где по поручению Далая заявили: «Третьенатцатой год тому, как оне учали царского величества с отчиною с Сибирью и с сибирскими пригороды знатца и к бояром и воеводам царского величества в городы приезжать. И ныне у них про Московское государство вести и добрые и худые, и Богатырь-тайша с товарыщи прислали их ныне проведать про Российское государство подлинно». Послы отметили также, что истекшие 13 лет «оне с тех мест ездят беспрестанно и в государевы городы лошадей и коров и всякие животины пригоняют по 200 и по 300 и тем государевы городы полнят». Когда послам напомнили прежние заявления ойратских правителей об их желании быть в российском подданстве для защиты от недругов, они ответили: «И ныне оне то ж объявляют: только Богатыря-тайшу с товарыщи царское величество под свою царскую высокую руку примет, и оне со всею Колматцкою землею под государевою высокою рукою быти хотят и во всем царском повеление, куды им царское повеление на недругов его не будет, стоять готовы».

Переговоры закончились 14 апреля 1618 г. вручением послам царской жалованной грамоты на имя Далая. Грамота приветствовала желание Далая быть в российском подданстве, «служить и прямить» царю, посылать ратных людей на «ослушников царских» и «в сибирские городы в Тобольск и в-ыные наши городы с лошедьми и со всякою животиною и со всякими товары, что у вас в Колматцкой орде ведетца, людей своим ходить велел безо всякого опасения». Со своей стороны царь обещал Далаю защиту и оборону от всех его недругов, любовь и дружбу сибирских властей, которым будет указано, чтобы они «бед вам и задоров никаких чинити не велели. А к торговым вашим людем велели во всем береженье держати, чтоб им отнюдь ни от кого ни в чем обид и безчестья не было».

Приведенные нами материалы отчетливо характеризуют политику Далай-тайши по отношению к России в конце второго десятилетия XVII в., равно как и политику России по отношению к Далаю. Обе стороны проявили заинтересованность в поддержании и развитии доброго соседства и мирной торговли. Далай искал возможности опереться на помощь Русского государства против Алтын-хана и казахских феодалов, угрожавших его интересам; в этих целях он стремился выяснить подлинный характер отношений между Москвой и державой Алтын-хана, что видно из некоторых заявлений, сделанных его послами дьякам Посольского приказа во время переговоров 20 марта 1618 г. Когда дьяки, желая убедить послов в выгодности служения русскому царю, сослались на пример Алтын-хана, послы Далая выразили сомнение в том, чтобы сам Алтын-хан принял русское подданство, ибо «Алтын-царь живет далече, ходу до него годы с 3, не что будет у государя были послы алтынова брата, а от Алтына послом итти далече». Эти сомнения были дьяками решительно опровергнуты. Переговоры свидетельствуют и о том, что Москва по-прежнему видела в Далае полновластного правителя ойратских улусов, кочевавших в непосредственном соседстве с тогдашними окраинными владениями России. Добровольное подчинение Далая русскому царю обеспечивало укрепление позиций России в Сибири и открывало возможность новых территориальных приобретений без применения оружия.

Вскоре, однако, между ойратами и Алтын-ханом вспыхнула новая война. Она коренным образом изменила внутреннее и внешнее положение всего ойратского общества и оказала серьезное влияние на обстановку в Центральной Азии, Южной Сибири и Нижнем Поволжье. Известные нам монгольские и калмыцкие источники о ней молчат; сведения об этой войне дают пока только русские архивные материалы; однако и в них нет сколько-нибудь подробных данных о начале и ходе военных действий, об их участниках. В документах 1619—1624 гг. они встречаются в виде отдельных, разрозненных сообщений о том или ином эпизоде или частном случае. Но в целом русские архивные материалы все же дают представление о конфликте.

В мае 1619 г. халхаский Алтын-хан направил русскому царю письмо с предложением объединить силы для совместного удара по группировке Хара-Хулы. «А прошение мое, — писал он, — чтоб меж нас с тобою послы ходили, и торговым бы нашим людем дорога в твое государство и твоим людем к нам была чиста. И тому доброму делу помешку чинят меж нас калмыцкой Каракулы-тайша, а люди они немногие... и тебе бы, великому государю Белому царю, послать повеление свое к томским и к тобольским и к тарским ко всем людем, чтоб они, все твои государевы ратные люди, с моими ратными людьми на тех воров на Каракулы-тайшу и на его людей войною ходили... И как от тех воров дорога очиститца, и тобе, государю, и мне будет прибыль и добра много».

Это письмо интересно во многих отношениях. Оно свидетельствует прежде всего о том, что к концу второго десятилетия XVII в. влияние Хара-Хулы в ойратском обществе чрезвычайно возросло; Алтын-хан не счел нужным даже упомянуть о хошоутском Байбагасе, который формально все еще был главой всеойратского чулгана, или о дэрбэтском Далай-тайше, возглавлявшем северо-западную группировку ойратов. Антиалтынхановскую борьбу ойратских феодалов в это время возглавлял Хара-Хула, которого Алтын-хан не случайно считал своим главным противником. И, наконец, реальные силы Хара-Хулы были уже настолько значительны, что Алтын-хану пришлось просить помощи русского царя. Содержащееся в письме утверждение о «немногих людях» Хара-Хулы находится в очевидном противоречии с предложением направить против него всех русских ратных людей Томска. Тары и Тобольска.

Это письмо в известной мере отражает процессы, развивавшиеся внутри ойратского общества. Основным их содержанием было преодоление сепаратизма местных владетельных князей и постепенная централизация власти в руках главы Чоросского дома. Об этих процессах говорит и конфликт между Хара-Хулой и одним из его сыновей — Чохуром. Не поладив с отцом, Чохур покинул его и в 1614 г. присоединился к группе Далай-тайши, сделавшего Чохура, как мы уже говорили, своим «думчим ближним тайшей».

Алтын-хан и Хара-Хула готовились к войне. Важным звеном этой подготовки явилась попытка хана заключить союз с Москвой. Но не терял времени и Хара-Хула. Он тоже попытался заручиться русской военной помощью для борьбы против Алтын-хана, направив с этой целью специальную миссию в Москву. То было первое посольство основателя Джунгарского ханства Хара-Хулы в русскую столицу. Интересно отметить, что послы Алтын-хана и Хара-Хулы одновременно отправились из Сибири, вместе проделали весь путь до Москвы, в один и тот же день — 10 января 1620 г. — прибыли в столицу, а 29 января вместе были на приеме у русского царя.

