История Джунгарского ханства

Общей тенденцией развития ойратского феодального государства в период правления Батур-хунтайджи и его первого преемника Сенге, т. е. с 1635 по 1671 г., была его внутренняя консолидация и упрочение внешнеполитических позиций. Это развитие, однако, не было последовательным и непрерывным, ему были присущи колебания и зигзаги.

В отличие от более ранних периодов ойратской истории эти десятилетия сравнительно богато представлены в источниках. Биография Зая-Пандиты, «Сказания» Габан-Шараба и Батур-Убаши-Тюмена, китайские произведения, собранные, переведенные и обобщенные в трудах П. Попова, В. Успенского, В. Васильева, Л. Шрама и других, наконец, русские архивные материалы из фондов Центрального государственного архива древних актов (ЦГАДА) и Архива Академии наук СССР (ДАН), взятые вместе, создают базу для более или менее полного изучения хода исторических событий.

Несмотря на это, приходится констатировать, что в целом события указанного периода истории Джунгарского ханства изучены и освещены в литературе недостаточно. Историки XIX — начала XX в. существенно расходились между собой по ряду важных как общих, так и более частных вопросов ойратской истории рассматриваемого времени.

А. М. Позднеев, ознакомившись с дневником путешествия в Джунгарию И. Унковского, опубликованным Н. И. Веселовским, писал последнему: «Оказывается, что исторические показания этого путешественника совершенно расходятся с показаниями Жербильона; последние в свою очередь различествуют от показаний китайских историков... Чтобы разобраться в этой путанице известий, мне по поводу Вашего издания захотелось пересмотреть как толкуют об этом периоде собственные монголо-ойратские сказания, которые, замечу мимоходом, до сего времени еще и вовсе не были разработаны в Европе... Оказалось, что все это, давая новый и обильный материал, в то же время опять-таки расходится с прежде известным».

Главной фигурой, стоящей в центре событий ойратской истории того времени, был основатель Джунгарского ханства и его первый правитель Эрдэни-Батур-хунтайджи, внутренняя политика которого во многих отношениях носила несомненно прогрессивный характер. Однако исследователи по-разному оценивали историческую роль этого деятеля. Н. Бичурин, например, склонен был поставить его в один ряд с Петром I. Он писал: «Батор-хонь-тайцзи был то же для элютов, что Петр I для России, но не имел ни образования, ни примеров, ни руководителей» Иным было мнение К. Пальмова, утверждавшего, что «властолюбие Джунгарского Батур-хунтайджи, вообразившего себя чуть ли не новым Чингисханом и задавшегося подчинить себе всю Монголию, не только препятствовало прочному объединению западномонгольских племен, но повело к полному разрыву между восточной и западной Монголией, тем более что в среде восточных монголов оказался столь же властолюбивый человек, которому не давала покоя мечта стать во главе всей Монголии, это — Ликдан, хан чахарский». Так радикально расходились эти два исследователя в оценке деятельности Батур-хунтайджи. Следует при этом отметить, что попытка провести аналогию между Батур-хунтайджи и чахарским ханом Лигданом несостоятельна уже по той причине, что вступление на ханский трон первого совпало по времени с гибелью второго. Мнения других историков располагались между крайними позициями Н. Бичурина и К. Пальмова.

Немало разногласий вызывало установление даты смерти Батур-хунтайджи. П. Паллас относил это событие к 1665 г., Г. Грум-Гржимайло — к 1663 г., Г. Миллер и И. Фишер полагали, что Батур-хунтайджи умер в 1660 г., а Байков в своем статейном списке датировал кончину этого правителя Джунгарии 1650 г. Указанные расхождения объясняются тем, что в русских источниках смерть Батур-хунтайджи не нашла сколько-нибудь заметного отражения. Как мы покажем ниже, полную ясность вносит биография Зая-Пандиты, оказывающаяся единственным и вполне достоверным свидетельством о смерти и погребении первого правителя Джунгарского ханства.

Не меньше споров вызвал и вопрос о том, кто и когда стал преемником Батур-хунтайджи. А. Позднеев, например, возражая Жербийону, И. Унковскому, Н. Бичурину и многим другим, утверждал, что между годом смерти Батура и воцарением Галдана главную роль в жизни ханства играл не Сенге, а его старший брат Цецен-тайджи (которого А. Позднеев почему-то именует Цецен-ханом). «Всматриваясь в историю ойратов того времени, — писал, А. Позднеев, — нетрудно заметить, что по смерти Батура-хунтайджи главным действующим лицом в среде зюнгарских князей является Цецен-хан, а никак не Сенге, который представляется какою-то бесцветною личностью, исполняющей только второстепенные роли... Сенге по смерти Батура-хун-тайчжия, т. е. с 1653 и до сего времени (до 1659 г. — И. З.), едва ли был признаваем за законного владетеля зюнгарских поколений, и что если он и почитался таковым впоследствии, то власть эту он приобрел себе путем сравнительно долгой борьбы и усилий. Но опять-таки... власть над зюнгарскими поколениями (т. е. над владениями дома Чорос. — И. З.) не совмещала в себе главенства над всем ойратским союзом и в этом отношении... трудно представить то, чтобы Сенге считался когда-либо старейшим в общей семье ойратских князей».

Г. Грум-Гржимайло также не решался ответить на вопрос о первом преемнике Батур-хунтайджи и считал, что Сенге вступил на ханский трон лишь в 1665 г.

Указанные расхождения объясняются, видимо, особенностью источников, которыми пользовались упомянутые авторы. Жербийон, как известно, имел дело только с официальными маньчжурскими документами и устными монгольскими преданиями. Н. Бичурин как обычно, руководствовался исключительно китайскими историческими сочинениями, написанными, как правило, через много десятилетий после описываемых событий на основании расспросных данных. Что касается А. Позднеева, то он исходил только из показаний монгольских летописей, упуская из виду, что авторы большей части этих летописей находились под сильным влиянием официальной китайской историографии и ламаистской церкви, к середине XVIII в. превратившейся в орудие политики Цинской династии.

Главными нашими источниками для этой главы явились три ойратских исторических сочинения (биография Зая-Пандиты и два «Сказания») и русские архивные документы. Одним из ценных преимуществ ойратских материалов является то, что они, отражая интересы и идеологию феодалов Джунгарии, вместе с тем вполне независимы от посторонних, китайских или русских, влияний.. Что же касается русских архивных документов, то они как это будет видно из дальнейшего, в ряде случаев существенно дополняют и уточняют показания монгольских, в том числе и ойратских, источников.

1. ВНУТРЕННЯЯ И ВНЕШНЯЯ ПОЛИТИКА БАТУР-ХУНТАЙДЖИ

Общее положение ойратского общества к середине 30-х годов XVII в., когда к власти пришел Батур-хунтайджи, по сравнению с концом XVI — началом XVII в. заметно улучшилось. Ему уже не угрожали противники с запада и юга, где еще так недавно располагались владения могущественного Могулистана. Их место заняли многочисленные ханства, бекства и султанства, непрерывно враждовавшие и воевавшие друг с другом, причем борющиеся стороны, как и раньше, не останавливались перед приглашением на помощь ойратских владетельных князей с их войсками. Вмешательство последних имело своим результатом лишь дальнейшее ослабление Турфана, Кашгара, Хотана, Яркенда и других мусульманских владений Восточного Туркестана. Источники часто приводят случаи, когда те или иные ойратские владетельные князья оказывались «на службе» у какого-либо мусульманского правителя, боровшегося против другого такого же правителя, и, наоборот, когда отдельные мусульманские правители состояли на такой же «службе» у того или иного ойратского владетельного князя, боровшегося против своих соперников. Следует вместе с тем отметить, что в источниках XVII в. почти не упоминаются случаи нападений восточнотуркестанских ханов и султанов на ойратские владения.

Существенно изменились и взаимоотношения между ойратскими и казахскими феодалами. Если в конце XVI — начале XVII в. относительно объединенному казахскому государству противостояли разъединенные, малосильные ойратские княжества, терпевшие поражения на полях сражений, то в дальнейшем соотношение сил стало меняться в пользу ойратских ханов и князей. Это объясняется постепенным объединением ойратских владений под властью Хара-Хулы, ослаблением ханской власти преемников Тевеккеля и распадом Казахстана на ряд самостоятельных владений.

Ослабела угроза и со стороны Алтын-ханов, хотя представители этой династии еще долго оставались главными противниками ойратских феодалов в Восточной Монголии. Соотношение сил здесь клонилось не в пользу державы Алтын-ханов, хотя в 30-х годах XVII в. они еще удерживали в своих руках значительную территорию к западу от Монгольского Алтая, которая до 80-х годов XVI в. принадлежала ойратским феодалам. Об этом свидетельствует рассказ одного из русских послов, направленных тобольскими воеводами летом 1640 г. к Батур-хунтайджи. По словам этого посла, «поставил де он, контайша, на мунгальской границе в урочище в Кибоксарах городок каменной и заводит пашню и хочет в том городке жити». Указанное урочище (его правильное наименование Кобук Саур), признававшееся, как видим, самим Батур-хунтайджи границей между Восточной Монголией и его собственными владениями, находится южнее реки Черный Иртыш, между озерами Зайсан и Улюнгур, несколько к югу от них.

В целом внешнеполитическое положение Джунгарского ханства ко времени воцарения Батур-хунтайджи было довольно устойчивым.

Гораздо более сложной была обстановка внутри ханства. Откочевка на Волгу большинства торгоутов и части дэрбэтов уменьшила численность ойратского населения Западной Монголии, по данным источников, примерно на 50 тыс. семейств, что составляло, предполагая среднюю семью в 4 человека, не менее 200 тыс. человек. Откочевка в Кукунор хошоутов, начавшаяся вскоре после прихода к власти Батур-хунтайджи, еще больше сократила население ханства. Есть основания полагать, что не менее 300 тысяч человек покинули родные кочевья и переселились в степи Поволжья и Кукунора. Это не могло, конечно, не ослабить молодое, еще только складывавшееся ойратское феодальное государство.

Другим не менее важным обстоятельством, определявшим внутреннее положение Джунгарии, было нежелание некоторых местных правителей подчиняться центральной ханской власти, их стремление сохранить или восстановить утрачиваемые феодальные вольности.

Ко всему сказанному следует добавить нараставшую опасность маньчжурской экспансии. В 1634 г., т. е. почти одновременно с воцарением Батур-хунтайджи, маньчжурские завоеватели сокрушили крупнейшее в южной Монголии Чахарское ханство; вслед за этим началась подготовка к провозглашению императора маньчжуров Абахая владыкой южномонгольских феодалов, что и было осуществлено в 1636 г.

Что же касается Русского государства, то с его стороны Джунгарское ханство встречало известную поддержку, поскольку русские власти, не имея сил проводить в этом районе активную экспансионистскую политику и стремясь в то же время обезопасить пределы России от набегов, были заинтересованы в укреплении ханской власти. Вместе с тем русские власти стремились мирными средствами превратить ойратских князей и правителей в своих подданных, подвластное этим князьям и правителям население — в поставщиков ясака для русской казны, а районы их обитания — в территорию России.

В такой внутренней и внешнеполитической обстановке Батур-хунтайджи начал свою деятельность в качестве правителя ханства. Для его 20-летнего правления характерны не войны, не внешнеполитическая активность, а мероприятия по преимуществу внутреннего характера, направленные к консолидации ханства, к его экономическому и политическому укреплению, к ликвидации междоусобной борьбы с восточномонгольскими владетельными князьями, к объединению сил всей Монголии для отражения нараставшей угрозы со стороны маньчжурских феодалов. Разумеется, что в основе внутренней и внешней политики Батур-хунтайджи лежали классовые интересы ойратских феодалов, заинтересованных в сохранении независимости как главного условия монопольной эксплуатации трудящегося населения ханства.

Крупнейшим событием первых лет правления Батур-хунтайджи был конфликт с правителем хошоутов Туру-Байху (впоследствии — Гуши-хан), младшим братом Байбагас-хана, кочевавшим вместе с другими братьями к западу и югу от Тарбагатайских гор, в долинах Или и Эмели. Источники не говорят о причине этого конфликта и как он развивался. Известно лишь, что между Батур-хунтайджи и Туру-Байху обострились отношения, что привело к вооруженному столкновению, которое, однако, быстро закончилось примирением. Но вскоре после этого Туру-Байху и большинство других хошоутских правителей оставили насиженные места в Тарбагатае и двинулись на юго-восток, к Кукунору, где и образовали самостоятельное хошоутское государство.

Когда это произошло? Монгольские источники не дают прямого ответа; по данным же китайских источников, хошоуты обосновались в Кукуноре между 1636 и 1638 гг., из чего следует, что их откочевка из Джунгарии началась не позже 1635 г.

Батур-хунтайджи стал изыскивать средства вернуть на родину хошоутов или — если бы это оказалось невозможным — хотя бы установить и укрепить с ними тесные дружественные связи и сотрудничество. Источники свидетельствуют, что войска Батура участвовали в тибетской экспедиции Гуши-хана, в результате которой во главе господствующего класса Тибета оказались церковные феодалы желтошапочного толка и хошоутские князья. Батур-хунтайджи породнился с домом хошоутов, выдав свою дочь за сына Байбагас-хана Очирту-тайджи (убедив к тому же последнего вернуться в Джунгарию). В 1639 г. Очирту-тайджи уже принимал у себя, на старых хошоутских кочевьях, вернувшегося из Тибета Зая-Пандиту, проведшего у него зиму 1639/40 г. Очирту-тайджи оставался неизменным другом и союзником Батур-хунтайджи на протяжении всех лет правления последнего. Именно с этого времени, по свидетельству биографии Зая-Пандиты и «Сказания» Габан-Шараба, во главе ойратского чулгана стояло уже не одно лицо, а два, «хоёр тайджи» — чоросский Батур-хунтайджи и хошоутский Очирту, которому впоследствии далай-лама пожаловал титул Очирту-Цецен-хана. Его владения в 40-х годах XVII в. располагались между озерами Зайсан и Балхаш реками Чу, Или и Аягуз, вплоть до гор Юлдуза, где кочевал хойтский Солтон-тайша.

Батур-хунтайджи урегулировал более или менее удовлетворительно свои взаимоотношения не только с хошоутами, но и с Хо-Урлюком и другими торгоутскими правителями, обосновавшимися к тому времени в низовьях Волги. Он породнился с торгоутским домом, женившись на одной из дочерей Хо-Урлюка. Отчетливое отражение примирительной политики Батур-хунтайджи мы находим в материалах посольства тобольского сына боярского Вл. Клепикова, ездившего к нему в 1644 г. В ответ на предложение русской стороны выступить против Хо-Урлюка, действия которого в районе Астрахани беспокоили русских властей, повелитель Джунгарии сказал, что тот ему «не недруг; дочь де его, урлюкова, за ним, контайшею, — на отца де дети коли войною ходят? И чтоб де ты, государь, его, контайшу, пожаловал, велел бы мимо его, контайши, над ним, Урлюком, промышлять, а ему де на Урлюка войною не хаживать. Да и иные де тайши, друзья его, на Урлюка войною не пойдут же».

Политика Батур-хунтайджи давала свои плоды. Торгоутские правители в массе своей платили ему взаимностью. По данным Габан-Шараба, Хо-Урлюк говорил сыновьям, что он был неизменным участником всех ойратских сеймов, что князья ждали его, если он почему-либо запаздывал.

Русские источники свидетельствуют, что в середине 40-х годов XVII в. под влиянием уговоров Батур-хунтайджи и военных поражений торгоутские правители всерьез готовились покинуть Поволжье и вернуться в Джунгарию. Об этом писал в Москву астраханский воевода Б. Репнин, докладывая многочисленные сведения, поступавшие к нему от различных людей в промежутке между октябрем 1645 г. и январем 1646 г. Один из информаторов говорил воеводе: «Зовут де их (калмыков. — И. З.) дальние большие калмыки (ойраты. — И. З.) кочевать к себе на старые свои кочевные места. А как де они пришли кочевать к Волге, и они де только людей перетеряли... А от дальних де, государь, калмыков ближние калмыки приходу на себя не опасаютца, и посол де дальних калмыков лаба (лама. — И. З.) живет у Шункея да у Мамереня тайшей». Другой сообщал: «Слышал де, государь, он от калмыцких людей в розговорех, что калмыцкие все тайши, посоветовав меж себя, хотят кочевать к дальним калмыком, потому, что де, государь, к ним от дальних калмыков присланы послы с угрозою, и велят де дальние калмыки прикочевать им к себе вскоре». Третий докладывал, что «калмыцкие тайши с улусными своими людьми с урочища от реки Сакпары учали кочевать к дальним калмыком с послом их, с лабою... А от калмыцких де, государь, людей в переговорех он слышал, — только б де у них не было от дальних калмыков посла, а из Асторахани б их калмыцкие послы приехали к ним с тем, что твои государевы астораханские люди будут с ними в миру», то бе они не думали о возвращении в Джунгарию. Четвертый и пятый информаторы говорили воеводе: «А дальних де, государь, калмыков посол лаба... жил в калмыцких улусех у Эльденя да у Шункея тайшей. И просят де, государь, дальние калмыки у ближних калмыков себе три тысечи дворов с людьми и з животиною. И Шункей де да Ельден тайши тому дальних калмыков послу лабе говорят, что они три тысечи дворов им дадут». Сообщений подобного рода к русским властям поступало в то время много. Не приходится сомневаться, что они отражали план возвращения «ближних» ойратских владетельных князей на их старые кочевья к «дальним» ойратам, действительно вынашивавшийся правителями и в первую очередь самим Батур-хун тайджи, который направил на Волгу специальных послов с соответствующим заданием. Он, как видим, уже не опасался, что возвращение торгоутов и хошоутов вызовет снова земельную тесноту. Более того, он говорил торгоутским правителям, что, покинув Джунгарию, они потеряли лишь множество людей. Все это можно рассматривать как свидетельство существенного укрепления внешнеполитического положения ханства, которому были уже не так опасны вооруженные столкновения с соседями, и улучшения внутреннего положения в связи с тем, что степи всей Джунгарии к этому времени вновь стали пастбищной территорией ойратских владений. Но планы возвращения торгоутских князей остались нереализованными по причинам, о которых мы скажем ниже.

