Из истории гуситского революционного движения

Источники о гуситском движении весьма многообразны. Среди них мы находим гуситские манифесты, материалы гуситских сеймов, судебные записи, записи в городских книгах об имущественных сделках, воинские уставы, официальные и частные письма, многочисленные проповеди и трактаты, затем хроники и материалы народного творчества — сатиры, песни.

По политической направленности и классовой природе эти, источники совершенно разнородны и могут быть подразделены на три группы: 1) источники плебейско-крестьянской ориентации, 2) источники умеренного бюргерского направления и 3) материалы феодально-католического лагеря. Почти все типы источников, только, в различной мере, представлены в каждом из этих трех направлений. Мы будем рассматривать их применительно к нашей основной задаче, то есть к тому, что они дают для исследования программных требований таборитов и бюргерской оппозиции.

1. Источники о программных требованиях и тактике таборитов

Из немногочисленных источников, касающихся социального состава таборитов, наиболее полным и важным является материал юридического типа — «Книга казней панов из Рожмберка»[1], крупнейших магнатов южной Чехии. Оригинал рукописи составлен на чешском и частично на латинском языках. Это протоколы допросов таборитов и иных людей, попавших в руки Рожмберков, являвшихся судьями в Пльзеньской и, по-видимому, также в Бехинской областях. Значительная часть записей относится к 1420–1429 гг., особенно к 1423 г. С целью характеристики социального состава таборитов она впервые и весьма основательно использована Й. Мацеком[2].

Большую ценность для решения указанного вопроса составляет также сохранившаяся в рукописи городская книга города Табора, содержащая перечень его жителей за 1432–1450 гг.[3] В ней содержатся записи об изменениях, касающихся в основном недвижимости, и данные о собственности города в его окрестностях. Охарактеризован состав жителей города Табора по их происхождению и роду занятий, хотя в перечне отсутствуют лица, не владевшие недвижимостью, и внесены не все владельцы движимости. Эти источники показывают преобладание сельского населения и мелких ремесленников в крупнейшем центре революционного лагеря — г. Таборе.

О программных требованиях и тактике таборитов в целом мы в первую очередь получаем данные из немногочисленных источников таборитского происхождения. Это 12 таборитских статей, предъявленных ими пражанам 5 августа 1420 г., которые сохранились полностью в составе «Гуситской хроники» Вавржинца из Бржезовей[4]. Они были написаны на латинском языке и включают, в частности, специфические городские требования, крайне редко встречающиеся в источниках о гуситском движении.

Наибольший интерес представляют источники, сохранившие сведения о таборитском хилиазме. Весьма интересен таборитский «Воинский устав» 1420 г., недавно обнаруженный Й. Мацеком[5]. Он был написан на чешском языке. Датировка установлена по его содержанию, авторы документа неизвестны. Устав состоит из двух частей: в первой перечисляются девять наставлений для тех, кто хочет справедливо воевать в защиту гуситских идей, аргументированные ссылками на Ветхий завет. Вторая часть посвящена организации гуситского войска.

Из хилиастических источников таборитского происхождения отметим два воззвания, опубликованные Ф. Палацким[6]. Оба воззвания анонимны и относятся к 1420 г. Исключительный интерес, на наш взгляд, они представляют именно потому, что хилиастические идеи выступают в них, в известной мере, еще в пассивной форме. Идея активного хилиазма здесь еще не победила.

Весьма ценные данные об идеологии таборитов содержатся в источниках бюргерской ориентации. К числу их относятся прежде всего 72 статьи против таборитов. Они сохранились в трех разных редакциях: в «Гуситской хронике» Вавржинца из Бржезовей на латинском языке (вариант «А»)[7]; в трактате магистра Яна Пршибрама[8] в количестве 76 статей также на латинском языке (вариант «В»); в статьях на чешском языке, написанных неизвестным автором и опубликованных Ф. Палацким[9] (91+3 статьи, вариант «С»). Хотя оригинал этого важнейшего источника не сохранился, но все три его редакции составлены по свежим следам событий в 1420 г. Варианты «А» и «В» написаны несколько ранее, я вариант «С» — позднее, после основания Табора. Вопреки утверждению чешского буржуазного историка эпохи империализма И. Пекаржа все три редакции в основном достоверны. При изучении хилиазма таборитов необходимо сравнивать все эти тексты. Не следует в то же время забывать, что все три варианта составлены умеренными гуситами, противниками таборитского хилиазма. В двух случаях нам известны даже имена авторов, магистров университета и видных деятелей бюргерской оппозиции.

Статьи против таборитов можно условно подразделить по их содержанию на две группы: значительная часть их характеризует пути и способы разрушения старого феодального строя и показывает, на какие его стороны особенно решительно нападали табориты. Вторая группа статей состоит из краткой характеристики идеального общества, которое должно возникнуть на развалинах старого. Статьи против таборитов являются наиболее полным источником для характеристики гуситского хилиазма. В них отчетливо прослеживается идея насильственной ликвидации феодальных отношений. Разумеется, картина будущего бесклассового общества носила еще в значительной мере абстрактный характер.

Ценным дополнением к рассмотренному источнику является трактат Яна Пршибрама «Жизнь таборских священников», написанный в 1429 г. на латинском языке, опубликованный частично в 1863 г. и впервые изданный полностью лишь в 1951 г. в народно-демократической Чехословакии[10]. Трактат уцелел в единственной рукописи 1469 г. Источником для автора послужили сочинения идеологов таборитов, которые он нередко цитирует. Это обстоятельство весьма важно, так как произведения самих хилиастов не сохранились, за исключением небольших фрагментов. В трактате отразилась начальная фаза таборитского хилиазма, весьма ярко выражена мысль о том, что именно табориты являются божьими ангелами-мстителями, которые призваны уничтожить все зло на земле и расчистить путь к новому обществу. Антифеодальная сущность хилиастических статей выступает перед читателями с еще большей очевидностью.

При изучении трактата нельзя забывать, что к 1429 г. автор его уже встал на путь предательства гуситского движения, питал лютую ненависть к радикальным таборитам и в характеристике их преувеличивал все то, что должно было очернить, запятнать лучших сынов чешского народа.

Отметим некоторые из немногочисленных нарративных источников о таборитах. Важнейшее место среди ни к принадлежит «Хронике таборитов» Микулаша из Пельгржимова[11]. Автор ее был бакалавром искусств в Пражской университете, в 1420 г. избран епископом таборитов и жил в Таборе до 1434 г. Хроника о таборитах написана по латыни. Она не представляет собою хроники в обычном смысле этого слова, а является скорее сборником трактатов и документов, в которых характеризуется внутренняя борьба среди гуситов. Лишь часть этого труда содержит систематическое изложение событий начала гуситского движения. Особенно ценно сообщение Микулаша о таборитских синодах 1422–1424 гг. и сохранившиеся только в его хронике девять статей решений Клатовского синода. Хроника была написана уже после окончания гуситских войн, когда автор ее значительно поправел и ставил одной из своих задач доказать, вопреки действительному положению вещей, что табориты никогда не выдвигали идеи вооруженной борьбы как важнейшего метода для реализации своих требований.

Для характеристики тактики таборитов и умеренной гуситской бюргерской оппозиции к концу гуситских войн большое значение имеют источники по истории Базельского собора. Единственным гуситским произведением о Базельском соборе, сохранившимся до нашего времени, является «Дневник Петра Жатецкого»[12], таборита, члена гуситского посольства н соборе. Латинский оригинал рукописи сохранился. Об авторе «Дневника» ничего неизвестно[13]. Труд его охватывает период с 4 января по 14 апреля 1433 года. Автор использовал некоторые документы, предварительные записи гуситских послов, выступавших в прениях в защиту четырех пражских статей. В «Дневнике» содержатся сведения об отношении разных социальных слоев населения Базеля к гуситам, о позиции руководителей собора. Отмечается их стремление добиться раскола гуситов и привлечения умеренного крыла на сторону римско-католической церкви.

Небольшое число источников позволяет составить некоторое, хотя и далеко не полное, представление о требованиях и методах борьбы нехилиастического направления таборитства. Сюда относятся тексты проповедей выдающегося организатора и руководителя пражского плебса монаха Яна Желивского, сохранившиеся лишь частично в единственной рукописи на латинском языке[14]. Проповеди относятся к 1419 г., и изданная часть их охватывает период с 16 апреля по 16 августа 1419 г., т. е. включает время вооруженного восстания в Праге (30 июля 1419 г.). Своеобразно комментируя Евангелие, Желивский обличал богачей и призывал народ к активным действиям против Сигизмунда и всего феодально-католического лагеря.

Заметное место в гуситской литературе занимает Петр Хельчицкий. Хотя он и не принимал непосредственного участия в вооруженной борьбе гуситов против феодально-католического лагеря, но объективно представлял интересы зажиточного крестьянства, занимавшего крайнее правое крыло в таборитском движении. П. Хельчицкий — автор многих произведений, из которых большинство было написано в ходе гуситских войн. Будучи сам выходцем из земанов или свободным седлаком, он хорошо знал положение крестьянства, и его произведения показывают большой интерес автора именно к деревне. На русском языке были изданы в свое время его сочинения: «Сеть веры»[15] и «Речь о трояком народе»[16]. Хельчицкий имел в своем распоряжении ряд рукописей гуситов, полный текст Библии, которую широко использовал. Писал он по-чешски, рассчитывая на широкие слои читателей. Язык его произведений также отличается своей народностью. Он хорошо знал и произведения «отцов» церкви.

О военной организации таборитской армии в послехилиастический период гуситского движения содержатся ценные сведения в воинском уставе 1423 г.[17], в числе авторов которого названы Ян Жижка, Ян Рогач из Дуба и другие военные руководители гуситов. Устав сохранился в оригинале. После краткого вступления, содержащего идеологическое обоснование идеи справедливости гуситских войн, и изложения четырех пражских статей дается характеристика военной организации таборитов. Элементы хилиазма в этом уставе уже были устранены. Устав 1423 г. свидетельствует о демократическом характере и справедливых целях, за которые боролся чешский народ в лице таборитов.

2. Источники о бюргерской оппозиции

Источники, Относящиеся к характеристике бюргерской оппозиции гуситов, гораздо многочисленнее. Большой интерес представляют среди них акты об имущественных сделках, изменениях, происшедших в годы гуситских войн в собственности пражан, в самой Праге и се окрестностях[18]. Они опубликованы Иосифом Тейге в двух томах «Чешского архива». Это — акты о купле-продаже, завещаниях, дарениях, передаче ренты с домов и прочего имущества, права на взимание чинша с крестьян и другие данные, занесенные в городские книги Праги в годы гуситских войн. Они изданы на языке оригинала, т. е. на чешском или латинском. В большей своей части они относятся к личной собственности. В них фиксировались размеры денежных сделок, формы собственности. В числе этих записей мы встречаем и данные о дарениях пражской общиной из конфискованной собственности бежавших из столицы патрициев и панов. В записях, касавшихся окрестностей Праги, перечислялись те права, которые передавались новому владельцу земли, или зависимые крестьяне. Этот ценнейший источник дает нам известное представление о том, как умеренные гуситы относились к феодальной собственности, к феодальным нормам права, собирались ли они произвести в этой области какие-либо радикальные преобразования.

