История Джунгарского ханства

Гибель Галдан-Бошокту-хана отдала ойратское государство в руки Цэван-Рабдана. Годы правления Цэван-Рабдана и особенно его преемника — Галдан-Церена были временем наибольшего могущества Джунгарского ханства, наиболее активной его роли в международной жизни Восточной и Центральной Азии.

Отличительная черта его истории в это время — исключительная интенсивность его внешнеполитических и экономических связей с Китаем и Россией, с феодальными владениями Казахстана и Киргизии, Средней Азии и Восточного Туркестана, оставивших более или менее заметный след в истории указанных стран.

Именно это обстоятельство обусловило особый интерес исследователей к истории ойратского государства первой половины XVIII в. и породило поток книг и статей; их авторы стремились возможно полнее рассказать о событиях этого периода, раскрыть их причины и внутренний смысл. Больше всего публикаций, книг и статей появилось на русском языке. Однако документов и других источников опубликовано все же мало; гораздо больше документальных материалов ожидает своей очереди в архивохранилищах МНР, КНР и СССР.

Недостаточность источниковедческой базы и некритическое отношение исследователей к имевшимся источникам явились причиной многих ошибок и неточностей в изложении и трактовке событий. А. Позднеев, например, по-прежнему слепо следуя за монгольскими источниками XVIII и китайскими XIX вв., игнорируя показания русских архивных документов, отрицательно характеризовал Джунгарское ханство и его деятелей, идеализируя в то же время политику и правителей Цинской империи, Перу А. Позднеева принадлежит несколько значительных работ, посвященных монгольской истории рассматриваемого времени. В них он настойчиво проводит мысль, что именно ойраты, т. е. правители Джунгарского ханства — Цэван-Рабдан и Галдан-Церен, были инициаторами и виновниками войн и других международных осложнений того времени. Говоря о событиях собственно халхаской истории, А. Позднеев писал: «Виновниками нового смутного времени в Халхе были опять таки те же чжунгары, во главе которых стоял теперь так недавно изъявлявший свою преданность маньчжурам и искавший у них защиты от нападений Галдана — Цеван-Рабдан». Попытка А. Позднеева объяснить сложные исторические процессы первой половины XVIII в. в странах Центральной и Восточной Азии только злой волей ойратских ханов находится в резком противоречии с показаниями источников; в свете этих показаний концепция А. Позднеева не выдерживает критики и должна быть отвергнута. Следует также отметить, что в его основной работе по истории ойратов указанного времени — «Материалы для истории Халхи» — содержится много фактических ошибок и неточностей.

Свидетельством слабой изученности этого периода могут служить противоположные оценки деятельности Цэван-Рабдана К. Пальмовым и Н. Веселовским. Первый считал Цэван-Рабдана ставленником Китая, тогда как второй приписывал ему стремление завоевать не только всю Монголию, но и Китай.

О завоевательной политике правителей Джунгарского ханства писали многие ученые. И. Минаев в рецензии на книгу Н. Веселовского о посольстве Унковского к Цэван-Рабдану писал: «Подобно своему предшественнику Цэван-Рабдан был воинствен и, как кажется, имел грандиозные завоевательные планы; они то и привели его к борьбе с китайцами и заставили в момент сильной неудачи искать покровительства у русского императора». С. А. Козин утверждал, что в период правления Цинов «Джунгария, со всей очевидностью, считала себя преемницей национально-исторических прав бывшей Юаньской державы, а следовательно, и прав сюзерена над вассальными странами и народами этой державы... Отсюда факты неоднократных захватов джунгарами этих стран, имевшие место и в XVI—XVII вв. (Гуши-хан хошоутовский) и даже в XVIII в. (Цеван-Рабдан Джунгарский), какими бы внешними поводами ни вызывались эти захваты».

Вопрос о Джунгарском ханстве так или иначе затрагивался и в многочисленных трудах по истории Сибири, Казахстана, Калмыкии, Средней Азии, России и их отношений со странами Востока. Часть этих трудов, опубликованных в XIX и начале XX в., представляет собой популярные и научно-популярные произведения, не имеющие самостоятельного научного значения, другая же часть состоит из серьезных исследований, расширяющих и углубляющих познание истории нашей Родины. Подавляющее большинство трудов второй категории отличает то, что их авторы, имея дело только с русскими источниками и отвлекаясь от процессов внутренней истории Монголии, ограничивали свои исследования рамками русско-джунгарских отношений, вольно пли невольно склоняясь при этом к идеализации политики правящих кругов тогдашней России. Иным было отношение к исследованию проблем сибирской истории у советских ученых, хотя история собственно Джунгарского ханства не стоила в центре их внимания.

Из зарубежной литературы можно отметить работы М. Курана о некоторых проблемах истории Центральной Азии в XVII—XVIII вв. и Г. Каэна о русско-китайских отношениях при Петре I. Первая из упомянутых работ представляет свод данных, почерпнутых автором преимущественно из русских и китайских исторических сочинений, а также из опубликованных записок путешественников и миссионеров, посещавших Китай и страны Центральной Азии. М. Куран противопоставляет два политических курса: маньчжурский и ойратский. По его мнению, целью как маньчжурских, так и ойратских правителей являлось образование собственной империи за счет другой стороны. Эту концепцию автор отразил уже в заголовке книги, назвав ее «Империя калмыков или империя маньчжуров?». Сведя всю проблему к указанному противопоставлению, М. Куран необычайно упростил ее, лишив, свою книгу самостоятельного научного значения. Что касается исследования Г. Казна, то автор рассматривает в нем историю Джунгарского ханства конца XVII — первой трети XVIII в. исключительно в аспекте борьбы за влияние между двумя великими державами — Китаем и Россией.

Оба этих произведения мало чем могут помочь нам в, раскрытии внутренней и внешнеполитической истории ойратского государства в годы правления Цэван-Рабдана и Галдан-Церена.

Нашим главным источником при изучении истории Джунгарского ханства в конце XVII — начале XVIII в. были русские архивные материалы из фондов ЦГАДА и особенно АВПР. Значение этих материалов неоценимо, В них содержится огромное количество фактических данных о событиях главным образом внешнеполитической истории Джунгарского ханства, они дают немало сведений и о внутренней жизни ойратского общества. Значение указанных материалов тем более велико, что в своем подавляющем большинстве они состоят из подлинных документов, включающих статейные списки, журналы путешествий и дневниковые записи русских послов Саввы Владиславовича Рагузинского, Лоренца Ланга, Максима Этыгерова, Леонтия Угримова, ездивших в Китай или к хану Джунгарии, донесения, доклады и справки сибирских губернаторов и других представителен русской администрации Сибири, Оренбургского края и Поволжья, доклады и письма калмыцких ханов и князей. Большую ценность имеют также заверенные копии русских правительственных грамот, указов и инструкций разного рода переводы, а иногда и оригиналы писем правителей Джунгарского ханства русским властям.

Нет сомнений, что при отсутствии собственно ойратских и калмыцких источников, посвященных первой половине XVIII в., при недоступности тибетоязычной литературы русские архивные документы приобретают значение первоклассного источника, позволяющего раскрыть объективный ход исторических событий. Разумеется, нельзя не учитывать того, что русские архивные материалы отражают интересы и официальную политику правящих кругов России, почему и требуют строгого критического анализа. Но на сообщаемые ими фактические данные исследователь, как правило, может вполне положиться.

1. ВНУТРЕННЯЯ И ВНЕШНЯЯ ПОЛИТИКА

Ойратское государство оказалось достаточно жизнеспособным, чтобы не развалиться под напором бурных, событий периода правления Галдан-Бошокту-хана. Сам. Галдан погиб, предпочтя самоубийство неминуемому плену и позорной казни, но Джунгарское ханство еще шесть десятилетий продолжало существовать и развиваться как независимое государство западномонгольских феодалов.

В предыдущей главе уже отмечалось, что со времени вторжения в пределы Халхи в 1688 г. Галдан фактически был отрезан от основной территории Джунгарского ханства, куда до конца своей жизни он уже ни разу не вступал. Ханский трон Джунгарии оказался по существу пустым. В этих условиях Цэван-Рабдан без труда захватил бразды правления, не встретив при этом, по-видимому, ни с чьей стороны отпора.

С какого же времени следует считать Цэван-Рабдана ханом Джунгарии? Фактически он стал им еще при жизни Галдан-Бошокту-хана, но внешний мир, народы и страны, окружавшие Джунгарию, признали его правителем ханства только после смерти Галдана. Таким образом, правильнее считать первым годом правления Цэван-Рабдана 1697 год.

Наши источники не позволяют проследить деятельность Цэван-Рабдана в течение тех 20 лет, которые отделяют разрыв его с Галданом от восшествия на ханский трон, т. е. с 1678 до 1697 г. Мы знаем очень мало о том, как происходило укрепление его позиций в ханстве, как он постепенно превратился в действительного правителя ойратского государства. Нам известно, однако, что владетельные князья и народ Джунгарии не выступили в защиту прав Галдан-Бошокту-хана против Цэван-Рабдана, решительно и до конца отказывавшего в какой-либо помощи бедствовавшему правителю ханства, хладнокровно наблюдавшего его гибель и фактически узурпировавшего его власть еще при жизни Галдана.

Из этого можно сделать лишь тот вывод, что великодержавные планы Галдана были не очень популярны в Джунгарии. Даже владетельные князья, не говоря уже о народных массах, предпочитали не ввязываться в такое авантюрное предприятие, как попытка создать «великое монгольское государство» под эгидой ламаистских иерархов Лхасы. Возможно, что эти планы встречали поддержку крупных и крупнейших феодалов, а также высших лам Джунгарии, но средние и мелкие феодалы, не участвовавшие в галдановых войнах 90-х годов и кочевавшие на джунгарской территории, предпочитали не жертвовать своими непосредственными интересами ради этих планов. Вот почему они оставили Галдана на произвол судьбы. Цэван-Рабдан не получил признания лишь от небольшой группы князей — ближайших сподвижников Галдана и личных врагов Цэван-Рабдана. В своем большинстве они предпочли подданство Цинской империи возвращению в Джунгарию под власть Цэван-Рабдана.

Следует отметить, что источники не подтверждают распространенной в литературе версии, будто Цэван-Рабдан, желая купить расположение Сюань Е, добровольно выдал цинским властям останки Галдана, а также сына и дочь Галдана, как только они попали в его руки. По данным источников, Сюань Е, желая вывести «бунтовшицкий корень», действительно всячески домогался возможно быстрее заполучить детей и близких родственников Галдана, равно как и пепел его сожженного трупа. С этой целью он не раз посылал соответствующие указы и послов к Цэван-Рабдану. Но тот под разными предлогами длительное время уклонялся от выполнения этих требований.

«Прежде сего, — говорит наш источник, — к Цэван-Рабдану послан был указ, чтобы он Галданево тело без всяких отговорок прислал, а ежели не пришлет, то б он более своих послов и караванов для купечества не присылал»12. Только в сентябре 1698 г. прах бывшего правителя Джунгарского ханства был доставлен в Пекин, где он по приказу Сюань Е был выставлен во всех воротах города.

Что касается дочери Галдана, то Цэван-Рабдан, уступая давлению Пекина, отправил ее лишь летом 1699 г.

Первым крупным внешнеполитическим актом Цэван-Рабдана в качестве джунгарского хана была война с казахским ханом Тауке. Весной 1698 г. Цэван-Рабдан писал Сюань Е, что начал войну «не от доброй воли, но по великому принуждению», что ее причиной является вероломство Тауке, который обратился к нему с просьбой исходатайствовать освобождение сына, взятого в свое время Галданом в плен и отправленного в Лхасу в подарок далай-ламе, обещая, что за это «он, Тауке, со мною в связи и согласии пребывать будет». Идя навстречу Тауке, Цэван-Рабдан добился освобождения его сына, которого и отправил к отцу в сопровождении 500 человек «для сбережения». Но Тауке «за сии мои благодеяния вместо благодарности оных моих людей всех до последнего человека наголову побил. Потом моего подданного Урхедей-Батур-тайдзия убил и всех его людей, разграбивши, в плен к себе отвел. После сего не в долгом времени данных моих ясашных урянхайцев более ста кибиток с женами и с детьми, со всем их скотом и пожитками забрал». Помимо всего этого люди Тауке-хана совершили нападение на караван, с которым ехала в Джунгарию с берегов Волги невеста Цэван-Рабдана, дочь Аюка-хана. «Тако же де он, Теуке, моих купецких людей, возвращающихся с товарами из Российской земли, разграбил». Ввиду всех этих обстоятельств «принужден я силе силою отвращать и против них со своим войском войною итти. Я сим объявлением невинность мою изъясняю того ради, дабы ваше величество не подумали, что я к войне великую склонность имею».

Мы привели выдержки из письма Цэван-Рабдана не потому, что они могут оправдать джунгарского хана обвинить казахского. У нас нет оснований верить как в благородство Цэван-Рабдана, так и в бескорыстие Тауке. Можно заранее сказать, что оба хана имели более пли менее равное основание обвинять друг друга в проступках, подобных тем, о которых джунгарский хан писал к Сюань Е. Война 1698 г. положила начало новой полосе вооруженных столкновений между ойратскими и казахскими феодалами. Именно с этого времени джунгарская опасность начала превращаться в главную опасность, угрожавшую самостоятельному существованию феодального Казахстана. Если в XVII в. Джунгарское ханство воевало против казахских ханов и султанов в 1643 и 1681 —1684 гг., то в годы правления Цэван-Рабдана эти войны следовали одна за другой-в 1711 —1712, 1714, 1717, 1723 и 1725 гг. Но и этот перечень не является исчерпывающим, так как не учитывает ряда ответных ударов казахских ханов и султанов по ойратским феодалам.

Что же лежало в основе всех этих войн? Факты, подобные перечисленным в письме Цэван-Рабдана, даже если все они соответствовали действительности, могли служить лишь поводом к началу военных действий. Причины же ойратско-казахских войн XVIII в. лежали глубже.

Заслуживает внимания и вопрос о причинах, побудивших Цзван-Рабдана послать Сюань Е письмо с целью объяснить и оправдать начатую против казахов войну. Источники убеждают нас в том, что Цынни-Рабдан вопреки мнению А. Позднеева и К. Пальмова не был ни ставленником Цинской династии, ни ее вассалом и, следовательно, не был обязан отчитываться в своих действиях. Но были другие, не менее веские причины, внушившие правителю ханства мысль о необходимости послать такое письмо, а именно особенности внутреннего и внешнего положения Джунгарского ханства на рубеже XVII и XVIII вв.

Хотя ханство и выстояло перед бурями и невзгодами правления Галдана, оно тем не менее существенно от них пострадало. В итоге галдановых войн ханство понесло территориальные потери — обширные пастбищные угодья на восточных склонах Алтая, в долине р. Кобдо и в Урянхае. Большое экономическое и политическое значение этих потерь видно из того, что вопрос о возвращении утраченных территорий занял главное место во взаимоотношениях джунгарских правителей с цинскими властями Китая в течение чуть ли не всей первой половины XVIII в. Помимо территории ханство потеряло часть населения убитыми, пленными и добровольно поселившимися за пределами Джунгарии. Трудно определить цифру этих потерь. Известно, что Галдан вступил в Халху с 30-тысячной армией; предполагая, что одна семья давала одного воина — а так бывало в Монголии обычно, — мы можем допустить, что он вывел из Джунгарии около 30 тыс. семей; в каждой из них было два-три человека (нетрудоспособные старики и дети оставались дома), а всего — около 70 тыс. Анализируя показания источников, мы приходим к заключению, что из этого числа было навсегда потеряно для ханства около 50 тыс. человек.

Ойратское государство лишилось также значительного количества скота — основного богатства страны. Некоторое представление об этом мы можем получить, если учтем, что в одних лишь майских боях 1696 г. в районе Цзун-Мод армия Галдана оставила цинским войскам 20 тыс. голов крупного и более 40 тыс. голов мелкого скота.

Легко понять, что все это ослабило Джунгарское ханство и в военном отношении.

Хотя большинство ойратских владетельных князей поддерживало Цэван-Рабдана, сводя к минимуму опасность губительных межфеодальных усобиц, однако он не мог не считаться с тем, что имеет серьезных противников в лице бывших соратников Галдана — Даньдзилы, Дань-дзин-Гомбо, Дугар-Рабдана и др., большая часть которых обосновалась в Кукуноре, где блокировалась с местными правителями — потомками Гуши-хана, относившимися к Цэван-Рабдану недружелюбно.

Военные неудачи и гибель Галдана, неустойчивое положение в самой Джунгарии, где позиции Цэван-Рабдана еще не успели окрепнуть, создавали благоприятную обстановку для давления на ханство с севера и запада, со стороны России и Казахстана. Как известно, в начале XVIII в. новая волна русской колонизации устремилась к верховьям Енисея, Тобола и Иртыша. В течение первых 15—20 лет XVIII в. вся прииртышская долина была присоединена к России, тогда как до этого крайним русским поселением на Иртыше была слобода Чернолуцкая (примерно 60 км ниже впадения Оми в Иртыш)16. Столь же быстро осваивались и долины среднего и верхнего течения Енисея, где еще в 1701 г. к югу от Красноярска не было ни одного русского селения. Успехи русской колонизации неминуемо влекли за собой оттеснение ойратских кочевий. Так возникли новые противоречия между Русским государством и Джунгарским ханством. Эти противоречия с течением времени становились все более острыми; они, как мы увидим ниже, составили важную страницу в истории русско-ойратских отношений XVIII в.

Мы имеем основание полагать, что небывалое обострение джунгаро-казахских отношений в XVIII в. также — имело в своей основе противоречия территориального характера. Казахские ханы и султаны, нуждаясь в дополнительных пастбищных угодьях, метались с. востока на запад и с севера на юг, но не находили свободных, никем не занятых земель. Именно этим, по нашему мнению, объясняются их многочисленные конфликты с калмыками, башкирами и т. п. Используя сложившуюся в Джунгарии обстановку, казахские феодалы в 90-х годах XVII в. продвинули свои кочевья на восток и юг — в сторону ойратского государства. Следует отметить вместе с тем, что территориальные споры, играя главную роль в джунгаро-казахских отношениях, не были единственной причиной войн между ними. Немалое значение имело также стремление феодальных группировок каждой стороны установить свой контроль над торговыми путями и центрами торговли, поживиться богатствами противника и т. д.

В результате в конце XVII — начале XVIII в. Джунгарское ханство оказалось стиснутым на ограниченной территории, причем давление извне имело тенденцию усиливаться; на восточных рубежах ханства место халхаских феодальных владений заняла могущественная Цинская империя, явно стремившаяся распространить свою экспансию на Запад, на северных и северо-западных рубежах ханства располагались владения не менее могущественной Российской державы.

Таким было положение ойратского государства в то время, когда Цэван-Рабдан пришел к власти. Обстановка была довольно сложной и требовала от него большой осмотрительности. Слишком уж много было неблагоприятных для него факторов, чтобы он мог позволить себе риск одновременной борьбы на нескольких фронтах. Начинать пришлось с укрепления центральной власти. Дальнейшие события показали, что эту задачу Цэван-Рабдан решил успешно. Свидетельство этому мы находим, между прочим, на страницах Черепаповской летописи, где под 1716 г. записано: «Эрдени Шурукту контайша, которой перед тем Цаган-Араптан назывался и в 1697 г. принял правление, последуя правилам дяди своего Бушукту-хана, покорением рассеянных по разным местам калмытских улусов под свою власть так усилился, что он не только начатую Бушукту-ханом против мунгал и китайцев войну мог продолжать, но и тибетцкой и тангутской земле побеждением тамошнего хана и прогнанием Далай-ламы делался страшным».

В первые годы своего правления Цэван-Рабдан избегал всего, что могло испортить отношения с Китаем. Его письмо к Сюань Е по поводу войны, начатой им против казахского хана Тауке, следует рассматривать как одно из проявлений этой тактики. Цэван-Рабдан делал вид, что считает себя почтительным и послушным — если не вассалом, то учеником Сюань Е, которого он намерен информировать чуть ли не о каждом своем шаге. Аналогичными соображениями, видимо, руководствовался Цэван-Рабдан и осенью 1702 г., когда в принудительном порядке-с помощью 2,5 тыс. воинов вывел подвластные ему киргизские улусы из долины Енисея далеко в глубь своих владений; он сделал это с целью устранить одну из причин возможных русско-ойратских осложнений. Нам неизвестен исход войны 1698 г., но мы знаем, что после этого Джунгарское ханство более полутора десятилетий ни с кем не воевало и поддерживало мир на всех своих рубежах. Цэван-Рабдан занимался в эти годы преимущественно вопросами внутренней жизни ханства. Многочисленные источники свидетельствуют, что он, как и его предшественники, стремился развивать земледелие и ремесленные промыслы. Немало интересных сведений, подтверждающих сказанное, мы находим в журнале И. Унковского. На основании данных И. Унковского и других материалов в Коллегии иностранных дел России в 1734 г. был составлен обзор внутреннего положения Джунгарского ханства. В обзоре, между прочим, сообщалось, что Цэван-Рабдан «по смерти дяди своего Бошту-хана над всеми людьми владетелем учинен, и от Далай-ламы дано ему другое имя — Эрдени-Журюкту-Батыр-контайша... Перед тем временем, как Унковский был, лет за 30, хлеба мало имели, понеже пахать не умели. Ныне пашни у них от часу умножаются, и не только подданные бухарцы сеют, но и калмыки многие за пашню приемлются, ибо о том от контанши приказ есть. Хлеб у них родится: зело изрядная пшеница, просо, ячмень, пшено сорочинское. Земля у них много, соли имеет и овощи изрядные родит... в недавних летах начали у него, контайшп, оружие делать, а железо у них, сказывают, что довольно находится, из которого панцыри и куяки делают, а завели отчасти кожи делать и сукна, и бумагу писчую у них ныне делают».

Тобольский дворянин М. Этыгеров, командированные в 1729 г. из Тобольска к хану Джунгарии, в своем журнале также отмстил, что он и сопровождавшие его люди, спустившись с Талкинского перевала и приближаясь к ханской ставке, «шли степью, а по той степи имеетца пахоты контаншина владения бухарцев и калмыков», а затем снова «шли степью по правую сторону реки Цаган-Усупа мимо пашен бухарских».

Приведем также свидетельство Габан-Шараба, вообще говоря, весьма сдержанно относившегося к Цэван-Рабдану, поскольку тот незаконно и несправедливо, по мнению калмыцкой знати, поступил с сыном Аюка-хана Санжибом, отобрав у него 15—20 тыс. подвластного населения и отпустив его самого с шестью-семью служителями к отцу. Габан-Шараб писал: «Дел (т. е. заслуг. — И. З.) Зорикту-хунтайджи у подвластных немного. Захватив калмыков (у Санжиба. — И. З.), он мало пользы получил... Советов не слушался... О народе не заботился. Но все же людей подчиненных привлекал к землепашеству. Включаю его в число совершавших добрые дела». «Памятники сибирской истории» сообщают, что русский слесарь Зеленовский в самом начале XVIII в. завел у Цэван-Рабдана ружейное дело, а другие русские люди, имен которых «Памятники» не называют, налаживали у него кожевенное производство.

У нас нет оснований преувеличивать роль и значение земледелия и особенно ремесленного производства в экономике ханства. Собственное земледелие при Цэван-Рабдане, равно как и при его преемниках, не справлялось с удовлетворением внутреннего спроса, о чем свидетельствуют непрекращавшиеся закупки хлеба на внешних рынках. О характере ойратских ремесленных предприятий и об их внутренней организации в годы правления Цэван-Рабдана позволяют судить слова одной ойратки, жаловавшейся жене И. Унковского на то, что в ханстве «по вся лета сбирают со всех улусов в Ургу к контайше по 300 и больше баб и чрез целое лето за свой кошт шьют к латам куяки и платье, которое посылают в войско». Из этих слов вырисовывается более пли менее типичная картина: феодальный правитель для удовлетворения нужд войска и двора создает предприятие, мастерскую, основанную на принципах простой кооперации и принудительного труда крепостных (в данном случае — кочевников-скотоводов), отбывающих на этих предприятиях своеобразную государственную барщину. На барщину их наряжали правители улусов, в свою очередь обязанные вассальной службой сюзерену — правителю Джунгарского ханства.

Мы не располагаем данными об организации производственного процесса в таких сравнительно сложных предприятиях, как ружейные, кожевенные, «железные»; и т. п., где сама технология производства порождала разделение труда. Возможно, что в этих предприятиях, особенно в возникшем в ханстве пушечном производстве, разделение труда и стало развиваться, преобразуя простую кооперацию в мануфактуру, но известные нам источники об этом молчат. При любых условиях значение создававшихся Цэван-Рабданом, а затем его преемником Галдана-Цсреном производственных предприятий в экономике ханства было очень невелико. Мы можем рассматривать возникновение этих предприятий скорее как проявление некоторых безусловно прогрессивных тенденции в политике данных деятеле, чем как развитие уже сложившейся отрасли экономики ханства. Такой особой отраслью производства ремесло в Джунгарии не стало.