Батур-хунтайджи старался возможно крепче привязать к себе дэрбэтов Далай-тайши. Судя по всему, сближение между ними происходило не без трудностей. В начале 1636 г. Батур-хунтайджи весьма осторожно высказывался о своем влиянии на правителя дэрбэтов. Когда русский посол Томила Петров по поручению тобольского воеводы требовал, чтобы ойратские власти разыскали и вернули на родину русских людей, захваченных в плен дэрбэтскими и другими князьями, Батур-хунтайджи ответил, что «он о том полону пошлет к Куйше и к Талай-тайше говорить послов своих. Да и сам он Куйше и Талай-тайше, где с ними съедетца, о том полону и о службе говорити учнет... А будет де Куйша и Талай-тайши его, контайши, не послушают, тарского и тюменского полону не отдадут... и ему де уняти их не уметь, только де от него, контайши, з государевыми людьми войны не будет». Однако советы Батур-хунтайджи, видимо, оказали соответствующее влияние на Далая, ибо последний вскоре прислал в Тобольск своих послов со всякого рода объяснениями и заверениями. Посланцы заявили, что «Талай и Куйша тайши с ними, с контайшею в свойстве и в дружбе». По данным русских источников, Далай-тайша умер в 1637 или 1638 г., сохраняя свою лояльность к Батур-хунтайджи и сотрудничая с ним.

Одним из наиболее важных событий времени правления Батур-хунтайджи был съезд ханов и князей Халхи, Кукунора, Джунгарии и Поволжья, состоявшийся в начале сентября 1640 г. в Тарбагатае, на территории Джунгарского ханства. На этот съезд прибыли 44 виднейших деятеля феодальной Монголии. Халха была представлена Дзасакту-ханом Субуди и Тушету-ханом Гомбо; престарелый Цецен-хан Шолой прислал вместо себя двух сыновей; были и другие халхаские князья. Из Кукунора прибыл Гуши-хан с несколькими сыновьями и родственниками. С Волги приехал Хо-Урлюк с сыновьями. Большая группа князей представляла собственно Джунгарское ханство. В работах съезда участвовали и церковные феодалы. Не было лишь представителей южномонгольских феодалов, но они в это время уже были формальной фактически подданными маньчжурских императоров.

Известные нам монгольские (в том числе ойратские) и русские источники содержат мало сведений о том, как готовился Джунгарский съезд и как проходила его работа. Возможно, что тибетские источники богаче сведениями, но они исторической науке еще недоступны. Монгольские летописи XVII—XIX вв., равно как и китайские источники, а также оба ойратских «Сказания» даже не упоминают о съезде. Биография Зая-Пандиты лишь однажды и весьма лаконично говорит, что в году дракона(1640) собрался съезд хошунов (т.е. Халхи) и четырех ойратов, на котором присутствовали Дзасакту-хан, «хоёр тайджи» (ойратские Очирту-Цецен-хан и Батур-хунтайджи) и другие. Вот все, что мы можем почерпнуть из упомянутых выше источников. Но если мы не знаем подробностей съезда, то известно, что он закончился утверждением целого ряда правил, называемых в литературе «Монголо-ойратскими законами 1640 г. (Цааджин бичиг)». Участники съезда торжественно поклялись свято соблюдать утвержденные правила. Текст монголо-ойратских законов попал в калмыцкое ханство на Волге, где был в XVIII в. обнаружен, переведен на русский язык и опубликован.

Не будет преувеличением сказать, что эти законы представляют собой первоклассный источник, облегчающий понимание как внутренней жизни монгольского общества, так и его тогдашнего внешнеполитического положения. В их основе лежала троякая цель: урегулировать внутренние взаимоотношения феодалов и исключить возможность междоусобной борьбы; обеспечить объединение сил и взаимною помощь в борьбе против возможной внешней опасности; укрепить феодальные порядки и власть Ханов и князей над трудящимися.

Первые статьи «Цааджин бичиг» посвящены обеспечению внутреннего мира в Монголии. Ими устанавливалось, что в случае нападения одного из правителей на какое-либо крупное монгольское владение все остальные «монголы (т. е. халхасы. — И. З.) и ойраты должны соединиться» и наказать нарушителя мира, конфисковав все его имущество и скот; одну половину конфискованного надо отдать потерпевшим от нападения, а другую половину, разделив пополам, раздать ойратским и монгольским (халхаским) правителям. В случае нападения на небольшое владение виновный должен был уплатить штраф — «сто панцирей, сто верблюдов и тысячу лошадей», а все захваченное нарушителями имущество должно быть возвращено или возмещено потерпевшим. Различие в санкциях за нападения на крупное и мелкое владение объясняется, видимо, тем, что в первом случае законодатели усматривали опасность возникновения серьезной междоусобной войны, способной потрясти страну, а во втором — только конфликт местного значения.

Особое место в «Цааджин бичиг» занимали меры борьбы против внешней опасности. Смертная казнь угрожала тем, кто, узнав о неприятельском вторжении, не сделает всего необходимого для широкого оповещения о возникшей опасности. «Кто увидит или услышит о неприятеле и не сообщит, того, изгнавши с потомками потомков, убить, разорить». Смертной казни подлежали также лица, не явившиеся по вызову на место сбора для участия в походе, равно как и те, кто не оказал князьям, находившимся в опасности, помощи в бою. Важно отметить, что законодатели, утверждавшие «Цааджин бичиг», сочли возможным карать смертью лишь за эти три вида нарушений. Все остальные проступки и преступления рассматривались ими как менее тяжкие, не требовавшие столь сурового возмездия. За трусость в бою следовало виновного нарядить в женское платье и предать осмеянию. Подлежали различным наказаниям и те, кто во время сражений кидался за добычей, нарушив порядок. Доблесть и мужество, проявленные в боях, поощрялись и награждались.

Ряд законов предусматривал необходимость урегулирования старых споров и взаимных претензий, постоянно таивших в себе возможность вооруженных конфликтов и междоусобных войн. Съезд решил аннулировать и предать забвению взаимные претензии, возникшие до 1628 г. «Баргуты, батуты и хойты, — говорит «Цааджин бичиг», — находящиеся с года огня-змеи (1617) до года земли-дракона (1628) у монголов (т. е. у халхаских правителей. — И. З.), должны оставаться во владении монголов, а находящиеся у ойратов — во владении ойратов. Впредь все перебегающие семейства должны быть выдаваемы друг другу без задержки. Нарушающие подлежат штрафу в размере 20 лошадей и двух верблюдов за каждого задержанного перебежчика... Если к кому придут перебежчики, отнять у них половину имущества, а самих возвратить... Кто из князей, приютивших беглых, откажется их выдать, того оштрафовать».

Нет сомнения в том, что в основе этих законов лежало стремление ликвидировать халхаско-ойратские противоречия. В этом смысле указанные законы можно рассматривать как своеобразный мирный договор, подводящий итог прошлым халхаско-ойратским войнам. Его авторы проявили заинтересованность в аннулировании старых споров и взаимных претензий, расчистив таким образом почву для новых, добрососедских и даже союзнических отношений между феодалами Халхи и Джунгарии.

Заметное место в «Цааджин бичиг» занимают статьи, посвященные ламаистской церкви. Они узаконивали ламаизм как официальную государственную религию всей Монголии, всех ее ханств и княжеств; они объявляли войну шаманизму и шаманам, поощряя в то же время переход аратов в ламы. Давно уже сложившийся фактически союз ламаистской церкви и монгольских феодалов получил в монголо-ойратских законах 1640 г. очерёдное юридическое оформление.

Значительная часть этих законов была прямо и непосредственно направлена на укрепление крепостнического строя и власти феодалов над трудящимися. Ими предусматривалось суровое наказание за самовольные откочевки аратов от их феодальных владык, за несвоевременное выполнение установленных поборов и повинностей, за неподчинение распоряжениям князей и чиновников, за нанесение им оскорблений, за кражу у них скота и т. п. «Кто оскорбит главного князя, — гласит текст закона, — того разорить; кто оскорбит чиновников князей или табунанов (табунан — зять хана или князя. — И. З.), с того взять один девяток (9 голов скота. — И. З.); кто ударит, с того взять 5 девятков. Кто оскорбит малых князей или табунанов, с того взять пять (5 голов скота И. З.)… Человек, перешедший от другого владельца, возвращается в место своего прежнего жительства... Если будет перерыв в продовольствии главных князей (т. е. в поставках продуктовой ренты. — И. З.), то с виновного взять 9 девятков; если будет перерыв в продовольствии для чиновных людей или табунанов, то взять один девяток; если будет перерыв в продовольствии малых князей и табунанов, то взять лошадь». Законы разрешали применять телесные наказания за нарушения аратами воли их господ, причем не считалось преступлением забить наказываемого до смерти — повинные в его смерти не привлекались к ответственности: «Кто из чиновных князей и табунанов, сановников (управителей), из малых князей и табунанов, дэмчиев и шуленг побьет кого-либо ради [исполнения] распоряжений, приказаний и законов государя, то в этом вины нет; если кто после побоев и умрет, то и тогда в вину не ставить».

«Цааджин бичиг» охватывал широкий круг важных вопросов внутренней жизни монгольского общества и его внешнеполитического положения. Его статьи убедительно свидетельствуют о стремлении ханов и князей укрепить феодальный строй Монголии, объединить ее на началах своеобразной федерации ханств и княжеств, связанных общими классовыми интересами их правителей и узами взаимной помощи для борьбы против общих внешних врагов.

"Источники не говорят о том, кто был инициатором созыва Джунгарского съезда, кто разрабатывал статьи «Цааджин бичиг», как шло их обсуждение и т. д. Нельзя поэтому считать вполне доказанным бытующее в литературе утверждение, что автором этого документа был Батур-хунтайджи. Но нельзя вместе с тем и Отрицать возможность того, что Батур-хунтайджи играл главную роль этой попытке преодолеть разобщенность и раздробленность страны с целью объединить ее силы для отпора внешним врагам. Для решения этой задачи было избрано не насильственное подчинение местных правителей Центральной ханской власти, как это было при Эсене и Даян-хане, а метод переговоров и соглашений. Нам неизвестно в деталях отношение Батур-хунтайджи к маньчжурской экспансии. Источники, однако, устанавливают, что он до конца жизни не вступал в контакт с завоевателями, несмотря на все их успехи, несмотря на то, что ко времени Джунгарского съезда регулярные сношения с маньчжурскими-императорами уже поддерживали халхаские феодалы, что вскоре после съезда на этот же путь встали правители Кукунора и сам далай-лама. Даже заинтересованность в торговом обмене с Китаем не вынудила Батур-хунтайджи хоть раз вступить в сношения с цинским правительством. Нам представляется несомненным, что мирное и объединительное направления деятельности Джунгарского съезда в основе своей совпадали с характером внешней внутренней политики Батур-хунтайджи, искавшего надежные пути к укреплению феодальных порядков в Монголии и к обеспечению ее политической самостоятельности. Вот почему мы считаем оправданным предположение о руководящей роли Батур-хунтайджи в подготовке текста монголо-ойратских законов и в созыве съезда, утвердившего их. Дополнительным свидетельством в пользу этого предположения служит и тот факт, что съезд проходил не в Халхе, не в Кукуноре, не на Волге, а в центре Джунгарского ханства, в кочевьях Батур-хунтайджи и его друга и союзника хошоутского Очирту-Цецен-хана.

Заслуживает внимание сообщение биографа Зая-Пандиты, что после съезда Зая по приглашению халхаского Дзасакту-хана Субуди поехал в халку. После Цаган Сара год змеи (т.е. в самом начале 1641 г.) выехал Зая Пандита… от Дзасакту-хана он поехал к пригласившему его Туше-хану. Затем он получил приглашение от маха Самади Цецен-хана. Удовлетворив их святым учением, Зая-Пандита сделался ламой трех ханов Семи Хошунов (т.е. Халхи. — И.З.)». Халхатские ханы убеждали Зая-Пандиту остаться на два три года в Халхе, но он не согласился и в 1642 г. вернулся в Джунгарию.

Мы имеем основание предполагать, что Зая-Пандита как гость трех ханов Халхи проводил там линию, принятую на Джунгарском съезде: едва ли можно сомневаться в том, что он, как и Батур-хунтайджй, был противником Цинской династии и отрицательно относился к политике заигрывания с ней. Его биограф сообщает, что через десять лет после съезда, т. е. в 1651 —1652 гг., возвращаясь из своей второй поездки в Тибет, Зая-Пандита имел беседу с правителем Кукурона, сыном и преемником Гуши-хана, Далай-хунтайджи. Последний весьма почтительно отзывался об императоре Цинской династии и советовал Зая-Пандите просить у того содействия в распространении религиозного учения. «Гэгэн, — пишет биограф, — отвечал: «Возможно, что ты прав, но хан высокомерен. По возвращении домой выясню». Впоследствии Зая-Пандита говорил, что он убедился в греховности этого хана» (т. е. императора маньчжуров. — И. З.). Это свидетельство дает нам основание считать, что Зая-Пандита Батур-хунтайджи придерживались одной линии в отношении Цинской династии. Надеемся, что тибетские источники, когда они войдут в научный оборот, внесут в этот вопрос полную ясность. Станет яснее и содержание бесед Зая-Пандиты с высшими иерархами ламаистской церкви во время его поездок в Тибет в 1651 и 1661 гг.

Следует подчеркнуть, что Зая-Пандита активно способствовал претворению в жизнь идей и решений Джунгарского съезда. Его биограф, фиксируя чуть ли не каждый поступок Заи, рисует его бурную деятельность, его непрерывные разъезды как по территории ханства — от одного владельца к другому так и за пределы ханства — в Халху, на Волгу, в Кукунор. Эти поездки имели целью истребление шаманизма, содействие ликвидации то и дело вспыхивавших между феодалами ссор и конфликтов. Усилиями Батур-хунтайджи и Зая-Пандиты Джунгарское ханство, а в нем — ставка Батура стали на короткое время центрами притяжения для всей Монголии, для всех ее ханств и княжеств.

Но умиротворение, наступившее в стране, не было и не могло быть длительным. Оно рушится с середины 40-х годов XVII в., уступая место новой полосе междоусобных конфликтов и битв как внутри Джунгарии, так и в других частях Монголии.

Однако прежде чем перейти к освещению военной и дипломатической истории ханства в 1634—1654 гг., остановимся на некоторых важных и заслуживающих внимания экономических мероприятиях Батур-хунтайджи — развитии земледелия и ремесленного производства, строительстве оседлых поселений городского типа.

В декабре 1638 г. Батур-хунтайджи обратился к тобольскому воеводе П. И. Пронскому через своего посла Уруская с просьбой прислать ему 20 свиней и 10 собачек. Через год, в декабре 1639 г., в Тобольск вернулся казак Абрамов, командированный тобольским воеводой к Батур-хунтайджи. Вместе с Абрамовым прибыли от Батура послы Урускай и Ноедай, которые вновь передали просьбу своего повелителя прислать ему помимо панциря, пищали и свинца «для плоду на завод 10 свиней, да 3 вепря, да петуха, да курицу индейских, да 10 собачек постельных». Абрамову же хунтайджи лично говорил, что эти животные ему необходимы «для тово, что поставил де он, контайша, на мунгальской границе в урочище Кибаксарах (Кобук-Саур. — И. З.) городок каменной и заводит пашню и хочет в том городке жити». Абрамов слышал, будучи в Джунгарии, что в этом городке «живет у него, у контайши, лаба и заводит на контайшу пашню; а пашют де, государь, пашню бухарские люди; сеют пшеницу и просу, и семена де завезены из Бухары; а кон де тайша в том городке еще не живал, кочюет около кочевьем».

Другой русский посол, Лука Неустроев, вернувшись в конце 1641 г. в Тобольск, доложил, что в кочевье хунтайджи он прибыл 5 августа, «а кон де тайши в те поры в улусе не было: был у себя в городе, где у нево хлеб сеют. И жили они в улусе без контайши две недели. И кон де тайша велел им быть к себе в город. А как де они к городу приехали, и кон де тайши стоит у города на лошади у пашни и, увидя их, с лошади сшол и учал их спрашивать про государское многолетное здоровье».

Летом 1642 г. русские власти передали Батур-хунтайджи две курицы и одного петуха индейских, четыре свиньи и два борова, десять собачек малых. В этом же году в Кобук-Сауре хунтайджи принимал еще одного русского посла, Лариона Насонова.