Послы Хара-Хулы говорили царю Михаилу Федоровичу о желании их повелителя быть в российском подданстве, пользоваться царской защитой и обороной от недругов. «И вам бы, великому государю, нас пожаловать, держати под своею царскою высокою рукою в своем царском милостивом жалованье и в повеленье и от недрузей наших во обороне и в защищение».

24 апреля 1620 г. в Москве послам Алтын-хана был вручен ответ на это письмо. Предложение о совместных военных действиях против Хара-Хулы было Московским правительством отклонено, но защита от возможного нападения со стороны ойратского правителя была хану обещана: «Жалея тебя, Алтына-царя, наше царское повеление к сибирским воеводам и приказным людем послати велели, а велели тебя и твоей земли от колматцкого Каракулы-тайша и от его людей оберегать». Спустя месяц, 25 мая 1620 г., послу Хара-Хулы была вручена царская жалованная грамота о принятии его повелителя в российское подданство. «И мы, великий государь, тебя, Каракулу-тайша, и твоих улусных людей пожаловали, в нашу царскую милость и во оборону приняли, и в нашем царском жалованье и в призрение держать вас хотим, и от недругов ваших сибирским воеводам нашим оберегать велели есмя».

В отличие от других случаев сношений Москвы с монгольскими правителями материалы этого посольства и цитированная жалованная грамота ни слова не говорят о делах торговых, что подчеркивает военное значение миссии.

Когда начались военные действия между войсками Алтын-хана и Хара-Хулы? Прямого ответа на этот вопрос мы в источниках не находим. Можно лишь утверждать, что они начались не позже 1619 г. Об этом свидетельствуют сообщения, полученные в октябре 1620 г. в Уфе от людей, незадолго до этого вернувшихся из ойратских улусов. Толмач Пятунька Семенов, например, рассказывал: «Слышел де он у колмацких людей, што приходил на них в прошлом году Казачьей орды Ишим-царь... Да нынешнево году перед их приходом приходили на них воинские люди Алтына-царя... и улусы колмацкие повоевали, и людей многих побили, а взяли де живых дву тайчей, а 3-ей де тайча Байбагишев брат Тегурчей утек и прибежал при нем, Пятуньке, в кочевье к брату своему Байбагишу». Как видно из этого сообщения, Байбагиш — один из сыновей Хара-Хулы — вместе со своим братом чоросским Чохуром, торгоутским Урлюком и дэрбэтским Далаем кочевал в верховьях Ишима и Иртыша. Байбагиш, Чохур и Урлюк имели в своем распоряжении по тысяче, а Далай — 2 тыс. улусных людей. Заслуживает внимания указание Семенова, что названные четыре правителя съехались на совещание к Чохуру, где решили просить у русского царя разрешения кочевать по Тоболу и приходить с торгами в Уфу.

Одновременно сведения об ойрато-халхаской войне были получены в Тюмени, в окрестности которой прикочевала небольшая группа ойратов, говоривших: «Все де колмацкие люди кочюют по Камышлову, потому что де их теснят Алтына-царя люди». Возможным отголоском войны является и неожиданное появление ойратов во главе с братом Хара-Хулы Девникеем и тайшой Сенгилом в районе между оз. Чаны, Омью и Иртышом, к востоку от современного Омска.

В 1621 г. в Тобольске стало известно, что «иные многие тайши с колмацкими людьми прикочевали блиско твоей царской отчины, сибирских городов, и кочюют ныне вверх по Ишиму промежю Тоболом... А прикочевали де, государь, те колмацкие тайши блиско твоих государевых сибирских городов для того, что воюют де их, колмацких тайшей, Алтын-царь да Казачья орда».

Башкиры, находившиеся в плену у ойратских тайшей и в октябре 1620 г. возвратившиеся в Уфу, сообщили, что «колматцким тайчам учинилась теснота великая от Казачьи орды от Ишима-царя; побил де у них многих людей, а Олтына де, государь, царя люди побили у них многих людей и дву де тойчей с улусы з женами и з детьми поймали в полон».

Летом 1621 г. многие ойратские тайши кочевали между Обью и Иртышом в районе оз. Ямышева «потому, что де задрали черные колмаки Каракул-тайша, да Мерген-Теменя-тайши Алтына-царя. И Алтын де царь их побил и идет де на чорных калмаков войною». Тогда же в Томск поступили сведения о том, что многие ойратские улусы с их тайшами прикочевали к Оби и в устье Чумыша построили укрепленный лагерь, собираясь зимовать и кочевать между Томском и Кузнецком. «А сошлися де они на Обь и гарадок зделали, что их побил Алтын-царь и у Карагуля жен и детей 'поймал. А слажился де Алтын-царь с Казадцкою землею, а казацкие люди с нагаи, и где де ане в степех кочевали, и с тех с их кочевья збили... а ждут де на себя вскоре Казачьи орды [и] нагай, а з другой стороны Алтына-царя».

Таковы наши сведения о событиях 1619—1621 гг. Из них видно, что ойратским правителям в эти годы пришлось почти одновременно отбиваться от казахских феодалов и от Алтын-хана; первые сражения произошли летом или осенью 1619 г.; ойраты терпели поражения, в результате чего их кочевья рассеялись от Уфы до Томска. Традиционная группировка улусов по таким крупным феодальным объединениям, как торгоуты, дэрбэты, хошоуты, чоросы и т. д., оказалась нарушенной, все кочевали вразброд, вперемежку и чересполосно. Возможно, что инициатором войны был Хара-Хула, но он потерпел неудачу; вслед за этим в войну были втянуты все ойратские улусы, включая и те, которые входили в группировку Далай-тайши.

1622 год был, по-видимому, годом передышки. Во всяком случае ни в одном из документов не говорится о сражениях этого года. Можно полагать, что стороны залечивали раны и готовились к будущим боям. В 1622 г. в Москве стало известно, что ойратские князья подчинили население Кузнецкого района, занимавшееся добычей железной руды, выплавкой и переработкой железа, и принудили его платить дань железными изделиями: «И в том железе делают пансыри, бехтерцы, шеломы, копьи, рогатины, и сабли и всякое железное, опричь пищалей; и те пансыри и бехтерцы продают колмацким людем на лошеди и на коровы и на овцы, и иные есак дают колмацким людем железом же... А которые кузнецкие ж люди живут от Кузнецково острогу далеко, и теми кузнецкими людьми всеми владеют колмацкие люди и ясак с них емлют собольми и железом всяким деланным». Получив эту информацию, Москва строго приказала местным властям принять меры для защиты кузнецкого населения и не допускать впредь продажи ойратам оружия и соболей.