Судя по нашим источникам, феодальные владения Восточного Туркестана не оказали сопротивления Цэван-Рабдану и признали его власть над собой еще при жизни Галдана. Во всяком случае после 1697 г. между этими владениями и новым правителем ханства не было ни одного вооруженного конфликта. Коллегия иностранных дел России в 1734 г. в докладе императрице Анне Ивановне писала, что Цэван-Рабдан «бухарцов, живущих в городах в Еркени, в Турфане, в Кашкаре, в Аксу и в прочих к ним принадлежащих городах, под свою власть привел и дань брать начал. Ханов же и многих беков и лучших людей из тех городов к себе побрал, которые уже при нем, контакте, и пашню завели... Всех бухарцов при нем, контайше, кочует, кроме пашенных, около 2000 человек. Тако ж народом, именуемым бурутами, завладел, которые кочуют около озера, именуемого Тускель (Иссык-Куль. — И. З.)». Из этих слов явствует, что Цэван-Рабдан окружил себя довольно многочисленными представителями мусульманской аристократии, потомками правивших Восточным Туркестаном в прошлом династии, а также «лучшими людьми», т. е. богатым купечеством. Ханы, беки и «лучшие люди» завели при Цэван-Рабдане пашню, из чего следует, что последний пожаловал им землю, на которой были созданы имения, обслуживавшиеся трудом «пашенных людей», т. е. крестьян. Такая система, видимо, устраивала обе стороны, устраняя возможность конфликтов: казна Цэван-Рабдана получала продукты земледелия, а мусульманские помещики в ойратском царстве оставались такими же помещиками, какими были у себя дома. Возможно даже, что твердая власть ойратского хана надежнее обеспечивала их права и привилегии, чем неустойчивая власть местных правителей на их родине. К тому же, будучи при ойратском хане, находясь у него, так сказать, на глазах, мусульманские помещики лишались пли почти лишались возможности интриговать и бунтовать, что обеспечивало регулярную доставку дани из Восточного Туркестана в ханскую казну и имело большое значение для стабильности обстановки в ханстве. И, как мы знаем, в течение всей первой половины XVIII в. никаких осложнений во взаимоотношениях между Джунгарией и мусульманскими владениями Восточного Туркестана не возникало; мусульманская аристократия этих владений находилась в тесном союзе с ойратскими феодалами.

Подобно своим предшественникам, Цэван-Рабдан прилагал немалые усилия к тому, чтобы установить и упрочить дружеские связи и сотрудничество с калмыцким ханством на Волге и хошоутскими владениями в Кукуноре. Одним из средств для достижения этой цели были брачные связи. Выше уже говорилось, что среди поводов к воине 1698 г. с казахами было нападение последних на караван, с которым ехала к Цэван-Рабдану невеста — дочь Аюка-хана. Вскоре после этого из Джунгарии на Волгу выехала дочь Цэван-Рабдана Дармабала, ставшая в 1701 г. женой Аюки.

Связи между Калмыцким и Джунгарским ханствами поддерживались и по церковной линии. Путь через Джунгарию в Тибет был для калмыцкого ханства на Волге наиболее удобным и коротким. Паломники с берегов русской реки, священнослужители из Лхасы достигали цели своих путешествий в мирное время, как правило, через Джунгарию. От этого привычного и самого короткого пути вынуждены были отказываться лишь в чрезвычайных обстоятельствах, например во время военных действий, угрожавших безопасности путников. В таких случаях приходилось добираться от Волги в Лхасу через Сибирь, а затем через весь Китай, с востока на дальний его запад. Так случилось, например, с родственником Аюка-хана Арабджуром, который в 1698 г. отправился через. Сибирь и Китай на богомолье в Тибет, но на обратном пути был задержан в Пекине. Это, как мы увидим ниже, явилось поводом для цинского правительства снарядить специальное посольство, чтобы склонить Аюку к совместному вооруженному выступлению против Цэван-Рабдана. Тем же путем в 1718 г. прибыл на Волгу из Лхасы видный ламаистский деятель Шохур-лама, занявший пост верховного ламы Калмыцкого ханства.

В целом можно сказать, что Цэван-Рабдану удалось, установить с калмыцкими правителями довольно тесные и дружественные связи. Мы не знаем, правда, ни одного случая непосредственного участия волжских калмыков в войнах Цэван-Рабдана, хотя последний и предпринимал в этом направлении определенные шаги. Но ему зато удалось исключить возможность использования сил калмыцкого ханства в вооруженной борьбе Цинов против ойратского государства.

Источники говорят, что в 20-х годах XVIII в. некоторые круги калмыцкой аристократии вынашивали план откочевки калмыков с Волги и их объединения с Джунгарским ханством. С этой целью в 1724 г. к Цэван-Рабдану был отправлен посол с просьбой о «протекции». Однако из этого плана ничего не вышло, главным образом потому что многие владетельные князья не желали покидать обжитые ими поволжские степи п. кроме того, опасались подвергнуться участи Санжиба, сына Аюка-хана; в 1701 г. Санжиб прикочевал с 15—20 тыс. подвластных семей к Цэван-Рабдану, который отобрал у него все подвластное население, а самого с семью-десятью служителями отправил домой на Волгу. Интересно, что в некоторых документах встречаются указания на поддержку плана объединения калмыков с Джунгарским ханством далай-ламой, который поручил Шохур-ламе сообщить калмыцким князьям его мнение о желательности объединения ойратов. «В прошлых годах по прибытии Шакур-ламине от Далай-ламы объявил он, Шакур лама, повелением Далай-ламиным хану Аюке, чтоб они все, калмыки, не под российской протекции к своему однозаконному хану откочевали, и хан де Аюка и жена его Дарма-бала и Шакур лама и емчи-гелен (высокий духовный сан, жаловавшийся ламам-врачам. — И. З.) предложили, чтоб им откочевать к хонтайше, обослався с ним и объявя ему повеление Далай-лампно, и надеялись де, что он хон-тайши Далай-ламино повеление не оставит и их (так, как ханова сына Санджипа) не разорит».

Правительство России внимательно следило за калмыцко-джунгарскими связями, стремясь сохранить над ними свой контроль. Отвечая на запросы русских властей, Аюка-хан в феврале 1720 г. писал Петру I: «К контайше часто посланцов посылаю для того, что сын мой, когда от меня откочевал, с собою многих подданных отвез к нему из калмыков. Тогда он, контайша, всех при нем бывших улусов и калмыков насильством своим у себя удержал, токмо сына моего самого одного отпустил. И когда я у него тех улусов и калмыков спрашиваю, то он хотя и обещается возвратить, но не возвращает и не отдает. Того ради часто к нему посланцов посылаю взять у него подлинную отповедь и слово». Несмотря на требовании правителей Калмыцкого ханства, Цэван-Рабдан не вернул им людей, захваченных у Санжиба, а разделил их между своими владетельными князьями.

Более сложными были отношения Цэван-Рабдана с хошоутскими правителями Кукунора, которые к этому времени формально и фактически стали подданными Цинов. Завершение операций против Галдан-Бошокту-хана позволило Цинам значительно упрочить свои позиции в Кукуноре, принудить хошоутских владетельных князей принести присягу на верность династии и — что самое главное — ввести в Кукунор свои войска. Здесь же нашли приют и некоторые открытые враги Цэван-Рабдана из бывших сподвижников Галдана.

Мы не располагаем данными о тех конкретных мерах, которые принял Цэван-Рабдан для налаживания отношений с правителями Кукунора. Известно, однако, что успеха он не добился: хошоутские князья в массе своей оставались его противниками. А. Позднеев, ссылаясь на один из китайских источников, приводит выдержку из обращения к Сюань Е в 1705 г. Даньдзилы и Даньдзин-Рабдана. «Теперь, когда все монголы... живут под вашим крепким покровительством, — писали эти бывшие соратники Галдана, — неужели же один только Цэван-Рабдан будет оставлен с своими зложелательными замыслами? Рано или поздно он, укрепившись, непременно начнет играть роль другого, маленького Галдана. И так не лучше ли... послать войска».

Не добившись успеха в Кукуноре, Цэван-Рабдан обратил свои взоры на Тибет, светским правителем которого был внук Гуши-хана Ладзан-хан. В результате переговоров с последним дочь Цэван-Рабдана стала женой сына Лацзан-хана.

Важнейшее значение для судеб ойратского государства имело в эти годы налаживание мирных отношений с Китаем и Россией. Цэван-Рабдан в первые 12—15 лет своего правления стремился главным образом к тому, чтобы убедить правительства Китая и России в своем миролюбии, в желании избегнуть споров и конфликтов. Одним из его первых шагов было урегулирование инцидентов, накопившихся в последние годы XVII в. в пограничной полосе, смежной с Россией. Мы не будем останавливаться на каждом случае переговоров по этим вопросам между послами Джунгарского хана и русскими властями — они достаточно широко освещены в литературе. Отмстим лишь указания Черепановской летописи, что 24 января 1701 г. из Тобольска в Москву был отправлен посол Цэван-Рабдана Абдул-Ерке-зайсан. Этому предшествовало прибытие к «немирным киргизам» представителей Цэван-Рабдана для выяснения обстоятельств и виновников имевших место конфликтов. Летопись отмечала, что если бы виновность киргизов была установлена, то послы Цэван-Рабдана киргизского «князца Корчика Еренякова» отдали «в Томск головою»32. Через два года, 10 января 1703 г., Абдул Ерке-зайсан вернулся из Москвы в Тобольск, откуда, согласно указаниям русского правительства, был с честью препровожден на родину. В это именно время Цэван-Рабдан, желая ликвидировать очаг конфликтов, направил в киргизские районы Южной Сибири крупный отряд своих войск, с помощью которого все киргизы были оттуда выведены и переселены в район Иссык-Куля.

По отношению к Китаю Цэван-Рабдан проявлял в эти годы такую же сдержанность. Пекин часто отправлял к нему своих послов с целью убедить правителя Джунгарского ханства последовать примеру далай-ламы, а также монгольских владетельных князей Халхи, Внутренней Монголии, Кукунора и вступить в подданство Цинской империи. «Все они, говорил Цэван-Рабдану в 1703 г. посол Боочжу, — управляя своим народом, мирно проживают в своих кочевьях, сохраняя свои достоинства правителей. Неужели же они хуже тебя? Но за всем тем, благоговея перед отличными добродетелями святейшего государя, они признали над собою его верховную власть, стали наравне со всеми монголами, приняли титулы и достоинства, получают жалование и под благотворным покровительством его величества просто благоденствуют». Однако Сюань Е не удавалось убедить джунгарского хана отказаться от независимости и стать подданным Цинской империи. Всячески подчеркивая свое глубокое почтение к императору Китая, избегая осложнений во взаимоотношениях с ним, Цэван-Рабдан стремился решить главную задачу — укрепить ханство и свою власть в нем.

Такая политика не осталась незамеченной в Пекине. В том же 1703 году Сюань Е указывал своим советникам: «Прежде Цэван-Рабдан обнаруживал в своих докладах преданность и благоговение: но после того как был уничтожен Галдан, да одержал он победу над хасаками и получил некоторое число военнопленных, он начал мало-помалу переменяться. Теперь, присоединив к себе торгоутов (имеются в виду калмыки Санжиба — И. З.), он час от часу становится надменнее».

Вскоре Цэван-Рабдан стал требовать возвращения ему территории, ранее принадлежавших Джунгарскому ханству. После разгрома Галдана они отошли к Цинской империи, власти которой передали их владетельным князьям Халхи. А. Позднеев, ссылаясь на монгольскую хронику дзасактухановского аймака, писал: «Известно, что до времени возникновения войн Галдана чжунгары занимали своими кочевьями места вплоть до низовьев р. Хобдо и даже далее к востоку, в Улан-коме и урочищах по Кэму и Кэмчику жили смешанно с халхасами; по поражении же Галдана халхаские кочевья раздвинулись далеко на запад, так что заходили на ту сторону Алтая и простирались вплоть до р. Иртыша. На эти-то земли и объявил свое притязание Цэван, заявив маньчжурскому правительству, что места к востоку от Или до Кэма и Кэмчика искони принадлежали чжунгарам и должны быть теперь возвращены им».

Территориальный вопрос приобрел значение основного противоречия между Джунгарским ханством и Цинской империей, сделавшего неизбежной новую войну между ними.

Некоторые исследователи, отмечая сходные черты в политике Цэван-Рабдана и Галдан-Бошокту-хана, считали первого прямым продолжателем дела второго. А. Позднеев, например, прямо писал, что «Цэван-Рабдан начал замышлять то же самое, за что ратовал и Галдан: он думал соединить под своей властью все четыре рода древнего ойратского союза, сделаться самостоятельным ханом всех ойратских поколений и восстановить сполна старые границы чжунгарских владений».

Однако планы Галдана, как мы видели, были вовсе не такими скромными, они выходили далеко за рамки тех целей, о которых говорит А. Позднеев. Кроме того, и политике Галдана и Цэван-Рабдана были не только сходные черты, но и весьма важные различия. Если Галдан, владея необитаемой территорией Халхи, нуждался в поданных и потому требовал от Сюань Е возвращения в родные кочевья их обитателей, без которых земля не имела никакой пены и была бесполезна, то Цэван-Рабдан по крайней мере в первое время нуждался не в людях, а именно в территории и потому требовал возвращения ханству земель, ранее входивших в пределы ойратского государства, с тем чтобы на них могли кочевать его подданные и их скот.

Предвидя неизбежность войны с Джунгарией и отдавая себе отчет в трудностях ведения операций в таком отдаленном крае, где полностью отсутствовали какие-либо местные базы снабжения войск, пекинское правительство стало искать союзников, с помощью которых можно было бы поставить на колени непокорное ханство. Первой попыткой этого рода было посольство сановника Тулишена, командированного в 1712 г. на Волгу к калмыцкому хану Аюке. Источники говорят, что мысль об использовании последнего в качестве союзника против Цэван-Рабдана возникла в Пекине еще в 1709 г., когда туда прибыли представители Аюка-хана для выяснения судьбы Арабджура. Находившийся в то время в Пекине русский купец Худяков был приглашен сановниками маньчжурского правительства, просившими его сообщить губернатору Сибири М. Гагарину о предстоящей поездке их послов на Волгу. М. Гагарин в докладе Коллегии иностранных дел писал: «А с чем послан китайский посланец, того купчина доведаться не мог, только дали знак, будто свойственник Аюкин в Китаех тому 16 лет и в службу приверстан 8 лет, будто о том послуются; но знатно, что за немалым делом идет, для того что из Китай никогда никуда послов и посланников не посылывали. А обносится де от китайцев, чтоб подговорить Аюку воевать с китайцы калмыцкого владельца Контайшу... а без Аюки китайский [хан] один завоевать его не может». 26 июня 1712 г. Правительствующий сенат приговорил разрешить послам Китая проехать на Волгу к хану калмыков, но предусмотрел, что если они будут «подзывать его, Аюку, на калмыцкого владельца, Контайшу, войною, и то ему, Аюке, говорить, дабы он на него, Контайшу, войной не ходил, для того что он, Контайша, царскому величеству примирителен».

Попытка Цинов склонить Аюку к выступлению против Джунгарского ханства не увенчалась успехом. Не только «советы» русских властей, но и личные соображения правителя Калмыцкого ханства, не расположенного воевать против Цэван-Рабдана, обусловили неудачу миссии Тулишена.

Военные действия между войсками Цэван-Рабдана и армиями Цинской империи, длившиеся до конца жизни Сюань Е (1722), в общем довольно полно освещены в литературе. Отметим лишь, что эта воина оказалась исключительно трудной для Цинской империи. Ее армии терпели поражения, огромные военные расходы тяжело отразились на государственных финансах, поток поборов и повинностей, обрушившийся на Халху, вызывал ропот и растущее недовольство ее населения. Что касается Джунгарского ханства, то успехи его войск на полях сражений не могли не способствовать укреплению положения ханства и позиций самого Цэван-Рабдана. Возможно, что под влиянием этих успехов у правителя ханства и в самом деле возникло желание овладеть всей Халхой, а не только ранее принадлежавшей ойратам ее западной частью. Но к этому вопросу мы вернемся ниже.

В конце 1716 г. Цэван-Рабдан попытался овладеть Тибетом. Воспользовавшись не прекращавшимися там и в Кукуноре смутами и усобицами, он направил к Лхасе группу своих войск под командованием Церен-Дондоба-старшего. В сентябре 1717 г. главный город Тибета был взят ойратами; фактическим хозяином Тибета стал хан Джунгарии.

Но цинское правительство не могло допустить, чтобы центр ламаизма и руководство ламаистской церковью перешли в руки ойратских ханов п князей. Мобилизовав достаточно крупные силы, Сюань Е двинул их в 1719 г. в Тибет. Ойратские войска потерпели поражение, и весной 1720 г. Тибет был от них очищен. Цинская администрация провела радикальную операцию против враждебных Ценам элементов в Тибете, физически уничтожив всех, кто оказывал какую-либо помощь Галдану или Цэван-Рабдану. Тибет был снова включен в состав Цинской империи. Однако в самой Джунгарии цинские армии по-прежнему терпели поражения, что, впрочем, не приносило решающей победы Джунгарскому ханству. Война затягивалась. Военные действия возобновлялись почти ежегодно весной, с наступлением зимы они приостанавливались, чтобы вновь начаться весной следующего года. Хотя Джунгарское ханство вело войну в основном на своей территории или в непосредственной близости от нее и испытывало сравнительно мало трудностей в снабжении своих войск, тем не менее война расшатывала отсталую экономику страны.

Положение еще более осложнилось в 1716—1790 гг. когда началось резкое обострение русско-джунгарских отношений. Мы уже отмечали, что в первые готы своего правления Цэван-Рабдан приложил немало усилий к урегулированию многочисленных конфликтов, накопившихся в пограничной с Россией зоне. Но в дальнейшем, по мере укрепления своего положения, он стал все более резко переходить от уступчивости к требовательности. Первым спорным вопросом вновь стал вопрос о ясаке. Цэван-Рабдан возобновил старую практику посылки сборщиков ясака в те районы и волости, которые русские власти считали подвластными России. Вскоре, однако, к этому старому предмету спора прибавился новый, связанный с начавшимся в первые годы XVIII в. быстрым продвижением линии русских поселений и военных укреплений на юг, в верховья Иртыша и Енисея. Кое-где в пограничной полосе начались столкновения, участились взаимные обиды и претензии.

Летом 1713 г. М. Гагарин направил к Цэван-Рабдану И. Чередова с требованием, чтобы хан Джунгарии прекратил сбор ясака с населения Барабинской волости и наказал тех своих людей, которые в 1710 г. напали на русский город, поставленный между реками Бией и Катунью, и после трехдневных боев разорили его. В ответ Цэван-Рабдан заявил И. Чередову, что барабинцы — исстари подданные их хана, что русские люди причиняют много обид, ханству и его жителям, «а на Бии и Катуне реках в стрелке, где построен был острожек — земля их, и тот острожек они разорили и вновь ставить не дадут». Вместе с И. Чередовым Цэван-Рабдан отправил в Тобольск своего посла с письмами на имя М. Гагарина; в одном из них было сказано: «Городы Томск, Красноярск, Кузнецкой на их землях построены; долой будет снесены не будут, то их, яко на своей земле, пошлет взять».

Миссия И. Чередова положила начало длинной цепи посольств, писем и переговоров, посвященных спорным территориальным вопросам и вопросу об определении государственных границ между Россией и Джунгарским ханством.

Эти переговоры так и остались незаконченными вплоть до гибели ханства в 1758 г.

Особенно острый характер русско-джунгарские отношения приняли в связи с авантюристическими планами М. Гагарина, стремившегося овладеть районом Яркенда в западной части Восточного Туркестана, где, по слухам, имелись богатые месторождения золота. М. Гагарин представил Петру I проект строительства целой серии укрепленных пунктов от Иртыша до Яркенда. Убеждая Петра I в реальности своего проекта, сибирский губернатор явно недооценивал то, что речь шла о территории, большая часть которой была подвластна джунгарскому хану, добившемуся значительных военных и политических успехов и не собиравшемуся уступать эти земли русскому царю.

В наши задачи не входит подробное изложение событий, связанных с экспедицией Бухгольца, тем более что они были в свое время обстоятельно описаны Г. Миллером. Отметим лишь, что план М. Гагарина был одобрен Петром I 22 мая 1714 г., находясь в Кронштадте с кораблями, готовившимися к морскому сражению с шведским флотом, царь подписал указ о назначении подполковника Бухгольца начальником экспедиции. В августе Бухгольц выехал из Москвы. 30 ноября он прибыл в Тобольск, откуда в июле 1715 г. выступил с отрядом в 2932 человека и с большой группой русских торговых люден. 1 октября 1715 г. экспедиция достигла оз. Ямышева, где заложила острог и зазимовала.

К этому времени уже вполне ясно определилось отрицательное отношение Цэван-Рабдана к цели экспедиции. Хотя его послам, находившимся в Тобольске в момент прибытия туда Бухгольца, М. Гагарин и пытался внушить, что экспедиция не имеет завоевательных целей, что ее задачей является только разведка недр, тем не менее движение русского отряда вверх по Иртышу и строительство крепости у оз. Ямышева не на шутку встревожило ойратских правителей.

В декабре 1715 г. Бухгольц донес Петру I о положении дел, о трудностях, с которыми он столкнулся. Это донесение царь получил в Копенгагене, откуда 4 февраля 1716 г. отправил ответ, своим содержанием подчеркивавший, какое большое значение придавал он этой экспедиции. Петр I писал: «Письмо Ваше декабря от 27-го дня до нас дошло, в котором пишите, что вам до Эркетя (Яркенд. — И. З.) иттп за малолюдством не безопасно от контайшиных войск. И понеже губернатору князю Гагарину при отпуске Вашем дан о том о всем полной указ, также и после в бытность его в Питербурге мы ему приказывали не только что по указу исполнять, но и самому ему велено наиочно для тех дел к вам съездить и о всем подлинно определить, о чем и ныне с подтверждением к нему писали». В постскриптуме Петр I добавил: «Что же пишите о солдатах, что от вас бегут (для того что в Сибирских городах всяких гулящих людей принимают, и вольно им там жить), и о том от нас к губернатору писано, дабы о том запретить».

В ту же зиму 1715 г. Бухгольц послал к Цэван-Рабдану поручика Трубникова с письмом, в котором пытался рассеять опасения относительно целей и характера экспедиции. Но на Трубникова напали казахи, и он около года пробыл у них в плену. Письмо Бухгольца к Цэван-Рабдану не дошло. «А хотя бы оно ему вручено было, — писал летописец Черепанов, — однако ненадежно, чтоб оное его освободило совсем от опасения уже распространившийся везде слух о идущем к его земле российском войске». 9 февраля 1716 г. 10-тысячный отряд ойратских войск во главе с Церен-Дондобом подступил к Ямышевской крепости и после неудачных попыток взять ее штурмом осадил. 21 февраля Церен-Дондоб прислал Бухгольцу письмо, в котором писал, что раньше хан Джунгарии и русский царь жили «в совете, и торговали, и пословались. И прежде сего русские люди езживали, и города не страивали», а теперь они самовольно, без ведома царя построили город на ойратской земле. Церен-Дондоб требовал, чтобы русские ушли; если они не сделают этого, то «и я де буду жить кругом города и людей твоих никуда не пущу. Зиму зимовать и лето, с весны до осени, житьем буду жить здесь... и запасы твои издержатся, и будете голодны, и город де возьму... И как преж сего жили, так будем и ныне жить, и торговаться, и станем жить в совете и в любви, ежели с места съедешь».

Подкрепление, высланное Бухтольцу из Тобольска, было захвачено ойратскими войсками. Для улаживания конфликта М Гагарин в феврале 1717 г. направил к хану Джунгарии сотника Чередова. Но Цэван-Рабдан был настолько озлоблен, что и слышать не хотел о приеме русского посла, продержав его у себя под стражей целых пять лет.