При работе над данным источником следует всегда иметь в виду, что он касался Праги, т. е. крупнейшего в то время экономического центра чешских земель с развитым ремеслом и торговыми связями, имевшего и прежде целый ряд привилегий по сравнению с другими королевскими и, тем более, некоролевскими городами. Следовательно, выводы по изучению этого источника нельзя механически распространять на все остальные города страны.

Сохранились также отдельные решения Пражской общины о собственности, конфискованной у церкви и патрициата.

О политических планах и требованиях бюргерской оппозиции, ее тактике ценные сведения содержатся в решениях гуситских сеймов, которые, к сожалению, дошли до нас далеко не полностью. Помимо моравских сеймов таборитов и сирот, было более двадцати гуситских сеймов, в которых участвовала бюргерская оппозиция[19]. К числу важнейших из них относится Чаславский сейм 1421 г., на котором были приняты четыре пражские статьи.

Сохранилось несколько текстов договоров между Прагой и союзными с ней городами — Нимбурком, Колином, Коуржимом, Литомержицем, Чаславом, в которых содержатся сведения о взаимоотношениях Праги и других городов Пражского гуситского союза. Они опубликованы на чешском языке[20]. (И. Спевачек только что обнаружил и опубликовал единственный оригинал такого договора Часлава с Прагой[21]). В договорах оговорены права Праги и взаимное обязательство членов Пражского союза городов не принимать Сигизмунда в качестве короля чешских земель без общего согласия.

Большую ценность как источник представляют гуситские манифесты[22], неоднократно выпускавшиеся в 1420–1431 гг. и сохранившиеся в оригиналах. Большая часть их составлена в Праге в 1420–21 гг., но авторы их неизвестны. Обычно манифесты содержат полное или краткое изложение или текст четырех пражских статей. Резкой критике в них подвергнута римско-католическая церковь. Целый ряд обвинений направлен непосредственно против императора Сигизмунда и в защиту территориальной целостности страны. Следовательно, манифесты дают ценные сведения о требованиях и тактике гуситов.

Манифесты 1430 и 1431 гг., составленные бюргерской оппозицией, являются важным источником для установления ее эволюции вправо, в частности в области политических требований. Язык манифестов различен: наиболее ранние из них выпускались на венгерском, немецком, латинском и чешском языках, поскольку они должны были сыграть определенную пропагандистскую роль среди войск крестоносцев и в соседних странах Европы.

О политических планах бюргерской оппозиции в конце гуситских войн довольно подробные сведения имеются в требованиях дворянства и бюргерства, которые были предъявлены ими императору Сигизмунду в 1435 г., и грамотах, выданных Сигизмундом в 1435–1437 гг. всем сословиям чешских земель и ряду крупных чешских городов[23]. Они дают нам возможность сделать определенные выводы в отношении общих итогов гуситского движения в стране.

Именно из лагеря бюргерской оппозиции вышли и наиболее значительные из сохранившихся гуситских хроник. Крупнейшим произведением этого рода является «Гуситская хроника» Вавржинца из Бржезовей[24]. Автор ее родился около 1370 г. в бедной дворянской семье, учился в Пражском университете и достиг степени магистра свободных искусств. До 1419 г. он находился на службе при королевском дворе. В годы гуситских войн Вавржинец являлся пражским бюргером, владел домом, усадьбой и подданными в окрестностях Праги, служил писарем Новой Праги и вел в то же время преподавательскую деятельность в университете. Последний раз его имя в источниках упоминается в 1436 г. Умер он в конце 30-х годов XV века. Еще до гуситских войн Вавржинец перевел на чешский язык рассказы об Александре Македонском, начал писать «Всемирную хронику», так и оставшуюся незаконченной. В историю он вошел как автор нескольких произведений о гуситском движении — «Гуситской хроники», «Сатирических произведений Будишинской рукописи», «Песни о битве при Домажлицах». Некоторые чехословацкие ученые полагают, что Вавржинец является автором и первых гуситских манифестов.

Основным трудом Вавржинца является «Гуситская хроника», латинский оригинал которой до нас не дошел. Старейшая рукопись хроники относится к 1467 г. Время написания хроники не установлено, и вокруг этого вопроса еще продолжаются споры. «Гуситская хроника» охватывает события с 1414 г. и до конца 1421 г. За редким исключением они излагаются в хронологическом порядке. Наиболее подробно освещается период 1419–1421 гг. В хронике описываются почти все важнейшие события первого периода гуситских войн. Автор включил в свой труд много всякого рода документов о гуситах — 72 антитаборитских статьи, 12 таборитских статей и ряд других. Ценнейшими являются сведения о хилиазме таборитов. Хронику отличает относительная точность в описании фактов и событий. Автор стремится проследить причины явлений, найти их взаимные связи. Здесь уже нет такого слепого провиденциализма, какой встречался обычно в более ранних чешских и нечешских хрониках.

Нельзя не отметить вместе с тем, что политические симпатии автора, его классовые интересы как убежденного представителя бюргерской оппозиции, ярко выраженные в хронике, значительно снижают ценность этого источника. Хроника написана прежде всего против таборитов. Автор так и не увидел решающей роли плебейско-крестьянского лагеря в ходе движения, весьма резко отнесся к таборитскому хилиазму и осудил тактику вооруженного народного восстания против феодальной эксплуатации. Правильно отметив справедливость борьбы гуситов против римско-католической церкви и крестоносцев, он преуменьшил насилия крестоносцев. Слишком преувеличена положительная роль бюргерской оппозиции, которая, по мнению хрониста, являлась подлинной представительницей интересов чешского народа, что неверно. Умалчивается об умеренности бюргерской оппозиции, ограниченности ее патриотизма, о корыстных целях, за которые она боролась.

«Гуситская хроника» была переведена на чешский язык во второй половине XV века. Лучшим ее изданием является публикация Я. Голла[25] на латинском и чешском языках, с большим научным аппаратом. В 1954 г. в Чехословакии вышло новое издание хроники Вавржинца на новочешском языке.

Одним из наиболее важных источников по гуситскому движению являются «Старые чешские летописи»[26]. Они составлялись на протяжении более чем 80 лет, начиная с 30-х годов XV в., группой авторов, писавших независимо друг от друга и принадлежавших в основном к различным лагерям гусизма. В настоящее время известно 35 рукописей этого источника, написанного на чешском языке. В «Старых чешских летописях» описывается истории Чехии с 1378 по 1527 г., но главное внимание уделено гуситскому периоду. События излагаются в хронологическом порядке, но нередко с пропусками, например, в отношении периода 1412–1420 гг. Зачастую умалчивается о важнейших событиях и описываются детали. Внутреннего единства в этом источнике нет, так как составлен он без какого-либо четкого плана. Наибольшую ценность в нем представляют сведения о хилиазме таборитов, о борьбе внутри гуситского лагеря, о ликвидации немецкого засилья и поражении крестоносцев в чешских землях. Авторы летописей описывают те или иные события с определенных классовых позиций. Источниками для хронистов были прежде всего их личные наблюдения, сообщения участников и очевидцев событий и, в некоторой мере, памятники письменности. Достоверность и объективность «Старых чешских летописей» значительно ниже хроники Вавржинца. Весьма сильны в них тенденции провиденциализма. Обычно авторы этих летописей не улавливают и не объясняют причинности явлений.

Весьма интересные данные приводятся в «Сатирических сочинениях Будишинской рукописи», недавно впервые. полностью опубликованных в Чехословакии[27]. Сохранилась лишь одна опись этого произведения, законченная в 1448 г. Рукопись содержит шесть сочинений, из которых два первых написаны в прозаической, а остальные четыре — в поэтической форме. Написаны они на чешском языке с целью сделать их более доступными для широкого круга читателей, причем к первым двум текстам имеются и латинские параллели. Возникли сатиры в 1420 г. и написаны представителями умеренного гусизма[28], о чем свидетельствует характер трактовки важнейших проблем гусизма. Важнейшее место в сатирах занимают политические, национальные и социальные вопросы. Дана резкая критика императора Сигизмунда, выдвинуты требования к будущему, желательному правителю — королю Чехии, прославляется успешная борьба чешского народа против крестоносцев и чужеземного засилья вообще, отвергаются привилегии католической церкви, на которую прежде всего и обрушиваются авторы или автор рассматриваемых произведений.

Важным источником для характеристики гуситского движения являются также гуситские песни[29]. Автором многих из них был таборитский священник Ян Чапек. Вавржинец из Бржезовей написал «Песню о битве при Домажлицах»[30] после разгрома крестоносцев в последнем крестовом походе против гуситской Чехии. Сохранился оригинал песни на латинском языке. Произведение это прославляет победу чешского народа над крестоносцами.

3. Феодально-католические источники о гуситских войнах

Сохранился целый ряд источников о гусизме, отражающих отношение к нему враждебного феодально-католического лагеря. Среди них — многочисленные постановления, буллы и инструкции римской курии и местных национальных церквей западно-европейских стран, направленные против гусизма. Переписка Сигизмунда с 14 немецкими князьями и имперскими городами, с чешскими магнатами[31], решения немецких рейхстагов[32] дают представление не только об отношении светских крупных феодалов к гуситскому движению, но содержат также некоторые сведения о программных требованиях, о тактике гуситов. Феодально-католический лагерь развернул широкую идеологическую борьбу против влияния гусизма в Европе, стремясь оклеветать гуситов, опровергнуть их учение и практическую деятельность, доказать несостоятельность гуситских требований. С этой целью издавались различные богословские трактаты, писались хроники, многочисленные антигуситские сатиры и песни. Из нарративных источников чешского происхождения и феодально-католической направленности отметим «Хронику» Бартошка из Драгениц[33], рыцаря и участника войн против гуситов. Она охватывает период 1419–1443 гг? Сохранившаяся рукопись хроники относится к концу XV века. Автор писал главным образом на основании личных наблюдений и впечатлений и рассказов сотоварищей по борьбе с гуситами. Особое его внимание привлекали военные операции. События излагаются довольно правдиво, но антигуситская позиция автора проявилась как в подборе фактов, так и в их освещении.