Военные действия возобновились в конце 1622 или в начале 1623 г. Об этом в Тюмени узнали от людей, ездивших в улус тайши Зенгила, где им сказали, что главные тайши «воюют де ныне с алтыновыми людьми и с мугальцы, и з бухарцы, и с нагайцы и промеж де собою у тайшей война есть, и им де от ал[тын]овых людей и от мугальцев, и от бухарцов, и от нагайцов теснота великая, для того под сибирские городы прикочевали».

Летом 1623 г. тюменский воевода получил интересные сведения о походе Хара-Хулы против Алтын-хана. «Ходил де колмацкой тайша Каракул к Алтын-царю войною, а людей с ним ходило 4000 и улус де у Алтына-царя повоевал, и полону взял много, и взяв де, пошел назад. И Алтын-царь послал на переём к тому Каракуле-тайше 4000 людей, а 3000 ззаде, и у тайши де Каракулы людей всех побил, только де тайша Каракула ушел с сыном». Остается пожалеть, что источник этой информации не уточняет времени события — относится ли оно к начальному году халхаско-ойратской войны, т. е. к 1619 г., или произошло в 1622—1623 гг.?

Весной 1623 г. из Уфы к ойратским тайшам были отправлены послы во главе с Василием Волковым. 29 мая этого года посольство прибыло к Мангиту, брату дэрбэтского тайши Далая, который сообщил, что «брат его Талай с товарищи ныне пошли битись против муганского Алтына-царя». Как рассказывали русские послы, во-время их пребывания в улусе тайши Мангита «были у него, Мангита, от мугальского царя людей частые всполохи... И оне, де, тайши, кочюют от того мугальского Алтына-царя к Ыртышу, а жон своих и детей возят за Иртыш». В дальнейшем выяснилось, что Далай-тайша и другие ойратские князья выступили в поход за 19 дней до прихода русских послов к Мангиту, т. е. 10 мая.

На этом сообщения об операциях 1623 г. обрываются. Они свидетельствуют, что и в этом году все ойратские (владетельные князья, включая входивших в группировку Далая, выступали единым фронтом против Алтын-хана и его союзников, что внутренние противоречия, разделявшие ойратских правителей, отошли на задний план перед внешней угрозой, что все они независимо от места кочевания поддерживали тесную связь и участвовали в обще-ойратских предприятиях. По всем данным, операции 1623 г. не принесли решающего успеха ни ойратам, ни Алтын-хану; ойраты покидали поля сражений, уводя с собой немало пленных халхасов. Документы говорят, что в 1625 г., когда у ойратов вспыхнула острая междоусобная борьба, «из их улусов побежали в Мунгалы многия мунгальские полонянники».

Усобица 1625 г., о которой рассказывают почти все русские документы этого года, серьезно осложнила внутреннее положение в ойратских владениях. В основе усобицы лежал конфликт из-за дележа наследства между двумя братьями, владетельными князьями Чохуром и Байбагишем, третий брат которых умер, не оставив прямых наследников. Яблоком раздора стала тысяча аратских хозяйств, принадлежавших умершему. Байбагиш не захотел делиться с Чохуром и забрал всю тысячу. Началась драка. Мирить развоевавшихся братьев бросились все влиятельные ойратские правители, не без основания опасавшиеся, что Алтын-хан воспользуется сумятицей и разгромит все улусы ойратов. В роли главных примирителей были Хара-Хула чоросский и Далай дэрбэтский. В результате их усилий братья пошли на соглашение, по которому Чохуру досталось 600 хозяйств, а Байбагишу — 400. Вскоре, однако, Чохуру захотелось отобрать у Байбагиша и эти 400 хозяйств. Началась новая война. Чохур с 10-тысячным войском в союзе с некоторыми другими владетельными князьями пошел на брата Байбагиша, у которого было всего 2 тыс. воинов. Сражение произошло на берегу Иртыша, в районе оз. Ямышева. Байбагиш потерпел поражение, потерял половину воинов и переправился на левый берег Иртыша. Здесь он укрепился, но был осажден. Теперь в роли главного примирителя выступил Далай, прибывший к месту сражения с отрядом в тысячу воинов. Улусам далаевской группировки было предложено кочевать в верховьях Ишима и Тобола, «блюдясь от мунгальских людей войны».

Брат Далая Ирке-Илдень-тайша в апреле 1625 г. был вызван Далаем на съезд, «для того что учинилась меж калмыцких тайшей Чокура и Байбагиша великая война. И к ним учали приставать друг за друга иные тайши о улусных людех и о животах колмыцково Чина-тайши, а Чин-тайша умер, а Чокур да Байбагиш-тайши ему братья. И Талай-тайши и Ирка-Илденя пошли Чокура и Байбагуша мирить, чтобы услыша то, мугальские люди, что меж колмацкими тайшами война, не пришли на них войною».

В конце 1624 г. посол тобольского воеводы Яков Буголаков был на приеме у Далая и вел с ним переговоры по поводу набега, учиненного ойратскими людьми на Тарский уезд. Далай отклонил претензии русской стороны, ибо «ходили де в Тарской уезд на государевы ясачные волости Карагулы-тайши братья, а Карагула де тайша сам своим улусом кочюет, ему, Талай-тайше, унять не уметь. А государев де изменник Ишим-царевич Чокуру-тайшю племя, и кочюет с Чокуром же, а не с ним, Талай-тайшею».

Это сообщение интересно тем, что с полнейшею ясностью устанавливает самостоятельность и взаимную независимость владений Далая и Хара-Хулы, равно как и крайнюю текучесть ойратских княжеских группировок. Недавно еще Чохур-тайша состоял при Далае в качестве «ближнего думчего тайши», а теперь он кочевал вполне самостоятельно.