Обострением русско-ойратских отношений пытались воспользоваться казахские ханы и султаны. 11 сентября 1716 г. к М. Гагарину прибыли «от всей казачьей орды» два посла, доставившие поручика Трубникова, которого годом раньше отправил к Цэван-Рабдану Бухгольц. По словам этих послов, Трубников был захвачен ойратами, ограблен ими и заключен под стражу. Казахи отбили его у ойратов и теперь возвращают на родину. Но главной целью послов было добиться примирения русских с казахами, чтобы вместе воевать против ойратов. «А хан де их и вся казачья орда хотят в миру быть везде с людьми его царского величества... и ест ли де повелено будет от его царского величества им, казачьей орде, с людьми его царского величества или одним им воевать калмыцкого владельца, контайшу... то де в двадцати или в тридцати тысячах хан их и вся казачья орда всегда будут готовы». М. Гагарин считал нецелесообразным отклонять предложение казахских правителей, ибо «соседи они ближние тому калмыцкому владельцу... и опасность он от казачьей орды... имеет... всегда». М. Гагарин ответил, что «из губернии сибирской войны на казачью орду посылать не буду... а калмыцкого владельца воевать им велел. А когда де его царское величество укажет послать войска свои на контайшу, то будем иметь о том согласие, и пришлю ведомость тогда к ним». Расчет сибирского губернатора был прост. «Ест ли сведает тот калмыцкий владелец, что казачья орда войною на него будет со стороны величества вашего, то не надеюся ему воеваться с людьми вашего величества и противности чинить в городовых делах». В заключение М. Гагарин просил, чтобы Петр I прислал на имя Цэван-Рабдана грамоту, которая подтвердила бы, что строительство городов производится не самочинно сибирскими властями, а по его указам. Донесение М. Гагарина было получено Петром I на пути в Голландию. Он наложил резолюцию: «По его желанию послать грамоту. Однако ж ежели они будут смирно жить, то с ними не воевать». 18 декабря 1716 г. Петр I подписал письмо джунгарскому хану, сообщавшее, что М. Гагарину было Петром I повелено «в краях сибирских, по Иртышу, и на Зайсан озере, и в вершинах Иртышных сыскивать серебренные, и медные, и золотые руды, и для того в тех местах, где потребно будет, построить городы». Теперь же он, Петр, узнал, что «вы, контайша, с улусными своими людьми близ тех помянутых мест жилища свои имеете, того ради... желаем, дабы вы в строении тех городов... никакой помешки не чинили... но наипаче... потребное вспоможение чинили... А мы... желая, чтоб вы також, как и хан Аюка и прочие калмыцкие владельцы, у нас в милости пребывали, позволяем вам и подданным вашим на тех землях жилища свои иметь свободно, хотя оные и к Сибирскому нашему царству принадлежат». Далее Петр I сообщил Цэван-Рабдану, что приказал губернатору Сибири, «ежели вы будете пребывать смирно и никакова препятствия в строении городов и приискании руд... чинить не будете, тоб отнюдь с тех земель не высылали... никакого разорения и обид от подданых наших отнюдь не было бы, но наипаче вас и от посторонних неприятелей велел оборонять и охранять».

7 марта 1717 г. письмо Петра I было отправлено к Цэван-Рабдану с Г. Вильяновым, которому М. Гагарин дал и от себя письмо к правителю ханства. Но спасти экспедицию Бухгольца было уже невозможно. 28 апреля 1717 г. уцелевшие солдаты Ямышевского гарнизона (около 700) разрушили крепость и, погрузившись на суда, отплыли по Иртышу в Тобольск, не встретив ни малейшего противодействия ойратских войск. Двигаясь вниз по Иртышу, экспедиция заложила в устье р. Омь крепость и город Омск.

Между тем Г. Вильянов 27 июня 1717 г. был принят Цэван-Рабданом, ставка которого в это время располагалась у горы Музарт. Хан Джунгарии был по-прежнему крайне раздражен действиями русских властей и до конца февраля 1718 г. держал Вильянова под стражей. Он принял посла только 1 марта 1718 г. Хан жаловался послу на управителей Томска, Кузнецка и Красноярска, строивших города на его земле и требовавших ясак с его подданных. Он отпустил Г. Вильянова в Тобольск и дал ему письмо на имя сибирского губернатора. Ставка хана в это время была уже на р. Хоргос, В письме Цэваи-Рабдан вновь требовал, чтобы русские власти прекратили собирать ясак с его подданных и снесли города, построенные на его земле.

Положение Джунгарского ханства в это время было не таково, чтобы его правители могли серьезно рисковать мирными отношениями с Россией. Им предстояла борьба с Цинами за Тибет и южные области Восточного Туркестана, следовало также ожидать нападения казахских ханов и султанов, стремившихся восстановить свои позиции в Семиречье и вытеснить оттуда ойратских феодалов. Неудача в Тибете, занятие цинскими войсками в том же году городов Хами и Турфана, произвели переполох в ставке правителя Джунгарского ханства. Там убедились.

Что не в состоянии оказывать эффективное сопротивление одновременно Цинской династии. Российской империи и казахским ханам. В этих условиях ойратские феодалы принуждены были пойти на крупные уступки Русскому государству. Наиболее ярко это проявилось в связи с экспедицией Лихарева, командированного Петром I в 1719 г. для расследования деятельности М. Гагарина, а также с поручением «старатца сколько возможно, дабы дойтить до Зайсана озера... построить у озера крепость... а в газарт не входить, дабы даром людей не потерять и убытку не учинить».

В мае 1720 г. Лихарев с небольшим отрядом в 440 человек выступил из Тобольска и беспрепятственно добрался до Зайсана. Ойратское население, кочевавшее по берегам озера, увидя русских, бежало в глубь страны. В районе озера осталось ойратское войско численностью около 20 тыс., охранявшее рубежи ханства от возможного наступления цинских войск. Им командовал сын и наследник Цэван-Рабдана Галдан-Церен.

«О прибытии россиян, — писал летописец Черепанов, — всех ужас обнял, ибо неинако думали, что русские с китайцами согласились, чтоб здесь соединиться, калмыков совокупными силами воевать». Но когда выяснилось, что прибыл только один немногочисленный отряд русских, ойратские войска 1 августа начали с берегов озера обстреливать суда с русскими воинами. 2 августа по инициативе ойратской стороны начались переговоры. Ойраты добивались одного — чтобы русские ушли назад. Представители русской стороны отвечали, что «им никогда на ум не приходило войну или неприятельские действия начинать», что они были заняты лишь исследованием верховьев Иртыша и поисками «рудокопных мест». Мир был восстановлен, обе стороны поздравляли друг друга. «Многие калмыки, радуяся о возвратном пути россиян, русские суда провожали». Возвращаясь в Тобольск, Лихарев заложил Устькаменогорскую крепость.

В это время сотник Чередов командированный М. Гагариным в 1716 г. в Джунгарию, все еще находился в ставке Цэван-Рабдана. Хан, получив донесение о мирном разрешении зайсанского конфликта, был этим очень обрадован. Призвав к себе Чередова, он стал говорить о причиненных ему и его подданным обидах, вследствие чего возникали ссоры, о том, что, желая устранить причины конфликтов, он освободил спорные территории от обитавших там киргизов и теленгутов, а между тем русский отряд вступил в пределы ойратского государства и заложил город у оз. Ямышева. Подчеркивая, что он хочет жить с Россией в дружбе и мирно торговать, хан соглашался не препятствовать поискам руд. Взамен Цэван-Рабдан просил: «1. Оборонить бы его от китайцев и от мунгальцев, и он будет жить так как Аюка-хан; 2. И отобрать бы у китайцев мунгалов, дать ему, как Аюке мангуты даны; 3. Чтоб ему с ясашных людей, с которых он имал ясак, по-прежнему брать; 4. Беглых бы его калмыков не принимать и отдавать». Цэван-Рабдан говорил Чередову, что «тому лет сто будет, были послы и размежевали землю и грани поставили по Омь реку, а по Обе реке по Черному мысу». Он выразил желание, «чтоб российским построить крепость выше нор Зайсана озера в Иртышских вершинах в развилинах, — такого де угодного места вверх по Иртышу инде для строения крепостей не будет, и чтоб ускорить, не захватила бы китайская сила и крепость бы в том месте не построила, и чтоб ему, контайше, и людей его под Семипалатную крепость и вверх по Иртышу кочевать невозбранно».

Беседа Цэван-Рабдана и Чередова рисует внешнеполитическое положение Джунгарского ханства в 1720 г., когда ханские войска проиграли сражение в Тибете, когда армии Цинской империи заняли Хами и Турфан и угрожали Карашару, что создало бы реальную угрозу существованию ханства, когда казахские ханы и султаны готовились к новым боям за Семиречье, а «россияне» упорно и безостановочно расширяли свои владения, приближаясь к Тарбагатайским и Саянским горам. В этих условиях правитель Джунгарии решил опереться на Россию, рассчитывая с ее помощью отразить цинские войска, которых он считал главным противником: он просил прислать войска и построить крепость на якобы ойратской земле — выше оз. Зайсан по р. Черный Иртыш.

Программа, выдвинутая правителем Джунгарского ханства, включала и такие пункты, как гарантия Россией права ойратских феодалов собирать ясак с их кыштымов; возвращение перебежчиков, т. е. главным образом ойратских трудящихся, которые, не выдержав гнета феодальной эксплуатации, убегали в русские пределы; наконец, «отобрание» у Цинов «мунгалов», т. е. монгольского населения Халхи, и передачу его под власть ойратских ханов. Это была цена готовности «стать как хан Аюка», т. е. перейти в российское подданство. Заслуживает внимания л выдвинутая Цэван-Рабданом версия о размежевании русско-ойратских границ, произведенном якобы в начале XVII в. но линии р. Омь — Черный Мыс на р. Обь. Как мы увидим ниже, эта версия займет видное место в русско-джунгарских отношениях последующего времени.

Для переговоров по всем этим вопросам Цэван-Рабдан направил в Россию Борокургана, который в 1721 г. прибыл в Петербург и в сентябре того же года был принят Петром I. В письме царю, переданном через Борокургана, Цэван-Рабдан просил, «чтобы его величество охранил его, контайшу, от китайского хана». Устно же Борокурган от имени своего хана просил направить вверх по Иртышу тысяч двадцать русского войска, с помощью которого хан мог бы «освободиться от страха китайского, ибо он его утесняет», а также овладеть Халхой. Цэван-Рабдан в своем письме, а Борокурган в устных переговорах вновь ставили вопрос о границах между Джунгарским ханством и Русским государством. Они отмечали, что раньше ойраты кочевали в верховьях Иртыша и никто их не стеснял, теперь же русские построили там крепости. Во избежание ссор и конфликтов хан Джунгарии отвел из этих районов подвластное ему население, вследствие чего стал ощущаться недостаток кочевий. Он просит, чтобы царь разрешил подданным хана кочевать «по обе стороны Иртыша невозбранно».

Петр I решил воспользоваться возможностью присоединить Джунгарское ханство по воле его правителя к Российской империи и для продолжения переговоров направил к Цэван-Рабдану своего посла И. Унковского.

Но так ли велика была опасность, угрожавшая существованию Джунгарского ханства, как ее рисовали Цэван-Рабдан и его приближенные? Факты говорят, что правители ханства преувеличивали стоявшие перед ними трудности, что Цины были еще очень далеки от реализации своих планов в отношении ойратского государства.

Показательны в этом смысле данные статейного списка Л. Измайлова, отправленного Петром I летом 1719 г. в Китай. В июне 1720 г. к Л. Измайлову в Селенгинск прибыл сановник Тулишен. По поручению Сюань Е он сообщил, что против Джунгарского ханства пятью дорогами посланы войска, «понеже де слышно им, что и от Российской стороны против его, контайши, войска отправлены к Ямышеву». Через два дня, отвечая на вопросы Л. Измайлова, Тулишен добавил, что цинской армией командует один из сыновей Сюань Е, что каждый полк этой армии имеет «по 10-ти пушек больших да по сту малых... пушки возят на телегах и на верблюдах»59. В начале ноября 1720 г. Тулишен сообщил Л. Измайлову, находившемуся в это время на монгольской территории в 50 км от Селенгинска, что цинские войска одержали крупную победу в Джунгарии и захватили там несколько городов, что в Пекин от Цэван-Рабдана прибыл посол с просьбой о прощении и мире. Тулишен сказал также, что Сюань Е просит русского посла принять прибывшего из Джунгарии посланца и разъяснить ему безнадежность сопротивления Цэван-Рабдана, против которого согласованно действуют войска Цинской империи и Русского государства.

Л. Измайлов наотрез отказался принять участие в намечавшейся инсценировке, чем вызвал гнев Тулишена, заявившего, что за непослушание русский посол будет задержан и лишен снабжения продовольствием. 12 ноября посол Цэван-Рабдана «поехал из города в путь свой, а провожали его честно и для выезду его стреляли у города на стоящих трех пушек». В тот же день Л. Измайлов покинул этот город, держа путь в Пекин, однако он и его люди «из города выехали, не имея такой чести, которая учинена контайшину послу».

Приведенный эпизод свидетельствует, что итоги военных операций 1720 г. были малоутешительными для Цинов, несмотря на занятие их войсками Хами и Турфана, что конца войны еще не было видно. Вот почему в Пекине возникла мысль инсценировкой военного сотрудничества с русским царем произвести впечатление на посланца Цэван-Рабдана и принудить последнего к капитуляции. Стремлением ухудшить русско-джунгарские отношения и натравить Россию на Джунгарское ханство объясняется и предложение Сюань Е, чтобы русские купцы ездили для торговли в Китай не восточной дорогой, не через Сибирь, а сначала вверх по Иртышу и далее до Пекина за три месяца «без великого убытку». Это предложение было отклонено Л. Измайловым, который выразил, однако, надежду, что после усмирения Джунгарского ханства Цинами купцы, возможно, и будут ездить в Пекин таким путем.

В письме к Л. Измайлову от 26 декабря представители Сюань Е сообщали о трудностях, испытываемых Китаем в связи с войной в Джунгарии. «Л мы имеем войну, — писали они, — и в том нам царское [величество] споможения никакого дать не может, токмо нашим подданным... есть великое разорение». 11 февраля 1721 г. китайская сторона вручила Л. Измайлову меморандум, в пункте 8 которого говорилось, что «ныне война с контайшей приходит ко окончанию, и для того на Иртыше крепость китайцы построят и войсками своими наполнят... и чрез оное место ближе будет ходить послам и караванам российским».

В материалах посольства Л. Измайлова джунгарская тема затрагивается часто, не ограничиваясь указанными здесь случаями. В целом эти материалы позволяют утверждать, что в рассматриваемое время борьба против Джунгарского ханства была одной из главных задач Пинской империи, что ЭТА борьба наносила императору и стоявшим за ним маньчжурским, китайским и поддерживавшим их восточномонгольским феодалам немалый ущерб и была чревата политическими осложнениями. Достигнутые Цинами к 1721 г. успехи были минимальными; Сюань Е и его сановники вынуждены были комбинировать вооруженную борьбу против ханства со сложными дипломатическими маневрами, имевшими целью привлечь к участию в этой борьбе Русское государство или в крайнем случае Калмыцкое ханство. Обращают на себя внимание и те почести, которые оказывали власти Цинской империи послам Цэван-Рабдана, отмечая их выезд из городов Китая, равно как, вероятно, и их въезд в эти города, артиллерийскими салютами.

Сказанное подтверждается и донесениями неофициального посланника России в Пекине Лоренца Ланга, часто встречавшегося и беседовавшего с пекинскими сановниками и с самим Сюань Е в 1721 и 1722 гг. 21 октября 1721 г. Л. Ланг писал в Петербург: «Война с контайшами (т. е. с Джунгарским ханством. — И. З.) китайцам есть весьма трудна, понеже их армия, которая, как я уведал, состоит в 200 000 человек и ежегодно от морового поветрия умаляется... тако ж нужда в провианте так велика, что принуждены ясти падшие верблюды, лошади и другую скотину... Сия есть причина, что мор великий в их войсках, которые они принуждены по вся весны паки рекрутировать». В этом же донесении Л. Ланг писал, что Сюань Е требует, «чтобы контайшы о сем нарушенном мире просили прощения, токмо контайша к тому не склоняется и велел сему двору в прошедшем году (т. е. в 1720 г. — И. З.) чрез своего посланника объявить, что он к миру склонен, ежели его богдыханово величество в сем пункте согласится, чтоб мунгальская степь за вольное государство объявлена была». Годом позже, в сентябре 1722 г., Л. Ланг сообщил, что «контуш (контайша, Цэван-Рабдан — И. З.) с китайским государством ни в какое примирение вступать не хочет, разве ему провинция Хами паки уступлена будет и мунгалы вольными людьми объявлены будут».

Как видим, цели войны для хана Джунгарии сводились к тому, чтобы добиться ухода цинских войск из всех районов Джунгарии и Восточного Туркестана, а также «освободить» Халху, т. е. фактически присоединить последнюю к ойратскому государству и образовать объединенное монгольское государство под властью Чоросской династии.

В ходе войны у ойратских военачальников выработалась своя тактика. Зная, что их войска, не располагавшие или почти не располагавшие артиллерией, мало приспособлены к наступлению на укрепленные позиции противника, ойратское командование ограничивало операции своих войск, как правило, сражениями в открытом поле. Л. Ланг докладывал в Петербург, будто бы Цэван-Рабдан через своих послов объявил в Пекине, «что он всегда готов будет с китайской армией баталию дать, ежели оная к ним придет, для того что его народы не привыкли китайские ретрейшементы атаковать, а ежели оные от них оставлены будут и пойдут в их собственную землю, то и он за ними вскоре с своею армией следовать будет».

Трудности войны, невозможность склонить Россию к военному сотрудничеству против Цэван-Рабдана раздражали императора и его министров. Л. Ланг сообщал, что к нему приезжали министры Сюань Е, выражавшие неудовольствие дружбой России с Джунгарскнм ханством, тогда как это ханство является противником Цинской империи, с которой Россия также намерена дружить. Они настаивали на том, что «тот, который против одного из двух монархов неприятельски поступает, от другого неприятельски трактован имеет быть».

В таких условиях наиболее выигрышным было положение России, в помощи которой нуждались обе стороны. В этой связи представляет интерес посольство Асан-ходжи, который летом 1722 г. прибыл от Цэван-Рабдана в Тобольск. Напомнив губернатору Сибири князю Черкасскому, что между русскими и ойратами издревле существовали хорошие отношения, посол отметил, что эти отношения ухудшились, когда русские начали двигаться в верховья Иртыша, строить там города и крепости, сгоняя ойратов с их кочевий. Теперь Цэван-Рабдану стало известно, что Россия намерена направить против него свои поиска; если сведения верны и эти войска начнут его теснить, то единственным для него выходом будет подчиниться Цинской империи и перейти в ее подданство. Князь Черкасский заверил Асан-ходжу, что русский царь никогда и не думал о посылке войск против Джунгарии, что подобные слухи могут распространяться лишь теми, кто хочет запугать Цэван-Рабдана и заставить его покориться цинскому императору.

Крупнейшим событием в русско-ойратских отношениях 1722—1723 гг. было посольство И. Унковского к Цэван-Рабдану. Мы не будем останавливаться на истории этого посольства, поскольку самые важные документы, имеющие к нему отношение, были в свое время опубликованы Н. Веселовским. Известно, что целью посольства было убедить Цэван-Рабдана отправить в Тобольск своих полномочных представителей для подписания договора о его добровольном переходе в российское подданство на условиях, аналогичных положению Аюка-хана. Когда такой договор будет подписан, «тогда уже, — гласит параграф 5 инструкции, данной И. Унковскому, — его императорское величество изволит его, яко своего подданного, от других оборонять, и китайского хана может сперва через посылку грамоты своей склонять, чтоб он ему, контайше, яко подданному его императорского величества, никаких обид не чинил, а буде того хан китайской не послушает, то сыщутся способы и силой сто к тому привесть, а от других его неприятелей может его императорское величество и оружием оборонять, и другие народы ближайшие повелит в его послушание привесть, и в том ему сибирскими своими вонски вспомогать».

По миссия И. Унковского не достигла цели. Цэван-Рабдан отказался перейти в российское подданство и не принял выдвинутого И. Унковскнм предложения о постройке на территории ханства русских крепостей с русскими гарнизонами, Столь радикальная смена позиции объясняется тем, что план присоединения к России всегда встречал сопротивление некоторых влиятельных лиц, окружавших джунгарского хана. Оппозиция этому плану резко усилилась в связи со смертью Сюань Е и вступлением на престол в Китае Инь Чжэня. Характерен в этом отношении ответ Цэван-Рабдана И. Унковскому. Он сказал, что «было де его наперед сего прошение, чтоб го-роды построить для того, что китайцы на улусы его чинили нападения, а ныне де старый китайский хан умер, а на место его сын вступил, который прислал к нему послов своих, чтоб жить по-прежнему в дружбе, также мунгальские и кошеуцкие (хошоутские из Кукунора. — И. З.) послы к нему за тем же приехали, и китайцы де стали быть в худом состоянии, для чего ныне и городы ему, контайше, не надобны».

Цэван-Рабдан вновь выдвинул на первое место старые спорные вопросы о сборе ясака и о границе. Он говорил И. Унковскому, что «они от того сумневаются и так думают, когда Иртыш отнят, так и к ним будут». Нет сомнения, что активное продвижение линии русских поселений в верховья Иртыша и Енисея серьезно напугало Цэван-Рабдана и многих других владетельных князей Джунгарии.

Цэван-Рабдан направил в Россию вместе с И. Унковским своего нового посла Доржи, который 4 апреля 1724 г. был принят Петром в Петербурге. В ходе переговоров выяснилось, что Доржи не имел поручения говорить о переходе Джунгарии в российское подданство, равно как и о разведке недр русскими на территории ханства. Он был уполномочен говорить только о том, чтобы Россия и Джунгарское ханство жили в дружбе и согласии, чтобы Петр I приказал защитить Цэван-Рабдана в случае какого-либо нападения на него, чтобы власти возвращали в Джунгарию лиц, бежавших оттуда. Этими вопросами и ограничилась его миссия. Получив 28 сентября 1724 г. ответное письмо Петра I Цэван-Рабдану, в общей форме выражавшее согласие поддерживать традиционную дружбу, Доржи отправился на родину.

Было очевидно, что наступившее со смертью Сюань Е затишье на восточных рубежах ханства вернуло внешнюю политику его правителей в привычное русло. В спорных районах Южной Сибири вновь появились посланные Цэван-Рабданом сборщики ясака, его посол в Пекине в 1726 г. снова поставил вопрос о возвращении ханству Хами, Турфана и территорий, отошедших к Халхе, усилился натиск ойратских феодалов на казахские кочевья в Семиречье. В 1723 г. Цэван-Рабдан, собрав крупные силы, нанес удар по владениям Большого и Среднего жузов Казахстана, подчинив большую их часть и превратив в своих данников.

Есть основание полагать, что и в эти годы Цэван-Рабдан не оставлял мысли о присоединении Халхи к Джунгарии. А. Позднеев, ссылаясь на халхаские аймачные хроники, сообщает, что хан Джунгарии пользовался каждым удобным случаем, чтобы поднять население Халхи против власти Цинов. В этих целях хан «постоянно волновал слотов и урянхаев, которые, состоя в плену у маньчжуров, были расселены в разных местах халхаских кочевьев... Такого рода беспокойства, возникавшие собственно под влиянием чжунгар... совершались на различных концах Халхи почти ежегодно и продолжались они вплоть до самой смерти Цэван-Рабдана».

В 1723 г. в Кукуноре вспыхнуло крупное восстание хошоутских владетельных князей во главе с внуком Гуши-хана Лубсан-Даньдзином. Целью восстания было свержение власти Цинов и восстановление былой самостоятельности хошоутских владений. Восставшие поддерживали контакт с ойратским государством в Джунгарии. Через год, однако, это восстание было подавлено цинскими войсками. Сам Лубсан-Даньдзин нашел приют и убежище у Цэван-Рабдана, который решительно отклонил требование пекинских властей о выдаче беглеца.

Взаимоотношения между Джунгарским ханством и Цинской империей в эти годы могут быть охарактеризованы как перемирие. В августе 1725 г. Л. Ланг писал в Петербург из Пекина, что цинские войска отошли от джунгарской границы, «однако же между китайским ханом и контайшею мир еще не учинен потому, что контайша у него взятые бухарские провинции Хами и Турфан назад требует, а оные уступить китайцы не хотят». Об этом же в мае 1727 г. писал в своем статейном списке граф Савва Рагузинский, возглавлявший российское посольство при переговорах с Китаем, завершившихся подписанием Кяхтинского договора 1727 г. «С контайшею не помирились, — писал С. Рагузинский в мае 1727 г., — ибо они не дают завоеванных городов от контайши, а контайша без того не мирится. Правда, что армия их держала поле, а контайша генеральной баталии не смел дать, хотя китайцев никогда более 44 тысяч не было, хотя и разглашивали будто двести тысяч. Однако ж контайша частыми партиями более число разбил».

В нашем распоряжении очень мало данных о положении народных масс в ойратском государстве в годы правления Цэван-Рабдана. Но некоторое представление об этом можно составить по рассказу одного из ойратских перебежчиков, явившегося в мае 1726 г. в Верхиртышскую крепость, откуда он был доставлен в Тобольск. Этот ойрат по имени Баисхалан родился в урочище Баин-Ула. Его отец умер в ставке джунгарского хана, а брат четыре года назад решил бежать на Волгу, но был схвачен, «бит плетьми и клеймен на щеках горячим железом и на лбу, и натерли чернилами... Сам Баисхалан был тогда малолетен, и его не тронули». Упоминавшаяся уже нами ойратская женщина, беседовавшая с женой И. Унковского, говорила, что из-за войны с Китаем у людей «сбирают добрых лошадей и всякой скот и туда ж (т. е. на фронт, в войска. — И. З.) посылают; для того они ныне в великой скудости пребывают... где ныне войска и много ли оных — про то она не знает, только де осьмой тому год (разговор происходил в 1723 г. — И. З.), как мы в великом страхе пребываем, а от кого — о том не объявила и притом сказала: имею де я язык и ум, а действовать оным не смею, понеже всем было заказано под смертью, чтоб с русскими людьми ни о чем не говорить... И наши де все люди радуются, что с русскими стала быть дружба по-прежнему, а пред сим де временем всегда ожидали, что нас по рукам разберут и в чужие страны развезут».