Новые сведения о «городовом строительстве» в Джунгарском ханстве доставил казак Гр. Ильин, ездивший по делам службы к Батуру и в феврале 1644 г. возвратившийся в Тобольск. Он доложил: «А кон де тайша ныне кочюет у своих городов в Кубаке (все тот же Кобук-Саур. — И. З.). А у кон де тайши три города кйрпишных: один белой, а четвертой де город заводит внове. А от города де до города езду по днищу. А в тех де ево городех живут ево, контайшины лабы и пахотные ево люди. А он де, контайша, кочует около тех своих городов».

В том же 1644 г. Батур-хунтайджи отправил письмо русскому царю Михаилу Федоровичу, в котором просил о присылке дополнительно десяти больших кур и пяти малых, семи свиней и трех боровов. В 1645 г. куры, свиньи и боровы были пересланы Батуру.

В конце 1650 г. у хана Джунгарии был из Тобольска послом Вл. Клепиков, который по возвращении доложил, что хунтайджи просил прислать ему «для деревянного дела двух человек плотников, да двух человек каменщиков, да двух человек кузнецов, да для пищального дела двух человек бронников... да 20 свиней, да 5 боровов, 5 петухов, 10 куриц».

Таковы наши сведения о хозяйственной деятельности Батур-хунтайджи. У нас есть все основания считать его инициатором и первым организатором этих новых в Джунгарии видов хозяйственной деятельности. Его преемники на ханском троне, равно как и некоторые подчиненные ему владетельные князья, как мы увидим ниже, в той или иной мере следовали его примеру, развивали земледелие и промыслы или старались их восстановить, если почему-либо эти занятия прекращали свое существование.

Что собой представляли города, которые строил Батур-хунтайджи? Приведенные выше русские архивные документы говорят о том, что первыми жителями, а возможно и строителями городов были ламы. Из этого следует, что Батур строил в первую очередь монастыри. До него в Джунгарии не было стационарных ламаистских монастырей; он положил начало их строительству. Монастырь, построенный из камня или кирпичей, как и всюду в Монголии, становился очагом оседлости. Около него располагалась ставка хана или князя со всеми службами; сюда приезжали купцы, создававшие склады товаров и занимавшиеся торговлей; в окрестностях монастыря-города повелитель Джунгарского ханства вводил хлебопашество. По свидетельству русских источников, Батур-хунтайджи за короткое время создал четыре таких города. Учитывая его стремление получить из России плотников и каменщиков, можно думать, что он предполагал развивать и дальше строительство монастырей-городов.

Чем можно объяснить заботы Батура о хлебопашестве? Источники не дают прямого ответа на этот вопрос. Удовлетворение потребностей ханства в продуктах земледелия за счет собственного производства составляло, как мы увидим дальше, предмет забот почти всех преемников Батур-хунтайджи. Очевидно, развитие собственного земледелия диктовалось серьезными экономическими и политическими соображениями, стремлением ликвидировать зависимость ханства от чужестранных рынков в снабжении земледельческими продуктами, — а в них оно нуждалось всегда. В середине XVII в. положение было в этом отношении особенно тяжелым. Экономические связи Западной Монголии с Китаем оборвались примерно за два столетия до описываемых событий, на пути к рынкам Средней Азии располагались владения казахских феодалов, русская Сибирь в XVII в. не обеспечивала хлебом местного производства даже себя и, конечно, не могла снабжать им население Джунгарии. Лишь мусульманские владения Восточного Туркестана могли взять на себя роль поставщика хлеба для ойратов и их ханства, однако неустойчивость военно-политической обстановки в этом районе делала и этот источник снабжения малонадежным. В таких условиях ханы и князья Монголии не могли не думать о развитии хлебопашества в собственных владениях. И хлебопашество появилось, как только внутреннее и внешнеполитическое положение ханства стало достаточно стабильным. Что касается хлебопашцев, то ими были, по свидетельству источников, не ойраты, а так называемые бухарцы, т. е. выходцы из Восточного Туркестана и Средней Азии, захваченные в плен ойратскими феодалами или добровольно перебежавшие в Джунгарское ханство.

Русский посол Федор Байков, проехавший почти через всю Джунгарию по пути в Китай в 1654 г., в своем статейном списке отметил: «А на той речке Теми-чюрги живут бухарцы — пашенные контайшиных детей». Эти бухарцы обрабатывали землю во владениях детей хунтайджи. В другом месте Байков записал полученные им сведения о городе, построенном Батуром. «А городок, сказывают, глиняной, а в нем две палаты каменные, бурханные, а живут в том городке лабы да пашенные бухарцы».

Но Батур-хунтайджи был не единственным организатором земледелия и строителем городов. Почти одновременно с ним это же стал делать хошоутский князь Аблайтайджи, брат Очирту-Цецен-хана. Федор Байков видел город, построенный Аблаем: «А живет тут калмыцкий лама... А поставлены у того ламы две палаты бурханные Великие, кирпич жженой, а избы у них, в которых живут, глиняные, а хлеба родится у того ламы пшеницы и проса много, а пашут бухарцы».

Таковы наши данные об основных направлениях и результатах внутренней политики главы Джунгарского ханства. Они свидетельствуют об известных успехах, одержанных им на пути умиротворения и объединения всей Северной Монголии как западной, так и восточной ее частей, как ойратов в Кукуноре, так и ойратов на Волге. Ему не удалось вернуть в Джунгарию из Кукунора всех хошоутов, а с Волги — торгоутов, но он добился укрепления сотрудничества со всеми ойратскими владениями независимо от места их расположения.

Основное направление внешнеполитической деятельности Батур-хунтайджи — укрепление связей с Русским государством, с Казахстаном и с владениями восточно-монгольского Алтын-хана Омбо-Эрдени.

Глава Джунгарского ханства придавал большое значение налаживанию добрососедских отношений с Москвой и стремился устранить препятствия к этому. Он весьма ценил проявления доброжелательности со стороны Московского правительства, рассматривая ее вместе с тем как одно из средств укрепления своих позиций внутри ханства. В начале 1644 г. Батур-хунтайджи говорил послу тобольского воеводы казаку Гр. Ильину, что очень дорожит своей дружбой с русским царем, «что он де, контайша, твоею государскою милостью всем колмацким тайшам хвалитца, что де ты, государь, ево, контайшу, своим государевым жалованием жалуешь и держишь ево в своем царском милостивом призрении».

Годы правления Батур-хунтайджи отмечены интенсивным обменом посольствами между русскими властями и Джунгарским ханством. В источниках сохранились достоверные данные о 33 посольствах, причем от самого Батура и лично к нему не менее 19. Есть основания полагать, что в действительности их было гораздо больше.

Какие же дела связывали Джунгарское ханство с Русским государством, какова цель этих посольских разъездов? Главной целью политики хана Джунгарии по отношению к России было использование мощи и влияния последней в интересах укрепления своей власти внутри ханства, а также усиления позиции ханства в отношении его соседей и в первую очередь владетельных князей Халхи. Что касается России, то ее политика ставила своей главной целью обеспечение неприкосновенности русских рубежей и прерогатив русских властей зоне, смежной с владениями Джунгарского ханства. Приведем несколько примеров. Уже упоминавшийся нами Томила Петров, ездивший весной 1636 г. в Джунгарию с требованием прекратить сбор ясака с русских подданных и выдать захваченных ойратскими князьями в плен в Тарском и Тюменском уездах, по возвращении в Тобольск доложил о содержании своих бесед с Батур-хунтайджи. Последний говорил: «Отец ево, Каракула-тайша государю служил, под городы и на уезды и на волости сам войной не ходил и людей своих не посылал. И за то де отцу ево было государево жалованье. А он де, контайша, потому ж государю служит, государевых изменников, барабинских татар... которые к нему приходили сами в улусы своей волею, а не полоном взяты, и которых полоном взял без ево, контайшияа ведома Кула-тайша, — отдал. Да и достальных изменников... сыскав, отдаст, и впредь иных таких в улусы к себе принимать не велит. И у Ямыша озера з государевыми людьми людей своим соль в суды возить и верблюды свои давать велит... А что де было с тех барабинских татар довелось контайше на себя ясаку имать, и ныне де контайша тем ясаком бьет челом государю и вперед с тех барабинских татар ясаку на себя имать не велит». В этом заявлении Батур-хунтайджи весьма определенно демонстрирует свое стремление заслужить благосклонность русского царя; ради этого он готов не только вернуть всех русских подданных, находившихся в плену в его владениях, но и дать рабочую силу, транспортные средства для добычи и отгрузки соли, а также отказаться от сбора ясака с пограничного населения в пользу русской казны.

В 1636 г. Батур-хунтайджи через посредство русского посла Плотникова и своего представителя Кумяна прямо предложил тобольскому воеводе свою военную помощь для отражения возможных набегов на русские города и селения. В ответ тогдашний воевода Темкин-Ростовский поручил своему послу Томиле Петрову похвалить хунтайджи за его желание служить России и со своей стороны пообещать, что «будет ему, контайше, з братьею от кого будет какое утеснение, и он бы о том посылал послов своих в Тоболеск, и по твоему государеву указу учнут к нему твоих государевых ратных людей из городов на помочь посылати и от недругов его также обороняти».

Добиваться милостей русского царя заставляло еще и соперничество с халхаским Алтын-ханом. Об этом убедительно свидетельствует статейный список Василия Старкова, который осенью 1638 г. ехал к Алтын-хану с «государевым жалованьем». В киргизских улусах Старков неожиданно встретил сотню вооруженных ойратов под командованием какого-то молодого тайши, подвластного Батур-хунтайджи. Тайша, отказавшийся назвать свое имя, говорил Старкову: «Государь де жалует Алтын-царя, присылает к нему многое свое государево жалованье... а Алтын де царь чем больши нашего Багатыря-контайши ...Алтын де царь государю чем выслужил, и что добро зделал, и какая от него прибыль? А от нашево от Багатыря-контайши и от иных наших тайш великому государю и прибыль есть: присылает в городы с коньми и с коровами и со всяким скотом, и ваши городы сибирские от нашего калмацкого скота наполняютця и кормятца, и с мяхкими товары приезжаем и со всяким с торгом. И в том от нас государю прибыль». Ойраты угрожали отобрать ценности, которые Старков вез Алтын-хану, но реализовать эти угрозы не попытались. Старков объясняет ойратскую демонстрацию тем, что «им то, черным калмаком (т. е. ойратам. — И. З.), всем за беду, что государево жалованье великое посылаетца к Алтыну-царю, а к ним, к черным калмаком, ни к одному тайше государево жалованье не присылаетца, то им черным калмаком и забедно на Алтына-царя».

Объяснение Старкова не лишено основания. Батур-хунтайджи был действительно уязвлен предпочтением, отдававшимся в те годы Москвой Алтын-хану. Эта тема вновь и вновь возникала в переговорах представителей хунтайджи с русскими властями. В конце 1639 г. Урускай, посол Батура, говорил в Тобольске: «И ты де государь, Алтына-царя жалуешь, послов ево велишь отпущать к себе, ко государю, к Москве, а контайшины де, государь, службы к тебе, ко государю, много, а ты де, государь, ево не пожаловал, не велишь послов ево к себе, государю, к Москве отпустить. А только ты, государь, контайшу пожалуешь, велишь послов ево к себе, ко государю, к Москве отпущать и кон де тайша тебе, государь, учнет служить свыше прежнего». В ответ на это представление Москва отменила наконец свой прежний запрет и разрешила пропускать в столицу послов Батур-хунтайджн.

Но и до этого разрешения, невзирая на обиду, глава Джунгарского ханства продолжал «служить» русскому царю. Еще в 1635 г., вскоре после своего прихода к власти, он приказал владетельному князю Кула-тайше вернуть захваченных им во время набега русских подданных, а также ясачных людей, изменивших царю и откочевавших в Джунгарию, причем «и впредь де государевых изменников контайша в улус к себе приимать не велел»47. В последующие годы Батур-хунтайджи неоднократно заверял русских послов, что его «службы» умножатся, если он увидит «милость» русского царя. Одному из послов, Дружине Кулагину, он в 1639 г. сказал, что «отец ево, Каракула-тайша государю служил много лет, и государева де милость и жалованье к отцу его было многое, и послы де отца его наперед сего у государя на Москве бывали. А ныне де и мугальских послов к государю к Москве пропущают, а ево де контайшиных послов к государю к Москве ис Тобольска не отпускают».

Аналогичные претензии он излагал в 1640 г. русскому послу Абрамову. Через Абрамова хунтайджи просил, «чтоб де ево, контайшу, ты, государь, пожаловал, велел к нему, к контайше, послати своих государевых торговых людей с русскими товары. А он де, контайша, прикажет Кулетайши итти на весну к соляным озерам (к Ямышеву. — И. З.) и то твое государево жалованье велит ему принять у соляных озер и велит у соляных озер тебе, государь, служить, в суды соль возить, а для той воски и под торговых людей в подводы пошлет с ним, с Кулою, 100 верблюдов».

Русские источники позволяют утверждать, что Батур-хунтайджи за все годы своего правления ни разу не выступил враждебно против России. Он строго требовал того же и от всех владетельных князей Джунгарии. Некоторые князья, а также наследники царя Кучума не раз обращались к нему с предложениями о совместных действиях против тех или иных русских городов, но он решительно отклонял такие предложения, добиваясь сохранения мира на границах с Россией.

Из сказанного, однако, не следует, что интересы Русского государства и Джунгарского ханства нигде не сталкивались, что между ними не было противоречий и конфликтов. Основным противоречием, порождавшим постоянные конфликты, был вопрос о подданстве племен и народов, обитавших в пограничной зоне, о том, кто является их сувереном, кто обладает правом собирать с них ясак. Как сказано выше, глава Джунгарского ханства заявил однажды, что готов отказаться от сбора ясака и признать за русским царем исключительное право на этот сбор. Дальнейшие события, однако, доказали, что то был только жест, сделанный Батур-хунтайджи в первый год правления. В последующие годы вопрос о сборе ясака с енисейских киргизов, тувинцев, барабинцев и других обитателей Южной и Западной Сибири ставился послами обеих сторон почти при каждой встрече. В ходе переговоров Батур-хунтайджи предложил этим послам, чтобы обе стороны — Русское государство и Джунгарское ханство — могли беспрепятственно собирать в свою пользу ясак с указанных племен и народов. Так возникла идея двоеданства и двоеподданства, воплотившаяся в реальных отношениях, сложившихся в дальнейшем в этом районе и просуществовавших около ста лет. Автором идеи, как видим, был Батур-хунтайджи, впервые высказавший ее в октябре 1640 г. представителю тобольского воеводы Меныдому-Ремезову. Батур весьма решительно заявил, что «киргизы де ево контайшины ясачные люди... Будет де государь поволит с киргиз и ныне нмать ясак, и государь б де с них ясак имать велел, а он де, контайша, ем-лет с них свой ясак». Тут же он сделал замечание о двойственности русской политики, выразившейся в том, что «ты де, Меньшой, пришел ко мне з государевым жалованьем, с подарками, а з другую де сторону ево контайшиных людей государевы люди идут воевать».

Спустя год послы Батур-хунтайджи жаловались тобольскому воеводе, что тогда же, в 1640 г., весною, «шли к нему, контайше, ево контайшины ясашные люди, киргизы, с ясаком». Томские служилые люди на них напали, захватили одного киргиза и посадили его в томскую тюрьму. Хунтайджи просил принять меры, чтобы подобные случаи не повторялись. В августе 1641 г. Батур-хунтайджи говорил тобольскому послу Неустроеву, что «барабинские де татаровя были государевы ясачные люди и государю изменили и к нему приехали. А он де, контайша, к себе их не звал, и он де, контайша, тех барабинских татар государю отдал, а ему де те татаровя хотели ясак платить Орловым перьем. И он де, контайша, для тово с них ясак и емлет Орловым перьем».

Следует отметить, что вопрос о подданстве и ясаке был в Сибири в описываемое время довольно сложным и запутанным. В течение столетий отношения между обитавшими там племенами и народами регулировались исключительно правом сильного. Поражение на поле боя ставило побежденного в зависимость от победителя, превращало его в так называемого кыштыма, обязанного платить ясак победителю. До конца XVI в. наиболее могущественными в этом районе были феодальные владения енисейских киргизов, в кыштымной зависимости от них находился ряд других, более слабых племен и народов. Образование державы монгольского Алтын-хана и ее экспансия изменили сложившееся соотношение сил; киргизы и их кыштымы стали кыштымами Алтын-хана. Появление новых соседей — Джунгарского ханства и Русского государства — еще более усложнило обстановку, обострив борьбу за обладание ясачными людьми. В качестве примера приведем события, изложенные 22 августа 1644 г. в грамоте Сибирского приказа тобольскому воеводе Г. "С. Куракину. Эта грамота обязывала тобольские власти искать новые волости, «которые нашего ясаку не платят, и тех захребетных людей под нашу царскую высокую руку приводить. А буде которых волостей люди иод нашею царскою высокою рукою быть не похотят и ясаку с себя не дадут», — принудить их к этому силой. Воевода выполнил указание, причем мандуйскйе, тутошские и кезегецкие захребетные люди не захотели быть в российском подданстве и давать ясак. Для того чтобы они подчинились, пришлось применить силу. Вскоре выяснилось, что раньше они платили ясак «на контайшу и на киргиз и иные де землицы с них ясак имали ж».

Не мудрено, что в этих условиях тез и дело возникали споры и взаимные претензии, таившие опасность серьезных конфликтов между сторонами, жаждавшими ясака. Батур-хунтайджи жаловался Вл. Клепикову, что русские отняли у него Керсагальскую волость, издавна поставлявшую ему ясак, и просил волость вернуть.