Наступившая зима вынудила тобольского посла Буголакова зимовать у Далая. «А весною пришла к нему весть, что Чокура да Байбагиша тайшей брат Чин-тайша умер, а животы ево и улусных людей поймал себе Чокур-тайша, а брату своему Байбагишу воли не давал. И Байбагиш-тайша, пришод, изгоном Чина-тайши улусных людей и животы поймал. И за то де у Чокура-тайшн з Байбагишом учинилась рознь, и быть может ими войне, И Талай-тайша, послыша то, пошол к ним на мир, а взял с собою 1000 человек... А ево де, Якуньку (Якова Буголакова. — И. З.}, взял с собою для того, что де у Чокура з Байбагишом учинитца, чтоб было ведомо, что сказать в Тобольску. И пришод де Талай-тайша к Чокуру-тайше, брата их Чина-тайшу животы поделил было пополам, по пятисот человек и послал к Байбагишу-тайше, чтоб он отослал к Чокуру Чина-тайши людей 500 человек... И Чокур захотел взята всех людей — 1000 человек и, собрався с колмацкими тайши с Мерген-Теменею, с Куяном, с Табытаем, пошол на Байбагиша войною, а с ними силы с 30 000... А Чокур-тайша, сошед Байбагишу-тайшу ниже соляных озер, многих людей побил и живот поймал, а з достальными людьми осадил в луке... И послыша то Каракул-тайша, что Байбагиш от Чокуру в осаде, пришол к Байбагишу на помочь против Чокура стояти, а с ним силы тысяч з 10. И Чокур-тайша пошол прочь и с погромом». После этого Буголаков был отпущен в Тобольск.. «А отпустя его, Талай-тайша хотел за ним же кочевать на Итык... он чает нынешние осени мугальцов приходу.. А и то де он слышал в Колмаках, что кочевать всем калмыцким тайшам к Нагайской стороне на Чорные пески, хотя меж ими и война не поминуетца. А только де Каракул-тайша от Байбагиша не отстанет... меж колмацкими тайши быть войне великой и миру меж ими не бывать».

Мы привели столь обширные выдержки из рассказа Бутолакова потому, что они с большой полнотой рисуют подоплеку внутренней борьбы среди ойратских феодалов, роль дэрбэтского Далай-тайши в ликвидации конфликта, его заинтересованность в поддержании мира и единства среди ойратских владетельных князей как условия успешного отпора Алтын-хану. Далай-тайша действовал в том же направлении, что и Хара-Хула, энергичное вмешательство которого, по-видимому, предотвратило перерастание конфликта в большую междоусобную войну. Что касается достоверности рассказа Буголакова, то он едва ли может быть взят под сомнение, поскольку рассказчик в значительной мере был очевидцем указанных событий.

Данные Буголакова находят подтверждение и в сообщении ногайца Девлетова, в течение пяти-шести лет находившегося у ойратов в плену, бежавшего от них и в мае 1630 г. доставленного в Москву. Он был свидетелем войны между Байбагишем и Чохуром, начавшейся вскоре после захвата его в плен, причем Байбагиш, по его словам, был тогда убит. «А на его Байбагошово место учинился тайшею брат его Чекур»).

События 1625 г. положили начало глубокому расколу северо-западной группировки ойратских владетельных князей, от которой начал отходить и в конце концов совершенно отделился дэрбэтский Далай-тайша. Его место занял торгоутский Хо-Урлюк. Имеющиеся источники не раскрывают всех обстоятельств, связанных с этим расколом. Русские архивные материалы говорят о событиях 1625—1635 гг. отрывочно, со значительными перерывами. Еще меньше сведений об этом периоде ойратской истории мы находим в монгольских и ойратских источниках. Мы можем более или менее уверенно говорить лишь об основных событиях этого десятилетия, приведших к становлению Джунгарского ханства.

Русские источники дают основание утверждать, что после 1625 г. Далай-тайша, опираясь на основные дэрбэтские владения, окончательно порвал с торгоутской группировкой Хо-Урлюка и начал сближаться с юго-восточной группировкой Хара-Хулы, тогда как Хо-Урлюк с сыновьями и большей частью торгоутских владетельных князей ускорили свое продвижение в район Астрахани, куда привели и улусы некоторых примкнувших к ним неторгоутских правителей.

В русской и зарубежной литературе в течение многих лет обсуждался вопрос о том, когда именно произошло отделение торгоутов Хо-Урлюка от остальной массы ойратов и началась их откочевка на Волгу. Если мы обратимся к «Сказаниям» Габан-Шараба и Батур-Убаши-Тюмена, то увидим, что они вносят в этот вопрос полную ясность. Габан-Шараб включил в свое «Сказание» специальный раздел, который он озаглавил «В каком году произошло отделение от дурбэн-ойратов». Раздел начинается так: «В году земли-дракона (1628. — И. З.) было сообщено (торгоутами. — И, 3.) дурбэн-ойратским нойонам об их намерении отделиться. В следующем году земли-змеи (1629. — И. З.) отделились». Автор другого «Сказания», Батур-Убаши-Тюмен, писал, что ойраты получили впоследствии прозвание «халимак» («калмыки»), что в 1627 г. расстроился ойратский союз: елёты (т. е. калмыки) поспешно ушли на запад, хошоуты — в Тибет, а зюнгары (т. е. чоросы) остались в зюнгарском нутуке (т. е. в Джунгарии).

Итак, оба автора единодушно утверждают, что отделение торгоутов от остального ойратского общества произошло в 1627—1628 гг. У нас нет оснований им не доверять: Габан-Шараб сам был одним из торгоутских нойонов и писал свое «Сказание» всего лишь через столетие после прихода торгоутов на Волгу. Что же касается Батур-Убаши-Тюмена, то он был одним из хошоутских нойонов, недавние предки которых находились в тесной родственной связи с дэрбэтами и чоросами. Все это позволяет нам с полным доверием отнестись к сообщению авторов обоих сказаний.

Русские источники со своей стороны подтверждают свидетельство Габан-Шараба и Батур-Убаши-Тюмена. В апреле 1630 г. в Москве были приняты послы Далай-тайши, которые в Посольском приказе сообщили, что их тайша кочует в Кара-Куме «один з детьми своими, а детей де его 4 сына... а иных де калмытцких тайшей с ними вместе нет. А калмытцких воинских людей у Талай-тайша 16 000, а у детей его 20 000».

В эти годы между Далаем и группировкой Хо-Урлюка — Чохура — Мерген-Тэмэнэ происходили вооруженные столкновения. Послы Далая говорили в Москве, что Чохур и Мерген-Тэмэнэ являются исконными вечными недругами Далая. Враждебные отношения между этими группировками проявлялись не только в вооруженных столкновениях, но и в попытках каждой из них натравить на другую русские власти, сваливая друг на друга вину за нападения на русские поселения и на русские ясачные волости.