Приведенные нами рассказы двух рядовых членов ойратского общества рисуют тяжкую жизнь народных масс Джунгарского ханства, бесправных и закабаленных, за счет которых ойратские феодалы вели войны и обогащались.

В конце 1727 г. Цэван-Рабдан умер. Первые сведения об этом доставил в Тобольск 13 декабря сержант Д. Ильин, ездивший в Джунгарию по поручению губернатора для переговоров о возвращении в Россию пленных и имущества, захваченных ойратами в ямышевских боях 1716 г. Д. Ильин рассказывал, что наследник Цэван-Рабдана Галдан-Церен обвинил свою мачеху Сетерджаб — жену умершего хана — и прибывших в ханскую ставку послов Аюки в том, что они отравили его отца. Рассказ Д. Ильина подтверждается и дополняется многими архивными документами. Из них выясняется, что начало этой драмы восходит к 1723 г., когда Цэван-Рабдан направил на Волгу посла сватать свою дочь за сына Акжа-хана. Для продолжения начатых переговоров с Волги в Джунгарию в 1724 г. был послан зайсанг Ехе Абугай сватать дочерей Цэван-Рабдана в жены трем другим сыновьям Аюка-хана. Цэван-Рабдан тепло встретил калмыцкого посла и обещал «дочерей своих отправить, а за ними в приданое сто девок и для провожания послать восемь тысяч человек». В 1727 г. к нему прибыли с Волги новые послы, по приезде которых хан Джунгарии скоропостижно умер. Послы Аюка-хана были заподозрены в отравлении Цэван-Рабдана. Началась расправа. Галдан-Церен казнил четырех и отправил в ссылку двух членов калмыцкого посольства, заключил в тюрьму и держал год в заточении Ехе Абугая, а мачеху свою Сетерджаб и трех ее дочерей подверг мучительной казни. Ее сын Лоузан-Шоно, сводный брат Галдан-Церена, еще до этих событий бежал на Волгу и тем спасся от казни. Верховный лама Калмыцкого ханства Шохур-лама уже в феврале 1726 г. говорил майору Беклемишрял, что причиной бегства Лоузан-Шопо из Джунгарии было следующее: «Брат де его большей (т. е. Галдан-Церен. — И. З.)... собрав войско, хотел его воевать, отчего убоясь, к нам и прибежал. И ныне де его по должности еродничсскон (внук Аюки-хана. — И. З.) в чести содержат, а с ним де 8 человек приехали».

Сам Лоузан-Шопо объяснил свой приход на Волгу тем, что «он, Шуну, умершего Аюки-хана дочери его сын, и выехал в калмыцкие улусы за тем, что он как был в улусах отца своего, контайши, и его, Шунуя, все войско контайшиных улусов весьма любили и хотели по отце, Шунуя, учинить наследником. Чему завидуя, отца его, контайши, большой сын, а его, Шунуев, брат розноматерной на него, Шунуя, наговорил отцу их, контайши, умысли неподобные слова и учинил между ими, Шунуем и отцом его, вражду и ненависть, и отец их, контайша, хотел его, Шунуя, убить до смерти».

Иначе объяснял бегство и последовавшие за ним события новый хан Джунгарии Галдан-Церен. Его первый посол в Росси Боджир, прибывший в Тобольск 13 декабря 1727 г., а в Москву 1 февраля 1728 г. и принятый Петром II, вручил письмо своего хана, в котором тот писал: «Брат мой меньшой к калмыкам ушед и с владельцем Дондук-Омбою соединясь, к мачехе моей прислал отраву, чтобы ею меня отравить. И помянутая моя мачеха, убояся тою отравою меня стравливать, рассуждая, что ежели про оное сведает мой отец, то ей не без беды пробудет, вымыслила оною отравить отца моего, что она и учинила, от чего он, отец мой, и преставился».

Несмотря на обилие документов, так или иначе касающихся указанных событий, остается все же невыясненным, какие причины удерживали Ехе Абугая более двух лет в ставке джунгарского хана, с какой целью прибыли к Цэван-Рабдану новые послы с Волги в 1727 г., какую роль во всей этой истории играл яд, кому, кем и с какой целью он предназначался. Показания источников позволяют высказать предположение, что переговоры о брачных союзах были не единственной целью миссии Ехе Абугая и других представителей Калмыцкого ханства, что намечавшиеся брачные союзы сами служили средством для достижения каких-то более широких целей, возможно, связанных с планом возвращения с Волги в Джунгарию калмыцких владетельных князей. Выше, ссылаясь на документы, мы уже говорили о том, что в 20-х годах ХУШ в. некоторые влиятельные круги калмыцкого ханства энергично отстаивали мысль о возвращении в Джунгарию. Мы могли бы значительно увеличить перечень документов, подтверждающих сказанное, но полагаем, что углубляться в эту тему не входит в наши задачи. Отметим лишь, что такого рода план больше всех должен был устраивать самого Цэван-Рабдана, но его отстаивали и некоторые калмыцкие князья, недовольные действиями российских властей.

В отсталом феодальном обществе, подобном ойратскому, смена одного правителя другим почти всегда сопровождалась более или менее значительными внутренними осложнениями в среде господствующего класса. В основе их лежала борьба за право наследования. Острота противоречий, их длительность и глубина находились в прямой зависимости от соотношения сил боровшихся группировок. Победившая группировка, придя к власти, начинала свою деятельность с того, что расправлялась с соперниками.

Так было и в Джунгарском ханстве. Выше мы уже говорили об острой борьбе, развернувшейся в ханской ставке после смерти Цэван-Рабдана, о казнях, ссылках и других карах, обращенных Галдан-Цереком против лиц, заподозренных в заговоре и отравлении хана Джунгарии. Показания источников позволяют предполагать, что в основе этих событий лежала борьба за власть группировок Галдан-Церена и его брата (по отцу) Лоузан-Шоно. Победила группировка Галдан-Церена, а враждебные ему лица были либо уничтожены, либо обезврежены. Однако сам Лоузан-Шоно бежал на Волгу, откуда он, как не без основания и предполагал Галдан-Церен, мог возобновить борьбу за власть в ханстве. Вот почему последний стремился захватить бежавшего в Калмыцкое ханство соперника.

С этой целью Галдан-Церен отправил к правителю Калмыцкого ханства письмо, в котором, сообщив о раскрытом заговоре и о принятых им против заговорщиков мерах, писал: «А ныне, ежели памятуя предков наших... дружбу, от Орлюка и поныне, и быть чтоб в добром состоянии, то Шону и Дондук-Омбу (тесть и союзник Лоузан-Шоно. — И. З.) обоих, поймав, отдайте, а я недружбу взыщу». Галдан-Церен не раз обращался и к правительству России с требованием выдать Шоно, его жену и детей. Естественный конец этому делу был положен смертью Лоузан-Шоно, о чем в июле 1735 г. было официально сообщено послам джунгарского хана, явившимся для переговоров в Коллегию иностранных дел. «И оной Шуну, — было сказано послам, — ...предь давным уже временем умер, а детей после его смерти не осталось, а жена его... яко российская подданная... к отдаче им не надлежит».

Галдан-Церен в своей внутренней и внешней политике строго следовал линии Цэван-Рабдана. Подобно отцу, он заботился о развитии земледелия и всякого рода промыслов, которые при нем достигли сравнительно высокого уровня. Это подтверждают многочисленные показания очевидцев — русских послов, купцов и мастеровых, ездивших в Джунгарию или проживавших там. Так, переводчик М. Этыгеров, посланный в ) 729 г. из Сибири к хану Джунгарии, записал в своем путевом журнале, что в районе Талкинского перевала «имеетца пахоты контайшина владения бухарцов и калмыков», что он ехал «по правую сторону реки Цаган-Усуна мимо пашен бухарских», видел пашни в долинах рек Или и Эмель, а также в горах Тарбагатая.

Русский посол майор Угримов, находившийся во владениях Галдан-Церена в 1731 и 1732 гг., записал в своем дневнике много интересных сведений и наблюдений. По его данным, орошение пахотных угодий в долине Или у подножия Талкинского перевала производилось арыками, получавшими воду из р. Или; в долине р. Гурбульджин землю обрабатывали бухарцы, построившие для себя дома-«мазанки» и селившиеся, по-видимому, целыми поселками.

Возле ханской ставки располагался сад. «Был я во оном саду, писал Л. Угримов, — ...встретил нас один бухаретин... которой над теми садами имеет по указу своего владельца смотрение... В которых садах видно Пило довольно всяких дерев, и величиною оной сад, например, кругом будет версты три, которой огражден стеною из незженого кирпича выпитою выше сажени». По свидетельству Л. Угримова, таких садов в Джунгарии было довольно много. Они создавались и обслуживались руками «бухарцев», т. е. выходцев из Восточного Туркестана, но принадлежали эти сады джунгарскому хану и ойратской знати. Один сад Галдан-Церен дал во владение шведскому офицеру Ренату — участнику экспедиции Бухгольца, попавшему в 1716 г. в плен к ойратам, — который организовал в Джунгарии производство пушек и мортир. В сентябре 1732 г. Угримов посетил еще один сад, принадлежавший самому Галдан-Церену и располагавшийся в Илийской долине на берегу оз. Хашату-нор. Этот сад был огражден кирпичной стеной в окружности «верст на 5 или больше... где и прочего кирпишного строения имеется довольно, и птичные покои... А потом показывали оные сады, в которых довольно изобретено разных фруктов и овощей».

Мы не располагаем данными об общих размерах земледелия и садоводства в Джунгарском ханстве в годы правления Галдан-Церена, о степени удовлетворения потребностей ханства в земледельческой продукции за счет внутреннего производства. Но можно, не впадая в преувеличение, считать установленным, что при Галдан-Церене хлебопашество поощрялось так же, как и при его отце и деде, что земледелием занимались не только «бухарцы», но и ойраты, хотя число первых, вероятно, во много раз превосходило число вторых, что среди ойратской феодальной знати получило распространение культурное садоводство, обслуживавшееся трудом выходцев из Восточного Туркестана. Развитие земледелия среди коренного населения ханства сильнейшим образом тормозилось феодальными поборами и повинностями, забиравшими часто львиную долю трудовых затрат непосредственных производителей. Приведем для примера случай, сообщаемый нашими источниками. В конце 1744 г. один из ойратских подданных говорил русскому казаку Б. Поилову, что «приехал де в Канскую волость из землицы Зенгорской зайсан и по приказу Зенгорского владельца Галдан-Чирина во всех тех зенгорских волостях, также и в таутелеутах велено с каждой пяти десятки человек готовить по тридцать по три шубы». Особенно тяжело отражались на хозяйстве ханства воины. Для участия в них нередко привлекалось все трудоспособное мужское население, а в кочевьях оставались лишь древние старцы, женщины и малые дети. Майор Угримов 1 декабря 1732 г. писал сибирскому губернатору, что «сего лета и при урге у них людей оставалося токмо одни попы и бухарцы и несколько джиратов, с которыми их владелец всегда ездит на охоту, а прочие калмыки все до малого ребенка были изо всех улусов высланы на службу противу китайцев и казачьей орды».

Галдан-Церен прилагал немало усилий, чтобы улучшить существовавшие в ханстве промыслы и наладить некоторые новые производства. Сержант Д. Ильин, вернувшись из Джунгарии, рассказывал, что там самостоятельно делают ружья, порох и пули, добывают селитру, медь и железо. Важную роль в развитии литейного и пушечного производства сыграл Ренат, деятельность которого высоко оценивалась джунгарским ханом. Ренат говорил Л. Угримову, что он изготовил и сдал в армию Галдан-Церена 15 пушек четырехфунтовых, 5 пушек малых и 20 мортир десятифунтовых. Интересные сведения об этом производстве доставил в Россию дворянин города Кузнецка И. Сорокин, который в 1716 г. был взят в плен ойратами и жил среди них 14 лет, после чего был отпущен на родину. Когда Ренату понадобились люди «для перевозу дощенником через одно озеро Тексел на другой берег железной руды, то отданы ему были российских пленных сто человек, в том числе и он, Сорокин, при которой работе он, Сорокин, был до отпуску своего в Россию».

И. Сорокин рассказывал, что в окрестностях озера имелось довольно много железной руды, которую ойраты исстари добывали сами, затем везли вокруг озера на противоположный берег, в лес на горе. В этом лесу руду плавили в старину и плавят сейчас в горнах, а из полученного железа «делали (и ныне делают сами) турки, сабли, панцыри, латы, шлемы и прочее. И такого дела мастеров было у них и ныне есть близко тысячи человек». Недавно пленный шведский офицер Ренат изменил способ доставки руды к плавильным печам, построив дощаник, перевозивший руду с одного берега озера на другой, а оттуда «контайшины люди, взяв, возят в помянутую гору для плавки».

По свидетельству И. Сорокина, пушечное производство было создано в Джунгарии в середине 20-х годов XVIII в., еще при жизни Цэван-Рабдана. До этого Ренат в компании с другим шведским пленным, поручиком Дебешем, наладил и суконное производство, обучив этому ойратов. «Ныне в контайшиных улусах немалое число из природных койтайшинцов суконщики находятся».

Галдан-Церен при переговорах с Л. Угримовым неоднократно подчеркивал свое желание получить помощь России для налаживания в ханстве различных производств. В марте 1733 г. он сообщил Л. Угримову, что отправляет с ним своих послов с письмами, в которых будет просить императрицу Анну «прислать для обучения ко мне на время артилерных несколько мастеров, которые б умели пушки и мортиры делать и научили б наших людей стрелять... также и фабричных мастеров, которые б могли делать всякие материи, какие и у вас делаются — золотые, серебряные и шелковые, и наших бы людей тому обучили. Да с посланцом же своим посылаю я двух человек для обучения железного дела... которые б могли во всем железном мастерстве знать силу».

Халхасец Данжин, попавший в 1732 г. в плен к ойратам и бежавший в 1747 г. говорил в Тобольске местным властям, что при нем ойраты вырабатывали из тамошней селитры и серы порох. «А какие к деланию того пороха составы оне, зенгорцы, чинят, кроме того, что серу горючего и селитру толкут мелко и мешают с угольем, и пушки льют ли, того он не знает, понеже де он всегда находился у пазби овец».

Суммируя показания источников, мы можем заключить, что промысловая деятельность в Джунгарском ханстве во второй четверти XVIII в. развивалась по следующим трем направлениям: производство оружия и военного снаряжения, текстильное дело, производство украшений и некоторых предметов быта. Все известные нам «предприятия» работали на ханскую казну и ставили своей целью обслуживание нужд ханского двора и высшей аристократии. В основе этой промысловой деятельности лежал принудительный труд аратов, отбывавших своеобразную государственную барщину. В этих условиях социальное и экономическое значение промыслов было незначительным, база, на которой они возникали и развивались, была непрочной, их существование находилось в зависимости главным образом от колебаний политической конъюнктуры.

Сержант Котовщиков ранней весной 1748 г. был по делам службы в Тарбагатае, в улусах племянника Галдан-Церена — владетельного князя Даваци. Там, как он выяснил, «имеетца завод серебряной и медной руды, называетца Буха. А что де ис тех руд делаетца, не знает. И прежде, при Галдан-Чирине, к тем заводам ис команды ноена Дебачи давано было людей в работу по тысячи, по пятисот, а ныне де при владельце Цебек-Доржи-Намжи людей ничего не даетца, понеже он, ноен, с ним, владельцем, имеет несогласие... И при том заводе имеетца русских один мастер и два подмастерья и один толмач... показанную руду добывают бурилами чрез порох и из медной руды делают посуду... посылаетца в работу на тот завод людей их по 3000».

В том же 1748 году купец Айбек Бахмуратов, постоянно проживавший в Джунгарии, рассказывал: «Заводы медные и серебряные, которые де были при Галдан-Чирине, ныне де брошены, ибо де прибыли нет, а труда весьма много было. А российские мастера Иван Билдега с товарищи в их урге праздно (т. е. не работают. — И. З.). А в прошлом де годе сделана была ими медная пушка, токмо при пробе оную разорвало. А есть у них небольших медных же пушек до 20, которые делал швед Аренар (Ренат. — И. З.)... И те пушки возят на верблюдах, а порох де, свинец и железо калмыки их делают сами. А меди и серебра ныне не делают». Двумя годами позже, весной 1750 г., к российским властям от жителей Джунгарии пришли сведения, что «порох, свинец, ружья, турки, сабли и панцыри при прежнем владельце Галданм-Чирине делали. А ныне де оное получают из Большой Бухарин, где и мастера их, зенгорцы, имеются». Эти же люди сообщали, что упоминавшийся нами Бильдега у одного из зайсанов на р. Или «делает юфти красные. И хотя де прошлого года оное их мастерство и несостоятельно было, но ныне делают лутче. И те юфти отбираются в казну, а в народ еще отпуску не было».

Смерть Галдан-Церена (1745), вызвавшая резкое обострение внутриполитической обстановки в Джунгарии, отразилась на положении промыслов, вызвав свертывание одних, прекращение других и т. д. В целом, однако, экономическая политика Галдан-Церена, направленная на развитие земледелия и ремесленного производства, имела, несомненно, положительные результаты. В некоторой мере она способствовала повышению экономического и культурного уровня ойратского общества и сыграла свою роль в тех успехах, которые были достигнуты ойратским государством в области внешнеполитической, во взаимоотношениях с Китаем, Россией и другими соседними странами. Наибольшее значение имели, конечно, взаимоотношения Джунгарии и цинского Китая. Они определяли в значительной мере общее международное положение на обширных пространствах Восточной и Центральной Азии.

А. Позднеев чрезвычайно упрощал проблему взаимоотношений между Цинской империей и Джунгарским ханством. «Этот новый правитель чжунгаров, — писал он о Галдан-Церене, — был коварен не менее своего отца, любил войну и много раз нападал на китайскую границу. Император, выведенным из терпения дерзостью чжунгаров, порешил наконец в 7-м году своего правления (1729) наказать их». Так, по мнению А. Позднеева, началась новая серия войн между Джунгарским ханством и Цинской империей. В действительности дело было гораздо сложнее, оно не сводилось к плохому характеру одного и недостатку терпения у другого.

Выше мы отмечали, что смерть Сюань Е и последовавшие за этим события прервали военные действия между Китаем и Джунгарией. Но состояние, пришедшее на смену войне, не было миром; противоречия, толкавшие оба государства на путь взаимной борьбы, не были разрешены, цели, которые ставили перед собой боровшиеся стороны, не были достигнуты. Очевидно, причины, приведшие к войне Джунгарского ханства с Цинской империей в первые годы XVIII в., продолжали действовать и в конце 20-х годов. Возобновление военных действий было неизбежно, и обе стороны к ним тщательно готовились. Галдан-Церен, как мы видели, принимал меры к тому, чтобы оснастить свои войска артиллерией и огнестрельным оружием, создать необходимые для войны запасы; то же делало и правительство Инь Чжэня, концентрируя войска халхаско-ойратской границе в Халхе, мобилизуя людей, готовя лошадей и продолжая в то же время поиски союзников, с помощью которых можно было бы навязать Джунгарскому ханству борьбу на два фронта.

Из статейного списка С. Рагузинского явствует, что еще в марте 1728 г. к нему поступили сведения о готовившейся отправке из Пекина на джунгарскую границу представителей цинского правительства для переговоров с братом Галдан-Церена, который восстал против хана «и для того пришел в подданство к богдыханову величеству, обещая всю контайшину землю и российского Аюку-хана в подданство привесть, ежели богдыхан покажет к нему особливую милость». Из дальнейшего выясняется, что встревожившие Пекин слухи о приходе на границу брата Галдан-Церена не подтвердились, хотя, как можно полагать, в их основе и лежал известный нам конфликт между Галдан-Цереном и его братом Лоузан-Шоно (он же Шоно-Батур), покинувшим Джунгарию и прикочевавшим на Волгу. Но этот эпизод любопытен тем, что в нем отразилась глубокая заинтересованность пекинских властей в союзниках для борьбы против ойратского государства и их готовность принять любые предложения этого рода.

Как докладывал С. Рагузинский, он, беседуя в марте 1728 г. с представителями Цинского правительства, обращал их внимание на то, что правитель Джунгарского ханства неоднократно предлагал императору России выступить общими силами против Китая. Эти предложения неизменно отклонялись, и Россия «имеет с богадыхановым величеством мир и дружбу». На это его собеседники ответили, что правитель ханства весьма непостоянный человек — то он склоняется к россиянам, то к Китаю. Но тут же они «спрашивали с прилежанием, коликое расстояние между контайшею и российским подданным Аюкою-ханом и какие народы меж ими живут, и сколь далече контайшина граница от российской, и умер ли старый Аюка-хан, и кто вступил на место его». Из этих вопросов видно, что в 1728 г. правительство Цинской империи вновь серьезно изучало возможность привлечения Калмыцкого ханства к совместной борьбе против ойратского государства.

В ноябре 1735 г. из Джунгарии в Россию бежал захваченный в 1731 г. ойратами в плен маньчжурский воин Ядха.

«И в те поры, — говорил российским властям Ядха, — многих из нашего войска они, Галдан-Чиринские люди, побили, а других в полон побрали... да отбили медных пушек пять». Такие же сведения сообщил другой пленный — китаец Чуванчей, в 1728 г. направленный в г. Болх (Баркуль), где через два года «учинился у китайской с Галдан-чириновым войском бой, и в том бою он, Чуванчей, с прочими китайцы взят в плен». Есть основание полагать, что ойратский зайсан Бату-Менко не преувеличивал, когда сообщал майору Угримову «о победе над китайцами, что их китайцев, с немалым авантажем трижды в 1730 и 1731 гг. разбили».

Ренат, участвовавший в некоторых сражениях, рассказывал в мае 1732 г. Л. Угримову, что летом 1731 г. один ойратский отряд, насчитывавший 5 тыс. воинов «с небольшой артиллерией», которой командовал сам Ренат, был направлен на г. Любчин (Люкчун?), но на подступах к нему был атакован 15 тыс. маньчжуров и потерял около 400 человек убитыми, «а достальных уже я выручил. Однако де потом, того же лета при Алтае была у калмык с китайцами другая баталия, при которой был и я. Калмыцкого войска с 30 тыс., а китайцев было тысяч с сорок и больше. Токмо де калмыки оные их, китайские, войска разбили и тысяч с семь в полон взяли и при том 5 пушек медных у них, китайцев, отбили... Да во оном же году после оного их, китайского, несчастья пришло мунгальцев добровольно во владение Галдан-Церена при знатных князьях тысяч с шесть, которые... поселены около Имиль реки».

В мае 1732 г. Галдан-Церен говорил Л. Угримову: «Приходило де их, китайцев, в третьем годе (1730 — И. З.) на нас к Баркулю озеру... тысяч с двадцать, то де мы их тогда тысяч с десять побили, а в другой де раз прошлого году приходили к Алтаю тысяч сорок, и тех де также почти всех побили и в полон тысяч с десять взяли... А после де той баталии от них же, китайцев, тысяч с десять дымов мунгалов к нам перешло». Рассказ Галдан-Церена, как видим, совпадает с тем, что говорил Л. Угримову Ренат. Он в основном и главном подтверждается также монгольскими и китайскими источниками, показания которых приводит А. Поздиеев. Таким образом, успехи ойратских войск в операциях 1729—1731 гг. несомненны. И тем не менее Галдан-Церен очень хотел получить военную помощь России. Он сказал Л. Угримову, что после поражений 1731 г. Цины никаких послов к нему не присылали, «а мне де и посылать было не для чего. Оне де надеются на свое людство. И я де хотя не столько людей имею, однако с однеми ими управиться надеюся. И ныне де я отправил на них к Алтаю войска своего нарочито, ежели оне пожелают драться». И вот в предвидении возможных новых сражений Галдан-Церен решил обратиться к императрице Анне Ивановне с просьбой о присылке русских войск. «Я де, — говорил он Л. Угримову, — не для того говорю, якобы боясь, и помириться желаю,, но я еще ими и горжю... и николи мириться не буду, ежели они сами не похотят. А ежели де постольку хотя и впредь своих войск присылать будут, то я с однеми ими управиться могу». Помощь русскими войсками позволила бы ему перейти от обороны к наступлению, что принесло бы «прибыль», как он говорил, и ему и России. Нет сомнения, что ему эта «прибыль» рисовалась по меньшей, мере в виде Халхи, присоединенной к ойратскому государству. Но его надежды на военную помощь России были тщетными.