Приведенных данных, как нам кажется, вполне достаточно для выяснения характера противоречий между Джунгарскнм ханством и Русским государством в вопросео подданстве местных племен и народов и о сборе с них ясака. Хотя эти противоречия и были, как мы видим, довольно серьезны, они в годы правления Батур-хунтайджи не привели к вооруженному конфликту, если не считать таковыми несколько мелких инцидентов чисто местного значения. Разрешение противоречий пошло по линии фактического признания обеими сторонами двоеподданства и двоеданства.

Уступчивость Батур-хунтайджи объясняется, видимо, тем, что он понимал полную невозможность и бесперспективность войны с Россией. Такая война могла не только сокрушить его власть, но и обессилить самое ханство. Русские власти также не были заинтересованы в развязывании войны против ойратов. Об этом весьма красноречиво говорит грамота Сибирского приказа от 20 января 1645 г. Г. С. Куракину, предлагавшая ему отправить к хунтайджи послов, «чтобы ему все неправды ево выговорить, а в большой задор с ним не войти».

Каждая из сторон не только не хотела войны, но не теряла надежды получить военную помощь другой стороны для борьбы против своих противников.

Выше мы уже говорили о предложении, сделанном в 1639 г. Батуром русским властям через Томилу Петрова — направить воинских людей хунтайджи против тех, кто будет совершать набеги на русские города. Это предложение было принято тобольским воеводой Пронским, который в свою очередь пообещал Батуру свою военную помощь, когда тот будет в ней нуждаться. И вот в феврале 1641 г. послы Батура обратились в Тобольск с просьбой: «Чтобы ты, государь, ево, контайшу, пожаловал, как ему, контайше, понадобятца твои государевы ратные люди против ево недругов, велел бы ты, государь, датн ему своих государевых ратных людей тысечю человек с вогненным боем. А кон де тайша против тово тебе, государю, на твоих государевых изменников и нёпослушников твоим государевым ратным людей даст своих ратных люден, сколько ты, государь, укажешь». В конце того же 1641 г. Батур вернулся к этому вопросу в беседе с русским послом Иеустроевым, которого он спросил о судьбе своего предложения. Неустроен ответил, что в Тобольск указания из Москвы еще не поступили. Выслушав этот ответ, Батур сказал: «В том де государская воля, как он, государь, укажет».

В 1644 г. вопрос о военном сотрудничестве возник снова, но на этот раз по инициативе русской стороны. Вл. Клепиков, командированный к Батур-хунтайджи, предложил последнему вернуть перебежавших к нему тарских и тюменских ясачных татар, изменивших русскому царю, обещая за это, что государь будет его «жаловать», от недругов оборонять. Клепиков пытался убедить хунтайджи выступить вместе с русскими ратными людьми против торгоутского Хо-Урлюка, вызвавшего гнев царских властей своими операциями в районе Астрахани, но успеха не имел. С аналогичным предложением русские власти обратились к крупному ойратскому владетельному князю Аблаю, сыну хошоутского Байбагас-хана.

Русские архивные материалы свидетельствуют, что переговоры о военном сотрудничестве между Джунгарским ханством и Россией не привели к положительному результату. Ни одного случая, когда бы русские и ойратские войска выступили совместно в какой-либо операций, нам неизвестно.

Как уже было отмечено, Батур-хунтайджи обижало и раздражало упорное нежелание Москвы допустить его послов в столицу Русского государства. За 20 лет своего правления он лишь дважды имел возможность вести переговоры непосредственно с правительством России в Москве: в 1645 и 1647 гг. В первый раз в Москву были пропущены два ойратских посланника, именуемые в документах Тюна и Сырян. Материалов, освещающих деятельность этого посольства, сохранилось очень мало. Мы знаем лишь, что послы, прибыв в Москву, уже не застали в живых царя Михаила Федоровича и были приняты Алексеем Михайловичем. Их пребывание в Москве было Недолгим и завершилось вручением 16 декабря того же 1645 г. жалованной грамоты русского Царя Батур-хунтайджи. Грамота была составлена в самых общих выражениях и не содержала в себе ничего конкретного: «Из давных лет, — говорилось в грамоте, — калмыцкие тайши со всеми своими калмыцкими улусными людьми были в повеленье и в послушанье, а они, великие государи, их жаловали и берегли... и николи от отца нашего, великого государя, вы отступны не бывали». Отметив, что Михаил Федорович умер и на престол вступил его сын и наследник Алексей Михайлович, авторы грамоты от имени нового царя хвалили хунтайджи за службу, обещая «жаловать» его, «оберегать», давать «повольные и беспошлинные торги», как это было и раньше, при царе Михаиле Федоровиче. Новым было лишь то, что Москва разрешила тобольским воеводам пропускать в столицу России послов Батур-хунтайджи, если он будет настаивать.

Что же касается второго ойратского посольства, то о нем известно лишь, что оно 27 января 1647 г. выехало из Тобольска в Москву, имея в своем составе двух человек, Ноедая и Сыряна. Никаких иных сведений об этом посольстве мы не имеем. Оно было последним. Москва вновь запретила тобольским властям пропускать в столицу послов Батура, предлагая рассматривать и решать возникающие вопросы на месте, в Тобольске, лишь информируя Москву о ходе и результатах переговоров: Такая позиция Москвы, разумеется, не устраивала Батура. В конце 1651 г. он жаловался тобольскому послу И. Байгачеву, что послов Джунгарии Москва принимать не желает. При этом он добавил: «А только де государь не пожалует ево, контайшу, послов ево к себе, государю, к Москве отпустить из Тобольска не велит, и их бы де в Тобольску воеводы не задержали, отпустили их назад в Калмыки к нему, контайше, да и послов бы де к нему, контайше, не присылали».

Среди спорных вопросов, осложнявших русско-ойратские отношения, не было таких, которые были бы связаны с организацией взаимной торговли. Обе стороны были в равной мере заинтересованы в торговом обмене. В качестве иллюстрации приведем следующий эпизод. В июле 1647 г. в Тюмени стало известно, что туда двигается торговый караван с лошадьми, коровами, овцами и т. д., а с караваном идет ойратское посольство в составе 32 ойратов и бухарцев. По указанию Москвы тюменский воевода отказался впустить караван в город и предложил ему идти на Тобольск, где торговля с ойратами была разрешена. Три раза приходили ойратские послы с караванами к Тюмени и каждый раз вынуждены были возвращаться. В четвертый раз, приблизившись к городу, они заявили: «А только де ныне их послов на Тюмень не примут и торгу де им повольного не дадут, и то де знатно, что де без ссоры и без войны не будет». До войны, однако, дело не дошло. В поддержку требований ойратов выступили чуть ли не все слои населения Тюменского уезда. Об этом воевода И. Тургенев в июле 1647 г. писал в Сибирский приказ: «А в нынешнем, государь, во 155 г. били челом тебе, государю... тюменские головы стрелецкой и татарской, и дети боярские, и сотники стрелецкие, и атаманы казачьи, литва и немцы, и черкасы, и конные и пешие казаки, и стрельцы, и юртовские служилые тотаровя, и ямские охотники, и посадцкпелюди, и пашенные и оброчные крестьяне, а мне, холопу твоему, в съезжей избе подавали челобитные за руками не но одно время, чтоб ты, государь, их пожаловал, велел на Тюмень ис калмыцких улусов калмыцких послов с торгом примать и торг им давать с ними повольней против прежнего, чтоб от безлошадства б им не погинуть вконец и твоей бы царской им службы, а пашенным крестьяном пашни, не отбыть». Через полгода «Москва разрешила открыть Тюмень для торговли с ойратами.

Этот эпизод интересен своими типичными чертами, убедительно раскрывающими закономерности, определявшие экономические взаимосвязи оседлых земледельческих и кочевых скотоводческих народов. Наряду со многими другими, ему подобными — о некоторых из них мы уже говорили, о других скажем ниже, — он свидетельствует, что кочевое скотоводство невозможно без налаженного обмена с народами оседлых культур, а при наличии взаимной заинтересованности в налаженном обмене исчезает и экономическая основа для вооруженных конфликтов между кочевниками и оседлыми земледельческими обществами.

Так складывались и развивались отношения между Русским государством и Джунгарским ханством в 1634—1654 гг. В целом их можно характеризовать как отношения мирного соседства и взаимной торговли. Но положение сторон было, конечно, неравным. Батур-хунтайджи гораздо больше нуждался в России, чем Россия в Джунгарском ханстве. Первый пытался опереться на помощь России, чтобы укрепить свою власть в ханстве и превратить его в мощное, объединенное и самостоятельное феодальное государство. Русские же власти хотели главным образом, чтобы Батур-хунтайджи и подвластные ему князья не вторгались в пределы российских владений и не мешали эксплуатировать местное сибирское население в пользу казны и царской бюрократии. Единственным источником конфликтов были вопросы, связанные с подданством нерусского населения Сибири и сбором с него ясака. Но и эти конфликты возникали довольно редко.

Выяснение взаимоотношений Джунгарского ханства и державы Алтын-ханов в рассматриваемое время затрудняется скудостью источников.

Батур-Убаши-Тюмен п своем «Сказании» говорит: «В году гал хул у гуи (огня-мыши, т. е. 1636 г. — И. З.) хан Мухур-Мучжпк (некоторые называют его Мухур-Уизанг. — И. З.), желая уничтожить правление и религию дэрбэн-ойратов п желая самих их взять в плен, прибыл с большим войском, сразился с ойратами, победил их и хотел самый ойратский нутук сделать военной добычей». Но осуществить этот план ему не удалось из-за военной хитрости хойтского правителя Эсельбейн-Сайн-хя, которого поддержали остальные ойратские князья. В результате дэрбэн-ойраты не только освободились от подчинения Мухур-Мучжику, но и его самого взяли в плен. Вскоре, однако, его освободили и отпустили на родину, получив клятвенное обещание, что впредь «монголы не будут наносить вред ойратам».

Об Эсельбейн-Сайн-хя и его хитрости говорит и Габан-Шараб, но в отличие от Батур-Убаши-Тюмена он более лаконичен, не приводит никаких подробностей и даже не датирует описываемого им события, хотя соответствующий раздел его «Сказания» назван: «Как дур-бэн-ойраты освободили свои отоки из монгольского плена».

Все остальные монгольские источники не говорят ни слова об ойратско-халхаском конфликте 1636 г. Тем не менее такой конфликт действительно имел место; о нем кое-что сообщают русские источники.

Весной 1636 г. Батур-хунтайджи говорил Томиле Петрову, что он не может нынче направить людей к оз. Ямышеву для оказания содействия русским в добыче соли, «потому што шли на них (ойратов. — И. З.) мугаль-ские люди войною. И они де все колмацкие тайши идут против мугальскпх людей»67. Весной 1637 г. казачий голова Н. Жадовскнй, посланный тарским воеводой М. М. Темкпным-Ростовским, прибыл в ставку тайши Куйши, но «Куйша-тайша и другие поехали на войну на мунгал осенью 1636 г.»68. Н. Жадовский пробыл в ставкё Куйши более двух месяцев. «И пришла де к ней (к жене Куйши. — И. З.) весть, что Куйшу-тайшу и контайшу мунгальские люди побили, а иных осадили. И она де хочет кочевать к Иртышу и к Ямышу озеру, блюдяся мунгальских людей».

Вот и все, что говорят об этом конфликте русские документы. Показания ойратских и русских источников позволяют считать установленным лишь то, что в 1636 г. между ойратскими феодалами и их восточномонгольскими соседями произошло вооруженное столкновение. Ничего больше мы не знаем. Неизвестно, что именно явилось причиной конфликта, кто из халхаских феодалов в нем участвовал, где произошло сражение и чем оно закончилось. Но отсутствие упоминания о войне в монгольских и ойратских летописях, а также в русских документах дает основание полагать, что конфликт 1636 г. не имел большого значения и серьезных последствий.

Основываясь на показаниях ойратских, монгольских и русских источников, мы можем утверждать другое: после 1636 г. и до самого конца правления Батур-хунтайджи между Халхой и Джунгарским ханством не было ни одного столкновения. Нельзя, конечно, утверждать, что былая вражда уступила в эти годы место дружбе. Напротив, для взаимоотношений Халхи и Джунгарии были характерны прежние недоверие, подозрительность, постоянная настороженность, порождавшие иногда необоснованные слухи о начавшейся между ними войне. Укажем для примера на письмо Алтын-хана русскому царю, написанное в начале весны 1639 г. и врученное адресату ханским послом Мерген-Дегой. Алтын-хан писал Михаилу Федоровичу, что в свое время между ними была договоренность о взаимной военной помощи. «И ныне де, — сообщал Алтын-хан, — на нево хотят приходить колмаки войною, и ему люди надобе, а о кою пору люди надобе, и он для того пришлет». Мы не можем сказать, насколько основательны были сведения Алтын-хана о готовившемся против него походе ойратских феодалов, но достоверно известно, что его опасения не оправдались: ни один из князей Джунгарского ханства против него не выступил. Напротив, в это именно время началась подготовка к созыву всемонгольского съезда владетельных князей, который и состоялся, как известно, в сентябре 1640 г. Тем не менее каждая из сторон ожидала нападения. Напряженность отношений между державой Алтын-хана и Джунгарским ханством отчетливо проявилась в эпизоде, связанном с возвращением в 1639 г. посольства Мерген-Деги из Москвы на родину. Посольство было задержано в Томске воеводой Ромодановским, получившим сведения о появлении ойратских войск в районах, лежавших на пути следования алтын-хановых послов. Опасаясь за сохранность «государева жалованья», предназначенного Алтын-хану, Ромодановский спросил Мерген-Дегу: «И ныне в Томском весть есть, что прошли в Киргизы черных колмаков (ойратов. — И. З.) многие люди, и им без обсылки и не проведав про калмацких людей, и есть ли в Киргизах царя Алтыновы люди, з государевым жалованьем пройти мочно ли?» На это Мерген-Дега ответил: «Будет есть в Киргизах колматцкие люди, и им з государевым жалованьем пройтти немочно, а будет колматцких людей в Киргизах не будет, и им в Киргизы итти мочно, хотя в Киргизах не будет Алтына-царя людей». Пробыв в Томске около трех месяцев в ожидании ухода ойратов из киргизских кочевий, послы Алтын-хана направились домой. Этот эпизод, равно как и приведенное выше обращение Алтын-хана к московскому царю с просьбой о помощи в случае наступления ойратских войск, свидетельствуют об изменившемся в пользу Батур-хунтайджи соотношении сил.

Аналогично развивались отношения между ойратскими и казахскими феодалами. За годы правления Батур-хунтайджи между ними было три вооруженных столкновения: одно — в 30-х годах, другое — в 1643 г. и третье — в 1651 —1652 гг. О первом из них мы знаем очень мало. В историческую литературу указание об ойрато-казахской войне 1635 г. первым ввел автор «Сибирской истории» И. Фишер. Вслед за И. Фишером и ссылаясь на него, об этой войне писали А. Левшин, Н. Бичурин, В. Вельяминов-Зернов, М. Красовский и другие. Но И. Фишер не указывает источника, на основании которого он сделал это сообщение. Известные нам монгольские источники, за исключением (биографии Зая-Пандиты, о войне 1635 г. умалчивают. В русских архивных материалах мы тоже не нашли о ней никаких сведений. Что же касается биографии Зая-Пандиты, то в ней содержится глухое упоминание об ойратском походе 1643 г. против владевшего г. Туркестаном казахского хана Есима. Этому предшествовало пленение ойратами сына Есима Янгира, которому, однако, удалось из плена бежать. Мы не можем пока сказать, когда и при каких обстоятельствах Янгир-султан стал ойратским пленником, но в самом факте его пленения едва ли можно сомневаться.

Русские источники рассказывают, что в сентябре 1640 г. в ставке Батур-хунтайджи находился посол казахского царевича Янгира, дожидавшийся возвращения главы Джунгарского ханства. В своем статейном списке Меньшой-Ремезов писал: «А были у контайши в те поры, как он, Меньшой, отдавал государево жалованье, Ильдентайша Урлюков сын да четверы послы бухарские, Казачьи орды Янгиря-царевича, да Далай-лабы». К сожалению, об этом казахском посольстве Меньшой-Ремезов ничего больше не сообщает, оставляя нас в неведении о цели его приезда, содержании и результатах переговоров с ойратским правителем.

Русские и монгольские источники много и довольно обстоятельно говорят о конфликте 1643 г. и его последствиях. Первым, кто принес весть о нем, был Г. Ильин, в феврале 1644 г. возвратившийся в Тобольск из поездки к Батур-хунтайджи. Он доложил воеводе Куракину: «Как де они пришли х контайше в улусы, и кон де тайши в те поры в улусех не было: ходил де войною з зятем своим с Кочюртою (Очирту-Цецен-хан. — И. З.), да с Абулаем (Аблай — брат Очирту. — И. З.), да с меньшим своим братом с Чокуром тайшами, да с Кою-салтаном (может быть, хойтский Солтон-тайши. — И. З.), да черных мугалов с Алтыновым сыном и с мелкими тайши на Янгира-царевича Казачьи орды, да на Ялантуша, да на алатав-киргизов. А ходило де с ними воинских людей 50 тысяч... И жили де оне в том улусе у контайшиных жон до ево контайшина приезду 4 месяца. А как де тайша с той службы приехал при них после Ильина дни (т. е. после 20 июля. — И. З.)».