Мы ничего не знаем об обстоятельствах, разделивших группировку Далая и Хо-Урлюка, о причинах вражды между ними. Но нельзя не обратить внимания на свидетельство Габан-Шараба, писавшего, что правители торгоутов сначала поставили в известность «дурбэн-ойратов» (главных ойратских правителей) о своем намерении отделиться и лишь после этого отделились, т. е. ушли на Волгу. Этот факт доказывает, что, несмотря на бесконечные конфликты, раздоры и междоусобную борьбу, ойратские правители в вопросах общеойратского значения чувствовали свою взаимосвязанность и взаимозависимость, опасаясь действовать в одиночку и тем более вразрез с общей волей ханов и князей. Мы не знаем, давали ли «дурбэн-ойраты» Хо-Урлюку свое согласие на отделение, но его присутствие с сыновьями на общемонгольском съезде 1640 г. подтверждает наш вывод.

Источники сообщают очень мало сведений о перемещениях, происходивших в эти годы в юго-восточной группировке. Можно только уверенно утверждать, что в 20— 30-х годах XVII в. непрерывно росли сила и влияние чоросского дома, возглавлявшегося Хара-Хулой. Важно отметить также, что ни в одном русском документе того времени не упоминается имя «первенствующего члена» ойратского чулгана Байбагаса хошоутского; после 1616 г. ни слова не говорят о нем и монгольские, в том числе ойратские, источники. Факты свидетельствуют, что в этот период все общеойратские кампании против Алтын-хана и казахов возглавлялись Хара-Хулой; он же являлся непременным участником всех крупных внутренних конфликтов, навязывая их участникам свой арбитраж.

В 1630 г. в Посольском приказе в Москве уфимский толмач Федор Кондратьев рассказывал о своей поездке к Далай-тайше, состоявшейся годом раньше. Он говорил, что «есть за Иртышем еунгарского (Джунгарского. — И. З.) улуса калмаки многие ж люди, и те бьютца с мугалы Алтына-царя с людьми с калмыки ж. И при них де у Талай-тайши в улусех были мугальские послы и про то им сказывали, да и Талай-тайша то ж, что у них у мунгал с еунгарским улусом война... А мунгальские де послы о том к Талаю-тайше приходили, чтоб он еунгарским калмаком не помогал, людей своих на помочь им не давал».

Как видим, в 1628—1629 гг. ойраты вели очередную войну с Алтын-ханом, но уже не с Шолоем, который к этому времени умер, а с его сыном Омбо-Эрдени. Далай-тайша в ней не участвовал. Послы Алтын-хана прибыли к нему, уговаривая его сохранить нейтралитет. В источниках нет прямых указаний об исходе этой войны, но косвенные данные позволяют заключить, что она принесла успех ойратским феодалам. Видимо, поэтому вслед за этой войной началось массовое возвращение ойратских владетельных князей в степи Джунгарии и Восточного Туркестана, которые вновь стали их нутугами и основной территорией Джунгарского ханства.

Укрепление внутреннего и внешнеполитического положения ойратского общества в конце 20 — начале 30-х годов XVII в. сказалось, между прочим, в том, что вместо характерного для начала XVII в. распада, разброда, распыления и беспорядочного кочевания ойратских улусов на огромных пространствах Южной и Западной Сибири, Приуралья и Заволжья началась их концентрация на правом берегу Иртыша под эгидой чоросских князей. Озеро Ямышево, которое двумя-тремя десятилетиями раньше было одним из центров ойратских кочевий, ныне вновь стало их пограничным пунктом. Экспедиция, отправленная осенью 1634 г. из Тобольска к этому озеру за солью, встретила войско Куйши-тайши, сына Хара-Хулы, пытавшегося преградить русским путь.

Кризис конца XVI — начала XVII в., угрожавший самому существованию ойратского общества, постепенно изживался. Противоречия, обусловившие его возникновение и развитие, были в основном разрешены. Пастбищный голод был преодолен в результате откочевки значительной части ойратского населения (около четверти миллиона человек) в низовья Волги. Это в свою очередь способствовало смягчению и ликвидации конфликтов между владетельными князьями, облегчило их объединение для решения общеойратских задач. На этой основе наметился перелом и в борьбе с внешними противниками, в первую очередь с Алтын-ханом и казахскими ханами и султанами.

Мы не можем сказать, какую роль в этих успехах играли личные качества Хара-Хулы. Сведения, сообщаемые нашими источниками, недостаточны для ответа на этот вопрос. Несомненно одно: приведенные нами вполне достоверные фактические данные, во-первых, убедительно опровергают предположение, что образование Джунгарского ханства обязано только и исключительно личным талантам главы чоросского омока Хара-Хулы, и, во-вторых, доказывают, что преодоление кризиса и консолидация разрозненных ойратских владений в объединенное ханство происходили стихийно, а личные способности Хара-Хулы, возможно, сыграли некоторую положительную роль, облегчив и обусловив сосредоточение в его руках ханской власти.

В 1634 г. Хара-Хула умер, оставив своему сыну и преемнику Хото-Хоцин-Батуру пост второго (наряду с Байбагасом хошоутским) «первенствующего члена» ойратского чулгана. Далай-лама пожаловал Батуру титул Эрдэни-Батур-хунтайджи; под этим именем Батур и вошел в историю Центральной Азии. Фактически Батур-хунтайджи стал единодержавным правителем всех ойратских владений, за исключением тех, которые вслед за Хо-Урлюком ушли на Волгу, где в это же примерно время заложили основу другого ойратского ханства — калмыцкого.

1635 год был первым общепризнанным годом существования Джунгарского ханства. Сибирский летописец Черепанов писал: «В сих летах начало свое возимело в калмыцких тайшах Зенгорское владение, ибо Кара-Кулы тайши сын Батур тайша благоразумием и храбростью своей, как рассеянные калмыцкие республики с их тайшами вместе совокупил, и часть Бухарин завоевал, и с того времени как в 1635 г. он, Батур тайша, стал именоваться контайша».

3. РАСПРОСТРАНЕНИЕ ЛАМАИЗМА СРЕДИ ОЙРАТОВ

Монголы, как известно, впервые познакомились с буддизмом еще в XIII в. В годы империи Юань буддизм пользовался поддержкой Великих ханов, всячески способствовавших его распространению среди монгольской аристократии и народных масс. Но, несмотря на эту поддержку, успехи буддизма в то время были минимальны. С падением империи его влияние рухнуло; среди монголов вновь возобладали традиционные шаманистские верования. Так продолжалось до последней четверти XVI в., когда началось стремительное превращение буддизма-ламаизма в единственную и безраздельно господствующую религию всех слоев монгольского общества. Первыми, проложившими путь победному шествию этой религии в степи Монголии, были восточномонгольские ханы и князья. К ойратам ламаизм пришел на четыре десятилетия позже, но утвердился среди них так же быстро, как и в Восточной Монголии.