И все же Галдан-Церен, идя по стопам своих предшественников, не переставал думать о присоединении Халхи. Курьер Хадан-Шараб, посланный ханом на Алтай к командующему ойратскими войсками Церен-Дондобу-младшему, в начале августа 1732 г. вернулся в ханскую ставку и рассказывал русскому купцу Девятияровскому, что стотысячная цинская армия расположилась на джунгарской границе в урочище Модон-Цаган-куль, «где построена, сказывают, немалая крепость... и калмыцкие войска тысяч с тридцать их дожидаются». Но, как выяснилось, цинская армия не намеревалась покинуть крепость и, начав наступление, выйти в поле. Галдан-Церен приказывал Церен-Дондобу: «Ежели от китайских войск с ними при Алтае до 23 числа августа ничего происходить не будет, то... со оного числа иттить в мунгалы». Курьер Хадан-Шараб привез Галдан-Церену донесение Церен-Дондоба о том, что «он уже и универсалы к мунгальскому народу послал... чтоб оне, мунгальцы, не дожидаясь себе разорения, шли под владение зенгорское».

23 августа 1732 г. 30-тысячная армия Церен-Дондоба-младшего выступила в поход на восток по направлению к Толе и Керулену. Но этот поход не принес успеха Джунгарскому ханству. Армия Церен-Дондоба потерпела серьезное поражение. Ренат, пользовавшийся доверием Галдан-Церена и получавший информацию о положении на фронте из первых рук, рассказывал Л. Угримову, что 16 сентября в ханскую ставку пришло донесение от Церен-Дондоба. Последний докладывал, что 23 августа его войска выступили с исходных позиций, а 26 августа дали бой 22-тысячной группировке войск противника у г. Модон-хотон и разбили ее. 29 августа Церен-Дондоб возобновил движение на восток с целью «их, мунгальцев, всех в свою сторону забрать, к которым он, Черен-Дондоб, наперед за два дни послал и универсалы, дабы они, не дожидаясь разорения, по единоверию шли все в их, калмыцкую, сторону». Некоторые халхаские владетельные князья действительно перешли на ойратскую сторону. Церен-Дондоб надеялся, что «и все мунгальцы в протекцию к ним придут».

Такие же сведения были сообщены Л. Угримову самим Галдан-Цереном 17 сентября. Хан рассказал, что китайцы построили на границе город, который был атакован ойратскими воинами. «А к мунгальцам де послали, чтоб оне в их, китайские, дела не мешались и шли б в нашу сторону без опасения, понеже де оне одного с нами закону».

Но радость в ставке Галдан-Церена длилась недолго. 21 октября туда прибыл курьер с сообщением о серьезном поражении, нанесенном цинскими войсками ойратской армии на территории Халхи. Ойраты сначала разбили резиденцию главы церкви в Халхе — монастырь Эрдени-дзу на р. Орхон, взяли пленных и добычу, но «китайские войска приуготовлены были близ оных мест в прикрытых местах и оных калмыцких войск в тесном месте зело немало разбили». Ренат показывал Л. Угримову письмо, присланное ему одним из ойратских артиллеристов, участвовавшим в бою и сообщавшим, что из десяти артиллеристов трое были убиты, двое ранены и трое взяты в плен, потеряны одна пушка и три мортиры.

Положение усугублялось неутешительными сведениями об операциях ойратских войск против казахов. «А которые де войски посланы от них, калмыков, были на казахов, но и оные де возвратились так же с великим ущербом, так что едва и не все там остались. А прежде разглашали, что весьма много полону людей и скота у (казахов взяли. А после от довольного скота и сами многие пришли пеши, которым с великою осторожностью велено стоять в крайних своих улусах от приходу казачьего и более малолюдством не ходить».

В ноябре 1732 г. остатки войск Церен-Дондоба разошлись по домам, а старшие начальники явились в ханскую ставку, где были судимы, и «приговорили их штрафовать в одеяние женского платья за то, что оне по наступлению китайских войск, не чиня дальнего отпору, побросав свои знамена и оставя войски, бежали».

Галдан-Церен не скрыл от Л. Угримова, что его войска осенью 1732 г. потерпели в Халхе поражение. В марте 1733 г. незадолго до отъезда Угримова на родину Галдан-Церен изложил ему свое понимание истории войны Джунгарского ханства с Цинской империей. Он говорил, что Цины еще при жизни Цэван-Рабдана неоднократно конфликтовали с Джунгарским ханством. Когда умер Сюань Е, его преемник Инь Чжэнь прислал к Галдан-Церену послов с предложением разобрать и устранить накопившиеся недоразумения, установить мир и дружбу между империей и ханством, выдать цинским властям главаря восстания 1723 г. в Кукуноре Лубсан-Даньдзина и других участников этого восстания, нашедших приют и убежище в Джунгарии. Галдан-Церен решил принять предложения Инь Чжэня и выдать ему Лубсан-Даньдзина. «И с тем, — говорил Угримову Галдан-Церен, — своего посланца к ним отправил, чтобы обо всех прежних ссорах подлинно переговорить и о землях согласие учинить»127. Но послы джунгарского хана, не доехав до Алтая, узнали, что цинские войска движутся на Джунгарию. Послы немедленно вернулись назад. Вскоре цинские войска напали на ойратский отряд в районе Баркуля, но были отбиты. «И потому оне, китайцы, сами оной ссоры начинатели явились, а не мы. И от того де времени уже третий год ныне с нами воюют. Однако мы же де над ними всегда при деле счастье имели и многократно их разбивали... А прошлого де году в сентябре месяце... оне, китайцы, наших людей тысячи с три побили и в полон взяли. Однако де то им еще первое счастье послужило».

В этом рассказе обращает на себя внимание заявление Галдан-Церена о том, что, вступив на ханский трон, он считал своей первоочередной задачей договориться с цинским правительством «о землях», т.е. о возвращении Джунгарскому ханству территорий, отошедших к Халхе.

Конфликт между Джунгарским ханством и Цинской империей в описываемое время оказывал заметное влияние на взаимоотношения последней с Россией, в частности на ход и исход переговоров российского посла Саввы Владиславича Рагузинского в 1726—1727 гг., завершившихся подписанием известного Кяхтинского договора.. О глубине и остроте противоречий, разделявших Джунгарское ханство и Цинскую империю, свидетельствует тот факт, что обе державы почти одновременно предложили царскому правительству союз для совместной борьбы против другой стороны. О соответствующем предложении; Галдан-Церена, сделанном через майора Угримова, мы уже говорили. Что же касается Цинской империи, то ее посланцы в 1731 г. дважды приезжали в столицу Российского государства, где вели об этом переговоры.

В январе 1731 г. они сообщили, что им поручено обстоятельно информировать правительство России а войне, которую их повелитель ведет против хана Джунгарии, что первым начал эту войну Галдан-Бошокту-хан„ который был разбит и «сам умертвил себя отравою» Племянник Галдана Цэван-Рабдан «без позволения других ханов и духовных знатных особ собою точию, по согласию семи человек своих советников, учинился над дядиным народом наследником и владетелем и стал подражать злым поступкам дяди своего». Цинская империя могла бы разбить Цэван-Рабдана, но не делала этого из-за миролюбия императора. После смерти Цэван-Рабдана ханом стал Галдан-Церен. «И хотя он милости и просил, точию учинился злым поступкам отца своего преемник... И для того богдохан их за благо рассудил то зло предварить и презрителей его милости и ненавидящих покоя смирить оружием... И приказано им, послам, от богдыхана при дворе Российском... объявить, что когда их, китайские, войска зенгорской народ атакуют и землю его овладеют, то... ежели ея императорскому величеству что из земли их потребно, о том бы им объявить, и оное имеет уступлено быть в Российскую сторону». Представители Цинов, как мы видим, прямо и недвусмысленно заявили о своем согласии разделить с Россией территорию Джунгарии. Но чего же добивалось цинское правительство от России взамен? Оно хотело получить разрешение на поездку своих представителей на Волгу, к хану калмыков, которого они должны были убедить выступить против Галдан-Церена; они должны были также убедить Лоузан-Шоно, в то время еще проживавшего в Калмыцком ханстве, начать борьбу против Галдан-Церена, обещая ему в случае победы трон джунгарского хана. Предлагая царскому правительству разделить Джунгарию, Инь Чжэнь рассчитывал этой ценой купить согласие России с этими планами и ее содействие в их реализации. Правительство Анны Ивановны весьма сдержанно отнеслось к этим предложениям. Посланцам Цинов было разрешено проехать на Волгу, но одновременно были приняты меры к тому, чтобы Калмыцкое ханство отклонило предложение о вмешательстве в джунгарские дела. Что касается проекта раздела территории Джунгарии, то представителям Китая было заявлено, что императрица Анна Ивановна благодарит за дружескую и откровенную информацию, желает Инь Чжэню и его войскам счастливых успехов, что «ежели б случилось, что б оное бохдыханово войско какими неприятелей своих землями в соседстве Российской империи овладело, то хотя ея императорское величество, имея такое пространное империум, никакой чужой земли себе присовокупить не желает, однако же с такой их, китайским, войском овладенной земле тогда дружески... соглашено быть может».

Одновременно послам сообщили, что впредь по вопросам, имеющим отношение к Калмыцкому ханству, следует адресоваться в Петербург, а непосредственные обращения к ханству допускаться не будут.

Воспользовавшись полученным разрешением, некоторые члены цинского посольства выехали на Волгу в сопровождении секретаря (впоследствии советника) Коллегии иностранных дел В. Бакунина. Посланцы были приняты ханом Калмыкии Церен-Дондоком, которому и предложили выступить против Галдан-Церена в одно время с войсками Цинской династии. Они стремились вернуть тех торгоутов, которых Цэван-Рабдан отобрал у Санжиба, и открыть прямой и самый короткий путь с Волги в Тибет через степи Казахстана и Джунгарии. Особый разговор состоялся с Лоузан-Шоно, которого императорские послы уговаривали возглавить борьбу против Галдан-Церена, обещая помощь в овладении троном джунгарского хана.

Эти предложения были отклонены Церен-Дондоком. Действуя согласно указаниям Петербурга, он заявил, что «войск своих на зенгорцев послать без указу ея императорского величества не может, да и контайшин сын Лоузанг-Шуно, хотя в армию китайскую и с охотою ехать желал, но так же без воли ея императорского величества на то поступить и с послом согласиться не мог». Он добавил, что послал в Петербург подробное донесение, к которому приложил и копию своего ответа на письмо Инь Чжэня, врученное ему послами. С этим ответом посланцы цинского императора покинули Калмыцкое ханство и отправились в обратный путь.

О содержании переговоров с Лоузан-Шоно говорит его письмо императрице Анне Ивановне (подлинник письма на калмыцком языке и перевод, сделанный В. Бакуниным, хранятся в АВПР). «И всенижайше доношу, — писал Лоузан-Шоно, — китайские послы мне объявили, что их великий государь о моем деле намерен стараться... Ныне видится мне к тому удобное время, о чем рассуждая, намерен я туды ехать. И по прежней вашей ко мне милости... полагаюсь в волю вашего величества».

Лоузан-Шоно не прочь был принять предложение Цинов, но отрицательное отношение Петербурга, а вскоре и смерть самого Шоно прекратили обсуждение этого вопроса.

Не успела группа послов, сопровождаемая все тем же В. Бакуниным, добраться до русско-китайской границы, как им повстречалось новое посольство, направлявшееся из Пекина в Петербург. «Они едут, — говорит Черепановская летопись, — поздравить с восшествием на трон ея императорское величество. Они приехали тогда, когда первые послы, приезжавшие поздравить Петра II, еще не успели пересечь границу, возвращаясь домой».

Второму пекинскому посольству предшествовала просьба императора отправить в Пекин проживающего в Калмыкии «в бедствии и великой обиде» брата Галдан-Церена Лоузан-Шоно. За ним должны были приехать из Пекина специальные представители. Пекин просил также разрешить калмыкам, обитающим на Волге, выступить против Галдан-Церена, которого они, объединившись с казахами, бурятами и мусульманским населением Восточного Туркестана, сумеют победить и прогнать.

Правительство России отказалось пропустить новых пекинских послов на Волгу. В январе 1733 г. оно заявило, что желает Китаю успеха в борьбе против джунгарского хана, но не может принудить волжских калмыков поддержать императора ввиду дальнего расстояния от Волги до Джунгарии, а также «мирного его, контайши, с Россией пребывания, которое не заслуживает того, чтоб с ним поступать неприятельски». Одновременно Пекин навещали, что Лоузан-Шоно незадолго перед тем умер.

Хотя русское правительство отклонило предложение обеих сторон — Джунгарского ханства и Цинской империи — о вмешательстве в их борьбу, но объективно позиция России была на руку именно джунгарскому хану, освобождая его от беспокойства за свой тыл и избавляя от опасности одновременной борьбы на два фронта. Едва ли: будет преувеличением сказать, что позиция России спасала Джунгарское ханство от разгрома.

Между тем поражение ойратских войск в Халхе осенью 1732 г. существенно отразилось на взаимоотношениях Джунгарского ханства и Цинской империи. Обе стороны убедились в невозможности решить накопившиеся противоречия и спорные вопросы силой оружия. Образовался тупик. Единственным выходом из него были переговоры о мире. И переговоры начались. Они тянулись, долго и протекали негладко. Камнем преткновения был вопрос о границах. Галдан-Церен требовал вернуть Джунгарии земли к востоку от Алтая до Хангайских гор и верховьев Енисея, но Пекин и особенно халхаские ханы и князья на это не соглашались. По данным «Шэн у цзи», халхаские правители выдвинули требование установить границу Халхи и Джунгарского ханства по линии Алтайских гор и р. Иртыш, отделив их владения «ничейной» полосой земли. Правитель Джунгарии решительно отклонил эти требования.

Переговоры, начатые при жизни Инь Чжэня, были закончены лишь при его преемнике Хун Ли в 1739 г. Обе стороны должны были пойти на уступки и в конечном счете согласились считать границей Алтайские горы и оз. Убса-нор. Земли к востоку от этой линии признавались принадлежащими Халхе, а к западу от нее — Джунгарскому ханству. В итоге ойратское государство потеряло значительную часть своей первоначальной территории, но сохранило весь Восточный Туркестан. Мирным договором предусматривалось возобновление взаимной торговли, а также свободного передвижения паломников в Тибет и из Тибета.

Каковы же общие итоги войны, в какой мере боровшиеся стороны приблизились к осуществлению своих целей и от чего им пришлось отказаться? Главной целью этой войны для Цинов было, как известно, сокрушение Джунгарского ханства как независимого ойратского государства, подчинение его своей власти и превращение Джунгарии в составную часть Цинской империи. Эта цель не была достигнута. В этом смысле можно говорить о поражении Цинской империи и о победе Джунгарского ханства. Но, с другой стороны, главной целью ойратских феодалов, как мы знаем, было присоединение Халхи и образование на этой основе самостоятельного объединенного северомонгольского феодального государства под властью Чоросского дома. И эта цель не была достигнута: ойратские феодалы вынуждены были отказаться от своих планов, равно как и от надежд захватить территории к востоку от Алтая. В этом смысле можно говорить о поражении Джунгарского ханства и о победе Цинской империи. Сравнивая и сопоставляя эти итоги, мы приходим к выводу, что наименьшие потери понесла Джунгария, а следовательно, на ее долю выпал и наибольший выигрыш. Ойратские феодалы сохранили свое государство и опрокинули тем самым планы могущественнейшей тогда державы Восточной Азии — Цинской империи — и союзных ей группировок восточномонгольских феодалов. Они сохранили, наконец, свои силы и, следовательно, потенциальную возможность возобновить борьбу как против Цинской династии, так и против других возможных противников.

Так же оценили итоги войны и правящие круги России. Правительство России было заинтересовано в сохранении независимого ойратского государства, как козыря в борьбе за укрепление своего влияния и своих позиций в Восточной Сибири и на Дальнем Востоке, но в то же время видело в Джунгарском ханстве и опасную силу, претендовавшую на господство в Южной Сибири, стремившуюся ликвидировать возникшие там русские горнорудные предприятия, города и другие опорные пункты. Русско-ойратские отношения в эти годы несли на себе сильный отпечаток отмеченной двойственности. Она нашла отражение, в частности, в указе Коллегии иностранных дел сибирскому губернатору Плещееву, отправленном из Петербурга в сентябре 1735 г., в котором между прочими важными вопросами говорилось об отношении российского правительства к мирному договору между Джунгарией и Китаем. «А понеже, — читаем мы в указе, — по полученным у вас ведомостям у владельца их (речь идет о Галдан-Церене. — И. З.) с китайцы о мире пересылки давно начались, и может быть ныне и действительно примирение между ими не воспоследовало, и тако сей сосед свободные руки не возымел бы, в котором случае наипаче от него опасаться надлежит». Но на неоднократные предложения цинского правительства принять участие в борьбе против ойратского государства и общими силами сокрушить его Петербург, как мы видели, неизменно отвечал отказом.

На какой же основе развивались в эти годы русско-ойратские отношения, что составляло их содержание, какие противоречия разделяли Джунгарское ханство и Россию? Многочисленные русские архивные документы позволяют с уверенностью утверждать, что русско-джунгарские отношения в рассматриваемое время определялись главным образом вопросами взаимной торговли, размежевания границ, сбора ясака, возвращения пленных и перебежчиков. На них мы и остановимся.

Уже не раз говорилось о том, какую исключительную роль играет меновая торговля в истории кочевых народов вообще и монголов в частности. Источники, повествующие о русско-ойратских отношениях XVII и XVIII вв., убедительно свидетельствуют о том, что решающей причиной преобладания мира и доброго соседства во взаимоотношениях Русского государства и Джунгарского ханства была их общая и равная экономическая заинтересованность во взаимном обмене. Именно это создавало в XVIII в., как и в XVII, прочную, основу мирного урегулирования спорных вопросов и разного рода конфликтов, которых в годы правления Галдан-Церена было довольно много. Именно поэтому хан Джунгарии говорил в сентябре 1729 г. послу М. Этыгерову о своем желании сохранить традиционную дружбу с Российской империей. «Желаю де против прежнего, как великий император (Петр I. — И. З.) и как мой отец жили в совете и в любве... Указ между белым царем и между моим отцом в миру и в совете жить, и я также желаю жить». Как мы покажем ниже, этими словами правитель Джунгарского ханства формулировал подлинные основы своей политики по отношению к России. Разумеется, немалую роль в мирном ее характере играло опасение оказаться перед роковой необходимостью войны на два фронта, против Китая и России, но еще большую роль играло опасение потерять практически не ограниченный рынок сбыта в России продукции своего хозяйства и мощный источник снабжения товарами. Следует отметить, что и в основе политики России по отношению к Джунгарскому ханству в эти годы лежало стремление не доводить споры до вооруженных столкновений, а искать пути к мирному их разрешению. Характерен в этом смысле указ от 19 января 1721 г., собственноручно написанный Петром I и повелевавший сибирскому губернатору Черкасскому добиваться того, чтобы сибирские жители «жили с контайшей в согласии и обид бы не чинили».

За 18 лет своего правления Галдан-Церен направил в столицу России четыре крупных посольства для непосредственных переговоров с русским правительством: в 1728, 1730, 1733 и 1741 гг. К нему за эти годы было послано три посольства: из Тобольска в 1729 г. М. Этыгерова, из Петербурга в 1731 —1733 гг. Л. Угримова и из Оренбурга в 1742—1743 гг. майора Миллера. Помимо этих посольств местные власти Сибири и правитель Джунгарского ханства часто обменивались послами и посланиями, служившими иногда подготовкой к непосредственным переговорам правительств России и ойратского государства. Укажем для примера на сержанта С. Томского, которого посылали к джунгарскому хану в 1722, 1729, 1746, 1747, 1748 и 1750 гг. В 1746 и 1748 гг. он к нему ездил по два раза в год 140. Все это свидетельствует о весьма интенсивных дипломатических отношениях, отражавших разнообразные экономические и политические интересы, связывавшие оба государства.

Одно из первых мест в переговорах занимал вопрос о торговле. Непрерывный рост объема русско-джунгарской торговли сделал необходимым ее регулирование с учетом интересов русского купечества и русской казны. Надобности в таком регулировании не было до тех пор, пока эта торговля не выходила за рамки Ямышевского и Семипалатинского районов. Но начиная со второго десятилетия XVIII в. джунгарское купечество стало заметным фактором на рынках Сибири, на Ирбитской ярмарке и даже за их пределами. В наших источниках нет исчерпывающих сведений о динамике торговли Джунгарии с Россией, но некоторое представление об этом дают сведения Ямышевской и Семипалатинской таможен за 1724— 1725 гг. Из Джунгарии через указанные города в 1724 г. было доставлено в Тобольск товаров на 3633 р. 24 к., в 1725 г. — на 3621 р. 40 к., в 1726 г. — на 16203 р. 70 к., в 1727 г. — на 11679 р. 42 к., в 1728 г. — на 12233 р. 91 к.; всего же за пять лет — на 47371 р. 67 к.

В эти же годы для Джунгарии из Тобольска и Ямышева было привезено товаров, главным образом сукна, в 1724 г. на 4446 р. 60 к., в 1725 г. — на 3691 р., в 1726 г. — на 4837 р. 81 к., в 1727 г. — на 4041 р. 45 к., в 1728 г. — на 18413 р. 24 к., всего же за пять лет — на 35430 р. 10 к.

Приведенные цифры, конечно, не охватывают всего объема русско-джунгарской торговли, но и они свидетельствуют о том, что эта торговля постепенно превращалась в фактор общероссийского значения. Джунгарское купечество, беспрепятственно расширявшее сферу своей деятельности и свободное от таможенного обложения, оказывалось в более выгодном положении, чем русские купцы. Интерес к русско-джунгарской торговле начала проявлять и российская казна. Отсутствие государственного регулирования отдавало эту торговлю полностью на усмотрение местных властей, что порождало множество конфликтов. Сибирский губернатор Гагарин, например, облагал пошлинными сборами джунгарских купцов, а сменивший его Черкасский возвращал купцам полученные с них пошлинные сборы. Вообще же сибирские власти не считали возможным освободить купцов от таможенного обложения, так как опасались, что казне будет нанесен большой ущерб, «понеже оные приезжают немалыми караванами со многим числом товаров». Но Галдан-Церен, отстаивая интересы джунгарского купечества, в операциях которого он принимал большое участие, настойчиво добивался сохранения старого порядка ничем не ограничиваемой и никакими сборами не облагаемой торговли русских купцов в Джунгарии, а ойратских — в России.

Переговоры по этим вопросам велись в течение всех лет правления Галдан-Церена. Одной из важных задач миссии майора Угримова было заключение специального торгового договора на основе следующих предложенных правительством России принципов: джунгарским купцам: предоставляется право свободно торговать в Ямышеве и; Семипалатинске, где их товары будут освобождены от таможенного досмотра и таможенных сборов; им предоставляется также право везти свои товары в иные города-России, но в этих случаях с них будут взыскиваться установленные таможенные пошлины; русские купцы, торгуя в Ямышеве и Семипалатинске, также будут освобождены от таможенного обложения; в случаях, когда русские купцы будут приезжать в Джунгарию, власти последней могут по своему усмотрению взыскивать с них соответствующие пошлины.

Угримову не удалось добиться согласия ойратского правительства соблюдать эти принципы, вследствие чего торговый договор не был заключен. В дальнейшем, хотя переговоры по нерешенным и спорным вопросам неоднократно возобновлялись, достигнуть соглашения так и не удалось. Несмотря на отсутствие договора, сама торговля не прекращалась. Мы имеем основание полагать, что упорство правителей Джунгарского ханства в значительной мере питалось именно тем, что их отказ от предложений русской стороны мало отразился на самих торговых операциях, которые по-прежнему развивались, не встречая в России сколько-нибудь серьезных препятствий. Джунгарские купцы ездили куда хотели, причем иногда пошлины с них взыскивали, а иной раз — нет.

Более сложными и острыми были русско-джунгарские противоречия по территориальным вопросам. Их первым проявлением следует считать протест Цэван-Рабдана в 1713 г. по поводу того, что русские построили на принадлежавшей ему территории Бийскую и Бикатунскую крепости. Через год он пошел еще дальше и заявил, что Томск, Красноярск и Кузнецк построены русскими также на его земле и поэтому должны быть уничтожены. Отношения между Русским государством и Джунгарским ханством достигли небывалой остроты в 1716—1721 гг. в связи с продвижением России на юг, к истокам Иртыша и Енисея и строительством Ямышевской крепости. В районе крепости произошло настоящее сражение, закончившееся осадой крепости и засевшего в ней гарнизона. В 1719 г. Цэван-Рабдан впервые выдвинул версию о том, что приблизительно за сто лет до того, т. е. во втором десятилетии XVII в., в результате переговоров была определена граница между русскими и ойратскими владениями по линии р. Омь — Черный мыс на р. Обь; территория к северу от этой линии отходила к России, а на юг от нее — к Джунгарии. Позднее Галдан-Церен уточнил и дополнил эту версию указанием на то, что на линии границы была сделана засека, а на южном берегу р. Омь, на дереве был вырезан человек «при всей амуниции». «И постановлено было, — утверждали в 1742 г. послы Галдан-Церена, — чтоб со обоих сторон далее того не переходить. И на тех землях жили их люди. И с российской стороны, переступи оные границы, построены городы Томск, Кузнецк, Красноярск, и крепости по Иртышу, и заводы медные Демидова в Кузнецком уезде, и чтоб оные снесть».