Некоторые данные о составе и направленности гуситского движения имеются в «Трактате о происхождении гуситов»[34], написанном в 1420–1422 гг. Ондржеем из Брода, эмигрантом, бывшим магистром Пражского университета. Произведение Ондржея из Брода пропитано ненавистью к гуситам и имело целью оправдать кровавые насилия феодально-католического лагеря над чешским населением. В эти же годы написал свой «Трактат о великом расколе» Людольф Заханьский[35], аббат одного из монастырей в Силезии. Автор уделил много внимания чешско-немецким противоречиям, трактуя их с пронемецких позиций, говорит об уиклифистах и гуситах как о единой секте, враждебно настроен в отношении к гуситам и гуситскому учению. Естественно, что источники феодально-католического лагеря требуют особой осторожности при их использовании.

1. Буржуазная историография

Чешская литература о гусизме начинается по сути дела с исследований Ф. Палацкого (1798–1876 гг.) официального историографа Чехии, идеолога либеральной чешской буржуазии. Главным трудом Ф. Палацкого является «История чешского народа», третий том которой посвящен гуситскому периоду и вышел накануне революции 1848 г. на немецком и несколько позднее на чешском языке. В условиях значительного революционного подъема и борьбы чешской буржуазии за власть Палацкий дал положительную и высокую оценку гуситскому движению. Гуситские войны, по его мщению, были вызваны религиозными и национальными противоречиями. В условиях кануна революционных событий в Чехии либеральная буржуазия стремилась направить народное недовольство и энергию в русло национальной борьбы, хотела отвлечь народ от активных революционных действий, от решительной ломки старого порядка, что и нашло выражение в концепции Палацкого.

В гуситском движении Палацкий различал два основных направления — таборитов и умеренных гуситов. Он уделил довольно большое внимание хилиастам, однако глубины социальных противоречий среди самих гуситов понять не смог в силу своих классово-ограниченных идеалистических позиций. Корни противоречий между двумя гуситскими лагерями таились, по его мнению, в религиозных вопросах. К крайним таборитским сектам, к таборитскому хилиазму историк отнесся в общем неодобрительно. Палацкий считал специфической чертой славян демократию и идею старославянской демократии соединил с гусизмом. Поражение гуситов он оценил как несчастье в жизни чешского народа. В его работе приведен целый ряд фактов, свидетельствовавших о большом положительном значении гуситского движения в развитии чешской культуры, чешского языка, в резком ослаблении немецкого влияния в стране и росте национальной самобытности народа.

При прогрессивной по тому времени оценке гуситства Палацкий не понял всей глубины его как крупнейшего антифеодального движения крестьянства и плебса эпохи феодализма. Он отвергал революционные методы таборитов и в третьем, переработанном издании названной книги, вышедшем после революции 1848 года, «выдвигал на первый план разрушительные последствия гуситского движения»[37].

С приходом буржуазии к власти в чешских землях положительная оценка гусизма, данная Ф. Палацким, становится для чешской буржуазии неприемлемой. На историческую арену выступил рабочий класс, сложилась социал-демократическая партия пролетариата. В условиях победившего капитализма выступают новые антагонистические противоречия — противоречия между буржуазией и пролетариатом. Гуситские революционные традиции могли стать слишком опасным примером для революционного пролетариата. В Чехии побеждает позитивистская историография, выразителем которой явился В. В. Томек (1818–1905), помощник Гельферта в борьбе против концепции Палацкого о гусизме. Он собрал в многотомной «Истории города Праги»[38] большой материал о гуситском движении. Томек отрицательно оценивал таборитов (особенно их хилиазм), Яна Желивского и пражских радикальных гуситов, симпатизировал умеренным гуситам именно за отрицание революционных методов борьбы и радикальных таборитских программных требований. Он утверждал, что для таборитов характерны грабеж и насилия. Походы таборитов в соседние страны рассматриваются им как грабительские экспедиции. Борьба политических течений в гусизме оценена как выражение прежде всего религиозных разногласий. Признается национальный характер движения гуситов. В целом гуситское движение оценено отрицательно. Поражение таборитов рассматривается как положительный факт. Для работ Томека типичны фактография, отказ от глубокого анализа, от попыток установления причин и взаимосвязи явлений, что характерно для позитивизма вообще.

В эпоху империализма идеологи чешской буржуазии (Т. Масарик, И. Пекарж и его последователи — В. Халоупецкий, Р. Голинка) еще более решительно выступают против революционных традиций гусизма, против положительной оценки движения в целом. Буржуазный космополит профашист И. Пекарж в книге «Жижка и его время»[39] утверждал, что гусизм не имел глубоких корней в чешской действительности и является результатом распространения в стране идей, занесенных извне. Гуситские войны, по его мнению, были движением религиозным, сложившимся под влиянием распространения в Чехии идей уиклифизма, вальденсов и иных сект. Антифеодальное содержание движения Пекарж игнорирует, демократизм таборитских идей и практики отрицает. Табор «не был демократическим ни в теории, ни в практике», заявляет этот матерый реакционер. Действительно, «… каждый абзац этой книги подтверждает, что истинной ее задачей было искоренение революционных традиций, клевета на революции»[40]. Понятно поэтому, что Пекарж обвиняет гуситов в том, что именно они повинны в обеднении и разорении страны, уничтожении ряда культурных ценностей к концу гуситских войн и упадке значения Чехии среди других европейских государств.

Победа реакции в битве при Липанах рассматривается Пекаржем, В. Халоупецким и другими реакционными чешскими историками как весьма положительное явление. «Я написал, — указывал И. Пекарж, — что день липанской победы был счастливым днем нашей истории»[41]. Вся концепция гуситства в работах Пекаржа и его единомышленников была направлена против растущей угрозы революции. Не случайно он был ярым врагом советской власти, Октябрьской социалистической революции и сторонником фашизма.

Против реакционной концепции Пекаржа и его школы выступили в 20-х, 30-х гг. прогрессивные чешские историки, такие, как Ф. М. Бартош, Р. Урбанек, К. Крофта. Они дали положительную оценку гуситскому движению, деятельности Яна Жижки, уделили большое внимание гуситским откликам в Европе, подчеркивали демократизм таборитов. Однако, будучи учеными-идеалистами, они видели в гуситском движении главным образом явление религиозное. Не избежал этого и Р. Урбанек, уделявший значительное внимание социальной стороне гусизма.

Следовательно, выступления этих историков не могли разбить лженаучной концепции Пекаржа о гусизме. Она могла быть опровергнута лишь с позиций марксистской методологии.

Много внимания уделили гуситскому движению немецкие историки[42]. Еще К. Хёфлер, немецкий буржуазный историк, работавший в Чехии, выступил против положительной оценки гусизма, данной Палацким. Он заявил, что ереси в Чехии — это импортированное явление[43], что гуситство является прежде всего национальным движением чехов против немцев. В националистическом и расистском духе трактовал гусизм и К. Биттнер[44], считавший главным элементом гусизма религиозные мотивы[45], горячо одобривший поражение таборитов при Липанах как победу «духа законности и порядка над духом разрушения»[46]. С националистических позиций это движение рассматривалось многими историками Германии и Чехии в XIX–XX вв. Резко отрицательно отнесся к нему К. Грюнхаген, автор специального исследования о гусизме в Силезии[47], издавший также источники вопроса[48]. Вместе с ним гуситское влияние в Германии отвергали В. X. Мелтцер, Б. X. Хассингер. Немецкие буржуазные историки не понимали подлинной сущности гуситских войн. Они видели в гусизме в основном религиозное и национальное движение. Л. Круммель, а также Л. Келлер, К. Бурдах и др., оценивая гусизм как движение религиозное, признавали его влияние на Германию, но толковали его как «предреформацию», как «предлютеровское» явление, т. е. имели в виду только его влияние на развитие религиозных течений Германии[49].

Немецкая буржуазная историческая литература XIX в. достигла в своих исследованиях определенных положительных результатов. Известный либеральный буржуазный историк реформации в Германии Ф. Бецольд — автор двух книг о гуситстве в Чехии[50] — дал характеристику некоторых источников о гуситском (движении, писал о совместных действиях чешских и немецких гуситов. Он признавал народный характер движения и попытку разрешения в нем острых социальных проблем[51], считал, что (важнейшей силой таборитов являлось крестьянство[52]. Г. Гаупт[53] впервые собрал ценный материал о гуситских откликах в Германии и протестовал против фальсификации истории гуситства К. Хёфлером[54].

В современной западногерманской историографии гуситские войны оцениваются обычно с шовинистических, расистских и реваншистских позиций. Г. Штадтмиллер считает, что это была борьба чехов против немцев. В националистическом и шовинистическом духе трактуют чешское движение и X. Прейдель, К. Кригер и др.[55] В последнее время в таком духе выступает Э. Францель. В. Кун и Э. Францель обвиняют чешских гуситов в грубых насилиях и жестокости, замалчивая деятельность немецких и иных крестоносцев. В духе старой реакционной историографии Э. Францель и В. Ашенбреннёр утверждают, что гуситское движение привело страну к экономическому упадку[56].

Польские буржуазные историки не занимались специально исследованием гусизма в Чехии[57]. Они рассматривали его также, как религиозное, затем как национальное движение. Например, А. Прохазка писал, что «религия и национальность — это два великих фактора гуситизма»[58]. Польские историки интересовались чешско-польскими отношениями в гуситское время, но как отношениями чисто политическими, т. е. в аспекте антилюксембургской политики. Вопрос о влиянии гуситской идеологии на широкие народные массы поляков оставался при этом в стороне. Е. Малечиньская относит в число таких исследователей А. Соколовского, Ст. Смолку, А. Прохазку, автора многих работ в рассматриваемой области. Как и некоторые другие польские историки А. Прохазка признавал положительное значение деятельности Яна Гуса, отмечал наличие давних дружественных чешско-польских связей. Национально-освободительная сторона гуситского движения нередко вызывала симпатии польских ученых, но трактовалась обычно с националистических позиций. Тот же А. Прохазка считал, что в гусизме нашел свое отражение извечный антагонизм славянского мира с немецким. Глубокое социальное различие среди самих чехов и поляков таким путем затушевывалось. Прохазка не чужд идеализации политики Владислава и Витовта в отношении чешских гуситов и называет ее гуманной и патриотичной[59], хотя она объяснялась прежде всего классовыми интересами польских магнатов. Большая часть польских исследователей, писавших о гусизме, относилась к гуситскому движению отрицательно, в частности, под влиянием клерикальных воззрений. Проникновение гуситских идей в Польшу рассматривалось как источник разложения и анархии. В период существования польской буржуазно-помещичьей республики в 1918–1939 гг. отрицательная и поверхностная оценка гуситского влияния в Польше осталась без изменений[60].