Монгольские источники говорят, что первым монголом, вступившим в контакт с руководителями ламаистской церкви Тибета, был упоминавшийся выше правитель Ордоса Хутухтай-Сэцэн-хунтайджи. В году красного тигра (1566) он вторгся в Тибет и отправил к трем главным ламам посольство с заявлением, весьма напоминавшим ультиматум. «Если вы нам подчинитесь, — гласило заявление, — мы примем ваше религиозное учение и станем его последователями; если же вы нам не подчинитесь, мы поступим с вами как с врагами (мы вас покорим)».

Автор «Эрдэнийн Тобчи» рассказывает, что верховные ламы Тибета, получив этот ультиматум, долго колебались, не зная на что решиться. По истечении трех суток они капитулировали. Хутухтай-Сэцэн-хунтайджи вернулся в Ордос в сопровождении трех тибетских лам.

Прошло десять лет. В 1576 г. хунтайджи посетил туметского Алтан-хана, приходившегося ему родным дядей. Отмечая большие военные и политические успехи, достигнутые ханом во взаимоотношениях с Китаем и ойратами, племянник убеждал дядю, что для закрепления и развития этих успехов необходимо опереться на религию, которую уважал и поддерживал сам Хубилай-хан, что опора на эту религию особенно важна ввиду преклонного возраста хана. Хутухтай-Сэцэн-хунтайджи советовал Алтан-хану пригласить в Монголию верховного ламу Тибета Содном-Джамцо. По соглашению с другими владетельными князьями Алтан-хан отправил в Тибет специальное посольство с заданием пригласить к нему Содном-Джамцо. Верховный лама Тибета охотно принял приглашение и вскоре отправился в путь. В 1577 г. он прибыл в Кукунор, торжественно встреченный и щедро одаренный правителями местных монгольских владений. Не менее торжественно его встречали на всем пути до ставки Алтан-хана, куда он прибыл в 1578 г. Здесь в первом летнем месяце состоялся съезд князей и духовенства, на котором впервые в послеюаньский период монгольской истории были установлены и узаконены принципы взаимоотношений монгольской светской власти и ламаистской церкви. Эти принципы были сформулированы в постановлении, состоявшем из пяти пунктов и получившем название «arban buyantu nom-un ca?ajin» (учение о десяти добродетелях буддизма»). Один из этих пяти пунктов был посвящен правам и привилегиям церковных иерархов; за оскорбление их словом или делом виновные подлежали наказанию соответственно званию оскорбленного. Другой пункт запрещал принесение в жертву духам покойников лошадей, верблюдов и других домашних животных, принадлежавших умершим; раньше этот скот убивали и хоронили вместе с покойниками в количествах, определяемых общественным положением и богатством умершего. Новый порядок требовал, чтобы отныне жертвенный скот не убивали, а дарили монастырям. Все миряне обязывались соблюдать установленные постные дни, не убивать, не брать чужого, не лгать и т. д.

Алтан-хан дал верховному ламе Тибета титул далай-ламы. С тех пор этот титул прочно закрепился за главой ламаистской церкви Тибета. В свою очередь и далай-лама щедрой рукой раздавал монгольским феодалам светские и духовные титулы и звания. Так было положено начало союзу, просуществовавшему до победы народной революции 1921 г. в Монголии.

«Эрдэнийн Тобчи» сообщает о попытках некоторых светских феодалов сопротивляться росту влияния и привилегнй ламаистской церкви. Так, в 1582 г., когда Алтан-хан заболел, туметские князья и чиновники потребовали изгнания лам из Монголии, мотивируя свое требование тем, что если уже хану ламы не в состоянии помочь, то на какую помощь лам могут рассчитывать другие люди? Но попытки такого рода были редкими и нетипичными. Не они определяли отношения монгольских ханов и князей с церковью. Для этих отношений, наоборот, характерны полное совпадение интересов, взаимная помощь и классовое сотрудничество. Монгольские ханы и князья делали все, для того чтобы ламаистская церковь могла в наикратчайший срок овладеть сознанием народных масс, свирепо подавляя и преследуя шаманизм, шаманов и их последователей, развертывая широкое строительство монастырей и храмов, поощряя переход аратов в ламы, полностью освобождая их в этом случае от податей и повинностей. Ламаистская церковь со своей стороны убеждала народ в бесполезности и греховности классового сопротивления, классовой борьбы, в неизбежности смирения и покорности, в божественном происхождении власти ханов и князей. Руководители церкви к тому же широко открыли доступ на руководящие церковные посты представителям класса феодалов, в частности младшим сыновьям ханов и князей, не имевшим шансов стать владетельными князьями. Не случайно после смерти Содном-Джамцо (1586) верховным ламой Тибета, т. с. главным руководителем ламаистской церкви, далай-ламой, стал правнук Алтан-хана Иондон-Джамцо, оказавшийся на этом посту единственным монголом за всю историю ламаистской церкви. Что же касается церкви, то ее руководящие круги были весьма заинтересованы в помощи монгольских феодалов в связи с борьбой за власть, которая длительное время велась в феодально-теократическом Тибете между различными феодальными группировками и приняла форму борьбы двух главных сект в ламаизме — «красношапочников» и «желтошапочников».

Монгольские князья с самого начала активно использовали церковь и ее влияние в своей борьбе за личные привилегии. Церковь не отказывала никому, кто к ней обращался за подобного рода помощью, видя в этом добавочное средство укрепления своего влияния в Монголии и увеличения своих богатств. Руководители церкви щедро раздавали громкие титулы и почетные звания, подчеркивавшие значительность и заслуги ханов или князей. Они широко открыли двери ламаистского пантеона, объявляя того или иного феодала хубилганом (перевоплощением) какого-нибудь буддийского святого. В результате в Монголии очень скоро оказалось больше хубилганов, чем в самом Тибете. Для наблюдения за положением дел в Монголии верховные ламы Тибета в 1604 г. направили на берега Толы своего представителя, Цаган-номун-хана, известного также под именами Майдари-хутухта и Очир-Дара-хутухта. Он превратился фактически в политического советника монгольских ханов и князей. Все это способствовало исключительному успеху ламаизма в ханствах и княжествах Восточной Монголии.