Начиная с 1719 г. вопрос о границе стал непременным пунктом переговоров при каждой встрече представителей Джунгарии и России. В сентябре 1729 г. Галдан-Церен говорил М. Этыгерову: «Вот де ваши городы строят на Иртыше и на Обе реках, и ради чего построены? А та де земля моя!».

В июле 1737 г. прибывший в Тобольск из Джунгарии купец Авасбай заявил губернатору Бутурлину по прямому поручению Галдан-Церена: «Которые де реки впали в океан-море с устья до вершины, и исстари де они были их владения де. А ныне де российские министры назвали своими. И прежде де сего выше Омского устья никогда никого не бывало... А ныне де все те места своими назвали». В марте 1742 г. посол Галдан-Церена Лама-Даши, прибывший для переговоров в Петербург, вручил великому канцлеру князю Черкассому письмо своего повелителя, адресованное императрице Анне Ивановне. В этом письме Галдан-Церен обстоятельно излагал позицию джунгарской стороны. Он писал, что в прошлом «во время великого белого царя и наших великих владетелей как россияне в нашу, так и наши люди в российскую землю въезжали и ловили зверей, отчего и ссоры происходили, что видя, оные государи согласились те места разграничить. И тако по устью реки Черной Оми постановили границу и учинили во знак той границы засеку с таким договором, чтоб от того времени со обеих; сторон никому в чужих местах зверей не ловить, крепостей и других жилищ не строить... И от того времени как ваши люди в нашу землю, так и наши люди в вашу землю не въезжали... А в последующее потом владение другого белого царя (Петра I. — И. З.) за устьем означенной реки Черной Оми с вашей стороны сделана была крепость (Ямышевская. — И. З.), и для взятия оной посылано было от нас войско, отчего тогда произошла немалая ссора. А ныне ваши люди в наших местах, построя крепость, ловят зверей, и выкапывают золото, и берут медь... И ежели, те ваши люди на нашей земле по-прежнему так останутся, то уже и землею моею завладеть могут, а я земли моей отдать не могу. И хотя бы я тех людей ваших и собою сослать мог, но, во-первых, почитаю постановленный с вами о согласии и дружбе договор; второе, что ныне у вас с турками война, и ежели мне при таком случае оное произвесть в действо, то могу за бессовестного причтен быть... Того ради прошу милостиво повелеть вышеупомянутых людей ваших свесть. Ежели же оные сведены не будут, то я их в моей земле жить допустить никак не могу».

Как видим, позиция Галдан-Церена, его аргументация и требования представляли собой прямое продолжение линии его отца; эта позиция оставалась неизменной на протяжении всей первой половины XVIII в. Споры о границе прекратились лишь после смерти Галдан-Церена, в условиях, когда его преемники, поглощенные междоусобной борьбой, не имели уже ни сил, ни средств отстаивать требования своих предшественников.

Что касается русской стороны, то она твердо отклоняла аргументы ойратских правителей, отстаивала право России владеть спорными территориями, но стремясь вместе с тем не доводить дело до крайней степени обострения и принимая меры на случай возможного вооруженного конфликта. Правительство России утверждало, что никаких переговоров с Джунгарией о границе никогда не вело, что у ойратских правителей нет никаких доказательств, подтверждающих их слова о якобы согласованной границе по линии р. Омь.

Следует отметить, что земли, на которые претендовали ойратские феодалы, тянулись на 1 тыс. км вдоль Иртыша и включали на одном конце Усть-Каменогорск, на другом — Омск и всю Барабинскую степь, через которую проходил единственный в то время сухопутный тракт из центральных областей России в Восточную Сибирь и Забайкалье. Естественно, что правящие круги России никак не склонны были идти на уступки в этом вопросе.

Вопрос о границе был тесно связан с вопросом о ясаке. Утверждая, что указанная выше территория принадлежит Джунгарскому ханству, его правители тем самым требовали, чтобы за ними было признано монопольное право и на сбор ясака с населения. На этом основании в июне 1742 г. послы Галдан-Церена представили подробный перечень своих кыштымов, когда-то плативших ясак только в ойратскую казну, а затем под нажимом русских властей переставших вносить туда этот ясак или принужденных вносить его и Джунгарии и России. Указанные в перечне кыштымные аймаки были расположены в районах, прилегавших к Томску, Кузнецку и Красноярску, в них насчитывалось в общей сложности более 5 тыс. юрт (юрта — семья).

Галдан-Церен требовал возвращения ему как спорной территории, так и всех бывших кыштымов джунгарских ханов 147. Российские же власти настойчиво добивались возвращения в Россию всех русских и всех вообще подданных России, задержанных в Джунгарии, в первую очередь захваченных в 1716 г. в боях под Ямышевом нескольких сот солдат и офицеров, а также волжских торгоутов, силой отобранных в 1701 г. Цэван-Рабданом у Санжиба (15—20 тыс. юрт).

Стремясь к урегулированию накопившихся спорных вопросов, царское правительство направило в 1731 г. в Джунгарию своего официального представителя в ранге посланника — майора Угримова. Его снабдили необходимой доверенностью и полномочиями на право подписания соответствующих договоров и соглашений. В одной из многочисленных инструкций, данных Л. Угримову, говорилось, что в случае, если Галдан-Церен или его приближенные поставят вопрос о границе, ему надлежит отводить их претензии, указывая, что на Черной Оми никаких ойратских засек никогда не было, что ойраты в тех местах никогда не кочевали, что городок на Иртыше, на Черном острове принадлежал царю Кучуму, «который городок и в нем люди завоеваны российскими войски и сожжен... А калмыков при том месте не было, и не кочевали». В подтверждение ему были даны копии грамот русских царей от 1595, 1633 и 1644 гг., «в которых и о барабинских ясашных иноземцах прописано, что они издревле подданные Российской империи, а не их, калмыцкого, владения».

Л. Угримов был тепло принят Галдан-Цереном, много раз встречался с ним и вел деловые беседы. Состоялись и детальные переговоры с высшими сановниками ханства по всем вопросам, связанным с торговлей, границей, ясаком и т. п. Но результат его миссии был тем не менее весьма скромным. Единственным достижением было то, что Л. Угримов вывел из Джунгарии около 400 русских с которыми и прибыл на родину.

Столь же незначительными были успехи миссии, отправленной Галдан-Цереном во главе с Зундуй-Замсу в Петербург для продолжения начатых переговоров. Эта миссия выехала из Джунгарии вместе с Л. Угримовым и в марте 1734 г. прибыла в столицу, где дважды была принята императрицей Анной Ивановной. В июле 1735 г. в Коллегии иностранных дел миссии вручили ответ российского правительства на все вопросы, по которым велись переговоры. «По выслушании и по принятии того ответа посланцы говорили, что они тем ответом недовольны, объявляя, что подлинные их, зенгорские, земли к Российской стороне присвояются и что когда чрез нынешнюю их здесь бытность о разграничении определения не учинено, то уже впредь в том владельцу их надежды нет». Что же касается ясака, то ответ правительства России содержал юридическое признание двоеданства как временного состояния.

Последней попыткой Галдан-Церена добиться положительного для себя решения спорных вопросов было посольство Лама-Даши (1741 —1745). Но и эта миссия успеха не имела.

Итак, многолетняя борьба Цэван-Рабдана и Галдан-Церена за возвращение ханству обширных территорий в Халхе и Казахстане, на которых некогда кочевали ойраты и другие народы, подвластные их предкам, закончилась неудачей. Государство ойратских феодалов было вынуждено потесниться, уступив Халхе земли между Хангайскими и Алтайскими горами, а Казахстану — долину среднего и верхнего течения Иртыша и Енисея. Попытки силой решить в свою пользу территориальные опоры с Цинской империей закончились поражением Джунгарского хамства.

С тем большим рвением обрушились ойратские феодалы на казахов, не прекращавших борьбы за полное вытеснение ойратов из Семиречья. Обстановка на казахско-ойратских рубежах в годы правления Галдан-Церена была весьма напряженной; здесь всегда находились значительные военные силы для охраны ойратских кочевий от нападений казахских войск, равно как и для выполнения роли передового отряда на случай вторжения ойратских армий в пределы Казахстана. Вооруженные столкновения были частым явлением. Несмотря на отдельные успехи, военные действия в целом протекали для казахских феодалов неудачно. Они терпели частые, иногда крупные поражения, в результате которых вынуждены были бросать насиженные места и откочевывать далеко к Аральскому морю, к Уралу и Волге, что в свою очередь вызывало новые конфликты между пришельцами и старыми обитателями Приаральских, Поволжских и Приуральских степей. Русские источники изобилуют данными, характеризующими напряженное положение в указанных степных районах. Одержанные ойратскими феодалами в начале 40-х годов XVIII в. победы временно превратили правителей Среднего казахского жуза в их вассалов и данников.

2. ОБЩЕСТВЕННЫЙ И ПОЛИТИЧЕСКИЙ СТРОЙ ДЖУНГАРСКОГО ХАНСТВА

Эволюция общественного и политического строя кочевых народов вообще и монголов в частности — один из наименее изученных аспектов их исторического развития. Объясняется это главным образом крайней малочисленностью принадлежащих самим кочевым народам и доступных вещественных и письменных памятников, убедительно и объективно раскрывающих отношения, складывавшиеся в кочевых обществах в процессе материального производства, виды и формы собственности, классовую структуру этих обществ и т. п. Малочисленность источников вынуждала исследователей решать вопросы истории общественного и политического строя кочевых народов на основе всякого рода косвенных данных, что открывало широкий простор для всевозможных схематических построений, где главную роль играли личные взгляды исследователей, а не реальные исторические факты. Единственным исключением является широко известный труд Б. Владимирцова об общественном строе монголов, в котором каждый вывод и каждое обобщение основаны на богатом конкретно-историческом и лингвистическом материале, извлеченном из монгольских летописей. Прямо противоположный подход к проблеме мы находим в труде С. Толыбекова об общественном строе казахов. Большое место в нем занимают рассуждения об общих закономерностях общественного развития кочевых народов различных стран и в различные исторические эпохи. Свою концепцию автор основывает по преимуществу не на конкретно историческом материале, а на одном теоретизировании, подкрепленном цитатами из трудов многих авторов, принадлежащих к самым различным школам и направлениям.

Основные положения концепции С. Толыбекова не являются новыми и оригинальными; мы найдем их в произведениях А. Позднеева, Г. Грум-Гржимайло, Н. Веселовского, В. Радлова, В. Григорьева и др. С. Толыбеков считает, что общие закономерности феодализма, свойственные всем оседлым народам мира, неприменимы к кочевым народам, которые в своем развитии не могут подняться выше так называемых патриархально-феодальных отношений. Эти отношения, — утверждает С. Толыбеков, предстают перед нами как особая общественно-экономическая формация с особым базисом и особой надстройкой. Но и этот тезис не так уж нов. В. Радлов еще в конце XIX в. писал: «Понятия: князь, чиновник, народ, государство, область, собственность и т. п. имеют в жизни кочевников не то значение, какое у оседлых. Равным образом война и мир влияют на социальные отношения кочевников не так, как у культурных оседлых народов».

Концепция С. Толыбекова находится в резком противоречии с историческими фактами, она лишь затрудняет понимание исторического прошлого кочевых народов.

Нельзя в этой связи не вспомнить замечание В. Бартольда: «Пишущего эти строки изучение истории Востока все более и более приводит к сознанию тех простых истин, что на Востоке, как и на Западе... действуют одни и те же законы исторической эволюции». Мы полностью присоединяемся к этому заявлению. Реальные исторические факты, показания источников подтверждают его правильность.

Представляя материалы об общественном и политическом строе Джунгарского ханства, автор исходит из того, что во всем существенном и главном процесс материального производства и общественные отношения у ойратов совпадали с аналогичными процессами и явлениями у восточных монголов и калмыков. На этом основании автор считал и считает оправданным привлечение данных по Калмыкии и Халхе для характеристики положения в Джунгарии, учитывая при этом, разумеется, влияние времени и конкретной обстановки.

Показания монгольских, китайских и русских источников не оставляют места сомнениям, что в XVII— XVIII вв. каждое феодальное владение в Монголии располагало вполне определенной территорией, в границах которой кочевало население, подвластное правителю и собственнику данного владения. Эти границы устанавливались, изменялись и вновь определялись в ходе борьбы между ханами и князьями за перераспределение пастбищных территорий, за присвоение лучших и более обширных пастбищных угодий. Однако в каждый данный момент границы феодальных владений были строго определенными. Нарушение их и самочинный переход на территорию другого владения рассматривались как насильственное вторжение и начало войны. Законы 1640 г., как об этом говорилось, подтверждали древние правовые установления о неприкосновенности границ и предусматривали строгие санкции к их нарушителям.

Но жизнь была сильнее правовых норм. Рост численности стад, появление новых наследников и жажда обогащения вновь и вновь воспроизводили одно из основных противоречий кочевого скотоводческого хозяйства — противоречие между его развитием и ограниченными размерами пастбищных угодий. В условиях примитивной техники производства кочевое скотоводческое хозяйство могло развиваться только на базе непрекращающегося расширения пастбищных территорий. Когда их было достаточно, не возникало нужды в овладении новыми, но как только наличные пастбищные угодья переставали удовлетворять потребности ханов и князей, а все резервные площади оказывались исчерпанными, тогда борьба за передел феодальных владений, за перераспределение пастбищных территорий становилась неизбежной.

Следует отметить своеобразный характер «земельной тесноты» у кочевых народов. Приведем один пример. В начале XVII в. три сына Кучума вместе с несколькими сотнями душ подвластного населения кочевали в верховьях рек Яика, Исети и Миаса, т. е. на площади около 300 тыс. кв. км (на ней в конце XIX в. обитало 2 млн. человек). И все же они кочевали порознь «для того, что им, живучи вместе, прокормица нечем», как они сказали уфимскому сыну боярскому Артемьеву. «Земельная теснота» у кочевых народов определялась не столько числом людей на единицу площади, сколько количеством скота, а также качеством земли — ее плодородием и обеспеченностью водой. Широко распространенное в домарксистской литературе представление о «вольном», «свободном», никем, ничем и никогда не ограничиваемом передвижении кочевых скотоводов является глубоко ошибочным. Уже Жербийон, хорошо знакомый с монгольскими кочевьями, пришел к убеждению, что в этой стране в конце XVII в. «каждый владелец живет в своей области, и ниже ему самому, ниже его подданным позволяется переходить в соседственное владение».

В источниках XVII—XVIII вв. содержится довольно много сведений о земельной тесноте у монголов и вызванной ею борьбе за передел пастбищных территорий. Некоторые сведения этого рода мы уже приводили выше. Из новых данных заслуживает внимания излагаемый В. Бакуниным доклад майора Беклемишева о вспыхнувшей в Калмыкии в 20-х годах XVIII в. острой междоусобной борьбе. «А ему, Беклемишеву, от того их отвращать, хотя б как он старался, не можно, для того что владельцев умножилось, и один у другого под властью быть не хочет, и один перед другим для кочевания своего занимает лучшие места, и не надеется он, Беклемишев, той их ссоре окончиться без того, чтобы одни других не разбили и тем владельцев не убавили, как и прежде хан Аюка родственников всех своих передавил и улусами их он один завладел».

Мнение Беклемишева о причинах и вероятных перспективах междоусобной борьбы в Калмыкии совпадало с мнением самих калмыцких феодалов. Об этом свидетельствует просьба, с которой летом 1725 г. обратилась к русским властям одна из группировок калмыцких владетельных князей: «Чтоб их с улусами оставить до льду внутрь Царицынской линии, представляя, что их, калмыцкие, междоусобия издавна продолжаются, и пока владельцев их не убудет, то и мир их ничто, и для того они имеют намерение, когда реки льдом покроются, собрав все свои войски, итти на Черен-Дондукову сторону и владельцев их перевесть или своих потерять, чтоб улусы их были у кого-нибудь в одних руках».

Земельная теснота была одной из главных причин междоусобных конфликтов, она в известной мере обусловливала и внешние войны ойратских феодалов. Калмыцкий владетельный князь Доржи Назаров в феврале 1727 г. писал в Петербург, что осенью 1726 г. «пришли касаки и каракалпаки кочевать на наши места в урочища, называемые Зем река, и мы пошли на них для обороны мест своих».

В предыдущей главе уже отмечалось, что Джунгарское ханство в первой половине XVIII в. испытывало острый недостаток пастбищных территорий. Представитель Цэван-Рабдана Борокурган летом 1721 г. говорил в Петербурге по поручению своего хана: «Раньше его люди кочевали в верховьях р. Иртыш и никто их не стеснял. Теперь там русские построили городки. Во избежание конфликтов контайша отвел своих людей из этих мест, вследствие чего наблюдается недостаток кочевий. Контайша просит, чтоб государь разрешил его людям кочевать по обе стороны Иртыша невозбранно». Через 11 лет, т.е. в 1732 г., ойратский сановник Батур-зайсан, назначенный Галдан-Цереном для переговоров с русским послом Угримовым, требовавшим возвращения в Россию задержанных в ханстве русских людей, говорил: «А другое де наше дело нужнее и людей, земли, и о том де подлинного ответу от вас нет. А мы де больше и отдачу (русских людей. — И. З.) учинить хотели для земель, понеже де вы и сами знаете, что нам в земле нужда, и ежели бы де оные земли не наши, то бы де мы и не вступались, и ссора у Ямышева сделалась о земле, а не об людях».

Общеизвестно, что во главе каждого монгольского феодального владения стоял хан или князь, к которому оно переходило по наследству от отца и который сам в положенное время мог и должен был передать его своему наследнику. Феодальное владение переходило из поколения в поколение как умчи, т. е. как наследственная собственность данного омока. Каждый владетельный князь выступал перед внешним миром, перед другими владетельными князьями как бесспорный собственник своего владения. Отрицание этого права собственности означало войну, ибо только силой оружия можно было отнять у феодала его владение, его умчи.

Что представляло собой умчи с точки зрения экономической и социальной? Всматриваясь в то, каким оно изображается всеми источниками, мы прежде всего замечаем, что умчи вполне четко делилось на улус и нутуг. Известно, что на эти же две части делились феодальные владения Монголии и в XII—XIII вв. «Удел-xubi состоял из 2 частей, — писал Б. Владимирцов, — из определенного количества кочевых семейств (ulus) и из достаточного для их содержания пространства пастбищных и охотничьих угодий (nutug)». Основная структура феодальных владений в Монголии оставалась неизменной на протяжении всей эпохи феодализма. В. Бакунин, лучший знаток жизни и быта современной ему Калмыкии, говорил: «Калмыцкий народ разделяется на разные улусы (а улус на российском языке, как вначале сего описания означено, значит народ)».

Источники приводят множество данных, из которых со всей очевидностью вытекает, что под словом «улус» всегда подразумевались лишь люди, народ, непосредственные производители, подвластные собственнику феодального владения — тому или иному владетельному князю. Мы позволим себе не приводить этих данных полагая, что едва ли возможны споры о значении слова «улус».

Второй частью феодального владения был нутуг. «Пространство, по которому могла кочевать какая-либо хозяйственно-социальная единица, — писал Б. Владимирцов, — называлось по-монгольски nuntux — nutug, а по-тюркски yurt. На современном монгольском языке под словом нутуг также подразумевается место обитания, кочевье, местность, а сочетание слов «нутуг» и «улус» образует понятие «местные люди», «местные жители».

Итак, можно считать установленным, что каждый владетельный князь в Монголии описываемого времени являлся феодальным государем улуса, т. е. людей, обитавших в его владениях, и собственником нутуга, т. е. земли, пастбищных угодий, составлявших его феодальное владение.

Подтверждают ли источники наше заключение? Безусловно да.

Биография Зая-Пандиты, например, сообщает, что в 1639 г. Зая зимовал в Тарбагатае на территории, собственником которой был Очирту-тайджи, что в 1644 г. Зая вновь прибыл к Очирту-тайджи — на этот раз в местность Харатал, которая также принадлежала Очирту. Этот же источник рассказывает о свидании Зая-Пандиты с хошоутским Аблаем, торгоутским Дайчином и сыном Очирту-тайджи Галдамой, отмечая спешный отъезд Галдамы, который мотивировал его тем, что его нутуг остался без хозяина.

Много интересных фактов, характеризующих владетельных князей как собственников земли, на которой кочевали их подданные, сообщает «История» И. Россохина. В связи с вторжением в 1688 г. ойратских войск в Халху почти все князья и рядовые кочевники Халхи, как об этом говорилось выше, снялись с насиженных мест и, ломая границы ханств и княжеств, в полном беспорядке устремились в пределы Цинской империи. В результате такого панического бегства самые основы феодального правопорядка на какое-то время оказались нарушенными; ханы и князья потеряли свои нутуги и улусы, утратили всякую связь с вассалами и крепостными; в свою очередь крепостные араты, не зная местонахождения своих феодальных владык, вышли фактически из-под их власти. Предстояло чуть ли не заново восстанавливать нормальные для феодализма общественные связи и отношения, над чем немало потрудились власти Цинской империи.

В этих условиях вопрос о феодальной собственности на землю, на пастбищные территории как на важнейшее средство кочевого скотоводческого производства получил особенно отчетливое и убедительное выражение. Документы, в изобилии приведенные в «Истории о завоевании китайским ханом Канхием...» и исходившие от монгольских владетельных князей или им адресованные, буквально пестрят определениями такого типа: «мое кочевье», «моя земля», «его земля», «земля Цецен-хана», «кочевье (т. е. нутуг. — И. З.) Джебдзун-Дамба-хутухты» и т. д.

Приведем несколько примеров. Один из владетельных князей просил Сюань Е пожаловать для кочевания полюбившийся ему район в Кукуноре. Император обратился за советом к далай-ламе. Тот ответил, что удовлетворить просьбу этого князя нельзя, «потому что тамошние места давно все разделены и населены». Сюань Е приказал местным властям найти для просителя подходящую территорию, поставить межи на ее границах и внести ее описание в соответствующие книги.

Внук Цецен-хана Галдан-Доржи был признан законным наследником владения своего отца. Вследствие его малолетства ему назначили опекуна. Указ Сюань Е предписывал: «А как скоро Галдан-Доржи прибудет, то б он (опекун. — И. З.) в свою землю возвратился, а чтоб за малолетством оного Галдан-Доржи никто не мог его обидеть и сильною рукою овладеть его землею, то им единодушно друг друга защищать».

Мы не имеем возможности остановиться на всех фактах, сообщаемых источниками. Их очень много. Отметим лишь, что эти факты не только подтверждают собственность владетельных князей на пастбищные угодья, но и свидетельствуют о начавшемся процессе превращения халхаской земли в государственную собственность Цинской империи, которая присвоила верховное право распоряжения этой землей, право пожалования земельных участков ханам и князьям, право утверждения последних в качестве фактических собственников пожалованной территории. Важно отметить также, что верховная собственность цинского императора на монгольские земли не только не отменяла фактической собственности местных владетельных князей, а, напротив, как показывает последующая история Халхи, укрепляла их позиции как представителей господствующего класса и как земельных собственников, охраняла их собственность от покушений других феодалов. Это и было одним из главных обстоятельств, длительное время миривших восточномонгольских феодалов с чужеземным господством.

Интересные сведения о земельной собственности в Монголии мы находим в истории Наробанчинского монастыря, одного из крупнейших в Халхе, изложенной его бывшим настоятелем, крупным ламаистским иерархом Делиб-хутухтой, американскому исследователю X. Врилэнду, который широко использовал сведения хутухты в своей монографии, посвященной монгольской общине и родовому строю. Произведенная нами проверка подтвердила достоверность основных фактов, сообщенных хутухтой.

Он рассказал, что в начале господства Цинской династии монгольским владетельным князьям «жаловалась земля и некоторое количество семей (т. е. нутуг и улус. — И. З.)». Наробанчинский монастырь, основанный в годы правления Инь Чжэня (может быть, Сюань Е), довольно быстро приобрел популярность, привлекавшую к его стенам множество верующих. Некоторые из них отдавались под покровительство монастыря, кочуя в его окрестностях и обслуживая своим трудом его администрацию. На этой почве возникали конфликты с владетельными князьями, которым принадлежали откочевавшие к монастырю семьи. Цинское правительство, активно поддерживавшее церковь в Монголии, в конце концов наделило Наробанчинский монастырь владельческими правами, а светский владетельный князь Хошучибэйсе, на территории которого находился монастырь, выделил ему землю на юге своего владения. Интересно отметить, что этот князь пытался также включить в свое пожалование участок земли за пределами своего владения, на котором обитала семья мелкого феодала. Последний решительно опротестовал самоуправство Хошучи-бэйсе, и тот принужден был исключить спорную землю из своего пожалования.

История Наробанчинского монастыря не является исключением. Процесс образования в Монголии монастырского землевладения во всех известных нам случаях ее повторяет.

Обратимся к документам, относящимся к Калмыцкому ханству на Волге. В мае 1732 г. князь Барятинский докладывал Коллегии иностранных дел, что к нему обратилась вдова умершего Лоузан-Шоно с жалобой на то, что «по смерти оного мужа ее имеющийся у него данной ему небольшой улус, в том числе и собственных их людей, хан удержал у себя. И просила она, Черень-Балзана, чтоб тех собственных их людей от хана возвратить к ней и ей бы, Черень-Балзане, составшими при ней людьми для кочевания определить особливое место».