Рассказ Г. Ильина свидетельствует о том, что поход против казахов начался зимой 1643 г. и длился до середины лета 1644 г., что в походе участвовали ойратские владетельные князья, образовавшие целую коалицию во главе с Батур-хунтайджи. К этой коалиции примкнул даже сын халхаского Алтын-хана Омбо-Эрдени, в ее распоряжении была значительная армия. Но результаты похода оказались не вполне удовлетворительными для Батура и его союзников. Г. Ильин рассказывает: «Как де он, контайша, ходил на Янгира-царевича и на Ялантуша войною, и взял де он, контайша, две землицы алатай-киргизов да токмаков тысяч з 10. И после де того учинилась весть Янгиру-царевичу. И Янгир де к контайше пошел навстречю с войском, а войска де было с Янгиром 600 человек. И Янгир де, покопав шанцы меж каменей, и в те шанцы посадил 300 человек с вогненным боем, а сам с тремя стами став в прикрытье за камнем. И кон де тайша с воинскими людьми приступал к шанцам и ис шанцов де у контайши побили многих людей. И з другую де сторону на нево ж, контайшу, приходил с воинскими людьми сам Янгир и побил де у контайши на тех дву боях людей тысяч з 10. И в ту ж де пору на тот бой Янгиру-царевичу пришли на помочь Ялантуш, а с ним пришло воинских людей тысяч з 20. И кон де тайша, увидя тех воинских людей, пошел назад, а тех де людей, которых он, контайша, взял у Янгира, увел с собою, И ныне де те землицы за ним же, контайшею. А нынешные де весны контайша хочет итти войною на нево ж, Янгира, и на Ялантуша».

Эта длинная выдержка довольно красочно изображает развитие операции и ход самого сражения. Сведения, сообщаемые Г. Ильиным, находят подтверждение и некоторое дополнение в рассказе посла ойратского Аблая-тайши — Бахтыя, прибывшего в феврале 1644 г. в Тобольск.

Источники ничего не говорят о причинах ойратско-казахской войны 1643—1644 гг. Эта война имела важные последствия для ойратского общества, вызвав новую вспышку междоусобной борьбы. В беседе с воеводой Куракиным посол Аблая Бахтый, подтвердив, что Батур-хунтайджи вернулся из похода против казахов с большим уроном, добавил при этом, что в походе участвовали и «урлюковы люди немногие. А как де он, контайша, пришел ис походу, и тех де урлюковых людей отпустил к Урлюку с аблаевыми да с тайчиновыми тайшей людьми, а с ними де послал лист, чтоб Урлюк-тайша с ним, контайшею, пошел заодно на Талайтайшиных детей да на Кунделеня войной за то, что де Талайтайшины дети и Кунделен с контайшею на Янгира не пошли и ево де, контайшу, выдали. И тех де ево контайшиных послов с листом на дороге, не допустя до Урлгока, Кунделентайша изымал и держит у себя и лист де у них взяли. И ныне де у него, контайши, с Талайтайшиными детьми и с Кунделенем в том стала большая ссора и без войны де у них, чает, не будет». Аблай прислал Бахтыя в Тобольск с заявлением о своей готовности служить русскому царю, «как де служил тебе, великому государю, отец ево Байбагиш-тайша. И ныне де он, Абулай-тайша, с Кунделенем-тайшею готов идти на твою государеву службу на Урлюка-тайшу войною».

Из слов Бахтыя видно, что Батур-хунтайджи удалось достаточно прочно привязать к себе правителя складывавшегося калмыцкого ханства на Волге Хо-Урлюка и обеспечить его участие в общеойратском походе против казахов. Наследники дэрбэтского Далай-тайши, занятые своей борьбой за раздел отцовского наследства, уклонились от участия в этом походе, вызвав гнев Батур-хунтайджи; Хундулен-тайша, брат хошоутского Байбагас-хана, старый противник Батура, также уклонился от участия в походе и занял открыто враждебную по отношению к нему позицию. Что же касается Аблаятайши, племянника Хундулена, то у него были претензии как к собственному брату Очирту-Цецен-хану в связи с разделом наследства их отца Байбагасхана, так и к Батур-хунтайджи, в тесной дружбе и союзе с которым находился Очирту. Старые внутриойратские межфеодальные противоречия, ликвидировать которые было не под силу нч «Цааджин бичиг», ни централизаторским тенденциям власти Батур-хунтайджи, стали прорываться наружу, угрожая взорвать внутренний мир и относительное единство, достигнутые в результате политики Батура.

Сведения, сообщенные Бахтыем в Тобольске, получили подтверждение в докладе Г. Ильина. Находясь в ставке Батур-хунтайджи, Г. Ильин установил, что Батура от Хо-Урлюка отделяет огромное расстояние, равное пяти месяцам езды, что сношения между ними затруднены, ибо «меж де ими кочуют многие тайши, которые с ним во брани: Кунделен-тайши и Талайтайшины дети и Янгир-царевич и Ялантуш... И в нынешнем де во 152 г, (1644 г. — И. З.), пришед не походу, контайша послал к тестю своему к Урлюку-тайше людей своих 40 человек с листом, чтоб де Урлюк-тайша дал ему, контайше, людей своих на помочь и велел бы де людем своим итти на Кунделеня-тайшу войною. А он де, контайша, пойдет з другую сторону на Янгира-царевича и на Ялантуша для того, что де с ним, контайшею, Кунделен-тайша на Янгира и на Ялантуша войною сам не ходил, и людей своих не посылал, и стоит за Янгира, и называет ево названым сыном. И тех де ево контайшиных послов Кунделен-тайша на дороге перенял и лист у них отнял и к Урлюку-тайше их не отпустил». Батур-хунтайджи не знал, что в это время Хо-Урлюка уже не было в живых, что он был убит в боях с черкасами на правобережье Волги.

Батур-хунтайджи был полон решимости отомстить казахскому Янгиру, равно как и ойратским князьям, Хундулену и другим, уклонившимся от участия в походе. Документы свидетельствуют об организованной им закупке оружия и предметов военного снаряжения в Кузнецком уезде, куда он направил своих представителей, которые «у государевых ясачных людей покупают куяки (род кольчуги. — И. З.), и шеломы, и стрелы, и копья и всякое железо». Он послал также своих людей к киргизам, «а велел просить у киргиз на себя ясаку и лошадей, потому что у него лошади на боях побиты».

Источники не дают ясного ответа, состоялось ли намеченное Батуром-хунтайджи на весну 1645 г. новое выступление против казахского Янгира. Учитывая, что в это именно время заканчивалась подготовка к активным операциям против группировки Хундулена-тайши, можно думать, что это выступление не состоялось, что оно было отложено. По данным биографии Зая-Пандиты, очередная ойратско-казахская война имела место 1652 г., причем в этой войне отличился 17-летний сын Очирту-Цецен-хана Галдама, который в единоборстве поразил Янгира.

Таковы свидетельства источников об ойратско-казахских отношениях в годы правления, Батур-хунтайджи. Несмотря на их скудность, они все же позволяют судить о дальнейшем изменении соотношения сил в пользу ойратского государства.

Что же касается внутриойратской усобицы, то она, возникнув в 1646 г., сразу приняла довольно острую форму и тянулась несколько лет. Автор биографии Зая-Пандиты рассказывает, что весной 1646 г. Хундулен-тайша выступил против двух дэрбэн-ойратских тайджи (чоросского Батур-хунтайджи и хошоутского Очирту-Цецен-хана). Собрав войска, он прибыл в район Хара-Тала при р. Хуху-усун. Туда же прибыли и войска «хоёр тайджи», перевалившие через гору Боро-ходжир. Сражение произошло в местности Ухарлик. На стороне хошоутского Хундулен-тайши выступали и сыновья дэрбэтского Далай-тайши. В сражение втягивались все новые участники. Бой закончился поражением Хундулена и его союзников. На обратном пути Хундулен был встречен Зая-Пандитой, возвращавшимся от торгутских князей с р. Урал.

Узнав о происшедшем, Зая вызвался примирить противников. Зимой 1647 г. состоялось свидание Хундулена с Очирту Цецен-ханом и Батур-хунтайджи, не принесшее, однако, результатов.

По свидетельству Габан-Шараба и Батур-Убаши-Тюмена, Хундулен-тайша в конце 40-х годов ездил на богомолье в Тибет, посетив по дороге своего брата Туру-Байху (Гуши-хана), которому говорил: «Не возбуждай зависти к богатству во мне, обедневшем, не возбуждай тщеславия во мне, потерявшем уважение».

Борьба между Батур-хунтайджи и Хундулен-тайшой оставила известный след и в русских источниках. О ней в своем статейном списке говорил тобольский посол Данила Аршинский, ездивший по разным пограничным делам к Батур-хунтайджи, к которому прибыл в конце мая 1646 г. Аршинский отметил, что незадолго до его приезда между Батуром и Хундуленом было сражение «и убил контайша у Кунделеня 250 человек, а у контайши Кунделен убил 20 человек, да за тем боем меж собя помирилися». Показания источников свидетельствуют, что глава ханства и его союзник Очирту-Цецен-хан принимали меры к восстановлению мира и внутреннего единства в ханстве. Ф. Иванов и Б. Якшагулов, ездившие в конце 1648 г. к брату Хундулена Эрдэни-хунтайджи и пробывшие в его ставке на Иргизе семь месяцев, по возвращении в Тобольск рассказывали, что «Ирдени-контайша с урлюковыми людьми и с контайшею, Каракулиным сыном, меж собою воюютца. А при них де... приезжали к нему в улус для миру Кунделен да Доен-Онбо тайши с своими людьми и иные многие тайши, чтоб ево, Ирденю-контайшю, с урлюковыми людьми и с контайшею каракулиным помирить. И Ирдени де контайша миритца не хочет. И Кунделен де и Доен-Анбо тайши [с] своими людьми и иные тайши, которые с ними на миру были, поехали от Ирдени-контайши для того же миру к урлюковым людем в улус». Но мира не получилось. Возвращаясь в Тобольск, Иванов и Якшагулов узнали, что «Ирдений контайша урлюковых людей с их кочевий збил и стал на тех кочевьях сам он, Ирденя, своим кочевьем».

Конфликты и открытые вооруженные действия на путях, связывавших кочевья ойратских князей на Волге с территорией Джунгарского ханства, оказались главными причинами, сорвавшими план возвращения ойратов с Волги в Джунгарию. Габан-Шараб рассказывает, что в 1632 г. ставка правителя торгоутов Дайчина впервые расположилась на Волге. «Прошло 14 лет. Вспомнив клятву, данную дэрбэн-ойратам, стали возвращаться на родину к своим ойратам». Его слова подтверждают приведенные выше показания русских источников о готовившейся в 1646 г. откочевке ойратских владетельных князей с Волги обратно в Джунгарию. Но туда они не дошли. Слишком уж длинной и трудной оказалась дорога для ослабленных военными неудачами преемников Хо-Урлкжа. Они должны были собственными силами пробивать путь к владениям Батур-хунтайджи, преодолевая сопротивление враждебных группировок Аблая, Хундулена и пр. Однако Батур-хунтайджи, видимо, до конца своих дней не переставал думать о возвращении ойратских князей с берегов Волги. Об этом свидетельствует рассказ уфимского толмача В. Киржатцкого астраханскому воеводе Пронскому о беседе с правителем торгоутов Мончаком в 1653 г. «Слышел он, — говорил Киржатцкий, — от самово Мончака-тайши и от ево улусных людей, что де в нынешнее вешнее время с отцом ево, Мончаковым, з Дайчином-тайшею будут к ним дальние калмыцкие люди Батыр-контайша Каракулин со многими своими калмыцкими воинскими людьми. А в какову пору они придут и куды их поход будет, того не ведомо».

Смерть Батур-хунтайджи и последовавшая за ней новая междоусобица ойратских феодалов заставили, по-видимому, отказаться от планов возвращения ойратов с Волги в Джунгарию. Об особой близости между джунгарским ханом и торгоутскими правителями на Волге свидетельствует тот факт, что правнук Хо-Урлюка, впоследствии Аюка-хан, с младенчества жил и воспитывался при ставке Батур-хунтайджи и лишь после смерти последнего в возрасте 12 лет был доставлен на Волгу.

Наши источники приводят и некоторые сведения о положении ойратских народных масс в годы правления Батур-хунтайджи. Эти сведения заслуживают серьезного внимания, отражая наличие классовых противоречий в ойратском обществе. Документы свидетельствуют, что в 1644 г. в Джунгарском ханстве был голод, вынудивший владетельных князей разрешить трудящимся временно откочевать в русские пределы. Об этом доложили тарскому воеводе братья Костелецкие, ездившие в Барабинскую, Чуйскую и Теренинскую волости для сбора ясака и видевшие «в Теренинской волости контайшиных ясачных людей з женами и з детьми 9 изб, живут с нашими с теренинскими ясачными людьми вместе. А прислал де их контайша в Теренинскую волость кормитца, потому что у него, у контайши, голод. Да иные де многие контай-шины люди от Теренинской и от Барабинской волостей кочюют неподалеку, в полуднище и во днище и в дву днищах, во многих в розных местех изб по ш[ес]тидесяти и больши, и ясак де с них, с теренинских и з барабинских ясачных людей на контайшу емлют».

По приказанию Москвы местные сибирские власти приняли меры к выдворению из русских пределов подданных Батур-хунтайджи, направив к ним и к хану Джунгарии послов с соответствующими предложениями. В конце июля казак Плотников и один из Костелецких, ездившие в степь, вернулись в г. Тару, где доложили, что на прежних местах они ойратов не обнаружили, но, возвращаясь назад, «в Барабинской де, государь, волости наехали они контайшина дворового человека Бугачка з женами и з детьми. И они де ево спрашивали, по контайшину ли велению живет он в твоей государеве в Барабинской волости или самовольством. И говорили ему, чтоб он из Барабинской волости ехал на свою землю. И им де, Гарасиму и Федьке, тот контайшин человек Бугачка сказал, — живет де он в Барабе собою, кормитца, а не по контайшину веленью, а обиды де он и тесноты твоим государевым Барабинским ясачным людем никоторые не чинит». Опрошенные Костелецким и Плотниковым местные русские обитатели подтвердили, что Бугачка действительно живет мирно и никого не обижает.

Как выясняется из дальнейшего, подобные случаи не были единичными актами, выражавшими недовольство одиночек, — они свидетельствуют о недовольстве народных масс, страдавших от гнета феодальной эксплуатации и бесконечных войн, приносивших семьям трудящихся лишь разорение и смерть. Подавление этого недовольства растянулось на ряд лет, о чем свидетельствует доклад в Москву томского воеводы О. И. Щербатого, представленный летом 1647 г. Он писал, что еще в 1644 г. в русских ясачных волостях появились «беглые черные колмаки (т. е. ойраты в отличие от «белых» или «выезжих» калмыков, обитателей Алтайских гор. — И. З.) розных тайш и в их урочищах обжились». Русские власти потребовали, чтобы эти «черные колмаки» покинули пределы России. «И те, государь, черные колмаки ево государева указу не послушали и с ево, государевой земли, а из их займища (русских ясачных людей. — И. З.) не пошли». Вслед за этим Щербатой высказывает предположения о возможной концентрации ойратских и других беглых людей, вследствие чего может возникнуть опасность для интересов российского престола. «А будет, государь, к тем беглым черным колмаком учнут такие ж беглые черные колмаки или иных каких земель воры приставать... или будет учнут бегать к тем же вором чатцких и томских мурз и тотар киштымы, и их умножится, чтоб де, государь, от тех воров твоему государеву Томскому городу дурна какова не дождаться и твоею б государевою многою землею не завладели».

В этих условиях томские власти решили применить против ойратских перебежчиков силу оружия. Захваченные в плен беглые ойратские труженики показали: «Бывали де они Талайтайшины да Урлюковы, и от них де, тайш, збежали, и бегая от них, жили на твоей государеве земле, на Барабинской и на Теренинской и на Черных водах 5 лет». Томский воевода пытался выяснить, на что перебежчики надеялись, принимая бой с русскими ратными людьми. Пленные отвечали: «Как де пришел Петр Сабанский с ратными людьми, и они де в том перед тобою, государем, виноваты, вышед из юрт и по них из луков стреляли, а надежи де у них ни на ково не было».

Интересно отметить, что в борьбе против ойратских трудящихся русские власти выступали в союзе с ойратскими феодалами. Щербатой сообщал: «А после де твоих государевых ратных людей ходил войною контайшин двоюродной брат Кула на тех же схожих людей, на дербетов, и их побили, и ясырь, и лошади, и коровы, и всякой скот поймали. А после де тово, государь, Кулы ходил на тех же на достальных схожих колматцких людей войною контайшй человек князец Мачик и тех де достальных схожих колматцких людей, дербетев, побил, и улус весь в полон поймал, и лошади, и коровы отогнал». В заключение своего доклада Щербатой писал: «А те де колмаки беглые Талай-тайшины да Урлюковы... А в прежних де годех у Талай-тайши и у Урлюка с контайшею бывала меж ими война. И от той де войны те черные колмаки розбежались и жили на твоих государевых... землях лет с 6 и больши».