Несколько иначе протекал этот процесс в западной части страны, среди ойратов. Здесь ламаизм начал свое победное шествие лишь в середине второго десятилетия XVII в. Габан-Шараб и Батур-Убаши-Тюмен приписывают инициативу обращения к религии ламаизма торгоутскому нойону Сайн-Тэнэс-Мерген-Тэмэнэ, примыкавшему в то время к юго-восточной ойратской группировке и кочевавшему вместе с чоросами. Около 1610 г. он обратился с соответствующим предложением к главе ойратского чулгана Байбагасу хошоутскому, к его братьям и другим владетельным князьям. Байбагас был склонен принять предложение, но этому препятствовало отсутствие непосредственного контакта с Тибетом. Враждебные отношения с восточномонгольскими правителями, видимо, исключали возможность воспользоваться кратчайшим путем в Тибет — через Кукунор, дорога же через горный хребет Куньлунь была исключительно трудной. Отсутствие непосредственных связей с Тибетом и неприязненные отношения с восточномонгольскими правителями явились, по-видимому, главными причинами сравнительно позднего распространения ламаизма в Западной Монголии.

По данным Габан-Шараба, дорога в Тибет была проложена все же через Аксу и Баркуль, т. е. в конечном счете через Куньлунь. К ойратам в качестве представителя далай-ламы прибыл из восточной Монголии Цаган-номун-хан. Габан-Шараб рассказывает, что вначале сам Байбагас решил было отречься от мирских дел и принять посвящение в тойны (лама-аристократ), ибо он «много раз слышал от Цаган-номун-хана о том, что наш внешний и внутренний мир имеет свойство пустоты и разрушимости». Однако другие ойратскпе правители стали возражать. Имея в виду положение Байбагаса как главы чулгана, они говорили ему: «Без вас нам трудно будет поддерживать единство государства». Источники не сообщают, какие правители возражали против отстранения Байбагаса от руководства ойратским чулганом, какой смысл они вкладывали в слова о единстве государства. Едва ли в числе этих правителей был Хара-Хула чоросский, властолюбивые планы которого могли лишь выиграть от ухода Байбагаса. Возможно, что против ухода Байбагаса выступили главным образом те, кто не хотел усиления позиций Хара-Хулы. В этом случае становится понятным значение их слов о единстве ойратского государства.

Ойратские правители, возражавшие против отставки Байбагаса и его ухода в ламы, обратились за содействием к Цаган-номун-хану, прося его разъяснить, важнее ли и полезнее для дела церкви, чтобы ламой стал один Байбагас или по одному сыну каждого из нойонов? Цаган-номун-хан ответил, что заслуга многих важнее заслуги одного.

После этого дэрбэтский Далай-тайша, чоросский Хара-Хула, торгоутский Хо-Урлюк, хошоутский Хунду-лен, чоросский Чохур и многие другие ойратские владетельные князья посвятили в тойны по одному из своих сыновей. Что же касается Байбагаса, то у него в то время не было детей; он усыновил одного из сыновей хошоутского нойона Баба-хана и тоже посвятил его в ламы. Байбагас остался на посту, главы ойратского чулгана, а его приёмный сын стал впоследствии видным деятелем ламаистской "церкви, вошедшим в историю Монголии под именем Зая-Пандиты.

Из биографии Зая-Пандиты видно, что он родился в 1599 г. а его посвящение в тоны состоялось, когда ему исполнилось 17 лет. Из этого следует, что описанное выше официальное провозглашение ламаизма религией ойратских феодалов произошло около 1616 г. Так подтверждается и упомянутое выше свидетельство русских послов Томилы Петрова и Ивана Куницына, которые в 1616 г. были очевидцами приведения ойратского населения к новой вере ламами, прибывшими из восточной Монголии. В 1617 г. Зая-Пандита прибыл в Тебет где изучал буддийскую «науку», теорию и практику ламаистской церкви. В 1639 г. Зая-Пандита он вернулся на родину, развернув там широкую и разностороннюю идеологическую и политическую деятельность.

Выше мы уже говорили, что вытеснение шаманизма и утверждение ламаизма в западномонгольских улусах происходили такими же быстрыми темпами, как и в Восточной Монголии. Однако распространение ламаизма среди ойратов отличалось некоторыми важными особенностями, наложившими отпечаток на всю последующую историю ламаистской церкви в ойратских ханствах и княжествах: в Западной Монголии не утвердился институт хубилганства, число же монастырей и лам здесь было во много раз меньшим, чем в восточномонгольских улусах. В результате влияние ламаистской церкви в массах ойратского населения при всей его исключительности все же не было таким абсолютным и всепроникающим, как на востоке страны.

Объяснение этому следует, на наш взгляд, искать в тех особенностях военно-политического и географического положения ойратских владений в конце XVI — начале XVII в., о которых мы уже говорили выше. Они обусловили менее тесные связи ламаистской царкви Тибета и ойратских феодалов, их меньшую в то время взаимную заинтересованность в союзе и взаимной помощи. На взаимоотношениях церкви и светской власти не мог, кроме того, не отразиться такой факт, как постепенная централизация светской власти в руках единодержавного ойратского хана, ставшего во главе складывавшегося Джунгарского ханства.

Вот почему в дальнейшем ни в Джунгарском, ни к Калмыцком (на Волге) ханствах не сложилось централизованной организации ламаистской церкви, подобной той, которая возникла на востоке Монголии.

Образование Джунгарского ханства является результатом действия ряда факторов внутреннего и внешнеполитического характера. Основные из них следующие.

Естественный рост поголовья скота создавал относительную земельную тесноту, которая усиливалась в результате бесконечного дробления феодальных владений. Процессы экономического развития повелительно требовали ввода в хозяйственный оборот новых пастбищных территорий. Отсутствие свободных земель внутри ойратских владений толкало их правителей на путь взаимной борьбы и внешней экспансии. Военные неудачи в борьбе с соседями вели к дальнейшему сокращению пастбищных территорий, что в свою очередь обостряло внутреннюю-межфеодальную борьбу, обессиливавшую как ее непосредственных участников, так и ойратское общество в целом. Так возник кризис, угрожавший самому существованию ойратских феодальных владений. Возможно, что именно в это время ойратские феодалы использовали благоприятную обстановку, созданную окончательным распадом Могулистана, и стали обосновываться в долине Или.