Гуситское движение, особенно личность Яна Гуса и его учение, привлекали внимание и русских буржуазных историков, особенно славянофилов. Русские историки Новиков[61], Гильфердинг[62], Бильбасов[63], Пальмов[64], Надлер[65], Клеванов видели в гусизме лишь религиозное движение, стремились во что бы то ни стало доказать, что оно выражало собою борьбу тенденций православия, издавна распространявшегося в Чехии, с католицизмом. Период гуситских войн освещен в нескольких исследованиях русских буржуазных ученых. А. С. Клеванов[66], кроме религиозных мотивов, обратил внимание и на национальную борьбу чехов, которую толковал также националистически, как постоянную борьбу чехов против немцев. В его работе, как и в труде Е. Новикова, указывается па то, что гуситское движение ослабляло папство, католическую церковь и этим самым расчищало дорогу европейской реформации. В объемистом труде И. С. Пальмова[67] прослеживается история вопроса о чаше с теологических позиций. Рассматривая гусизм как движение религиозное и национальное, направленное против всего «латино-германского мира», автор не показывает, что требование чаши было, наряду с другими, выражением социального протеста против чрезмерных привилегий церкви и ее монопольного положения в обществе. Вопреки фактам, Пальмов старался доказать, что чешское движение представляло собою диаметральную противоположность другим западноевропейским реформационным движениям и обусловливалось «влиянием православных греко-восточных преданий»[68]. Следовательно, глубокий социальный смысл одного из важнейших требований, гуситов совершенно ускользал от исследователя.

Вопреки реакционным концепциям в вопросе об истории гусизм а, некоторые русские либеральные историки дали ему положительную оценку, старались. глубоко проникнуть в его причины и осмыслить его характер. Несколько ценных статей опубликовал историк литературы С. Венгеров, который, в отличие от указанных выше русских историков, уделил большое внимание социально-экономическим причинам гуситского движения, социальным требованиям восставшего чешского народа, впервые в русской литературе отметив существенные положительные стороны выступления таборитов. «Во «главе таборитов стояли талантливые представители чешской образованности», — писал он[69]. Однако и Венгеров не понял классовой антифеодальной сущности борьбы таборитов. Он считал гуситские войны нравственным движением по его содержанию: «Мало имея сходных черт с обычными видами народных протестов, гуситство представляет собою редкий случай чисто-нравственного движения»[70].

Вопросам гуситских влияний в Польше посвятил статью И. Первольф, опубликовавший также книгу о славянах и их связях[71]. В 3-м томе этой работы он подробно остановился на польско-чешских отношениях периода гуситских войн, справедливо отметив, что гуситское движение способствовало усилению национальной борьбы поляков Силезии за воссоединение ее с Польшей[72].

Однако, как и другие буржуазные историки, Первольф не показал антифеодального влияния чешского гуситского движения на народ Польши. У автора также сильна националистическая тенденция. Гуситские войны он рассматривает как движение религиозное и преимущественно национальное, как борьбу чехов с наступавшим на них немецким миром[73].

Важнейшим трудом русских буржуазных ученых о гусизме явилось исследование Н. В. Ястребова о Петре Хельчицком[74]. Автор привлек широкий круг источников, в частности рукописный материал, и заявил о своем намерении дать новую трактовку вопроса. Он проявил большое внимание к социально-экономической стороне гуситского движения, что объясняется усилением общественной борьбы р России в период буржуазно-демократической революции 1905–1907 гг. В своей работе Ястребов подчеркнул большое значение в гуситском движении проблемы перестройки общественных отношений в стране: «Чешский народ в течение нескольких десятилетий, составляющих так называемый «гуситский период» в его истории, занят был перестройкой своего быта, как внешних условий своей жизни, отношений к империи и католической церкви (папству и курии), так и внутреннего своего строя — общественных отношений, организации государственной власти (законодательства, суда и управления), распределения народного богатства, строя церкви, отношений к немецкому элементу страны и т. д.»[75]. Однако и по его мнению «вопросы чисто богословские играли в движении, конечно, первенствующую роль»[76]. Тема исследования избрана были Н. В. Ястребовым не случайно. Мощное революционное движение пролетариата Российской империи нaпугaлo либеральную буржуазию и ее идеологов. Петр Хельчицкий и был выдвинут в это время русскими исследователями гусизма на первый план как противник методов вооруженной борьбы народа за свои права, как сторонник мирных путей переустройства общества. Поэтому ему дана весьма высокая, крайне преувеличенная оценка. Выступление П. Хельчицкого против хилиазма, против таборитского большинства, игравшее реакционную, резко отрицательную роль и ослаблявшее борьбу народа с его классовыми врагами, изображено Н. В. Ястребовым в очень положительных тонах. Таким образом, и Ястребов дал неверную картину гуситства, выдвигая на первый план его умеренные элементы.

2. Современная литература о гуситском движении

В народно-демократической Чехословакии изучение гуситского движения получило свое дальнейшее развитие. Наряду с некоторыми историками старой школы, продолжающими свою исследовательскую деятельность в этой области, выступила группа молодых ученых, которые успешно разрабатывают марксистскую концепцию вопроса. Коренному пересмотру подверглись в той или иной степени почти все основные проблемы гусизма. Этому способствовало изучение высказываний К. Маркса и Ф. Энгельса[77], в которых гуситское движение рассматривается как составная часть крупнейших европейских антифеодальных движений, как форма оппозиции феодализму и чужеземному угнетению, движение, глубоко прогрессивное по своей направленности. Высокую оценку гусизм получил в трудах основателей и руководителей компартии Чехословакии[78], в произведениях 3. Неедлы[79], подчеркнувшего значение деятельности Яна Гуса, гуситских революционных традиций в жизни чешского народа, чем было привлечено внимание молодых историков к данной проблеме.

Вопросы социально-экономической истории предгуситской Чехии разрабатывает Ф. Граус, опубликовавший интересную книгу о пражской бедноте[80] и двухтомное исследование по истории чешского крестьянства[81]. В этих работах он показал значительное расслоение ремесленников Праги и их тяжелое положение к началу XV века, усиление эксплуатации чешского крестьянства. Не соглашаясь с выводом Ф. Грауса о наличии в чешских землях в предгуситский период кризиса феодализма, мы должны отметить, что автор упомянутых трудов с полным основанием видит корни гусизма в социально-экономических процессах в жизни страны. Этот важнейший и правильный вывод подкрепляется в статье Р. Каливоды, посвященной зарождению и развитию таборитской идеологии[82]. Наряду с историками и правоведами в последние годы гуситской проблематикой в Чехословакии начали заниматься и философы. В 1953 г. М. Маховец опубликовал исследование об учении Яна Гуса[83]. В 1960 г. вышла совместная работа Маховцевых[84], первая часть которой отведена характеристике народных еретических сект. Несколько раз с докладами и статьями по проблемам гуситской идеологии в чехословацкой печати выступил Р. Каливода[85]. Исследование Маховцевых и Р. Каливоды представляет новое явление в марксистской литературе вопроса, поскольку авторы ставят в ней одну из главных и до сих пор нерешенных задач — проблему генезиса гуситской идеологии, главным образом таборитской. Вопрос о генезисе гусизма, вообще говоря, не является новым в специальной чехословацкой литературе. Буржуазные историки написали об этом ряд книг и статей. Однако идеалистический метод рассмотрения исторических явлений, иногда даже прямо тенденциозный подход к проблеме помешали им правильно поставить и решить ее. Они исходили обычно из теории «филиации идей» и считали гуситское учение результатом заимствования идей Д. Уиклифа или западноевропейских вальденсов.

В первой части монографии Р. Каливоды главное внимание уделено характеристике народных еретических сект в Западной Европе, содержанию их учения и во-второй — возникновению и развитию таборитской идеологии. Положительной является попытка автора проследить внутреннюю эволюцию каждого важнейшего типа ереси — вальденства, катарства, секты братьев и сестер свободного духа — процесс перерастания старого в новое. Так же, как современный ученый Э. Вернер[86], Каливода стремится рассмотреть гуситскую идеологию на общем фоне антифеодальных еретических европейских движений, что, по нашему мнению, является правильным. Борьба против реакционных концепций гусизма привела в настоящее время к другой крайности, некоторому отрыву гуситства от других антифеодальных выступлений эпохи классического феодализма. В то же время в чехословацкой исторической литературе, как и в работах историков других стран, справедливо признается и тщательно исследуется влияние гуситской, особенно таборитской идеологии. Однако в книге Р. Каливоды проявилась другая крайность. Он рассматривает развитие лишь западноевропейских еретических движений, даже не пытаясь сделать это на чешском материале. Объективно это приводит к принижению роли отечественных истоков в процессе генезиса гуситской идеологии. В то же время автор ограничился почему-то характеристикой лишь западноевропейских ересей. Совершенно опущено богомильство, хотя уже у Гуса можно встретить высказывания об их дуалистической концепции мира. Народные ереси оторваны от других форм оппозиции феодализму.

Большой интерес представляет вторая часть труда, в которой рассмотрена эволюция идеологии таборитского лагеря. Автор отметил, что ее основные положения сформулированы им в большой статье, опубликованной несколько лет назад[87]. Одна из основных задач автора — показать постепенное преодоление сектантской ограниченности в идеологии таборитства. Нам думается, что здесь он достиг определенных положительных результатов.

Большое внимание уделено Каливодой пантеизму наиболее радикальных идеологов таборитов. «Пикардско-адамитская левица», как пишет автор, не отказалась от своей программы даже тогда, когда она подверглась преследованиям и затем истреблению. Автор соглашается с выводом Й. Мацека о том, что адамиты и пикарды в таборитском лагере — это также хилиасты. В адамитских статьях, указывает Каливода, «божественный Христос» перестает играть какую-либо заметную роль. Полностью отпадает мысль о, каком-то особом хилиастическом чуде.

Не останавливаясь подробно на монографии Каливоды, хочу отметить также некоторые крупные недостатки его работы, помимо отдельных, указанных выше. Большую часть первого раздела работы автор уделил вопросу о кризисе феодализма в предгуситской Чехии и защищает положение о наличии всеобщего кризиса феодальных отношений, несмотря на критику этого тезиса как в чехословацкой, так и в советской и польской литературе вопроса, ничем, собственно, солидно не подтверждая. Явная модернизация звучит в его утверждении, что гуситское движение — это революция, которую он по существу отождествляет с реформацией и крестьянской войной в Германии.

Нельзя не отметить поспешности выводов автора по некоторым вопросам. Правильно указав на большое положительное значение исследований И. Мацека о гуситском движении, автор считает, что Мацек поднял «марксистскую теорию гуситской революции» на новую качественную ступень своим различием двух направлений гусизма — бюргерского и плебейско-крестьянского (стр. 66). Но об этом более ста лет назад писал Ф. Энгельс в «Крестьянской войне в Германии»! Заслуга Мацека не в этом, а в том, что он дал развернутую марксистскую характеристику плебейско-крестьянского лагеря и показал его важнейшую роль в гуситском революционном движении, что фальсифицировалось буржуазными историками. Р. Каливода не показал в некоторых случаях достаточного знакомства с советской литературой вопроса, например, по вопросам гуситского движения, о характере реформации в Германии, присоединяясь к выводам Чайковской по поводу немецкой крестьянской войны (стр. 132).