Так раскрывается драматическая история жизни и борьбы ойратских трудящихся, страдавших от феодальных поборов и повинностей, становившихся невыносимыми в военные годы. Не выдержав тяжелых условий жизни, ойратские труженики покинули своих феодальных владык и бежали во владения русского царя, наивно полагая, что здесь они будут избавлены от феодальных войн и эксплуатации, получат возможность мирно трудиться. Не надеясь ни на чью помощь, они вступили в неравный бой с русскими ратными людьми, по воле царской администрации выдворявшими их из русской земли. Вслед за этим араты несколько раз подвергались атакам войск ойратских феодалов и были в конце концов разгромлены.

2. ДЖУНГАРСКОЕ ХАНСТВО В 50—60-х годах XVII в.

Автор биографии Зая-Пандиты пишет: «Зимою 1653 года скончался Батур-хунтайджи». Для участия в погребальной церемонии в ставку джунгарского хана прибыл Зая-Пандита, совершивший все положенные ритуалом религиозные обряды над умершим.

Мы не знаем, что происходило внутри Джунгарского ханства в первые два года после смерти Батур-хунтайджи. Ни один из известных нам источников ничего не говорит о событиях 1655 и 1656 гг. Мы можем лишь предполагать, что смерть главы ханства непосредственно и в первую очередь отразилась на прочности центральной власти, фактически находившейся в руках князей Чоросского дома, усилив центробежные силы в среде владетельных князей Джунгарии, и ее кыштымов. Мы можем судить об этом по русским архивным документам, говорящим о затяжной войне белых калмыков с ойратскими князьями, о длительном, почти десятилетнем отсутствии дипломатических связей русских властей с преемником Батур-хунтайджи, носителем центральной ханской власти, об участившихся набегах отдельных ойратских князей на владения России и т. д.

В марте 1657 г. в Тобольск прибыли послы от вдовы Батур-хунтайджи Дарибанчи, от ее детей Ончона и Цзотба-батура, от Очирту-тайджи и Аблай-тайджи, от хойтского Солтона-тайджи, от Галдамы и Малая. Послы просили направить их в Москву. Через некоторое время тобольский воевода А. И. Буйносов-Ростовский докладывал Сибирскому приказу о прибытии к нему новых послов от Очирту-тайджи и его сына Галдамы, а также «от Аблая и от сына ево Аюки, от Ирки, от Тархана, от Йшкепа, от Алдара, от Малая, от Даена с сыном, от Зорокту, от Даши таиши... от всекого тайши по два человека и зимуют в Тобольску для своих торговых промыслов». Как видим, среди множества князей, приславших своих представителей в Тобольск, нет Сенге, наследника и преемника Батур-хунтайджи. Следует учесть, что вдова Батура, Дарибанчи, не была родной матерью Сенге; ее родными сыновьями были Ончон и Цзотба-батур. Непосредственный контакт путем обмена посольствами между Сенге и русскими властями был впервые установлен лишь в 1664 г.

Все это говорит, по-видимому, о расколе семьи Батур-хунтайджи на враждующие группировки; их борьба началась немедленно после смерти хана и не прекращалась в течение всех лет правления Сенге. О ней обстоятельно рассказывают ойратские источники. «Батур-хунтайджи, — пишет в своем «Сказании» Габан-Шараб, — разделил свой улус на две части. Одну он отдал одному сыну, вторую прочим восьми сыновьям». Батур-Убаши-Тюмен в свою очередь говорит: «Батур-хунтайджи разделил своих подвластных на две равные части, одну половину отдал одному сыну (Сенге), а другую половину прочим восьми сыновьям своим (Галдан был десятый сын)». Наши источники не объясняют причин такого неравного раздела наследства, тем более странного, что Сенге даже не был старшим сыном умершего главы ханства. Но каковы бы ни были эти причины, многочисленные братья Сенге считали себя несправедливо обойденными. Естественно поэтому, что они только выжидали удобного момента, чтобы попытаться силой перераспределить отцовское наследство соответственно эгоистическим интересам каждого. Так в дополнение к старым возник новый очаг опасных междоусобных конфликтов, на этот раз в доме чоросских владетельных князей. В своем развитии новые конфликты тесно переплелись с давнишним — между сыновьями хошоутского Байбагас-хана, Очирту и Аблаем, о чем мы говорили раньше, Борьба между различными группировками ойратских князей за передел феодальных владений составила одну из важных сторон внутренней истории Джунгарского ханства в 50—60-х годах XVII в.

Автор биографии Зая-Пандиты, закончив подробное описание похорон Батур-хунтайджи зимой 1653/54 г. и, пропустив 1655 и 1656 гг. сразу же переходит к рассказу о том, как к лету 1657 г. владение Чоросского дома разделилось два крыла, образовавших два враждебных лагеря, — на правое, или южное (барун-гар), и левое, или северное (дзун-гар). В северный лагерь входили старшие братья Сенге (Цецен-тайджи, Цзотба-батур и другие), недовольные разделом наследства и преимущественным положением их младшего брата, к которому по наследству перешел и отцовский пост «первенствующего члена» ойратского чулгана; в южный лагерь входили сторонники Сенге.

Братья Сенге развернули активную деятельность, стремясь привлечь на свою сторону возможно больше владетельных князей. К ним, в противовес своему брату Очирту, вставшему на защиту Сенге, примкнул хошоутовский Аблай-тайджи. Такое размежевание между Аблаем и Очирту не было случайностью. Враждуя в течение многих лет из-за раздела отцовского наследства, каждый из них считал друзей и союзников брата своими врагами. Выше мы отмечали дружбу и союз, установившиеся между Очирту-тайджи и Батур-хунтайджи. После смерти Батура Очирту перенес их на Сенге, ставшего мужем его дочери. Этого оказалось достаточным, чтобы Аблай-тайджи, брат Очирту, примкнул к лагерю противников Сенге. Так конфликт внутри Чоросского дома начал перерастать в общеойратскую междоусобную борьбу.

Летом 1657 г. войска враждующих лагерей сошлись для битвы на берегах р. Эмель. Но кровопролитие было на этот раз предотвращено вмешательством двоюродных братьев, сыновей Очирту и Аблая — Галдамы и Цагана, которые были связаны узами многолетней тесной дружбы. Они прибыли к месту сражения со своими дружинами, потребовав прекращения войны и заключения мира. Усилия братьев увенчались успехом. Мир был восстановлен. В результате этого Сенге остался владельцем доставшейся ему по наследству южной половины чоросского владения и «первенствующим членом» ойратского княжеского чулгана, деля этот пост, как и его отец, с хошоутским Очирту-тайджи.

Есть основание полагать, что Сенге пользовался поддержкой и Зая-Пандиты, который, как пишет его биограф, полюбил Сенге еще тогда, когда тот сватался к дочери Очирту. Он почитал Сенге, как, «великого нойона», как преданного сына ламаистской церкви и как родственника.

Несмотря на все это, положение Сенге было весьма непрочным и борьба против него была еще далеко не закончена. Пользуясь ослаблением центральной власти в Джунгарском ханстве, от него начали отделяться кыштымы. Первыми на путь борьбы против кыштымной зависимости встали белые калмыки, правитель которых Кока Абаков говорил тобольскому представителю Д. Вяткину летом 1658 г.: «Ныне де он, Кока, завоевался с черными калмыками и з братьями своими». Кока возил Вяткина с собой, и тот 26 июля 1658 г. был свидетелем сражения, в результате которого «черные калмыки белых калмыков ево, Кокиных, улусных людей многих побили и разогнали». По всем данным, это сражение было далеко не первым между белыми и черными калмыками и тем более не последним. Об этом свидетельствует доклад томского воеводы в Посольский приказ от 14 сентября 1659 г., сообщавший о прибытии в Томск послов Коки Абакова, который просил защитить белых калмыков от ойратских князей. «И мы, холопи твои, — писали авторы отписки, — без твоего государева указу, в Белые Калмыки... ратных людей послать не смели потому, что ныне у нево, Коки, ссора с черными калмыки, и чтоб с ними ссоры не учинить. А посланцы, государь, ево перед нами, холопи твоими, словесно говорили, что он, Кока, с теми недрузьями своими, с черными калмыки, хочет управливатца. А у черных, государь, калмыков улусы великие, а по се число от них твоим государевым людей дурна никаково не бывало».

Правители белых калмыков были не единственными, кто взялся за оружие против домогательств ойратских князей. В 1661 г. татарское население Тарского уезда выступило с оружием в руках против дэрбэтского князя Ишкепа, вторгшегося в их пределы, и нанесло ему поражение. Тогда на татар пошел один из братьев Сенге Ончон, но и тот был разбит, причем сам Ончон едва спасся бегством в сопровождении шести оставшихся в живых воинов.

Наиболее тесные и регулярные связи с русскими властями в эти первые после смерти Батур-хунтайджи годы поддерживал лишь хошоутский Аблай-тайджи, владение которого лежало на тогдашних путях из России в Китай.

Он оказал гостеприимство и ряд услуг первому официальному русскому послу в Китай Ф. Байкову, благодаря чему пользовался в России некоторыми преимуществами по сравнению с другими ойратскими князьями. Его послы время от времени пропускались в Москву. В январе 1662 г. посол Аблая Ирки-мулла был принят в Посольском приказе в Москве, где сообщил, что владение Аблая находится в шести неделях езды от г. Тара, что в его распоряжении имеется 40 тыс., а в распоряжении его брата Очирту — 60 тыс. войска, что «была де у Облая-тайши ссора з братом Сейкулом-тайшею за отзывные улусные люди, только де ныне они живут в миру». В мае 1662 г. он получил для Аблая жалованную грамоту царя Алексея Михайловича.

Ирки-мулла правильно указал место обычных кочевьев аблаевых улусных людей, но основательно преувеличил численность войск своего повелителя, равно как и его брата Очирту. Что же касается сообщения о ссоре Аблая с братом Сейкулом, то оно, несомненно, является недоразумением. У Аблая, как известно, был всего один брат — Очирту, с которым он действительно годом раньше воевал. Кое-какие сведения об этой войне мы находим у Габан-Шараба в его «Сказании»; в биографии Зая-Пандиты о ней также имеются прямые указания. В разделе, посвященном действиям, противоречащим добрым ойратским обычаям, Габан-Шараб записал: «Цецен-хан и Аблай, родные братья, сражались друг с Другом». Зая-Пандита прилагал много усилий, чтобы примирить хошоутских правителей, как, впрочем, и других владетельных князей Джунгарии. Он проявлял большую активность, непрерывно разъезжая по стране, выступая в роли посредника и стараясь предотвратить вооружённые столкновения. Летом 1656 г. он жил в ставке Аблая, где в его присутствии состоялась встреча Аблая, сына Очирту — Галдамы и торгоутскога Дайчина, сына Хо-Урлюка. От Аблая Зая поехал к торгоутам, от торгоутов летом 1658 г. он прибыл к хошоутскому Очирту, весной 1659 г. оказался в ставке дэрбэтского владетельного князя Гомбо, летом 1660 г. присутствовал на чулгане хошоутских и чоросских князей, а осенью того же года с его участием состоялось непродолжительное свидание между хошоутскими Очирту и Аблаем.

Было бы, конечно, ошибкой предполагать, что примирительная деятельность была единственной целью бесконечных разъездов Зая-Пандиты. Его биограф рассказывает, что в 1647 г. Очирту-тайджи спросил Заю: «По какой причине вы всюду езлите?». На что тот ответил: «Первой причиной является распространение святого учения, второй — собирание даров и пожертвований с целью отблагодарить Далай-ламскую, казну, оказывавшую мне великие милости в годы моего учения». Действительно, разъезжая по ойратским владениям, Зая проповедовал ламаизм, искоренял шаманизм, организовывал обучение грамоте на основе составленного им нового алфавита, переводил сам и поручал грамотным ламам переводы канонической литературы с тибетского на монгольский язык и, наконец, собирал в огромных количествах дары и пожертвования скотом, драгоценными металлами и другими ценностями. И тем не менее, если Джунгарское ханство после смерти Батур-хунтайджи не развалилось совершенно в результате всеобщей войны феодальных правителей друг против друга, то этим оно в немалой степени обязано личным усилиям и влиянию Зая-Пандиты.

Однако попытки Зая-Пандиты примирить Очирту и Аблая не имели успеха. Война стала неизбежной. Зимой 1660 г. Очирту-Цецен-хан с 30-тысячным войском выступил в поход против своего брата, находившегося в долине р. Аягуз. Зая-Пандита и другие деятели церкви попытались еще раз убедить Очирту воздержаться от войны. «Склоняюсь перед вашими советами, — сказал Очирту, — пусть Аблай приедет на свидание». Но Аблай на примирение не пошел. И тогда в первом летнем месяце года быка (1661) на берегу р. Эмель войска двух братьев вступили в бой. Армия Аблая насчитывала тоже 30 тыс. воинов: на его стороне, кроме того, воевали его двоюродные братья, дети хошоутского Хундулен-тайши.

Но и к Очирту подошло подкрепление в лице чоросского Сенге и хойтского Солтон-тайджи. Равенство сил обусловило затяжной характер операций. Очирту-Цецен-хан построил укрепленный лагерь. В конце концов Аблай, преследуемый войсками брата, стал отходить. При переходе через перевал Хамар-Дабан его группировка понесла крупные потери; вынужденный перейти к обороне, Аблай начал отступать к построенному им на Иртыше городу-монастырю, известному в русских документах под названием Аблай-хит и торжественно освященному Зая-Пандитой в 1657 г. В этом городе Аблай был осажден армией противника, державшей его в осаде около полутора месяцев. Осажденные терпели большой урон от болезней, косивших людей и скот. Мать Аблая (она же мачеха Очирту) Сайхан-Чжу, выйдя из осажденного города, направилась к Очирту и стала его убеждать мириться с Аблаем. В результате ее посредничества состоялось новое свидание враждовавших братьев, после чего в лагере победителей начались длительные совещания, на которых обсуждался вопрос о том, что делать с Аблаем. В конце концов, преодолев разногласия, решили вернуть ему в нетронутом виде все его владения, все захваченное у него имущество и всех пленных. Так закончилась война Очирту-Цецен-хана и Аблай-тайджи, которую, видимо, и имел в виду посол последнего Ирки-мулла в разговоре с чинами Посольского приказа в Москве в начале 1662 г.

Важно отметить зафиксированное источником отношение ойратских народных масс к этой войне. Не имея возможности влиять на политику своих правителей, трудящиеся ойраты с тем большей радостью встречали окончание войны и возвращение к мирной жизни. Так было и в данном случае. Армия Аблай-тайджи и население осажденного Аблай-хита с восторгом встретили весть об окончании войны. Биограф Зая-Пандиты пишет: «Во время свидания Аблая с Цецен-ханом Галдама с 4—5 человеками поехал, в осажденный монастырь. Так как многие простые люди перенесли много страданий, то приезд Галдамы без войска был для них счастьем. Все радовались, говоря: «Взошло солнце веселья!».

Прошло восемь лет после смерти Батур-хунтайджи. Эти годы были, как мы видели, заполнены борьбой двух главных группировок ойратских феодалов за власть — группировки чоросского Сенге, прямо поддержанного хошоутским Очирту-тайджи и косвенно Зая-Пандитой, и группировки старших братьев Сенге, поддержанных хошоутским Аблай-тайджи. В результате побед, одержанных на полях сражений, положение Сенге к середине 60-х годов окрепло. Пришло время восстановить нормальные отношения с Русским государством, так как посольские отношения с начала 50-х годов фактически прервались. За это десятилетие в города Сибири лишь изредка приходили посланцы того или иного местного ойратского владетельного князя, а из сибирских городов посылались ответные посольства, имевшие весьма ограниченное, чисто местное значение. Обмен послами со ставкой хана Джунгарии полностью прекратился.

И вот осенью 1664 г. в Томск прибыл сначала купеческий караван, а затем и послы от Сенге, от его дяди Чохура-убаши и от «кутухты». Как выясняется из документов, этим «кутухтой» был не кто иной, как младший брат Сенге Галдан, впоследствии вошедший в историю под именем Галдан-Бошокту-хана. Русские архивные материалы позволяют установить, что Галдан родился в 1645 г. и в детстве был посвящен в духовное звание, почему, вероятно, и стал именоваться «кутухтой». Таким образом, имя Галдана впервые стало известно в России в 1664 г., когда ему было около 20 лет.

Указанное ойратское посольство во главе с Ирка-Чечень-Янзаном, как его именуют русские документы, по поручению пославших его правителей просило о возобновлении посольского обмена и о разрешении ойратам торговать в Томске. В ответ на посольство томский воевода И. Бутурлин направил к хану Джунгарии Сенге, к Чохуру и к «кутухте» сына боярского Василия Бубенного.

Бубенной прибыл к Сенге в июне 1665 г. Сенге ему сказал: «В прежных де в давних летех при отце ево, контайше, воры, изо многих орд собрався, воевали государевых ясашных людей Тарскова уезду боробинцов». Отец Сенге выслал тогда из своих улусов всех барабинцев, «а после де отца своего, контайши, ныне владею всеми улусы я, Сенге; и отъехали де от голоду в Томский город кыштымы ево, Сенгины, ясашные колмыки Кокина улусу телеуты и ныне де живут в Томском, а царского величества воеводы тех кыштымов моих не выдают и посланцов моих к великим государем к Москве не отпущают, а хотя де великие государи тех моих кыштымов, ясашных людей, и не велят отдать, и я де, Сенга, теми людьми не буду скуден».