Попыткой вырваться из этого кризиса и явилась откочевка части ойратских феодалов на северо-запад, в малонаселенные и почти не обороняемые кулундинские, иртышские и ишимские степи, начавшаяся в последние годы XVI или в первые годы XVII в.

Важным событием внутренней истории ойратского общества в рассматриваемое время была борьба за власть между династией хошоутских правителей во главе с ханом Байбагасом и домом Чорос во главе с Хара-Хулой. В этой борьбе Байбагас представлял, по-видимому, интересы одной части феодальной знати, противившейся усилению центральной власти, тогда как Хара-Хула опирался на другую, добивавшуюся объединения ойратских владений и создания крепкой центральной власти. Последняя была важнейшим условием успешного сопротивления натиску извне и успешной экспансии во вне с целью овладения чужими пастбищными территориями, чужим скотом и крепостными. Но напряжение этой борьбы нарастало лишь постепенно. Властолюбивые планы Хара-Хулы, особенно вначале, не были главной и тем более единственной причиной, толкнувшей дэрбэтского Далай-тайшу, торгоутского Хо-Урлюка и ряд других владетельных князей на переселение в пределы Русского государства, хотя и эта причина играла немалую, а с течением времени и все более важную роль.

Главной причиной, вынудившей эту группу правителей откочевать из западных районов Монголии, была уже отмеченная земельная теснота, появившаяся в результате роста стад, дробления уделов и неудачных войн (под влиянием этих же факторов некоторая часть восточномонгольских ханов и князей в свое время покинула центральные области Монголии и обосновалась в Алашане, Ордосе и Кукуноре). В дальнейшем, в 20—30-х годах XVII в., нежелание местных правителей подчиниться централизованной власти Хара-Хулы и Батур-хунтайджи вызвало очередное обострение междоусобной борьбы и откочевку (1635—1637 гг.) новой группы владетельных князей во главе с хошоутским Туру-Байху (Гуши-ханом) в прилегающие к Тибету районы Кукунора.

На первых порах откочевка Далая, Хо-Урлюка и других владетельных князей происходила с ведома и согласия чулгана ойратских ханов и князей. Откочевавшие правители не теряли связи с ними, неизменно участвуя в решении всех общеойратских дел, в общих походах против Алтын-ханов и казахов, в принятии буддизма-ламаизма, в общеойратских съездах и т. д. Ошибочным является утверждение некоторых исследователей, что откочевавшие образовали особый «ойратский союз» с целью якобы сломить сопротивление сил, стоявших на их пути к Волге, союз, направленный, по мнению одних — против Хара-Хулы, по мнению других — против русских властей. На самом же деле в рассматриваемое время, как и в более ранние периоды, ойратские феодалы то образовывали союзы, то расторгали их, становясь врагами своим вчерашним союзникам; эти союзы были весьма кратковременны, а их состав крайне текуч. Для ойратского общества, как и для всей Монголии, была характерной феодальная раздробленность.

Источники не дают ни малейших оснований утверждать, что откочевка Хо-Урлюка, Далай-тайши и Гуши-хана была следствием великодержавных планов ойратских феодалов, ставивших якобы целью восстановление державы Чингисхана, создание новой кочевой империи. Откочевки следует рассматривать не как наступательную операцию с завоевательными целями, а как попытку найти выход из неблагоприятной экономической и внешнеполитической обстановки.

Вопреки мнению А. Позднеева и некоторых других исследователей, внешнеполитическая активность ойратских ханов и князей во второй половине XVI и начале XVII в. отнюдь не сводилась только и исключительно к войне с халхаскими феодалами. По данным источников, войны между восточномонгольскими и ойратскими правителями происходили в 1552, 1562, 1574, 1587, 1608/09 и 1618/20 гг., причем эти войны лишь в самом конце XVI в. стали выходить за рамки малозначительных, местных, пограничных конфликтов и приобрели характер серьезных междоусобных войн. Упадок и полный распад Могулистанской державы привел к сокращению, а затем к полному прекращению вооруженных конфликтов между ойратскими владетельными князьями и княжествами Восточного Туркестана. Однако участились конфликты между ойратами и правителями казахских феодальных владений, в свою очередь испытывавших недостаток пастбищ и стремившихся к полному изгнанию ойратов из Семиречья. В начале рассматриваемого периода казахские правители, имея в своем распоряжении силы и средства объединенного раннефеодального казахского государства, одерживали верх над разъединенными и раздробленными ойратскими владениями, нанося им поражения. Наметившееся в XVII в. единство действий казахских феодалов и восточномонгольских Алтын-ханов создавало непосредственную угрозу ойратским ханам и князьям, толкая их на путь преодоления политической раздробленности и создания объединенного государства.

Исключительно важное значение и серьезные последствия имело принятие ойратскими феодалами буддизма-ламаизма как официальной религии. В основе этого события лежали военно-политические интересы ханов и князей, на опыте восточномонгольских феодалов убедившихся в важном значении союза с ламаистской церковью Тибета, для которой приобретение новых адептов в свою очередь сулило огромные преимущества. Особенности конкретно-исторической обстановки обусловили как более позднее по сравнению с восточномонгольскими владениями приобщение Западной Монголии к ламаизму, так и ряд существенных отличий церковной организации у ойратов. Данные источников не подтверждают точку зрения Б. Владимирцова, преувеличивавшего культурно-историческое значение перехода ойратов к ламаизму. Но эти же данные опровергают и утверждения, начисто отрицающие какое-либо положительное значение отказа от шаманизма и принятия ламаизма монголами. Единство религиозной идеологии в то время не могло не способствовать укреплению идеи общемонгольского единства, создавая некоторую идеологическую основу, способную облегчить преодоление раздробленности и при наличии других благоприятных условий объединить страну. Прямым следствием принятия ламаизма явились также некоторые новые успехи в развитии письменности и литературы монголов, знакомство с древними культурами Индии и Тибета, отказ от некоторых диких обрядов шаманизма и т. д.

Политика Русского государства по отношению к ойратским владениям была объективно благоприятной для их правителей: Москва разрешала им кочевать свободно, «где похотят», обещала защищать и оборонять их от любых недругов, шла навстречу в вопросах торговли, сбора ясака и т. п., требуя, однако, в обмен на все это перехода в русское подданство, обязательства служить русскому царю «вечно и неотступно». Именно такая «либеральная» политика соответствовала интересам правящих кругов тогдашней России, рассчитывавшей при помощи таких методов без применения силы укрепить и расширить свои владения в этом крае.