В центре внимания современных чехословацких историков, занимающихся рассматриваемыми проблемами, стоит вопрос о характере и историческом значении гуситского движения. Общий обзор по этой теме дал Й. Мацек[88]. Основным исследованием его, направленным против буржуазной оценки таборитства, является двухтомная монография о Таборе[89]. Й. Мацек, опираясь на исследования Ф. Грауса в области социально-экономических отношений, видит причины и истоки гуситского движения в социально-экономическом, политическом и идеологическом развитии предгуситской Чехии[90]. Главное внимание уделено характеристике хилиазма таборитов, чему посвящена большая часть второго тома названного труда. Автор показал, что сущность гуситского движения заключалась в постановке и попытках практического решения важнейших социальных проблем в интересах крестьянства и городской бедноты, наряду с чем осуществлялись также преобразования национальные и собственно религиозные.

В исследовании о Таборе Мацеком доказано, что программа чешских хилиастов включала не только негативную сторону, как утверждали И. Пекарж и его единомышленники, но и позитивную. Хилиасты выдвинули план создания бесклассового общества и попытались осуществить его. На основании многочисленных источников Мацек подтвердил важнейший тезис о том, что хилиазм таборитов, в отличие от предшествующего европейского хилиазма, является более активным, революционным. Однако процесс становления гуситского хилиазма, его борьба с предшествующими сектантскими идеями и тактикой не раскрыты в работе Мацека. Автор исследовал эволюцию таборитского движения, показал социальный состав таборитов. Вопреки мнению реакционно буржуазной историографии, Мацек обосновал вывод о большом историческом значении движения для чешских земель и для стран Западной Европы.

Поскольку в названных двух монографиях Й. Мацека недостаточно освещены были национальные моменты в гуситском движении, он выступил со специальной статьей[91], в которой сформулировал несколько важнейших принципиальных положений. Он показал, что национальный вопрос, занимавший большое место в гусизме, являлся составной частью (Движения, преследовавшего главным образом социально-экономические цели, и что национальный вопрос по-разному ставился и решался различными социальными слоями общества. Дворянский патриотизм был быстро исчерпан. Для умеренных гуситов, выступавших в общем с патриотических позиций, на первом плане стояли политические цели и стремление к) захвату богатств церкви и патрициата, т. е. их патриотизм был весьма ограничен. Хорошо прослежена у Мацека эволюция национально-освободительной борьбы на разных этапах гуситского движения. Мы полностью присоединяемся к мнению автора, что последовательными патриотами выступали в гуситском движении только крестьяне и плебс городов.

B статье и брошюре о гуситских откликах в Германии[92], затем во вступлении к сборнику «О международных откликах гусизма»[93] Й. Мацек пополнил выводы указанной работы. Недостатком этих исследований по национальному вопросу остается то обстоятельство, что автор так и не рассмотрел в них проблему борьбы за единое, централизованное, национальное чешское государство.

В монографии о Прокопе Великом Й. Мацек[94] сообщил много интересных данных об этом выдающемся деятеле таборитского лагеря, рассматривая его как выразителя интересов широких народных масс в послехилиастический период гуситских войн.

В послевоенной чехословацкой литературе несколько небольших статей[95] и заметок В. Фиаловой[96] относятся к до сих пор еще недостаточно изученной области — гуситскому движению в Моравии.

Алоис Мика пополнил данные И. Мацека и других исследователей в статье, посвященной специально экономическим и социальным последствиям гуситских войн[97]. Сообщенные им сведения противоречат утверждениям буржуазной историографии, что гуситское движение привело лишь к разорению и опустошению страны. В действительности положение крестьянства на время улучшилось. большие возможности в своем развитии получили города, в (последующие полстолетия после гуситских войн страна в целом находилась в состоянии экономического подъема. В статье такого рода следовало бы, на наш взгляд, поставить вопрос о том, произошли ли принципиальные изменения в области собственности.

Ряд работ чешских авторов посвящен вопросам источниковедения и историографии гуситского движения. Несколько исследований о гуситских источниках опубликовали историки старой школы Ф. М. Бартош, Р. Урбанек. Ф. М. Бартош остановился на постиллах — проповедях гуситов[98], охарактеризовал их особенности как источников вообще и остановился особо на некоторых, вновь обнаруженных документах. Однако он не отметил, что в постиллах весьма сильно проявлялась субъективная позиция авторов по сравнению с другими типами источников, что специфическая религиозная форма их затрудняла понимание народом классовой сущности его задач.

Р. Урбанек рассматривает вопрос об авторстве сборника сатирических произведений Будишинской рукописи[99]. Анализируя сатиры главным образом по форме и в некоторой мере задевая вопросы их содержания, он приходит к выводу, что автором всех шести сатир является Вавржинец из Бржезовей. Аргументацию автора статьи можно дополнить на основании анализа содержания сатир[100]. Ряд важнейших критических замечаний в тексте источника по адресу римско-католической церкви и Сигизмунда, идея патриотизма, пронизывающая все сатиры, совпадают с точкой зрения Вавржинца, высказанной им в «Гуситской хронике», и также выражают интересы бюргерской оппозиции.

Чехословацкие историки-марксисты написали пока лишь несколько статей о гуситских источниках. Во вступлении к первому изданию «Будишинских сатир» И. Мацек дал их оценку на фоне социально-экономического развития и борьбы течений в гусизме. Значительный интерес представляет небольшая по объему статья И. Мацека, посвященная характеристике 72-х таборитских статей[101]. Рассмотрев три сохранившихся их варианта, автор пришел к выводу, что в основном содержании все они совпадают и являются вполне достоверным источником при изучении хилиазма таборитов, вопреки мнению И. Пекаржа. Ценным дополнением к ним является трактат Яна Пршибрама «Жизнь таборских священников». Другая статья И. Мацека[102] посвящена недавно обнаруженному им таборитскому воинскому уставу 1420 г., анализ содержания которого показывает, что он был составлен таборитами в период зарождения революционной армии народа и носит на себе следы хилиазма. Сравнение его с гуситским воинским уставом 1423 г. обнаруживает значительно большую военно-техническую зрелость в позднем уставе.

В отдельных монографиях, статьях и разделах исследований современных чехословацких историков рассматриваются вопросы историографии гусизма. Большое внимание с полным основанием уделено разоблачению антинародной концепции И. Пекаржа и его единомышленников и последователей, представлявшей большую опасность в исторической науке, особенно в первые послевоенные годы. В монографии Яна Пахты[103] идеи Пекаржа показаны как контрреволюционная идеология буржуазии эпохи империализма. Пахта сообщает, что уже в ранний период Пекарж являлся убежденным идеалистом, сторонником иррационализма и выступал в защиту антисемитизма, религиозных суеверий и предрассудков. В дальнейшем его идеи становятся идеологической опорой нацизма в чешских землях. И. Пекарж являлся противником коммунизма и врагом Советского государства. Специальная глава о Пекарже как фальсификаторе революционной истории чешского народа показывает его как убежденного космополита, что ярко проявилось в его отношении к гуситству, которое этот матерый реакционер ненавидел и решительно отвергал. Именно он наиболее полно и четко сформулировал тезис о гусизме как чужеземном, импортном явлении в Чехии. Особенно он ненавидел таборитов, фальсифицировал учение и историческое значение хилиазма. Если Ф. Палацкий считал Липаны «могилой демократии», то Пекарж называл их «счастливейшим днем» чешской истории. Хотя в монографии Пахты недостаточно систематически рассматриваются исторические взгляды Пекаржа, например, вопрос об отношении его к государству, к сословиям, но в целом работа Пахты сыграла положительную роль, помогла в разоблачении концепции Пекаржа и его школы.

Перу И. Мацека принадлежит попытка дать краткий обзор чешской буржуазной историографии гуситского движения[104], в котором он проследил эволюцию буржуазной историографии от либерала Ф. Палацкого, положительно оценившего гусизм, до идеолога реакции эпохи империализма И. Пекаржа. Автор приходит к выводу, что в высказываниях К. Маркса и Ф. Энгельса дана основа марксистского понимания гусизма.

В одной из статей И. Полишенского[105] содержится краткий обзор ряда зарубежных публикаций о гуситском движении. Однако он далеко не полон и в нем. неправомерно большое внимание уделено статьям современного английского историка Беттса.

В последующих историографических обзорах литературы о гуситском движении желательно дать значительно более развернутую его характеристику с привлечением всей основной нечешской, в частности русской и советской, литературы вопроса.

В последние годы чехословацкие историки приступили также к изучению взглядов гуситов на вопросы государства и права. Первой по времени была статья В. Ванечека[106]. По его мнению, старые государственные учреждения и нормы права перестали действовать в гуситский период. Основой государственной и правовой жизни стали тогда гуситские общины. В итоге гуситского движения упрочилась сословная монархиями чешское государство стало складываться как действительно национальное государство чехов. Недостатком статьи Ванечека является отсутствие характеристики эволюции таборитских сеймов, борьбы гуситов за централизованное государство и показа отношения различных групп гуситов к сословиям. Совершенно неправомерно сравнение гуситских общин с Советами периода пролетарских революций» что сохранено автором и в «Краткой историй государства и права»,[107] где В. Ванечек говорит уже о трех фазах в развитии государства и права в гуситское время.

Автор вводит неверное понятие гуситской «революции» и приспосабливает, даже подгоняет к нему некоторые выводы. Недостаточно четко сформулированы Ванечеком выводы в отношении изменений, происшедших в сословном государстве.

И. Главачек остановился на вопросе, который еще не исследовался специально в марксистской литературе, — на вопросе о гуситских сеймах 1419–1435 гг.[108] Автором отмечены крупнейшие изменения в социальном составе сеймов, появление в них представителей сельских общин и увеличение роли городов. Главачек приводит читателя к выводу о демократизации политической жизни страны в итоге гуситского движения. Однако материалы некоторых сеймов им не проанализированы достаточно тщательно[109]. Неверно утверждение автора, что сеймы таборитов и сирот носили областной характер. Зачастую он отвлекается от конкретного хода событий. Периодизация гуситских сеймов, выдвинутая в статье, не соответствует общей периодизации гуситских войн. Интересная проблема, поставленная автором, далеко еще не исчерпана и заслужи, вдет дальнейших изысканий.