Из слов Сенге следует, что именно его Батур-хунтайджи оставил главой Джунгарского ханства и что сомнения, высказывавшиеся по этому поводу А. Позднеевым и другими исследователями, являются неосновательными. Из слов Сенге можно также сделать вывод, что он и раньше отправлял своих послов в Томск, однако в русских источниках никаких сведений о них не обнаружено. Деловая часть заявления Сенге была посвящена вопросу о кыштымах; с этого времени и до самого конца правления Сенге вопрос о кыштымах стоял в центре русско-ойратских отношений, приобретая временами исключительно острый характер.

На обратном пути в Томск В. Бубенной по распоряжению Сенге был задержан и целый год не мог вернуться на родину. В июне 1666 г. он вновь был принят ханом Джунгарии. Сенге объяснил задержку русского посла полученными в предыдущем году сведениями, будто войска халхаского Алтын-хана Лубсан-тайджи совместно с отрядом русских войск идут походом против Джунгарского ханства. Сведения эти, однако, не подтвердились, и В. Бубенному было разрешено возвратиться домой.

Тем временем летом 1665 г. в Томск прибыло новое посольство от Сенге, Чохура и чохуровых детей. Часть этого посольства была в Москву пропущена, а другая — отправлена обратно в сопровождении русского посла В. Литосова. В ноябре В. Литосов прибыл в улус Чохура, но дома его не застал; Чохур уехал в Тибет, поручив управление улусом своим сыновьям Баахану и Цагану. В апреле 1666 г. Литосов добрался до ставки Сенге. «Стоит ево улус, — докладывал В. Литосов, — промеж высокими горами на речке Кусутан на урочище Джаир Шера Моудун». Литосову Сенге сказал: «В прежних годех были под царьскою высокою рукою калмыцкие тайши — дед мой Карагула и отец мой Баатырь-контайши и от великого государя с Москвы было присылано к ним государьское жалованье большое. А после де отца моего Баатырь-контайши от великого государя ко мне, Сеньге, ни ис которых государевых городов послы не бывали». В присутствии Литосова Сенге послал строгий приказ правителям белых калмыков Коке и Мачику, требуя от них прекращения набегов на русские владения.

Летом 1666 г. от Сенге, Чохура и Галдана в Томск прибыло третье посольство, с которым вернулся и В. Бубенной. Это посольство во главе с Урянкой было отправлено в Москву.

Очередным русским послом в Джунгарию был Павел Кульвинский, отправленный осенью 1666 г. к Сенге, Чохуру и сыну последнего Баахан-Манжи с царскими грамотами, жалованием и дарами. Сын Чохура Цаган, приняв у себя Кульвинского, сказал ему, что отец еще не вернулся из Тибета, «а Сенга-тайша и брат ево Баахан Манжи из улусов своих пошли воевать мугальского царя Лоджана и велели им дожидатца». Сенге вернулся с этой войны лишь летом 1667 г. В июле того же года он принял русского посла, вручившего грамоту царя Алексея Михайловича и подарки. Кульвинский был отпущен домой, а с ним Сенге отправил в Россию новое посольство.

Война с Алтын-ханом, центральное событие 1667 г., была вместе с тем и последней войной между ним и Сенге. Решительная победа, одержанная правителем ханства, подвела окончательный итог вековой борьбе этих двух групп монгольских феодалов. Держава, созданная на северо-западе Халхи знаменитым Шолоем-убаши-хунтайджи, в результате поражения 1667 г. фактически перестала существовать, а династия Алтын-ханов сошла с исторической сцены.

Монгольские источники об этой войне не упоминают, но показания русских документов не оставляют места сомнениям не только в достоверности самого факта войны, но и дают достаточный материал для суждения о вызвавших ее причинах. Они позволяют сделать вывод, что в основе войны лежала борьба за обладание кыштымами и за сбор ясака. Известно, что Алтын-ханы в XVII в. не раз силой оружия принуждали киргизских князей к подчинению и к ясачной повинности, не встречая при этом противодействия ойратских феодалов. В 1667 г. третий представитель династии Алтын-ханов — Лубсан-тайджи в очередной раз вторгся в киргизские кочевья с целью закрепить кыштымную зависимость киргизов и собрать с них ясак. Получив сведения об этом, Сенге, сам претендовавший на господство над киргизами, обрушился на Алтын-хана и разгромил его.

Финал этой драмы разыгрался на глазах П. Кульвинского, который в своем статейном списке записал: «Июня в 12 день Сенга-тайша с мугальской службы в свой улус приехал, а с собою Сенга привез мугальского царя Лоджана, детей ево — трех сынов: один лет в 20, а другой лет 15, а третей лет 10, а сестру Лоджанову за себя взял, а самому Лоджану-царю Сенга велел руку правую по завить отсечь, и собачья мяса Лоджану велел в рот класть и отдал ево, Лоджана, с двема женами олгонотцкому царю. Да он же, Сенга, привез с собою мугальского полону добрых ближних людей и кыштымов з женами и з детьми тысячи з две. И Сенга-тайши лутчих людей скотом наделил и велел жить подле себя, а держать в береженьи».

Приведенная нами выдержка из статейного списка Кульвинского интересна не только фактическими данными, подчеркивающими значение победы ойратских феодалов над их старинным, когда-то таким грозным противником, но и фактами, иллюстрирующими отношения классового союза между феодалами той и другой стороны. Только классовым родством и общностью классовых интересов можно объяснить наделение побежденных «лутчих людей» скотом, приближение их к персоне повелителя ханства и разрешение находиться при ханской ставке. В этих фактах можно заметить осуществление принципов, непрерывно провозглашавшихся всеми известными нам чулганами монгольских князей, обязывавших поддерживать и крепить союз и сотрудничество между людьми «одинаковой кости», т. е. феодалами.

Победа Сенге толкнула его на путь активных наступательных операций с целью восстановления господства ойратских феодалов и над теми их бывшими кыштымами, которые в свое время перешли в подданство русского царя и платили ясак русской казне. Для реализации этих планов Сенге оставил в Киргизии отряд своих войск, насчитывавший 4—5 тыс. воинов, под командованием дяди Сенге Даньдзина и двоюродного брата Баахана.

О том, как развивались события, мы можем судить по челобитной красноярских служилых людей на имя царя Алексея Михайловича и по словам самого Сенге. Красноярские челобитчики писали: «И в нынешнем, государи, во 175 (1665) г. пришли калмыцкие многие воинские люди Сенга-тайша на Киргискую землю для мугальсково Алтынова сына Лоджана-сайн-контайши. И они, колмацкие люди... Лоджана развоевали. И прислал калмацкой Сенга-тайша в Красноярской острог посланцов своих к воеводе... и говорили они о киргиских и о тубинских людях, чтоб их отпустить на свои урочища и из аманатов и ясак бы де с себя... Сенге-тайше попрежнему дали... что де преж Красноярсково острогу с качинцов и с аринцов отцу ево, Батуру-контайше, давали. И воевода Алексей Сумароков в том им во всем отказал... Да они ж, калмацкие посланцы, говорили, — не отпустишь де киргиз и тубинцов на свои урочища, и калмацкой де Сенга-тайша, конечно, пошлет под Красноярской острог калмацких и киргиских многих воинских людей войною». И действительно, в мае 1667 г. войска Сенге осадили Красноярск, а его окрестности опустошили. Осаждающие кричали осажденным: «Отдайте де нам всех киргиских людей и из аманатов выпустите, и мы де воевать не станем, а буде не отдадите киргиз и из аманатов не отпустите, и мы де от Красноярского острогу, не взяв, не отойдем».

Так обстояло дело в освещении красноярцев. Иную оценку событиям давал сам правитель Джунгарского ханства, подробно изложивший ее в разговоре с русским послом В. Былиным в начале апреля 1668 г. Следует отметить, что хан Джунгарии принял русского посла весьма холодно и решительно отказался выполнить ставшие уже традиционными требования этикета, выражавшие уважение к русскому царю. Излагая претензии русской стороны, В. Былин говорил о походе Сенге в Киргизию, где его люди грабили многих русских ясачных людей Томского уезда, отнимали у них скот и собирали с них ясак; о том, что Сенге, покинув киргизскую землю, оставил в ней свои войска, которым приказал идти войной на Красноярск; о том, что эти войска нападали на качинцев и аринцев, разграбили их скот и имущество, побили многих красноярских служилых русских людей, а некоторых из них взяли в плен; о том, что позднее от Сенге и Чохура приходили в Томск послы, которые требовали выдачи белых калмыков «и грозили они, посланцы, войною приходить под Томской и под Кузнецкой. И посланцы ваши, Сенгины и Чохуровы, были на Москве двожды, а великим государем о выезжих белых колмыков не бивали челом, и о том в Томской великих государей указу не было».

На это Сенге ответил: «Томсково уезду никаких государевых ясашных людей люди мои не воевали... посылал де я на Красной Яр послов своих к воеводе, что живет под Красным Яром деда и отца моево есашные люди, и воевода де в том на меня не посердился, что велел я с них есаку просить против прежнево, как они деду и отцу моему давали. И есак и посла моево воевода посадил в тюрьму. И посол де мой сидел три дни в тюрьме. И я де как пошел ис Киргиской земли назад, а людей своих послал с аринцов и с качинцов есак збирать силою, и как де люди мои пришли под Красноярской острог, и воевода де выслал служилых людей, и ночью служилыя люди на мои люди напустили и почали людей моих побивать и колоть. И люди мои поборонились. И великие бы государи велели бы сыскать в руских людех от ково задор учинился, а я де в своих людех стану сыскивать».

Сенге категорически отрицал, что поручал когда-либо своим послам давать за него шерть (присягать) на верную службу и подданство русскому царю. «То де руские люди, — говорил он, — затевают сами, которые преж сево приходили ко мне в послах». Он проявил большую заинтересованность в возвращении ему белых калмыков, заявляя при этом: «Ведаю де я то, что государь по моих телеутов войны не посылал и силою их не взел, збежали они от меня сами, и их бы в Томском и в Кузнецком не велел бы, великий государь, держать и за них своим государевым людем приставать, а я де сам их под Томским и под Кузнецким острогом возьму... а будет де пристанут великово государя люди за тех калмыков — и на меня б не жаловались».

В. Былин предупредил Сенге о возможных тяжелых последствиях такой политики. На это Сенге ответил: «Уж де я шестова посла посылаю к великому государю о телеутах своих, и будет де великий государь не выдаст телеутов моих, и я де буду воевать Томской и Кузнецкой острог, чтоб на меня не жаловались».

В заключение Сенге сообщил В. Былину, что отправляет еще одного посла, Ярему Тарсухая, которого просит пропустить в Москву для переговоров с царем по вопросу о телеутах. Если ему и на этот раз их не выдадут «и впредь бы государева гнева на меня не было, и я де сам стану их доставать, и пойду пот Томской и под Кузнецкой острог войною».

Так объяснял Сенге события 1667 г., так формулировал он свое отношение к вопросу о кыштымах и сборе ясака. Больше всего поражает при этом тон его разговора с посланцем, говорившим от имени русского царя. Таким тоном до Сенге не говорил ни один правитель, ни один владетельный князь Монголии. Чем объясняется такая позиция? Причинами этого являются не только сокрушительный разгром Алтын-хана Лубсан-тайджи, но и несомненное укрепление в ханстве самого Сенге.

В этой связи представляет определенный интерес разговор В. Былина с братом Сенге — «кутухтой» Галданом. 6 апреля 1668 г. Галдан пригласил Былина к себе и, узнав от него содержание речей Сенге, сказал: «Мы де, кутухты и лабы, не воинския люди. Во своей Калматцкой земле да усоветана де у нас о том, у всех кутухт и у лаб, чтоб ни в коих землях наши калматцкие люди и тайши с великим государем войны не подымали, а к великим де государем за наши телеуты выезжия стоять нечево». Но Сенге, как мы видим, не был согласен с мнением своего брата. В ханской ставке В. Былину рассказывали: «Как де наш Сенга-тайши пришел в свою землю, взял Лоджана-царя, и розослал послов своих ко всем тойшам колматцким с похвалою своею и под Астрохань к Урлюка-тайши детем и призывал к себе, чтоб им ити с ним вместе подо все великих государей городы сибирский. И ему де, Сенге, многия люди на токое дело потокнули, а Урлюкая-тайши дети прислали к нему, Сенге, послов своих и велели говорить, что де ты затеваешь не дело, с великим государем хочешь воеватца, что де тебе в поле травы не выкосить и лесу не вырубить, то де тебе у великих государей людей не вывоевать, а притчею де великий государи велят по Иртишу и по Обе-реке свое великих государей городы поставить, а самаму де тебе где будет деватца».

Сообщение В. Былина, по-видимому, правильно отражает борьбу мнений и настроений в среде ойратских феодалов в описываемые годы; нельзя также отказать в дальновидности и в реалистическом понимании обстановки тем, кто здесь назван «урлюкаевыми детьми».

Былин вернулся в Томск в июле 1668 г. С ним действительно прибыл посол от Сенге с письмом на имя царя. Посол заявил воеводе Вельяминову, что прислан за выезжими белыми калмыками. «Будет де государь ис Томсково выезжих белых калмыков не отпустят, и Сенга де тайша под Томской и под Кузнетцкой острог будет войною, а учнет де под Томским городом стоять три годы».

Можно было ожидать, что после столь категорических и решительных заявлений правитель Джунгарского ханства, не получив удовлетворения своих требований, перейдет от слов к делу и начет войну против русских владений в Сибири. Не для этой ли цели оставил он в районах, прилегающих к реке Кемчик, отряды под командованием Даньдзина и Баахана, остававшиеся там до конца жизни Сенге? Но война тем не менее не началась. Мы не знаем причин, помешавших Сенге реализовать свои угрозы. После посольства В. Былина в русско-джунгарских посольских сношениях наступил двухлетний перерыв. Если за четырехлетие с 1664 по 1668 г. было 4 крупных русских посольства к Сенгё, то после В. Былина к хану никого не посылали до 1670 г. Этим в известной мере объясняется отсутствие в источниках сведений о событиях, имевших место в указанные годы. Но как бы то ни было, несомненно, что Сенге не рискнул начать военные действия против России, что никакой войны в смежных с Джунгарией районах Сибири не происходило. Более того, казак Скибин, командированный из Тобольска в начале 1670 г. для вручения Сенге царского жалования, по возвращении доложил, что хан Джунгарии принял у него это жалование «чесно», т. е. с соблюдением всех требований этикета. Сенге только просил Скибина, чтобы ему вернули шесть подданных, бежавших в пределы России, угрожая в противном случае задержать Сеиткула Аблина, когда тот будет возвращаться из Китая, и повторив свои угрозы пойти войной под Томск, Красноярск и Кузнецк. Вместе со Скибиным в Тобольск прибыли послы от Сенге, от Чохура и от сына последнего. Осенью 1670 г. эти послы были направлены в Москву.

Источники небогаты сведениями об экономическом положении Джунгарского ханства в годы правления Сенге, о его торговых связях с соседними странами. От Сеиткула Аблина, вернувшегося в 1672 г. из Китая, мы узнаем, что в улусе Чохура, дяди Сенге, стали заниматься земледелием. К сожалению, Аблин не говорит ни о площади обрабатывавшихся земель, ни о хлебопашцах. Можно полагать, что и у Чохур-тайши земледелие основывалось на труде крестьян, переселенных или добровольно переселившихся из земледельческих областей Восточного Туркестана, Средней Азии и России. Во всяком случае появление земледелия в улусе Чохура позволяет думать, что эта отрасль сельского хозяйства по сравнению с временем правления Батур-хунтайджи не сократилась, а продолжала расширяться.

Что касается торговых связей Джунгарского ханства, то вполне устойчивыми они были в эти годы только с Россией. Можно без преувеличения сказать, что ойратское население Джунгарии и его хозяйство в рассматриваемое время уже не могли существовать и развиваться без торгового обмена с Русским государством. Каждый случай более или менее длительного перерыва торговли между русскими и ойратскими людьми болезненно отражался на положении обеих сторон, причем в большей степени на положении обитателей Джунгарского ханства, создавая условия для всякого рода политических осложнений. В этом отношении характерен эпизод, имевший место в августе 1672 г. в районе оз. Ямышева, куда из Тобольска прибыла экспедиция за солью во главе с письменным головою Львом Поскочиным. Как выяснилось, ойраты прибыли сюда раньше и ожидали прибытия русских, чтобы начать торговый обмен. «И как из займища на степь ратные люди вышли и хановы, собрався, многие люди, конные и пешие, с ружьем и с копьи, и с луками, и с пищальми дорогу заняли и ратных людей к соли пропустить и соли дать не хотели, а говорили, чтоб им дать торг и купить б у них всякие товары по их цене». Лев Поскочин вынужден был подкрепить ушедшую вперёд группу русских ратных людей полусотней человек, а ойратам велел объявить: «Чтоб они ваших, великих государей ратных людей к озеру пропустили без зацепки, а торг им повольней дан будет в то время как ваши великих государей ратные люди на Ямыш-озере соль возьмут и покупать у них товары станут как цена обдержит... И калмыки смирились, по соль пропустили, и с вашими, великих государей, ратными людьми торговали смирно, безо всякие зацепки».