И в этом случае речь идет о выделении вдове умершего князя обособленного куска земли в безраздельное владение взамен той территории, которую у нее отобрал владелец всей калмыцкой земли — хан. Следует учесть, что верховная собственность на землю Калмыцкого ханства была в это время в руках российского императора, что нисколько не мешало хану Калмыкии быть фактическим собственником этой земли, которую он уже от себя раздавал во владение младшим князьям, а в некоторых случаях и отбирал у них.

Общеизвестно, что иногда, под влиянием неблагоприятных погодных условий, кочевому населению приходилось искать спасения в перекочевке на более далекие расстояния, на территорию других феодальных владений. Правители этих владений могли по своему усмотрению допустить или не допустить бедствующее население на свою территорию, ибо только они были собственниками, единственными распорядителями земли. Так освещал этот вопрос в своих беседах с Врилэндом и Делиб-хутухта.

Как же проявлялась собственность феодалов на землю в Монголии, где до самого конца XIX в. не существовало ни купли-продажи, ни аренды земли? Она проявлялась в форме монопольного права владетельных князей распоряжаться кочевьями.

В «Описании калмыцких народов» В. Бакунина говорится, что распределение сезонных кочевий между владетельными князьями входило в компетенцию особого учреждения, называвшегося «зарго» и игравшего роль своеобразного совета министров; оно состояло из восьми постоянных членов, назначавшихся ханом из его приближенных, и из периодически сменявшихся представителей местных феодальных владык. «В той же зарге, — писал В. Бакунин, — при присутствии оных депутатов каждой весны и осени определяемо было, где которому нойону с улусом своим летовать и зимовать, и о том по конфирмации ханской давано было знать чрез тех депутатов № нойонам их, в чем и споров не бывало».

О том, как распределялись места кочевания и пастбищные угодья между отдельными группами и семьями, входившими в улус, рассказывает П. Паллас, лично наблюдавший перекочевки в Калмыкии. «Если калмыцкая орда (т.е. ханство — И. З.) или улус для сыскания свежих паств переходит с места на место... то наперед высылаются люди, которые для хана или князя, для ламы: и для кибиток, где их идолослужение совершается, выбирают лутчие места, после чего сии по объявлении через провозгласителей о их выступлении шествуют первые, а потом за ними следует весь народ и выбирает для себя, удобные места».

Так раскрывается механизм действия феодальной собственности на землю в условиях кочевого скотоводческого хозяйства. Главный собственник земли — хан утверждает распределение кочевий в ханстве, обеспечивая в первую очередь себя и верховного ламу достаточными по количеству и лучшими по качеству пастбищными угодьями, указывая затем места кочевания своим вассалам, младшим князьям. Вассалы в свою очередь обеспечивали себя и своих приближенных лучшими пастбищами, а все, что оставалось, становилось достоянием рядовых кочевников, непосредственных производителей, подвластных этому владетельному князю.

Источники более позднего времени, рисующие земельные отношения в монгольском обществе XIX—XX вв., показывая эволюцию этих отношений, в то же время полностью подтверждают данные Бакунина, Палласа и других. Как выясняется, например, из материалов Делиб-хутухты, разнообразие природных условий иногда видоизменяло формы землепользования, ни в малой степени, однако, не нарушая основы основ феодального общества — монопольной собственности феодалов на землю. Делиб-хутухта свидетельствует, что в начале XX в. в Наробанчинском владении стало правилом закрепление зимних пастбищ за отдельными семьями, независимо от их социального и общественного положения, причем на этих зимниках сооружались каменные укрытия для скота и накапливались запасы топлива. Закрепление же летников за отдельными семьями, как правило, не производилось, хотя каждая семья двигалась из года в год по одному и тому же маршруту, в одни и те же места. Но в одном из хошунов Сайн-нойон-хана вся территория была, разделена «на пастбищные угодья на все сезоны года, между отдельными семьями. Особенность же этой территории заключалась в том, что она состояла из не защищенных от ветра площадок (hugaa), от которых уходили в горы боковые долины. Вот эти боковые долины и были, распределены по отдельности между семьями, причем каждая семья передвигалась вдоль своей долины, разбивая стойбище летом внизу, а зимой наверху».

Факты, сообщаемые Делиб-хутухтой, свидетельствуют, что при абсолютном господстве феодальной собственности на землю использование этой земли могло приобретать различные формы в зависимости от многообразных местных условий. В одних случаях пастбищные угодья и стойбища ни в один из сезонов не закреплялись за пользователями, в других — закреплялись только зимники, в третьих — закреплялись зимники, летники и все промежуточные кочевья.

Сведения о собственности князей на землю, о закреплении зимников, а иногда и летников подтверждаются многочисленными документами Государственного архива МНР, частично опубликованными проф. Ш. Нацогдоржи в его труде о крестьянском движении в дореволюционной Монголии. Укажем на некоторые из них. «Отрезок земли нашего хошуна, — говорится в одной из жалоб аратов, — крайне узок, стиснут скалами и лесом, пастбища неравноценны. Ввиду этого в старое время каждое хозяйство наделялось земельным участком, что стало обычаем». В другой жалобе араты писали, что их владетельный князь использовал пастбищные угодья для своего скота, «а остальным тайджи и аратам, имеющим скот... запрещено пользование пастбищными угодьями, и [они] совершенно лишены нутуга для кочевок». В третьем документе приводится жалоба аратов одного из хошунов Дзасактухановского аймака на их князя, который разрешил жителям соседнего хошуна «кочевать в своем нутуге и берет с них так называемый ?вс?н ц?в?н (налог за пользование пастбищами)». Отметим еще один документ, рассказывающий о том, что в 1846 г. владетельный князь Балдар-Доржи из аймака Тушету-хана потребовал возвращения группы аратов, откочевавших в соседний хошун. Но те не хотели возвращаться и обратились к Балдар-Доржи и к князю хошуна, в котором они в то время кочевали, с просьбами разрешить им не возвращаться на старое место, за что они соглашались выполнять повинности для обоих князей.

А. Позднеев, в конце XIX — начале XX в. немало путешествовавший по Монголии, наблюдавший и изучавший жизнь монгольского населения, писал: «Зайдите в любую юрту, и каждый монгол непременно скажет вам, кому принадлежит то место, на котором он кочует». Укажем, наконец, на широко распространившиеся в конце XIX — начале XX в. случаи продажи монгольской земли и сдачи ее в аренду разного рода европейским предприятиям и учреждениям, правительственным учреждениям Китая и частным лицам, причем продавцами земли и сдающими ее в аренду были владетельные князья, клавшие выручку себе в карман.

Итак, в феодальную эпоху в Монголии земля находилась в монопольной собственности владетельных князей, а основной формой проявления этой собственности было монопольное право князей распоряжаться кочевьями. Конкретные формы землепользования были различными в зависимости от различных исторических и природных условий; во второй половине XIX — начале XX в., когда монгольские князья столкнулись с буржуазным спросом на их землю, право распоряжаться кочевьями само собой, в порядке естественной эволюции, без каких-либо внутренних потрясений превратилось в право продавать землю и сдавать ее в аренду. Такова историческая тенденция развития феодальной собственности на землю в Монголии.

Из всего сказанного следует также, что земля, пастбищные угодья играли роль решающего средства производства монгольского кочевого общества. Исследователи, отрицающие роль земли как средства производства в кочевом скотоводческом хозяйстве, исходят из того, что кочевник не прилагает труда к пастбищам, что последние являются «естественными лугами», что к ним можно применить слова, сказанные К. Марксом о вещах, могущих быть потребительными стоимостями и не быть стоимостями. «Так бывает, — писал К. Маркс, — когда ее (вещи. — И. З.) полезность для человека не опосредствована трудом. Таковы: воздух, девственные земли, естественные луга, дикорастущий лес и т. д.». Но ссылка указанных исследователей на К. Маркса в данном случае является неправомерной. Пастбищные территории в кочевом скотоводческом производстве не являются «естественными лугами» в обычном смысле; нельзя сказать, что эти территории не опосредствуются трудом кочевника-скотовода. Громадный труд, вкладываемый кочевником в перекочевки, имел целью не только освоение новых пастбищ, но и восстановление плодородия старых, уже использованных угодий; перекочевки являлись единственным доступным кочевнику средством восстановления кормовых ресурсов использованных пастбищ, обеспечивавших ему возможность возвращения в соответствующее время года на старое кочевье. Оседлое сельское хозяйство, использующее богатства естественного луга как бесплатный дар природы, действительно не вкладывает в него труда, но кочевник-скотовод не мог использовать богатства пастбищных угодий, если не обеспечивал их водоснабжением и если — что самое главное — он несколько раз в году, собрав свои стада, имущество и все свое семейство, не перекочевывал на новое пастбище, отделенное от старого иногда многими десятками километров. Весь смысл сезонных перекочевок заключался в восстановлении урожайности пастбищных территорий; без этого перекочевки становятся чем-то вроде увеселительных прогулок, предпринимаемых из любви к солнцу, чистому воздуху, путешествиям и т. п. Буржуазная историография обычно так и истолковывала их значение. Реальные исторические факты, сообщаемые источниками и документальными материалами, не оставляют сомнения в том, что решающим средством производства скотоводческого кочевого хозяйства являлась земля, пастбищные угодья.

Так обстояло дело во всех монгольских районах Цинской империи и Российского государства, так в основном было и в Джунгарском ханстве с учетом разве того, что там в XVIII в. не все проявления исторической эволюции форм феодального землевладения и землепользования получили законченное выражение.

Но прежде чем перейти к Джунгарскому ханству, остановимся коротко на вопросе о роли скота в производстве и общественных отношениях монгольских народов. Нужно ли доказывать, что под животноводческим хозяйством подразумевается хозяйство, производственная деятельность которого направлена на разведение домашних животных, что домашние животные являются целью производства такого хозяйства, продуктом его производства, продуктом труда его работников. Конечно, домашние животные использовались в материальном производстве кочевых хозяйств весьма многообразно. Вполне естественно, что иногда некоторые из животных использовались в качестве средств производства и транспорта. Но такое их использование было не типичным, не основным, а скорее эпизодическим и затрагивало незначительную часть домашних животных. Типичным и характерным было то, что скот являлся продуктом труда кочевников-скотоводов и основной формой их богатства. Много скота означало богатство, мало — бедность. Процесс накопления в хозяйстве кочевника выражался главным образом в росте поголовья принадлежавшего ему скота.

Скот играл исключительно важную роль в торговом обмене кочевых народов с оседлыми. Лошади, рогатый скот, овцы и верблюды были, по сути дела, единственным товаром, который кочевники могли предложить и предлагали своим оседлым соседям в обмен на продукцию их хозяйства. Львиная доля «экспортно-импортной» торговли Монголии приходилась на хозяйства феодалов, стягивавших к себе в результате эксплуатации непосредственных производителей многотысячные стада и табуны, в обмен на которые они приобретали предметы роскоши, оружие и т. п. Скот давал все: пищу, жилище, одежду, средства грузового и пассажирского транспорта, всевозможные импортные товары; скот был почти единственной формой «валюты». Именно поэтому разведение скота было целью производства. С. Толыбеков отрицает за скотом роль продукта труда и утверждает, что он является средством производства, орудием труда, на том основании, что кочевник «при пастьбе своих стад и табунов ставит перед собой определенную цель, чтобы пастбищная трава была превращена в результате поедания ее животными в молоко, шерсть, мясо, кожу, навоз и т. д.» 189. Но при таком методе исследования придется признать, что ни молоко, ни шерсть, ни мясо не являются конечным продуктом, что они сами превращаются в средство производства, в орудие труда при изготовлении молочных продуктов, войлока, супа, обуви, топлива и т. п. Мы можем таким образом двигаться от одного этапа изменения материи в процессе производства к другому по бесконечному циклу обмена веществ между обществом и природой. Но это уже не исследование, а вульгаризация. Разумеется, скот и земля в кочевом обществе неразрывно и тесно связаны между собой как в производственном процессе, так и в общественных отношениях. Разведение скота невозможно без земли, без пастбищ; земля и пастбищные угодья теряют всякое значение без скота. В этом смысле можно и нужно говорить о единстве земли и скота как факторов материального производства и общественного строя кочевых народов. Но единство не есть тождество. Как бы тесно они между собой ни были связаны, земля и скот выполняли как в производстве, так и в общественных отношениях различные роли. Если земля была главным средством производства, то скот был целью этого производства, его главным продуктом; если земля была решающим фактором в производственном процессе кочевого общества, то скот был не менее решающим фактором в сфере распределения произведенного этим обществом совокупного продукта. Если отношение к земле как к основному средству производства разделяло общество кочевников на классы, если собственность на землю превращала собственников в феодалов, а лишенных этой собственности делала феодально-зависимыми, то отношение к скоту определяло имущественное положение владельцев стад, делая одних феодалов или аратов богатыми, других феодалов или аратов бедными.

Значение скотоводства в общественно-политической жизни монгольских народов, в описываемое время было огромным. Скот был всеобщим объектом вожделения. Феодалы в форме поборов и повинностей отнимали у аратов столько скота, сколько было возможно, они организовывали его угон у соседей, захват скота был одной из главных задач межфеодальных войн и внутренних усобиц. Феодально-зависимое аратство оказывало сопротивление феодалам, стараясь уберечь свои стада от их алчности, прибегая к самовольным откочевкам, скрывая численность принадлежавшего им поголовья, переходя иногда к более активным формам классовой борьбы, сопровождавшимся захватом и разделом стад, принадлежавших феодалам.

Во всем этом проявлялась борьба классов и социальных групп за долю в совокупном общественном продукте, за перераспределение общественного богатства. Легко понять, что владетельные князья, будучи монопольными собственниками земли и эксплуатируя зависимое аратство, накапливали огромные стада, исчислявшиеся тысячами и десятками тысяч голов. Некоторые примеры мы приводили выше, ссылаясь, в частности, на биографию Зая-Пандиты. Источники в изобилии приводят данные о борьбе между феодалами за скот. Следует учесть, что борьба за улусы тоже в конечном счете сводилась к борьбе за скот, ибо владетельные князья были заинтересованы в улусах, т. е. в зависимых аратских хозяйствах, главным образом постольку, поскольку последние обладали собственными стадами и поэтому могли нести поборы и повинности; бедняцкие, бесскотные хозяйства" были феодалам не нужны. Делиб-хутухта рассказывал, что в 1890 г., когда он вступил в управление Наробанчинским монастырем, семья его родителей имела собственное стадо из 10 коров, 30 лошадей и 3 верблюдов, на в дальнейшем это стадо выросло до 200 коров, 2 тыс. лошадей, 300 верблюдов и 7 тыс. овец (овец раньше не было). Чтобы получить представление о концентрации скота в хозяйствах феодалов, отметим, что 400 аратских хозяйств, подвластных Делиб-хутухте, вместе владели 78 тыс. овец (у хутухты 9%), 1600 голов рогатого скота (у хутухты 12,5%), 1200 верблюдов (у хутухты 25%), 2800 лошадей (у хутухты около 80%). Мы не располагаем сведениями о концентрации стад в хозяйствах феодалов в XVII и XVIII вв., но у нас есть все основания полагать, что и тогда положение не было иным.

Что говорят наши источники об организационных основах скотоводческого хозяйства крупных монгольских феодалов? Как выясняется, главным принципом организации такого хозяйства являлась раздача скота мелкими партиями на выпас подвластным аратским хозяйствам, обладавшим собственным стадом, достаточным, чтобы гарантировать феодала от возможных потерь. Делиб-хутухта говорил, что в Наробанчинском монастыре овцы, рогатый скот и лошади отдавались для выпаса на началах издольщины, т. е. небольшие стада, отары и табуны распределялись между подвластными аилами под их ответственность за вознаграждение в виде части молока и шерсти. Собственное семитысячное овечье стадо Делиб-хутухта делил на отары в 300—800 голов, которые раздавались на выпас хозяйствам, владевшим собственным стадом, насчитывавшим около 300 овец. Численность выпасаемой отары зависела от величины собственного стада и обеспеченности рабочей силой. По словам хутухты, выпасающее хозяйство получало 70 % шерсти, все молоко летом и всех ягнят. Что касается верблюдов, то в Наробанчине их пасли наемные пастухи.

Есть все основания полагать, что Наробанчинское монастырское владение и в этом отношении не было исключением, что раздача скота на выпас состоятельным аратам была в Монголии повсеместным явлением и общей основой организации хозяйства феодалов. Во всяком случае в послереволюционной Монголии органы народной власти твердо установили, что в 20-х годах около 20% аратских хозяйств продолжало выпасать скот бывших феодалов и других крупных скотоводов на условиях, аналогичных описанным выше.

Мы уже отмечали, что владетельные князья в Монголии являлись собственниками всех нутугов и всех улусов в своих владениях. Но между этими двумя видами собственности существовало серьезное различие. Владетельные князья были полными и безраздельными собственниками по отношению к нутугам, но не по отношению к улусам. Обычное и писаное монгольское право — постановления ряда княжеских чулганов и ханские указы, равно как и законодательство Цинской династии по делам Монголии и правительства России по делам Калмыкии, предоставляя князьям право покупать, продавать и дарить аратов, запрещало их убивать. В этом смысле монгольские феодалы не были полными собственниками своих улусов.

Так было во всей Монголии, так было в Калмыкии, так было и в Джунгарском ханстве.

Структура ойратского общества была довольно сложной. Все исследователи единодушно отмечали наличие в нем сословий, но расходились в определении их числа и характера. По мнению Н. Бичурина, ойраты делились на два сословия — военных и духовных, причем первое в свою очередь разделялось на группы дворян и податных. Богоявленский насчитывал у ойратов три сословия — воинов, черных людей и рабов, Хаслунд — четыре: белую кость, т. е. аристократов, черную кость, т. е. податное население, дарханов, т. е. освобожденных от повинностей, и духовенство.

Посмотрим, что говорят о сословиях источники.

«История Убаши-хунтайджи» сообщает о совещании представителей «высших, средних и низших сословий» Биография Зая-Пандиты несколько раз и в разных вариантах говорит о «высших, низших и средних», «о великих и малых нойонах», «о духовенстве и мирянах», «о знатных и простонародии». В тексте «Цааджин бичиг», как заметил еще С. Богоявленский, упоминались: улусные чиновники, знаменосцы, трубачи, телохранители, придворные, воины, простолюдины, рабы, великие и малые князья. Делиб-хутухта утверждал, что население Наробанчинского владения разделялось на два класса — тайджи и харачу, т. е. на аристократию («белую кость») и на «чернокостных» аратов. Последние в свою очередь разделялись соответственно их правам и повинностям на группы: хамжилга (hamjaanai ail — supporting family), албату (albatai — having duty) и дарханов (darhatai — having freedom).

Некоторые важные сведения содержатся и в русских архивных материалах, а также в трудах ученых и путешественников, наблюдавших и изучавших жизнь Калмыцкого ханства на Волге. А калмыки, говоря словами К. Костенкова, принесли в Россию свое общественное устройство из Джунгарии.

Взятые в целом показания источников приводят к убеждению, что монгольское общество, в том числе и ойратское, в рассматриваемое время делилось, как и всякое феодальное общество, на два основных класса — феодалов и крестьян-аратов, т. е. рядовых кочевников-скотоводов. Первые были монопольными собственниками земли, пастбищных, территорий, вторые были Лешины собственности на землю, и потому представляли собой феодально-зависимый класс. Оба класса делились на сословные группы. Наибольшей четкостью отличался сословный строй в Халхе и Южной Монголии, где благодаря законодательству Цинов права и обязанности сословий подверглись наиболее полной и строгой регламентации. Но цинское законодательство, как известно, не вносило каких-либо принципиальных изменений в общественную структуру Монголии, оно шло главным образом по линии юридического оформления существовавших там общественных институтов и приспособления их к интересам Цинской династии. Это позволяет утверждать, что общественный строй Джунгарского ханства в основном соответствовал общественному строю Халхи и южной Монголии до их включения в состав Цинской империи, а в Калмыцком ханстве существовали те же общественные отношения, что и в Джунгарии, с теми, однако, изменениями, которые со временем появились в Калмыкии под влиянием социального строя России.

Во главе ойратского феодального общества стоял хан из дома (или омока) Чорос. Положение этого хана, прочность его власти основывались на ресурсах его личного владения — его домена и ими определялись. Доменом джунгарского хана были земли, люди и скот, находившиеся в его личном владении, а также во владении его ближайших родственников, чоросских владетельных князей. Роль и значение ханского домена образно охарактеризовал весной 1724 г. один из влиятельных калмыцких феодалов Доржи Назаров. «Кому не быть ханом, — говорил Доржи, — все равно, и токмо что прибыток ему будет один титул и место первое; а пожиток его с одних только с его собственных улусов, а прочие де владельцы всяк владеет своими улусами и управляет, и хан к ним ничем интересоваться не повинен, и слушать его в том никто не будет». Из этих слов явствует, что прочность ханской власти, ее авторитет были прямо пропорциональны размерам и богатству ханского домена. Сказанным объясняется та яростная борьба, которую вели ханы и претенденты на ханский трон за расширение своих доменов. Укажем для примера, что Пунцук, отец калмыцкого Аюка-хана, «старался двоюродных своих братьев и их детей улусами обессилить и для того их между себя приводил в ссоры, а противного себе родного племянника своего, именуемого Джалбу разбил... а улусом его завладел»205. Ойратская история XVII — XVIII вв. богата эпизодами такого рода. Выше мы приводили рассуждения калмыцких князей о причинах их междоусобиц, а также их ссылку на действия Аюки, «передавившего» родственников и овладевшего их улусами, как на образец решения внутренних конфликтов. Точно так же поступали в свое время и Хара-Хула и Батур-хунтайджи. Опираясь на мощь своего домена, включавшего многочисленные улусы и обширные нутуги, располагая значительной военной силой, хан имел возможность навязать свою волю другим владетельным князьям и держать их в повиновении.

Хан Джунгарии был первым лицом в государстве ойратских феодалов. Ступенью ниже на феодально-иерархической лестнице стояли другие великие князья — правители хошоутских, дэрбэтских, хойтских и других крупнейших улусов, тайджи, именовавшиеся в русских источниках и исследованиях тайшами. Владение такого тайши в свою очередь состояло из ряда улусов, во главе которых стояли его родственники, члены его омока, являвшиеся самостоятельными правителями, но зависимыми от данного тайши. Правители таких улусов были, по терминологии ойратских источников, малыми князьями в отличие от тайшей и хана — великих князей, хун-тайджи. Каждый тайша располагал своим владением, являвшимся главным условием его власти над малыми князьями. Поэтому забота о расширении и укреплении собственного владения всегда стояла в центре внимания ойратских тайшей.

Князья, нойоны, имевшие в своем, владении отдельные улусы, близкими родственникам и соратникам. Каждая такая часть называлась тоже улусом или аймаком, а их владельцы и правители именовались зайсангами. В. Бакунин писал, что у калмыков «каждой улус имеет особливое свое звание и нойона, а у каждого нойона есть по нескольку зайсангов, из которых каждой имеет свой, аймак, так как и российские дворяне собственные свои деревни. В аймаках их бывает по нескольку кибиток, не по равному числу, в ином 5, 10 и больше, а в ином от нескольких сот до тысяч и больше. По смерти же нойонов улус каждого разделяется сыновьям его по частям, в том числе большему сыну против Других его братей достается несколько больше, и каждая такая часть называется потом особливым улусом; а то ж чинится и по смерти зайсангов с их аймаками».

То же сообщал и П. Паллас: «Обыкновенно князь (тайдчи) правление своего народа (улуса)... оставляет старшему своему сыну. Протчим же детям дается по небольшому числу семей, над коими они, как и князь над своим народом, суть государи (нойоны), однако же от улуса владеющего князя не отделены остаются, и в некоторой зависимости и подданстве у него пребывают, так же и всем его военным и мирным учреждениям повинуются». К. Костенков в свою очередь свидетельствует: «Тайша был правителем целого поколения... разделявшегося на улусы. Лучшим и обширнейшим улусом тайша заведывал сам непосредственно, а менее обширные раздавал в управление и в кормление своим сыновьям и братьям... Нойоны иногда присваивали себе звание «тайшей», но на самом деле они тайшами не были, состоя к этой власти в вассальных отношениях... Для ближайшего управления аймаками нойоны раздавали их своим дальним родственникам или избранным лицам, которые... назывались цзайсан». Зайсанги были институтом наследственным, но владетельный князь, нойон, «дававший аймак в управление известному лицу, мог отнять его и передать другому, принимавшему в свою очередь звание зайсанга».

Ойратские источники — «Сказания» Батур-Убаши-Тюмена и Габан-Шараба, биография Зая-Пандиты — и русские архивные материалы подтверждают наблюдения В. Бакунина, П. Палласа, К. Костенкова и других, писавших по этому вопросу. Журналы путешествий Ф. Байкова, И. Унковского, М. Этыгерова, Л. Угримова и множество других документов разного рода свидетельствуют, что и в Джунгарском ханстве структура господствующего класса была подобна Калмыкии, что и там существовала не большая группа великих князей во главе с ханом, ниже их располагалась большая группа малых князей, зависевшая от великих нойонов, а еще ниже стояла масса зайсангов, зависевших от малых князей.