Обширная литература о гуситском периоде истории Чехии пополнилась в 1958 г. новой книгой, посвященной непосредственно проблемам государства и права в гуситское время. Автор книги И. Кейрж[110] использовал в ней опубликованные и, главным образом, неопубликованные материалы Кутной Горы. В работе дан интересный очерк положения города в годы гуситского вооруженного восстания. Много интересных данных приведено в отношении экономики Кутной Горы. Сравнивая управление городом за 1421–1437 гг. с предгуситским периодом, автор пришел к выводу, что прежние формы управления в основном там сохранились и в гуситский период. В области отношений собственности он заключил, что «в Кутной Горе в большей части не дошло до ограничения феодальной собственности и ее замены новыми формами общественной собственности, как это было в период преобладания бедноты в Праге и… городах таборского союза»[111]. Положительной стороной является общая полемическая направленность исследования против тезиса буржуазной историографии, представители которой утверждали, что табориты были только разрушителями и не были способны на творческие усилия, да и не ставили будто бы перед собой таких задач. Труд И. Кейржа — это одно из немногих марксистских исследований о чешских городах, в котором содержится конкретный материал, показывающий по кутногорским данным стремление таборитов и сирот, т. е. плебейско-крестьянского лагеря, к организации всей экономической жизни страны.

Однако в работе Кейржа имеется ряд существенных недостатков.[112] Вызывает сомнение ее структура и пропорции между главами. Излишне большое место уделено историческому очерку. Ценные сведения об источниках разбросаны по разным главам книги. Историография вопроса, за исключением нескольких замечаний, по существу отсутствует. Крупные недочеты содержатся в важном разделе о собственности. Он разработан автором недостаточно. И. Кейрж переоценивает в данном случае значение правовых норм, в которые выливались имущественные сделки. Сделав вывод о том, что формы собственности не претерпели решающих изменений, он и не попытался ответить на вопрос о том, не произошло ли изменений в характере собственности при сохранении старых юридических норм. В данном случае кутногорские сведения даются в отрыве от общечешских. Проблема собственности, правовых отношений не связана с программными требованиями бюргерской оппозиции или плебейско-крестьянского лагеря.

В небольшой книжке Р. Фоустки[113], являющейся новой обработкой более раннего его труда, дан анализ воззрений Петра Хельчицкого на вопросы государства и права. Автор показал на значительном материале источников, что П. Хельчицкий решительно отвергал тогдашнее сословное деление общества, привилегии не только духовенства, но и светской части господствующего класса. Духовенство и дворянство П. Хельчицкий рассматривал как сословия, вредные для человеческого общества. В его сочинениях полностью отвергается римско-католическая церковь. Существующее феодальное государство также отрицается как царство Антихриста, но необходимость государственного аппарата вообще признается. Речь идет, следовательно, об улучшении существующего государства. Отвергается церковное, городское, императорское право. Решительно осуждается метод насилия, и резкой критике подвергаются хилиасты. Указав на противоречивость ряда положений Хельчицкого, например на его отрицание насилия и в то же время признание того, что государство не может без него обойтись, Р. Фоустка оценивает П. Хельчицкого как идеолога зажиточного, крестьянства. Правильно указано, что призыв Хельчицкого к отказу от насильственных действий в тех условиях сыграл крайне отрицательную роль. Минусом работы является ее отрыв от конкретных событий гуситского движения. Слабо показан положительный идеал Хельчицкого.

Несколько позднее Е. Петров[114] издал библиографический указатель произведений Петра Хельчицкого.

Гуситскому военному искусству посвящены монография и несколько статей Я. Дурдика[115]. После работ Г. Томана в этой области, собравшего очень большой и ценный материал, это одна из лучших книг на данную тему. Военное искусство гуситов рассмотрено в ней на фоне социально-экономического развития предгуситской Чехии, событий гуситских войн и в сравнении с феодальной армией Западной Европы. Анализируется социальный состав гуситских войск, принципы их организации. Подчеркнуто, что главная сила народной армии заключалась в ее высоком моральном уровне и справедливых, демократических целях. Указано на значительное превосходство плебейско-крестьянских вооруженных сил по сравнению с войсками умеренных гуситов. Демократический характер гуситской армии, поиски новых форм и методов ведения военных операций четко обрисованы в монографии Дурдика. В заключительной части книги сообщается об использовании гуситского военного опыта народными массами Венгрии, Польши, Германии, Украины[116].

В книге Я. Дурдика, выдержавшей уже два издания, впервые дана целостная картина гуситского военного искусства на основе марксистско-ленинского учения. Она представляет тем больший интерес, что источники поэтому вопросу для других антифеодальных движений в Западной Европе до XVI в. почти отсутствуют. В дальнейшем желательно более полно показать место гуситского военного искусства в зарождении новой военной организации в Европе.

К вопросу об эволюции гуситского военного искусства Я. Дурдик вернулся в отдельной статье[117], где выдвигает тезис о том, что «на определенных этапах движения изменяется и основной характер вооруженных сил революционного движения». В другой статье[118] он дает характеристику чешского оружейного ремесла в предгуситской время на материале большей частью неопубликованных источников, характеризует различные виды боевой одежды гуситов, их наступательное и оборонительное оружие и осадные механизмы. В специальной статье Дурдик остановился на состоянии оружейного дела в одном из крупных моравских городов того времени — городе Знойме,[119] обнаружив в нем достаточно высокий технический уровень чешского ремесла.

Р. Урбанек в небольшой брошюре[120] остановился на роли гуситского военного искусства в развитии военного дела в Европе. Однако автор не раскрыл причин, которые дали возможность подняться на такую высоту гуситскому военному делу. Он не уловил коренного различия между феодальной и народной таборитской армией, боровшейся за прогрессивные цели. Роль таборитской армии преуменьшена, Ян Жижка идеализируется.

Наибольшее количество статей современных чехословацких историков посвящено гуситским откликам в странах Европы. В них рассматриваются причины и предпосылки откликов в той или иной стране; характер и значение их, особенно в антифеодальном, политическом; национальном движении разных стран; связь заграничных гуситов с чешскими и попытки совместных действий или осуществление их против феодально-католического лагеря.

О гуситских откликах в Польше написано несколько статей и книга Й. Мацека[121]. В исследовании «Гуситы на Балтике и в Великой Польше», основанном на неопубликованных материалах архива «Гданьска и других городов, рассмотрены два вопроса: совместный поход чешских гуситов с польскими войсками против Ордена в 1433 г. и гуситские отклики в Великой Польше и Куявии. В первой части устанавливается наличие двух лагерей в самой Польше до отношению к гусизму — реакционного, феодально-католического и прогрессивного, стоявшего за гусизм. Гуситский поход 1433 г. против Орде: на оценивается как следствие продуманной тактики гуситов, справедливо подчеркнуто, что он способствовал сближению польского и чешского народов. Во второй части работы раскрываются внутренние, прежде всего социально-экономические причины, вызвавшие гуситские отклики в Великой Польше и Куявии, и разъяснено, почему гуситство в Польше не выросло в общепольское восстание. Думается, что выводы автора сделало бы еще более убедительным и привлечение материалов по Силезии. Хочется отметить также, что совместное выступление польско-чешского войска против Ордена в 1433 г. сыграло известную положительную роль в деле приостановления немецкой феодальной агрессии на востоке Европы и в успешном завершении борьбы Польши с Орденом вообще.

В заметках И. Мацурека[122], Р. Голинки[123], Ф. Сигута[124] приведены данные о гуситских откликах в Малой Польше, Силезии и о походе 1433 г. гуситов против Ордена. Ф. М. Бартош[125] обращает наше внимание на деятельность польского гусита священника Михала в чешских землях времен Иржи Подебрада и Владислава. В другой статье он описал деятельность литовского князя Зигмунта Корибутовича в годы гуситских войн на фоне событий тех лет внутри страны. Автор не указал на наличие двух лагерей в Польше по отношению к гуситам, т. е. гуситского и антигуситского, что среди сторонников гусизма в Польше было также два направления — бюргерская оппозиция и плебейско-крестьянский лагерь, о чем писали Й. Мацек и Е. Малечиньская[126]. Рассматривая ход событий внутри Чехии, Бартош нигде не дает их классовой характеристики.

А. Копалова остановилась на вопросе о сотрудничестве чехов и поляков за время гуситских войн в Силезии[127]. Крупным недостатком ее статьи является то, что тема рассмотрена в ней крайне узко и вместо сотрудничества чехов и поляков в целом говорится лишь о сотрудничестве гуситов с официальным лагерем сторонников умеренного гусизма и национальной польской независимости.

Небольшая статья Я. Пошвара[128], где имелось в виду рассмотреть место Силезии в чешско-польских политических взаимоотношениях в первой половине XV в., содержит ряд фактов, но ничего принципиально нового не приносит.

Гуситские отклики в Германии рассмотрены в соответствующих разделах книги Й. Мацека «Прокоп Великий[129], в его популярной брошюре «Из революционного прошлого немецкого народа»[130]. Специальная статья й. Мацека[131] посвящена вопросу о развитии дружественных связей между чешским и немецким народами в гуситское время. На всем протяжении работы проводится тезис, высказанный также несколько раньше в советской литературе[132], что чешские гуситы с самого начала отличали немецкий народ от немецких феодалов, патрициев, прелатов и воевали именно с немцами — представителями господствующего класса… Во второй части рассматриваются собственно гуситские отклики в Германии и устанавливается, что к гуситской программе весьма близки идеи «Реформации императора Сигизмунда» и программа «Башмака». Напоминаются факты, свидетельствующие о связи гуситства с немецкой реформацией.

Среди работ, посвященных гуситским откликам в Германии, естественный интерес представляет монография В. Гусы «Томас Мюнцер и чехи»[133]. В нескольких, вступительных, по их характеру, главах даны сведения о происхождении Мюнцера и о его юности, жизни его в Цвиккау. Подробно рассмотрены затем все источники вопроса, сообщается о Поездке Мюнцера в Жатец и Прагу, о связях его с местным чешским населением, в частности, с представителями радикальных направлений. Интересный материал сообщается о разных версиях «Пражского манифеста». В. Гуса приходит к важному выводу, что различные версии этого ценнейшего источника рассчитаны были на разные социальные слои чешского общества.

В монографии В. Гусы впервые систематически и тщательнейшим образом освещены все имеющиеся свидетельства о пребывании Мюнцера в Праге. В противовес буржуазной историографии, с которой автор ведет острую полемику, оценка действий Т. Мюнцера совершенно справедливо связывается с его борьбой за социальное переустройство общества. Чешский рецензент книги считает[134], что нет основания для переоценки пребывания Мюнцера в Чехии, что имеет место в книге В. Гусы, и полагает, в соответствии с мнением М. М. Смирина, что не в Чехии, а в Германии начался процесс превращения Мюнцера из реформатора в революционера.

О гуситских откликах в Австрии рассказывается в статье Л. Госака[135], представляющей интерес конкретным материалом, установлением связи между гусизмом и прежним еретическим движением в стране, стремлением показать различие интересов в этой борьбе между горожанами и феодалами. Однако характеристику социальной борьбы внутри австрийских земель, показ расслоения городского населения и антифеодальных откликов на гуситское движение можно было дать более основательно. Хроники сообщают[136], например, о волнениях против властей в Вене в 1422 г., о том, что многие бедные горожане и крестьяне бежали из войска герцога Альбрехта, когда он в 1424 г. предпринял поход против гуситской Чехии. Это было своеобразной фермой протеста против феодального гнета и, что вполне возможно, выражением сочувствия гуситам Чехии.