Иной характер имели торговые отношения Джунгарии с мусульманскими ханствами Центральной и Средней Азии. Купечество этих ханств в течение столетий специализировалось на торговле шелком и другими дорогостоящими товарами, производившимися в Китае, в странах Южной и Передней Азии, а также в Европе. Караванную торговлю с Китаем и русской Сибирью мусульманское купечество вело через территорию Джунгарии, снабжая ойратских феодалов своими товарами (главное место среди них занимали предметы роскоши) в обмен на скот и продукты скотоводства, сбывавшиеся купцами в прилегающих к Джунгарии районах Сибири. В конце концов почти вся торговля Джунгарии, особенно ее владетельных князей, оказалась в руках мусульманского купечества, «бухарцев», как их именуют русские архивные документы. Этим объясняется тот факт, что почти каждое ойратское посольство в Россию имело в своем составе одного-двух мусульманских купцов, доверенных лиц джунгарского хана и владетельных князей.

Торговые связи Джунгарского ханства с Китаем в годы правления Сенге оставались по-прежнему случайными. Биограф Зая-Пандиты сообщает, например, что в 1647 г. хошоутский владетельный князь Торгун-Эрдэни-хунтайджи, собираясь поехать в Тибет на поклонение далай-ламе, приказал собрать много скота, часть которого велел отправить на продажу в Китай. Так же поступил в. 1653 г. Очирту-тайджи, который отправил в Китай 10 тыс. лошадей, чтобы на вырученные от их продажи средства совершить поездку в Тибет.

Эти и подобные случаи лишь подчеркивают тот факт, что между Джунгарским ханством и Китаем торговых отношений фактически не было. Более того, можно смело утверждать, что между ними все еще не было никаких отношений. Это обстоятельство заслуживает быть отмеченным, ибо государство ойратов оставалось единственным монгольским владением, которое упорно отказывалось от каких-либо контактов с Цинской династией, пришедшей к власти в Китае.

К концу 60-х годов XVII в. все владетельные князья Халхи имели уже вполне устойчивые связи с цинским правительством, успевшим к этому времени учредить довольно действенный контроль над их внешней и внутренней политикой. В результате халхаские князья постепенно теряли свою политическую самостоятельность. Ойратские владетельные князья Кукунора во главе с Гуши-ханом еще в 40-х годах встали на путь сотрудничества с Цинской династией, которая всеми мерами старалась привлечь их на свою сторону, подкупая вниманием и щедрыми дарами. Даже ламаистская церковь Тибета во главе с самим далай-ламой вместе и одновременно с Гуши-ханом установила контакт с новой династией, очень быстро уяснившей, что дружба и союз с ламами открывают надежный путь к установлению и упрочению господства маньчжурских феодалов во всех ламаистских странах и в первую очередь в Монголии.

В нашу задачу не входит подробное изложение исторических событий в Тибете в середине и второй половине XVII в., сложных взаимоотношений и борьбы различных феодальных группировок, выступавших в религиозной оболочке двух главных сект — желтошапочников и красношапочников. Эти вопросы, равно как и вторжение в Тибет хошоутского Туру-Байху, установившего господство и стране «желтых» во главе с далай-ламой и его министра по делам светского управления дипы, уже получили более или менее обстоятельное освещение в русской и зарубежной литературе.

Отметим лишь, что Цинская династия с самого начала стремилась превратить ламаистскую церковь в орудие завоевания Монголии. Эта политика проводилась представителями династии весьма последовательно на протяжении всей истории завоевания Монголии. Рокхил, основываясь на китайских источниках, сообщает, что далай-лама, приглашенный цинским правительством, в середине 1652 г. прибыл в Ордос и послал императору маньчжуров Чжу Ю-цзиню письмо с предложением прибыть в Куку-Хото или в Датун для встречи его, далай-ламы. Предложение вызвало переполох в правящих кругах Пекина. В результате был издан указ следующего содержания: «В годы правления императора Тайцзуна (1627—1644) Халха (Монголия) не была подчинена. Учитывая, что все тибетцы и монголы повинуются словам своих лам, далай-ламе было послано приглашение. Но император Тайцзун умер прежде, чем его посол доехал до далай-ламы. В дальнейшем, во время регентства принца Юй далай-ламе было послано новое приглашение... сейчас он находится в пути, сопровождаемый свитой в 3000 человек. Мы желали бы выехать за наши границы для его встречи, но опасаемся, что если он прибудет в страну с такой огромной свитой в год, когда у нас плохой урожай (как нынешний год), то народу будет причинен ущерб. С другой стороны, если мы, послав ему приглашение, не поедем его встречать, то он может вернуться с полдороги в Тибет... В результате этого, Халха откажется нам подчиниться». Далее в указе говорилось, что император предложил своим советникам высказать мнение по существу вопроса. Китайские сановники высказались против поездки императора за пограничную линию (т. е. за Великую стену) для встречи далай-ламы, а маньчжурские сановники — за такую поездку, мотивируя свою позицию тем, что «если император лично встретит далай-ламу, халхасы нам подчинятся, что будет иметь очень положительные последствия; но если далай-лама, будучи приглашен, не будет встречен (лично императором), это будет нехорошо».

В этом документе позиция цинского правительства сформулирована с такой предельной ясностью, что едва ли возникает необходимость каких-либо пояснений. Эта позиция может быть сведена к следующим главным пунктам: а) Халха необходима Цинской династии, Халху надо подчинить; б) ламы вообще, далай-лама в особенности, пользуются исключительным влиянием среди монголов; в) чтобы подчинить Халху, а за ней и всю остальную Монголию, надо привлечь на свою сторону ламаистскую церковь и в первую очередь далай-лам.

Но если важность союза с ламаистской церковью понимали государи Цинской Династии, то в не меньшей мере понимали это и их противники. Укажем для примера на У Сань-гуя, который регулярно в течение ряда лет посылал в Лхасу своих представителей с дарами, стремясь использовать влияние церкви в интересах готовившегося им антиманьчжурского восстания. И это ему в известной мере удалось. Лхаса в 70-х и 80-х годах оказывала тайную поддержку чуть ли не каждому антиманьчжурскому выступлению. Это говорит о том, что среди приближенных далай-ламы были не только сторонники, но и противники Цинской династии.

Ойратские источники изобилуют фактами, свидетельствующими, что ламаистская церковь в Джунгарском ханстве пользовалась не меньшими привилегиями и влиянием, чем в ханствах и княжествах Восточной Монголии. Габан-Шараб рассказывает, что после победы Гуши-хана над противниками далай-ламы все ойратские нойоны как крупные, так и мелкие во главе с Гуши-ханом, Хо-Урлюком и его шестью сыновьями, Батур-хунтайджи, Хундулен-тайшой, Аблаем и дэрбэтовским Тойном «признали далай-ламу своим ламой», т. е. объявили себя приверженцами желтошапочников. Тут же было решено предоставить всем вообще тибетцам свободу передвижения по Джунгарии. В дальнейшем было поставлено предавать смертной казни независимо от титула и звания каждого, кто осмелится похитить что-либо у людей из Тибета. У всех слоев ойратского общества непререкаемым авторитетом пользовался Зая-Пандита. Его биограф сообщает, что Зая-Пандита в конце 40-х годов издал постановление, направленное против шаманов и шаманских обрядов, требуя строго штрафовать как шаманов, так и лиц, пользующихся их услугами; все ойраты почитали Зая-Пандиту «как лучшее украшение страны» за то, что он возвеличил религию Будды и значение Тибета как религиозного центра.

Ойратские владетельные князья и даже их жены наперебой стремились в Лхасу на поклонение далай-ламе которому подносили богатые дары, взамен получая различные почетные титулы. Так Очирту-тайджи стал в 1657 г. Очирту-Цецен-ханом. Но за все годы правления Батур-хунтайджи и Сенге не было ни одного случая посылки кем-либо из владетельных князей Джунгарии своего представителя в Пекин. Источники, правда, рассказывают, что в 1650 (или 1651) г. в составе посольства, отправленного далай-ламой и Гуши-ханом из Тибета в Пекин, каким-то образом оказался представитель хошоутского Хундулен-тайши по имени Соном, но эпизод этот, если он и имел место, прошел незаметно и бесследно.

Нам уже известна антиманьчжурская позиция Зая-Пандиты. Весьма возможно, что отрицательное отношение владетельных князей Джунгарии к вопросу о контактах с Цинской династией было результатом влияния их первосвященника. В этой связи обращает на себя внимание тот факт, что Зая-Пандита предпринял свою вторую поездку в Тибет именно тогда, когда далай-лама собирался в Пикин (1652), причем в дороге они встретились и беседовали. Хотя содержание их бесед нам неизвестно, но нельзя себе представить, что собеседники не затронули вопроса о целях путешествия далай-ламы и, следовательно, о политике по отношению к Цинской династии вообще. В этой связи невольно возникает вопрос: не является ли высокомерное требование далай-ламы, чтобы маньчжурский император лично явился встретить его далеко за пределами столицы Китая, равно как и бросающаяся в глаза непродолжительность его визита, результатом бесед с Зая-Пандитой? Мы этого не знаем. Но мы знаем твердо, что Зая-Пандита имел немало влиятельных единомышленников при лхасском дворе. Иначе было бы невозможно назначение на пост дипы известного своими антиманьчжурскими взглядами Сандзай-Джамцана, сыгравшего весьма важную роль в событиях конца XVII в., о которых пойдет речь в следующей главе.

Антиманьчжурская направленность внешней политики правителей Джунгарского ханства нам представляется несомненной. Не приходится сомневаться и в том, что такая политика в немалой степени вдохновлялась некоторыми руководящими кругами ламаистской церкви. Это подтверждается и приведенным выше заявлением хутухты Галдана, брата Сенге, русскому послу В. Былину, о том, что среди ойратов всеми хутухтами и ламами твердо решено, чтобы «ни в коих землях наши калмытцкие люди и тайши с великим государем войны не подымали». Особый интерес этому заявлению придает то, что оно принадлежит Галдану, человеку, который двумя десятилетиями позже был объявлен Цинской династией самым опасным ее противником. Антиманьчжурская направленность внешней политики Джунгарского ханства, т. е. стремление ойратских феодалов сохранить политическую самостоятельность своего государства, неминуемо вела к конфликту, который должен был тем быстрее привести к взрыву, чем быстрее Цинская династия подчиняла своему влиянию Халху.

В этих условиях укрепление внутреннего единства Джунгарского ханства превращалось в одно из важнейших условий успешной подготовки к будущей борьбе за независимость. Мы уже видели, как ламаистская церковь в лице Зая-Пандиты стремилась примирить соперничавших, уладить споры и конфликты, не допустить взрыва междоусобной борьбы. Зая-Пандита поддерживал Батур-хунтайджи, он не отказал в поддержке и его сыну Сенге. Опираясь на помощь церкви и своих союзников из дома хошоутских князей, Сенге удалось преодолеть сопротивление противников и укрепить свою власть в ханстве. Но все его успехи, конечно, не могли разрешить коренных внутренних противоречий, питавших центробежные силы в ханстве и разъедавших его единство. В конце концов Сенге пал жертвой этих противоречий.

В начале 1671 г. в Тобольск, Красноярск и другие сибирские города стали поступать сведения об убийстве Сенге. Житель Кузнецкого уезда, вернувшийся из Джунгарии, сообщил местным властям, что «Сенга-тайши убит в прошлом во 178 (1670) году до ево... приезду, а убил де ево, Сенгу, брат ево родной Маатыр-тайши у нево, Сенги, в юрте, ночью, сонново. И после де ево, Сенги, брат же ево другой Кеген-кутухта собрався с воинскими людьми, и того убойца брата своего Маатыря-тайши убил и другово брата своего Чечен-тайшу и Чокуровых тайшиных детей побил всех».

В феврале 1671 г. вернулся в Тобольск служилый человек А. Бурчеев, командированный воеводой И. Репниным сопровождать на родину посла Сенге — Аблая. Бурчеев доложил воеводе, что «не дошед де Сенгина дальнего улуса, в Тарском уезде в Барабинских волостях сказывали им Сенгина улуса кочевные люди, что де тайшу их, Сенгу, в улусе брат ево родной Баатыр-тайша убил, а Сенгины де люди ево, Баатыря, и с сыном убили ж, а большой де ево, Сенгин, брат Чечен-тайша из улуса убежал к мугальскому Сайн-контайше с тридцатью человеки, а меньшой брат ево Галдам-кутухта после смерти брата своево Сенги взял за себя жену ево, Сенгину, с людьми и повоевал Чокура-убаши-тайши сына ево Булат-манжи, убежал в улус к тестю своему к Учюрте-тайше, да и люди де ево, Сенгины, кочевные и улусные калмыки розбежались по розным кочевьям и улусам все без остатку».

Убийство Сенге в конце 1670 г. и воцарение Галдана находят подтверждение во многих русских документах. Так, например, тобольский воевода И. Репнин в одной из своих отписок в Москву сообщает, что в Красноярск в конце 1671 г. «присылал ис Черных калмыков ис Сенгина улусу Кеген-кутухта, которой владеет Сенгиным улусом, посланцов своих, а ему де, Алексею (красноярскому воеводе Сумарокову. — И. З.), на съезжем дворе говорили, что Сенга-тайша убит, а убил брат ево Батур, а Батура убил Кеген-кутухта, и ныне владеет Сенгеным улусом. А мугальской де Лоджан (т. е. Алтын-хан. — И. З.) стоит на Мугальской земле на Кемчюге, а от ево, Лоджана, стоят в одном днище калмыцкие тайши Должин-Кошючи да Абабан-хан... да он же де, Кутухта Кеген, прислал в Киргизскую землю Ейзана своего Байту-хана, для всякой розправы».

Из показаний наших источников следует, что Сенге был убит в конце 1670 г. в результате заговора, организованного его старшими братьями — Цецен-тайджи и Цзотба-батуром. Имена других заговорщиков и их программа нам неизвестны. Мы знаем только, что заговор имел характер типичного дворцового переворота и народные массы никакого отношения к нему не имели. Наоборот, опасаясь новой вспышки междоусобной борьбы и новых связанных с этим тягот, ойратские трудящиеся предпочли покинуть улус убитого правителя ханства и разойтись в разные стороны в поисках мира и спокойствия. Наибольшего внимания заслуживает факт необыкновенно быстрой, почти молниеносной реакции младшего брата убитого, хутухты Галдана, на действия заговорщиков. Как сообщают монгольские источники, он с согласия далай-ламы или его приближенных снял с себя духовный сан и обрушился на убийц Сенге, не дав им опомниться и организовать какое-либо сопротивление.

Самыми характерными чертами истории Джунгарского ханства в период правления Батур-хунтайджи и его первого преемника были, во-первых, установление новых форм связи и сотрудничества между центром ойратских владений в Джунгарии и новыми ханствами, образовавшимися в Кукуноре и на Волге; во-вторых, стремление к ликвидации междоусобной борьбы и объединению сил владетельных князей для отражения внешних угроз и для укрепления феодально-крепостнического строя; в-третьих, дальнейшее распространение и внедрение ламаизма, сопровождавшееся усилением влияния церкви, превращавшейся в могущественную экономическую и политическую организацию.

В области внутренней политики Батур-хунтайджи выступил поборником развития на территории ханства собственного земледелия и ремесла, а также строительства очагов оседлости в виде монастырских поселений, добившись в этом деле известных успехов. Наряду с этим он всеми мерами стремился к сохранению мирных взаимоотношений с другими владетельными князьями и к укреплению сотрудничества с ними. В области внешней политики он также не стремился к войнам.

Внешнеполитические цели Джунгарского ханства в рассматриваемое время сводились к борьбе за обладание кыштымами и сбор ясака, с одной стороны с Русским государством, с другой — с державой Алтын-ханов. Не имея возможности навязать свою волю России, правители ханства выдвинули идею двоеданства и двоеподданства, согласно которой обе стороны получали право собирать ясак с местного пограничного населения. Правительство России, также не располагавшее достаточными силами, чтобы навязать джунгарским ханам собственную волю, вынуждено было фактически терпеть этот двоеданнический режим. Что касается Алтын-ханов, то этой династии в ходе борьбы был нанесен сокрушительный удар, от которого она уже не могла оправиться и сошла с исторической арены.

Наиболее важным событием внутренней жизни Джунгарского ханства было принятие так называемых монголо-ойратских законов («Цааджин бичиг»), имевших целью укрепить феодально-крепостнические порядки и господство монгольских феодалов над массой монгольского крестьянства, а также объединить силы и средства ханов и князей для отражения угрозы их политической самостоятельности со стороны маньчжурских завоевателей.

В эти годы растет внутренняя консолидация ханства и укрепляется его внешнеполитическое положение. Кризис конца XVI — начала XVII в. был преодолен. Но именно в это время возникла и стала быстро нарастать угроза со стороны маньчжурских феодалов, пришедших в 1644 г, к власти в Китае и образовавших Цинскую династию. Владетельные князья Джунгарии были в Монголии в эти годы единственными, кто упорно уклонялся от контактов с цинским правительством. Даже заинтересованность в налаженном торговом обмене с Китаем не могла заставить их изменить отрицательную позицию в этом вопросе. Антиманьчжурская политика правителей Джунгарии поддерживалась и ламаистской церковью Джунгарского ханства и влиятельными ламами Лхасы. Уже в это время в Тибете и Джунгарии зародились и стали развиваться идеи своеобразного панмонголизма и панламаизма, выразившиеся в дальнейшем в планах образования самостоятельного государства под эгидой ламаистской церкви Тибета. Так складывались условия, сделавшие войну между Джунгарским ханством и Цинской империей неизбежной.