Сравнивая Джунгарское ханство с Калмыкией, мы замечаем одно существенное различие: централизация власти в первом была гораздо более прочной, чем во второй. Несомненно, что со времени Батур-хунтайджи и до конца правления Галдан-Церена, т. е. более столетия, в Джунгарском ханстве не было серьезных и длительных усобиц, которых было так много в Калмыкии. Ханская власть в Джунгарии сравнительно легко справлялась с сепаратистскими стремлениями великих и малых князей, сурово карая всякого, кто пытался оказать сопротивление воле хана. Обычно такие попытки предпринимались в связи со сменой правления, когда место умершего хана должен был занять его наследник. Так было когда Сенге сменял Батура, Галдан — Сенге, Галдан-Церен — Цэван-Рабдана. Смуты, сопровождавшие приход к власти нового хана, каждый раз оканчивались победой «законного» наследника престола, представителя Чоросского омока, а его противники, если и оставались в живых, вынуждены были спасать свою жизнь бегством на Волгу или в Кукунор. Особенно спокойной с точки зрения внутренних усобиц была первая половина XVIII в.

Чем можно объяснить такую сравнительно устойчивую консолидацию ханства? Здесь, по-видимому, играла роль совокупность таких причин, как мощь ханского домена и относительное превосходство его военных сил, умелая внутренняя и внешняя политика, обеспечившая каждому феодалу возможность обогащения за счет эксплуатации аратов и торгового обмена с оседлыми соседями, удачные войны с Цинской империей и казахскими феодалами.

Особую группу джунгарских феодалов составляли князья церкви, высшие ламы, права и привилегии которых, как об этом говорилось выше, постепенно определились целым рядом постановлений княжеских чулганов и особенно законами 1640 г. Высшее ламство в Джунгарии, как и во всей Монголии, пополнялось почти исключительно выходцами из феодалов, главным образом младшими сыновьями владетельных князей, имевшими мало шансов занять место светских правителей. Войдя в лоно церкви в качестве ее иерархов, эти младшие отпрыски аристократических омоков многое приобретали. Они, как и их светские собратья, получали во владение улусы, становились обладателями огромных стад, им выделялись особые нутуги, разрешалось выпасать стада безвозмездно и невозбранно на пастбищах светских князей, они эксплуатировали труд многих сотен, а то и тысяч крепостных. Ламы пользовались большим влиянием в государстве и в народных массах, которые «великие им дачи чинят, — писал В. Бакунин, — и коленопреклонением почитают, да и в прочем их, а паче ламу (верховного в ханстве. — И. З.) или хутухту за меньших богов своих считают. И для того вообще у всех калмыцких и мунгальских народов в духовной чин с охотою вступают нойоны и зайсанги».

Мы можем допустить, что влияние и богатство Зая-Пандиты были явлением исключительным. Но мы не находим качественных различий между, его биографией и биографией любого другого крупного деятеля церкви. Приведем для иллюстрации сведения о верховном ламе Калмыцкого ханства Шохуре, прибывшем на Волгу в 1718 г. по приглашению Аюки, который встретил его «с великой честью и отдал ему во владение, калмыцкий улус… которого в то время счислялось до 4000 кибиток. Оной Шухр-лама был природою торгоутовский калмык, зайсангской сын» 211. Когда Шохуру исполнилось десять лет, его отправили в Тибет «для науки, и тамо будучи слишком 20 лет, обучился тангутского языка и другим наукам, духовным их чинам принадлежащим, и был ламою в тамошнем одном монастыре... и губернатором над провинциею, тому монастырю подчиненною». Вполне возможно, что пополнение рядов высших лам младшими, сыновьями княжеских омоков также играло свою роль в консолидации Джунгарского ханства, способствуя смягчению противоречия между растущим числом претендентов на княжеское владение и ограниченной возможностью удовлетворения их требований. Именно это противоречие, как мы видели, было той главной силой, которая взрывала внутреннее единство класса феодалов в Калмыкии; в Джунгарском же ханстве ее действие было гораздо менее значительным, а в первой половине XVIII в. и вовсе отсутствовало.

Итак, класс феодалов в Джунгарском ханстве разделялся на четыре группы: великих князей, малых князей, зайсангов и высших лам. Сословные различия указанных групп не получили в законодательстве ханства законченной регламентации, но в реальной действительности общественное положение, права и привилегии феодалов определялись принадлежностью их к той или иной группе. Источники свидетельствуют, что в основе феодальной иерархии лежала иерархия землевладения. Великие князья, будучи собственниками всех пастбищных угодий в своих владениях, распределяли территорию для кочевания среди подвластных им малых князей — владельцев отдельных улусов. Малые князья, являясь собственниками своих владений, распределяли их между зайсангами. При этом феодалы всех степеней оставляли для нужд личного хозяйства лучшие пастбищные угодья. Зайсанги отличались от нойонов, малых князей, владельцев улусов тем, что могли быть в любое время по усмотрению последних лишены "владельческих прав и превращены в своего рода беспоместных, дворян; такая операция по отношению к нойонам мирными средствами была неосуществима. Что касается князей церкви, то они были такими же владельцами улусов и нутугов, как их светские собратья, но отличались от них главным образом тем, что были освобождены от повинностей, лежавших на светских владетельных князьях.

На другом полюсе ойратского общества находился его основной производительный класс — араты. Этот класс разделялся на два сословия: албату — зависимых от светских, князей и шабинаров — зависимых от церковных феодалов. Класс аратов составлял фундамент, на котором держалось все здание феодального ойратского общества и Джунгарского ханства; труд аратов был главным источником обогащения феодалов и решающим условием устойчивости феодального государства. Аратство трудилось с целью разведения домашних животных в своем личном, мелком, но самостоятельном скотоводческом хозяйстве, своим трудом обеспечивало производство и расширенное воспроизводство в хозяйстве феодалов, и, наконец, несло всякого рода повинности в пользу феодального государства. Араты выполняли множество повинностей, но прав в феодальном обществе они не имели никаких. «Тайдчи, или нойон, — писал П. Паллас, — имеет над своими подданными неограниченную власть. Он может по своему изволению их дарить кому хочет, наказать, их телесно, велеть им носы и уши обрезать или другие члены обрубать, но только не явно умерщвлять»213. Главнейшей государственной повинностью аратов была воинская. «У монгольских народов вообще каждый простолюдин или черной человек (хара-кеен) есть воин и должен лошадь и оружие в готовности иметь, дабы немедленно по приказанию князя своего явится в поле.

Повинности аратов в Джунгарском ханстве в целом не были регламентированы законом. Мы знаем лишь некоторые статьи законов 1640 г. и указы Галдан-Бошокту-хана, требовавшие от аратов своевременного и неукоснительного выполнения возложенных на них податей и повинностей и в то же время в общей и необязательной форме рекомендовавшие князьям не переобременять аратов и проявлять о них заботу. Аратство было привязано к своим господам узами крепостной зависимости. Ни один арат не имел права самовольно покинуть владение своего князя или зайсанга. Борьба против самовольных откочевок аратов всегда занимала одно из главных мест в феодальном законодательстве Монголии и Джунгарского ханства. Выше мы приводили случай расправы с одним «беглым», которого били и варварски заклеймили за побег, равно как и другой случай, когда откочевавшая от господина аратская семья соглашалась нести повинности в пользу двух господ — старого и нового, лишь бы ее не принуждали вернуться на старое место. Ойратские законы предусматривали суровое наказание не только самих беглых аратов, но и тех князей которые их принимали и укрывали. Законы 1640 г. за подобное укрывательство беглых аратов предусматривали более строгую кару, чем за убийство; виновный должен был уплатить штраф 100 панцирей, 100 верблюдов и 1 тыс. лошадей.

Частые случаи обращения законодателей к вопросу о "борьбе против самовольных откочевок аратов, а также необычайная суровость кары за укрывательство откочевщиков свидетельствуют, во-первых, что такого рода побеги аратов были широко распространены и угрожали устойчивости феодального хозяйства и, во-вторых, что владетельные князья сами были заинтересованы в увеличении любым путем, даже при помощи укрывательства беглых аратов, населения своих улусов.

Следует отметить, что источники не подтверждают мнения исследователей, отрицавших наличие крепостничества в феодальной Монголии и объяснявших запрет покидать пределы владений данного феодала соображениями исключительно военно-организационного характера. Если бы дело сводилось только к этому, то в XIX— XX вв., когда походы и войны перестали интересовать монгольских феодалов, араты могли бы и должны бы были получить право свободного передвижения по стране. Но, как известно, ничего подобного не случилось, и прикрепление аратов к земле феодальных собственников сохраняло свою силу до революции 1921 г.

Крупное скотоводческое хозяйство феодалов для своего развития требовало достаточных пастбищных территорий, а также достаточного числа самостоятельных аратских хозяйств, способных своим трудом обеспечить уход за стадами и обработку скотоводческой продукции данного феодального хозяйства. Важнейшей повинностью аратов был выпас; господского скота причем его сохранность, как и сохранность молодняка, гарантировалась личным стадом аратов. Да и как иначе могли бы организовать уход за стадами крупные хозяйства, обладавшие тысячами и десятками тысяч овец и лошадей, сотнями и тысячами голов рогатого скота и верблюдов? Рабский труд в Джунгарском ханстве, как и во всей Монголии, играл в производстве незначительную роль. Раздача скота на выпас самостоятельным аратским хозяйствам была наиболее типичной и целесообразной формой организации крупного скотоводческого хозяйства феодалов. Данные источников свидетельствуют о том, что в XVII—XVIII вв. в Джунгарском ханстве существовало очень большое имущественное неравенство в смысле обеспеченности хозяйств скотом. Чем больше скота было в хозяйстве феодала, тем больше требовалось ему самостоятельных аратских хозяйств, могущих принять на выпас этот скот, способных гарантировать его сохранность и расширенное воспроизводство. При такой организации хозяйства прикрепление аратов к земле, равно как и стремление феодала увеличить численность подвластных ему самостоятельных аратских семей, вызывалось объективными экономическими интересами развития феодального хозяйства. В этом же заключается, на наш взгляд, экономический смысл той непрерывной борьбы, которую вели между собой в XVII в. ойратские феодалы и в XVII — XVIII вв. калмыцкие феодалы за обладание улусами, т. е. за захват самостоятельных аратских семейств, за превращение их в своих подвластных, за прикрепление их к земле своего владения. Источники полны описаниями этой борьбы. Мы лишены возможности приводить здесь указания источников. Интересующиеся найдут их в изобилии в документах калмыцкого, зюнгарского, ногайского и киргиз-кайсьцкого фондов ЦГАДА и АВПР.

Крепостнические права ойратских феодалов находят подтверждение и в русских материалах. Сошлемся для иллюстрации на «Рассуждение Коллегии иностранных дел о российских подданных калмыках, каким из них быть вольными и крепостными», представленное в Сенат в июле 1755 г. В этом документе предлагалось разрешить русским людям покупать иноверцев, в том числе и калмыков, «с письменными видами от продавцов, то есть от их ханов, владельцев, тайшей... и всем таковым быть вечно крепостными... То же чинить и с таковыми калмыками... которые от их ханов и других владельцев, старшин и протчих будут кому подарены, и о том на них даны или с ними присланы будут письма за их печатьми или руками». Приведенный документ убедительно свидетельствует, что социальное положение трудящихся аратов Джунгарском ханстве Калмыкии не отличалось от положения крестьян в России — в обоих случаях непосредственные производители... были прикреплены к земле "своих господ, которые могли их продавать, покупать, дарить и т. д.

Итак, арат был обязан принимать на выпас господское стадо, а также до глубокой старости, держать в исправности свое оружие и снаряжение, быть готовым, первым требованию идти на войну во имя интересов своих господ. Кроме того, он был обязан вносить владетельному князю натуральный оброк продуктами своего; хозяйства, выполнять разного рода государственную барщину (шить обмундирование, работать в ханских мастерских, изготовлять предметы военного снаряжения и т. п.), нести подводную повинность и т. д. Именно потому, что аратство было обязано выполнять эти и многие другие повинности, в его среде сложилось сословие албату (алба — повинность, албату — несущий повинности). Таким оно было и в Джунгарском ханстве.

Вторым аратским сословием в Джунгарии были шабинары. Оно возникло в связи с победой ламаизма и появлением церковных феодалов. Но шабинары (от слова «шаби» — «ученик», «послушник»)были крепостными высших лам и несли в их пользу так же повинности, как и араты-албату в пользу светских феодалов. Но шабинары были целиком освобождены от каких-либо повинностей в пользу владетельных князей и феодального государства. Они не привлекались к военной службе и не отбывали государственной барщины. Они были целиком и полностью потомственными подданными князей церкви, эксплуатировавших их так же и теми же в основном методами, что и светские феодалы своих албату. Даже в судебном отношении шабинары были подведомственны не светским, а церковным институтам.

Князья церкви как феодалы были заинтересованы в увеличении числа шабинаров, что могло быть достигнуто и достигалось за счет сокращения рядов албату. Албату охотно шли в шабинары, ибо эксплуатация их церковными феодалами при всей ее суровости, была все же более мягкой, чем эксплуатация светскими владетельными князьями. На этой почве возникла и с течением времени обострилась борьба между светскими и церковной феодалами, о которой говорит, например, эпизод, зарегистрированный в русских архивных материалах. В конце 1732 г. в Царицын «прибежал» из Калмыкии арат Лекден, сообщивший, что когда-то он принадлежал «к улусу владельца Дондук-Даши, зайсанга его Накбая. И не по хотя тамо в холопстве служить, еще в малых летех ушел в улус... к гелюн-эмчиным шабинарам, и женясь, жил все в том улусе особливою кибиткою... В прошлом году он был взят в плен Дондук-Омбою. И его, Дондук-Омбины, калмыки, уведав, что он, Лекден, не природной шабинар, обрав у него весь скот и багаж его, взяли в свой улус, и был он в аймаке у зайсанга... Лекбея». Приведенный случай характерен не только для Калмыкии, но и для Джунгарского ханства.

Заслуживает внимания то обстоятельство, что в отличие от Халхи и Южной Монголии в Джунгарии и Калмыкии не было сословия хамжилга (hamjaanai ail). Известно, что его не было и в Халхе и в Южной Монголии до их присоединения к Цинской империи. Из этого следует, что сословие хамжилга было вызвано к жизни цинскими властями, стремившимися внести предельную ясность в организацию монгольского войска, исключив из списков военнообязанных (sumnai ail) потомственных дворовых (хамжилга), шабинаров и дарханов.

Дарханы представляли собой привилегированное сословие, комплектовавшееся в основном из аратства, но за особые заслуги освобожденное от всех податей и повинностей, пользовавшееся к тому же и некоторыми другими привилегиями. По словам Абульгази, «тархан означает такого человека, с которого не берут дани; когда он приходит в дом хана, его никто не может остановить; он входит и выходит по своему произволу. Если он сделает преступление, то с него до девяти вин не взыскивается; после девятой он уже подвергается взыску. Это право переходит и на его потомство до девятого рода». По всем данным, сословие дарханов в Джунгарском ханстве было немногочисленным, заметного влияния на жизнь ойратского общества оно не оказывало.

Попытки выделить в особое сословие ойратских военнообязанных должны быть отвергнуты, ибо военная служба была одной из повинностей аратов-албату.

В ойратском обществе помимо классов феодалов и аратов была еще прослойка рабов. Важно отметить, что в монгольских и ойратских источниках XVII—XVIII вв. рабы упоминаются очень редко и сведений о них мы встречаем там крайне мало. Это обстоятельство дает нам основание полагать, что рабский труд в производственной жизни ойратского общества не имел большого значения. Источники свидетельствуют также и о том, что рабами были исключительно или почти исключительно пленные, захваченные в боях; случаи обращения в рабство коренных ойратов были, по-видимому, крайне редкими. Рабы в Джунгарии являлись товаром, который продавался русским купцам и чиновникам. Или вывозился на невольничьи рынки Средней Азии. Но не каждый пленный обращался в раба и отправлялся на продажу. Пленные в ханстве весьма ценились как средство получения выкупа или обмена на своих пленных.

Галдан-Церен и его министры отклонили требование майора Угримова отпустить в Россию русских пленных вместе с их женами, приобретенными в Джунгарии, независимо от их этнической принадлежности. Батур-зайсан, представитель Галдан-Церена, говорил Угримову, что этого «сделать будет невозможно, понеже де оне имеют жен казачьих и буруцких, а у нас де с ними полоном всегда бывает размена». То же говорил Угримову и Галдан-Церен, который в это время старался задобрить правительство России в надежде на ее военную помощь. Он соглашался отпустить пленных в Россию и их жен, «кроме токмо казачьих баб, понеже де у нас с казаками положено, чтоб как нам, так и им пленников со обоих сторон никуды в другие край не отлучать и выдавать на размену назад». В. Бакунин, обобщая свои многолетние наблюдения за жизнью калмыцкого общества, о роли пленных писал: «Брали в плен, а потом давали за выкуп».

Некоторые сведения о рабах и невольниках у ойратов, казахов и других кочевых народов России содержатся в трудах путешественников и исследователей XIX и XX вв. Все они, как и более ранние источники, подтверждают сделанный выше вывод: рабы в производительном труде ойратского общества не играли сколько-нибудь заметной роли.

Какова была общая численность населения Джунгарского ханства? Н. Бичурин, ссылаясь на «Синь цзян чжи ляо» («Описание Синьцзяна»), опубликованное в 20-х годах XIX в., считает, что к середине XVIII в. в Джунгарии насчитывалось около 200 тыс. кибиток (т. е. семейств) с 600 тыс. душ обоего пола, из которых около половины входило в домен самого хана.

В монгольских источниках мы, к сожалению, не находим полного описания административного и политического устройства Джунгарии, вследствие чего принуждены пользоваться материалами русских архивов и описаниями Калмыцкого ханства. Несомненно, однако, что, элементарной частицей ойратского общества был хотон; — группа семейств связанных узами близкого кровного родства, совместно кочевавших и хозяйствовавших. По наблюдениям Костенкова, хотон в Калмыкии состоял из прадеда, деда, отца с сыновьями и внуками; делами такого объединения ведал глава его, старейший представитель этого большого семейства. Численный состав хотона был неопределенным: он объединял и 5, и 10, и 50 семейств. По всем данным, это была своеобразная большесемеиная община, а совместное пользование ею пастбищными угодьями позволяет считать установленным преобладание общинной формы землепользования в Калмыкии, а следовательно, и в Джунгарии.

Несколько хотонов составляло аймак, или оток, — низшую ступень феодального владения. Группа аймаков, или оттоков, образовывала улус, а совокупность улусов была ойратским феодальным государством — Джунгарским ханством.

Джунгарский хан управлял своим государством при помощи уже упоминавшегося нами зарго. «Зарго на их языке, — писал В. Бакунин, — а на нашем языке суд бывает всегда при доме ханском, и присутствуют в особливой кибитке ханские первые и вернейшие зайсанги, между которыми бывают и из попов по человеку и по двое, на которых верность хан надежду имеет, а всех по их древнему обыкновению больше 8 человек не бывает. По стольку же человек бывало и в зарге венгерских ханов и главных владельцев, которых они называют ехе нойон, т. е. великий князь».

Нужды этого правительственного учреждения обслуживал штат писарей, приставов, посыльных и других служителей. В помещении зарго всегда находился и свод монголо-ойратских законов 1640 г., писанный на белой ткани. Восемь главных членов зарго назывались туса-лагчи и заргучи, т. е. советники, помощник и судья, а все вообще — сайтами, т.е. министрами.

«От той зарги зависит правление всего калмыцкого народа, и в оной сочиняются... указы ханские к калмыцким владельцам о публичных делах, и черные приносятся к хану для аппробации и потом переписываются набело и припечатываются ханской печатью, которая хранится у первейшего и вернейшего его зайсанга».

Зарго творил суд по тяжбам; приговоры по особо важным делам или в случаях разногласий между судьями передавались на утверждение — хана. Мы не можем уверенно говорить о разделении обязанностей между членами зарго, но из материалов посольства Угримова знаем, что один из них был главным казначеем хана, т. е. чем-то вроде министра финансов.

Сведения В. Бакунина о роли и деятельности зарго подтверждаются и наблюдениями П. Палласа. «Сия сарга, — писал он, — почиталась купно советом правительства и главным апелляционным судом всей орды». Аналогичное учреждение с подобными же функциями существовало в каждом улусе «для отправления правосудия между своими подданными». Оно также называлось зарго.

Внутренняя жизнь ойратского общества, равно как и деятельность органов феодальной власти, регулировалась нормами не только обычного права, но и писаных законов, среди которых важнейшее значение имели, законы 1640 г.

В годы правления Цэван-Рабдана и Галдан-Церена Джунгарское ханство стало играть крупную роль в Восточной и Центральной Азии, заняв видное место в истории и внешней политике Китая, России, Казахстана и Средней Азии. Оно превратилось в сравнительно высоко организованное объединенное феодальное государство с твердой центральной властью, успешно преодолевавшей проявления сепаратизма местных князей.

Цэван-Рабдан и Галдан-Церен стремились укрепить единство Джунгарии как государства ойратских феодалов, усилить влияние и позиции ханской власти, развивать собственное земледелие и ремесленные производства. Они добились заметных успехов, обусловивших — среди прочих причин — превращение ханства в значительный фактор международной жизни того времени.

Главной целью внешней политики Цэван-Рабдана и Галдан-Церена было присоединение Халхи к Джунгарскому ханству и образование на этой основе объединенного монгольского государства под властью Чоросской династии. Частной задачей этой внешней политики было восстановление границ ханства, существовавших во времена Батур-хунтайджи. Для этого джунгарские ханы стремились возвратить территории, отошедшие к Халхе в конце XVII в.. равно как и территории, присоединенные в начале XVIII в. к России. Такая внешняя политика правителей Джунгарии была продиктована как эгоистическими классовыми интересами ойратских феодалов, так и значительным сокращением пастбищных ресурсов. Сокращение пастбищ создавало «земельную тесноту» и угрожало ойратскому государству новым кризисом.

Внешнеполитическая программа Джунгарского ханства не могла не встретить противодействия правительств Цинской и Российской империй. Цинская династия поставила своей целью решительно и навсегда уничтожить ханство, ставшее серьезным очагом беспокойства на западных и северо-западных рубежах империи, ликвидировать государство ойратских феодалов и присоединить Джунгарию к империи, что позволило бы развить экспансию в западном и северном направлениях. Так возник конфликт, приведший к целой серии войн. Мирный договор 1739 г. отразил, с одной стороны, неудачу Цинской империи, не сумевшей сокрушить, ойратское ханство и принужденной признать его в качестве суверенного государства, а с другой — неудачу правителей Джунгарии, не только не добившихся присоединения Халхи и образования объединенного монгольского государства, но вынужденных отказаться и от претензий на территории, отошедшие к Халхе.

Территориальные споры России и Джунгарского ханства не привели к войне, вызвать которую обе стороны опасались. Ханство было не в состоянии вести войну на два фронта, а Российское государство было занято решением более важных задач, связанных с обстановкой на его западных рубежах. Длительные дипломатические переговоры не дали ощутимых результатов ни одной из сторон.

Не добившись возвращения пастбищных территорий в Халхе и Южной Сибири, правители Джунгарии с особым рвением обрушились на казахских, феодалов, которые в свою очередь стремились расширить свои владения за счет ойратского государства. Будучи разобщенными, казахские феодалы не сумели противостоять натиску сильного своим единством Джунгарского ханства. В первой половине XVIII в. оно приобрело значение главной опасности, угрожавшей существованию независимого феодального Казахстана. Ряд сильных ударов Джунгарии вытеснил казахские феодальные владения из Семиречья, а некоторые из них оказались под властью ойратского государства.

Главную основу общественного и политического строя Джунгарского ханства составляла монопольная собственность ойратских феодалов на пастбищные угодья страны. Джунгарское ханство было государством ойратских феодалов, орудием их господства, обеспечивавшим их обогащение путем эксплуатации аратов, а также пли помощи внешней торговли и внешних войн. В ойратском государстве была узаконена иерархия землевладения, на базе которой строилась вся феодально-иерархическая система.

Скот, являясь целью общественного производства, продуктом скотоводческого труда, играл роль главной, если не единственной формы общественного богатства. За распределение этого главного богатства страны, за долю в массе совокупного продукта, произведенного трудом аратов, в ойратском обществе велась ожесточенная борьба как между классами аратов и феодалов, так и внутри класса феодалов.

Положение народных масс в Джунгарском ханстве было крайне тяжелым. Эксплуатируемые своими владетельными князьями, прикрепленные к их земле, лишенные прав, принужденные выполнять множество повинностей в пользу феодалов и их государства, араты в то время не видели выхода из своего тяжкого положения. Основными формами протеста и борьбы являлись их самовольные откочевки или переход в сословие шабинаров, освобожденное от военной и некоторых других повинностей.