О гусизме в Словакии ценный материал собрал и обработал П. Раткош[137]. Подвергнув критике буржуазную словацкую историографию, он уделил главное внимание характеристике антифеодальных выступлений в Словакии, усилившихся в связи с развитием гуситского движения. К их числу относится движение «братриков» в 1445–1462 гг., которое буржуазные историки трактовали как разбойничьи выступления. В публикации 1958 г. П. Раткош[138] внес некоторые добавления к рассмотренной статье по историографии вопроса, в частности — о положительных итогах гуситских откликов в области литературы и языка[139].

В нескольких книгах и статьях исследуется гуситская традиция в истории чешских земель. Это, прежде всего, доклады и выступления академика 3. Неедлы, его книга о Гусе. Два наиболее крупных его выступления по данной проблеме — это работа «Коммунисты, наследники великих традиций чешского народа» (1946) и «Заветы нашей национальной истории» (1948)[140]. Эти труды 3. Неедлы сыграли большую роль, привлекая внимание молодых чехословацких исследователей к гуситской тематике.

Ф. Кавка[141] дал развернутую характеристику развития гуситской традиции в жизни Чехии, начиная со второй половины XV в. и вплоть до установления народно-демократической республики в Чехословакии. Исходя из марксистского учения о прогрессивных традициях, автор стремился проследить все стороны "гуситской традиции — революционную, национальную, религиозную, уделив главное внимание роли революционной традиции в борьбе чешского народа против феодализма, позднее против капитализма, т. е. именно той стороне вопроса, которая замалчивалась буржуазными историками. В работе Кивки показано, какой из этих элементов выступает на первый план на данном историческом этапе и какова была в этом вопросе позиция различных классов общества. Революционная традиция гуситов была. воспринята только широкими слоями народа.

Основная часть труда Кивки посвящена развитию гуситской традиции в эпоху капитализма. Охарактеризована концепция Ф. Палацкого, высоко оценившего гусизм. Показано, что после революции он сделал шаг назад в оценке гуситского движения и перенес главное внимание на его религиозную сторону, открыто выступил против революционных методов таборитов. Однако следовало сказать, что Палацкий вместе со всей либеральной буржуазией предал чешский народ в дни июньского восстания 1848 г. в Праге. Правильно указано, что в отличие от либеральной буржуазии радикальные чешские демократы, например Э. Арнольд, принимали именно революционную сторону гусизма. Значительный интерес представляет материал 7-й главы, где показывается процесс отхода буржуазии от революционных традиций гуситов. Носителем их становится новая историческая сила — чешский пролетариат. Важным рубежом является признание гуситской традиции основателями чешской социал-демократии. В эпоху империализма нередки лицемерные попытки чешской буржуазии использовать гуситские симпатии чешского народа с целью его обмана. Автор показывает это на примере Т. Масарика, выбросившего в годы образования буржуазной республики лозунг «Табор есть наша программа» и имевшего целью отвлечь массы от задачи борьбы за власть, за народную республику трудящихся. Большой интерес представляют те сведения, в которых сообщается об отношении к гусизму основателей и руководителей коммунистической партии Чехословакии, выдвигавших на первый план социальное ядро учения таборитов. Отмечается, что коммунистическая партия использовала революционные традиции гусизма в борьбе против отечественного и чужеземного фашизма, за национальную свободу и независимость, за новую, народную Чехословацкую республику. Высокая оценка гусизму дана в ряде выступлений К. Готвальда, в материалах 9-го съезда коммунистической партии Чехословакии.

При общей положительной оценке монографии Ф. Кавки отметим некоторые из ее основных недостатков: работа перенасыщена конкретным материалом иногда за счет недостаточного анализа его; роль гуситской революционной традиции, особенно в первый период, освещена неполно. Отсутствует специальная историографическая глава. Чувствуется некоторая идеализация Ф. Палацкого, поскольку не подчеркнуто, что труд Палацкого также способствовал закреплению буржуазной трактовки гусизма.

М. Маховец издал монографию[142] об учении Гуса и гуситской традиции с момента ее зарождения и до установления народной демократии в Чехословакии, чему посвящена одна треть книги. Последовательно прослеживается отношение к Гусу разных социальных слоев чешского населения в эпоху феодализма, в период возрождения, в революции 1848 г. Специально выделены работы Ф. Палацкого и рассмотрено его отношение к Гусу и гусизму, затем исследуется отношение к Гусу со стороны буржуазии второй половины XIX в. и в эпоху империализма. Подробно освещены попытки чешской буржуазии выхолостить все революционное из гуситской традиции, с тем, чтобы приспособить ее к своим корыстным интересам, что нашло выражение в концепции Т. Масарика. Правильно утверждение автора о том, что в предмюнхенский период усиливается тенденция к фашизации и что буржуазия в этот период развертывает яростную борьбу против положительной оценки Гуса и гуситского движения в целом, примером чего является деятельность идеолога реакции И. Пекаржа. Небольшой раздел посвящен характеристике отношения к Гусу и его наследству со стороны рабочего класса и его лидеров, со стороны компартии. Подлинным наследником учения Гуса становится пролетариат. Удачным является раздел книги, в котором показаны взгляды 3. Неедлы на гуситство. Высокую оценку гусизму дали видные деятели коммунистической партии Чехословакии, заключает автор:

В отличие от книги Ф. Кавки, перегруженной фактами, монография М. Маховца страдает явно недостаточным их привлечением. Излишне кратки разделы о роли гуситских традиций в рабочем движении.

Значительный интерес представляет статья Б. Штедрона «Гуситские песни в чешской и мировой музыке»[143], относящаяся к мало исследованной проблематике. В статье отмечается, что гуситское движение оставило глубокие следы во всех областях чешской культуры, о чем свидетельствует ряд иллюстраций из мировой и чешской культуры. Заметным этапом в развитии гуситской тематики в музыке является цикл произведений выдающегося чешского композитора Б. Сметаны под названием «Моя родина». Автор пишет о прогрессивном значении гуситских революционных и национальных традиций в эпоху империализма. Приведен ряд примеров, которые свидетельствуют о широком применении гуситских мотивов в музыке народно-демократической Чехословакии. Следовало бы указывать и в публикациях такого рода на классовые позиции авторов, чего Штедрон обычно не делает.

В отличие от буржуазной историографии, в том числе и русской, советские историки проявляют большой интерес к социально-экономической и политической истории чешских земель, что дает возможность глубже осмыслить подлинные причины и предпосылки гуситского движения. Исследованию предгуситской Чехии и учения Яна Гуса, посвящен ряд диссертаций и статей Виноградовой, Рубцова, Руколь, Сазоновой, Санчука. В кандидатской диссертации Б. Т. Рубцова рассматривался один из коренных вопросов жизни чешских земель XIV — нач. XV в. — эволюция форм феодальной ренты. Этой теме посвящено несколько статей того же автора и монография[144]. Не останавливаясь специально на монографии и статьях Б. Т. Рубцова, поскольку это выходит за рамки нашей работы, мы отметим, что она является ценным исследованием, способствует разоблачению антинародных концепций буржуазных историков, приукрашивающих положение чешского крестьянства накануне гуситских войн, и помогает уяснить подлинные причины, поднявшие народ на мощное антифеодальное восстание.

А. И. Виноградова занимается исследованием чешского города и в одной из публикаций показала картину резкого социального расслоения и обострения классовой борьбы в чешском городе к началу XV в.[145] Как и чешские исследования, ее работа объясняет нам массовое участие в гуситском движении городского плебса.

Исследования Г. Э. Санчука в области политической истории Чехии XIV в. направлены на решение не изученного до сих пор вопроса о зарождении и образовании национального централизованного чешского государства[146]. В этой связи он проанализировал один из важнейших источников чешского средневекового права — законник Карла Первого[147] (IV).

Г. Л. Липатникова остановилась на истории создания Пражского университета и социальном составе его студентов накануне гуситских войн[148]. Кандидатские диссертации Б. М. Руколь и А. С. Сазоновой посвящены учению Я. Гуса и историографии вопроса. В статье А. С. Сазоновой[149] дана краткая историография вопроса и рассмотрены выступления Гуса против церковных и светских феодалов и его национальные требования. Б. М. Руколь охарактеризовала некоторые источники, сообщавшие об Иерониме Пражском[150].

Истории гуситского движения периода вооруженного восстания чешского народа, вопросам формирования идеологии таборитов и бюргерской оппозиции, борьбы течений в гусизме посвящены неопубликованные кандидатские диссертации П. И. Резонова, А. И. Озолина, статья и раздел монографии М. М. Смирина. П. И. Резонов[151] и А. И. Озолин[152] исследовали вопрос о двух направлениях в гуситском движении — плебейско-крестьянском лагере таборитов и умеренной бюргерской оппозиции. Рассматривались программные требования и классовая природа этих гуситских группировок, раскрывался глубокий социальный смысл движения, его антифеодальный характер. Резкой критике подвергались буржуазные оценки гусизма. Диссертанты подчеркивали выдающееся прогрессивное значение чешской крестьянской войны. М. М. Смирин рассматривает[153] учение и практическую деятельность чешских таборитов как один из главных источников мировоззрения Томаса Мюнцера. Он отмечает влияние гуситских идей в «Реформации императора Сигизмунда». Группа советских историков опубликовала в первом томе «Истории Чехословакии»[154] большую главу о гуситском революционном движении.

Одна из последних публикаций посвящена выдающемуся деятелю гуситского движения, вождю пражского плебса — Яну Желивскому[155]. Однако в этой интересной теме осталось еще много недоработанного. Учение Желивского дано в отрыве от его практической деятельности и от гуситского движения в целом. Почти не использованы хроники того времени.

Помимо уже указанной работы Б. М. Руколь опубликованы статьи других авторов, относящиеся непосредственно к источниковедению и историографии гуситского движения. В них характеризуются гуситские манифесты[156], произведения Будишинской рукописи[157], современная американская литература по гусизму[158]. Несколько работ опубликовано советскими историками о гуситских откликах в различных странах Европы. Это статьи М. М. Смирина[159], С. И. Копысского и В. В. Чепко[160], А. И. Озолина[161]. На эту тему защищена кандидатская диссертация В. Н. Никитиной[162], стремившейся проследить в своей работе антифеодальные отклики гусизма в Германии, Франции, Нидерландах, Венгрии, Польше. Ей же принадлежит статья о гуситских идеях в Венгрии[163], где довольно подробно рассматриваются события и программные требования в крестьянском восстании 1437 г. в Трансильвании.

В 1955 г. Б. Т. Рубцовым была опубликована[164] первая в советской литературе общая работа о гуситских войнах, изложенная в научно-популярной форме. В первой части работы автор на базе собственных исследований обосновал социально-экономические предпосылки гуситских войн. Во второй части систематически обрисован ход крестьянской войны в Чехии, дана характеристика основных направлений в гусизме, требований таборитов и бюргерской оппозиции, приведены некоторые данные о международном значении гуситского движения.

Значительное количество статей, рецензий и одну большую монографию написали в послевоенное время историки Польской Народной Республики. Кроме книги Е. Малечиньской[165] и брошюры Зайяцковского[166], все остальные работы рассматривают гуситские отклики в Польше?

Основной работой о гусизме в последние годы является в польской литературе большая монография Е. Малечиньской, известной исследовательницы гуситства, опубликовавшей в предшествующие годы статьи, рецензии, доклады по рассматриваемой тематике[167]. В первом разделе монографии автор останавливается на проблеме кризиса феодализма в Европе в XIV–XV вв. Она приходит к обоснованному выводу, что приведенные ею данные источников и сведения из литературы по изучаемому вопросу не позволяют поддерживать тезис некоторых историков о наличии кризиса феодализма в XIV–XV вв. Исследование Малечиньской состоит из двух частей. В первой описывается возникновение и развитие гуситских идей в чешских землях. Значительное внимание уделено Яну Гусу и его учению и деятельности. Затем рассматривается период вооруженного гуситского восстания в Чехии. Во второй части труда анализируется распространение гуситских идей в польских землях и отношение к ним различных классов польского общества. В заключительной общей главе сообщается о гусизме в польских и чешских землях во второй половине XV и начале XVI в.[168]

Так же, как и современные чехословацкие и советские историки, польские ученые видят в гусизме прежде всего социальные, антифеодальные мотивы, признавая вместе с тем значительную роль его национально-освободительных тенденций и антиклерикальных требований. В книге, докладах и статьях Е. Малечиньской и др. польских историков признается также, что среди польских гуситов было два основных направления — плебейско-крестьянское и бюргерское, хотя в силу ряда внутренних причин бюргерское направление оказалось здесь более мощным. Большое внимание Малечиньская уделяет гуситскому влиянию в области идеологической жизни… В отличие от старой польской историографии, современные исследователи многое сделали в исследовании социальных откликов на гуситское движение. Р. Гекк собрал ценный материал о гуситских откликах в Силезии[169]. В его статьях и в работах М. Вержейской[170], С. Бродко[171], Р. Сековского[172] приводятся данные, которые говорят о значительном оживлении крестьянских антифеодальных выступлений в Польше, оппозиции дворянских представителей умеренного гусизма. О гуситстве в Хельминской земле написал Е. Сэрчик[173].

Польские ученые опубликовали интересные рецензии на новейшие чехословацкие работы о гусизме[174], обзорную статью о новых советских публикациях по этой теме[175]. Они издали на польском языке весьма ценный сборник документов о гусизме. в Польше[176].

В противоположность реакционной западно-германской современной историографии, историки Германской Демократической Республики вполне основательно указывают на связь чешской крестьянской войны XV в. с развитием крестьянского движения против феодального господства в немецких землях[177]. X. Кепштейн опубликовал статьи[178] о трактовке гусизма западно-германскими историками нашего времени и несколько исследований, посвященных анализу гуситских откликов в Германии[179], деятельности отдельных выдающихся представителей еретического движения в немецких землях перед Великой крестьянской войной в Германии. Гуситское движение он рассматривает в первую очередь также как антифеодальное движение, как выражение растущей оппозиции народа феодализму и дает ему высокую оценку. Он приходит к справедливому выводу, что антифеодальные идеи гуситов, главным образом таборитов, значительно активизировали социальную борьбу крестьянства, плебса и бюргерства Германии против католической церкви и князей. Положительное значение влияния антифеодальной идеологии таборитов X. Кепштейн видит также в том, что мирные немецкие секты нередко переходили теперь к активным методам борьбы против феодалов[180]. Он приходит к выводу, что влияние гуситских идей подготавливало почву ранней буржуазной революции в Германии[181]. В заметке Э. Эйцблера[182] кратко сообщается о новых чехословацких работах по гуситскому движению и публикациях новых источников. Однако автор не раскрывает в них то принципиально новое, что принесли последние исследования чехословацких историков о гусизме.

Значительный интерес, представляет последняя по времени опубликования работа-исследование лейпцигского историка Э. Вернера о чешских адамитах периода гуситских войн[183]. Тема исследования относится к проблеме генезиса таборитства, далеко еще не изученной в литературе о гусизме. Автор признает, что адамиты являлись составной частью таборитской бедноты, и вместе с Й. Мацеком отвергает буржуазный взгляд на адамитов как на каких-то разбойников. Автор проводит аналогию между чешскими адамитами, средневековым либертанизмом и его практикой с хилиастическими и спиритуалистическими взглядами гуситов. Отмечая заслуги Й. Мацека, показавшего, что корни идеологии адамитов находятся также в хилиазме, Э. Вернер полагает, что «с другой стороны, они не находились в такой изоляции от европейской истории сектантства, на одинокой вершине, как думает Мацек»[184]. Наряду с Библией, он называет второй источник учения таборитов — европейский спиритуализм[185]. Нам думается, что этот важный тезис автора требует дальнейших изысканий и значительно более основательной аргументации. В работе обнаружено хорошее знание современной чехословацкой и болгарской литературы о ересях и гусизме.

Мы соглашаемся с положительными и критическими замечаниями Й. Мацека[186] в отношении труда Э. Вернера. Последний собрал действительно значительный материал и проводит интересные параллели. Однако он проявляет некритическое отношение к источникам, иногда преувеличивает роль идеологических факторов. Добавим к этому, что Э. Вернер нередко сравнивает несравнимые величины, например, сектантство периода классического феодализма с ересями совсем иной исторической стадии развития — периода раннего феодализма. Работа Э. Вернера лишний раз показывает, как еще много неизученного в гуситском движении. Необходимо большое внимание уделить проблеме генезиса таборитского хилиазма. Опубликованы также отдельные научно-популярные статьи о гусизме[187].

Гуситское движение привлекало внимание и целого ряда венгерских историков. Опубликовав несколько интересных исследований в этой области и некоторые источники, буржуазные историки не смогли, однако, правильно поставить и решить вопрос о причинах и сущности этого события[188].

В послевоенное время в этой области плодотворно занимаются Г. Секели и Т. Кардос. Главное внимание уделяется ими также вопросу о гуситских откликах в Венгрии. Г. Секели исследует антифеодальные отклики на чешскую крестьянскую войну в венгерских землях, замалчивавшиеся буржуазными историками, собрал богатый конкретный материал, подвергнув его тщательному анализу[189]. Он раскрыл социально-экономические предпосылки распространения гуситских идей в своей стране, показав положение крестьянства и плебса во второй половине XIV и первой половине XV в. Особенно привлекали его восстания 1437 и 1514 гг. В специальной статье об идеологии крестьянской войны в Венгрии 1514 г.[190] исследователь пришел к выводу, что это крупнейшее антифеодальное движение в средневековой Венгрии явилось «венгерским эхом гусизма» и что гуситские падей нашли в нем весьма яркое выражение. Идеи В. Месароша, например, близки к идеям таборитских священников и немецких хилиастов[191].

Т. Кардос напечатал ряд работ, в которых рассматривает влияние гуситских идей на венгерскую культуру, литературу, поэзию. Он опубликовал некоторые источники, связанные с распространением гусизма в Венгрии. В обзорной статье о гуситской проблематике в венгерской исторической литературе[192] Т. Кардос указал на некоторые старые буржуазные венгерские работы, подробно остановился на исследованиях Г. Секели и ознакомил читателя с главными выводами собственных изысканий.

В современной румынской литературе по вопросам гуситского движения напечатана статья Л. Демени и Иосифа Патаки[193], в которой рассмотрены отклики на гуситское движение в румынских землях. Авторы указали на различные формы проникновения гуситских идей в страну, влияние их в антифеодальных народных движениях, главным образом в восстании 1437 г. в Трансильвании, в области культуры. Эти вопросы исследовались Л. Демени и раньше в его кандидатской диссертации[194]. Недавно он опубликовал обнаруженный им неизвестный прежде оригинал двух соглашений между представителями восставших крестьян и дворянами в период восстания 1437 г.[195] В 1950 г. вышла научно-популярная книга доцента Калужского университета Михаила Дана, занимающегося историей Чехословакии. Рассчитанная на широкий круг читателей, работа представляет собой итог марксистских исследований по гусизму[196].

Многочисленные публикации послевоенных лет советских, чехословацких, польских, немецких, венгерских, румынских историков, посвященные гуситским откликам в различных странах Европы, являются новой страницей, в частности, в истории зарождения и развития идеи братской солидарности трудящихся различных национальностей, прежде всего крестьянства Западной» Центральной и Восточной Европы, в их длительной и мужественной антифеодальной борьбе. До сего времени факты такого рода в отношении других крестьянских движений средневековья — Жакерия, восстание Уота Тайлера, испанские и иные восстания — были мало исследованы. Гуситское движение дает в этой области богатейший материал, который опровергает шовинистическую, расистскую трактовку истории народов Европы. Гуситские войны: не были войной всех чехов против всех немцев или наоборот. В антифеодальной борьбе плечом к плечу сражались трудящиеся чехи, немцы, поляки, украинцы против своих классовых врагов, феодалов Европы.

Краткая характеристика послевоенной чехословацкой, советской, польской, немецкой, венгерской и румынской литературы, относящейся к нашей теме, говорит о том, что в разработке марксистской концепции гуситского движения в Чехии и гуситских откликов в других странах Европы достигнуты существенные положительные результаты, прежде всего благодаря изысканиям чехословацких ученых, особенно Й. Мацека. Несмотря на это, многое еще предстоит сделать в этой области. Не разработана еще история многих городов чешского королевства до XV века, особенно зависимых, панских. Нет еще монографий о борьбе за централизованное национальное чешское государство. Далеко еще не достаточны наши представления о еретических движениях в Чехии XIV — начала XV в. Значительно большего внимания требует к себе процесс постепенного преодоления мирных сектантских иллюзий и замкнутости. Многое еще неясно в программе таборитов в послехилиастический период. Лагерь таборитов выглядит пока как единое целое, что не совсем верно. Нужно исследовать различные течения среди таборитов, Нет еще специальных изысканий о программных требованиях бюргерской оппозиции, о борьбе римско-католической церкви против гусизма. Плодотворная работа чехословацких историков над рассмотренными проблемами позволяет утверждать, что все эти и иные задачи будут разрешены ими положительно совместно с историками других стран.