ВРЕМЯ, НАЗАД (роман)

Гротескный юмористический, но в то же время и философский роман.

Действие происходит в странном мире, где время начало идти назад. Мертвые встают с гробов, молодеют и возвращаются в утpобы матерей. Один из главных героев романа, некий «антигробник» Гермес, который находит «новооживших» людей и возвращает их родственникам…

Глава 1

Не в пространстве: мы отходим от Тебя и приходим к Тебе не в пространстве.

Блаженный Августин

Поздно вечером, пролетая в патрульной машине мимо малюсенького, на отшибе лежащего кладбища, полицейский Джозеф Тинбейн, к величайшему своему сожалению, услышал знакомые звуки. Голос. Он тут же послал машину над железной оградой, приземлился в буйно разросшуюся траву и начал слушать.

— Меня звать Тилли М. Бентон, и я хочу выйти, — сказал еле слышный и словно задавленный голос. — Слышит меня кто-нибудь?

Джозеф Тинбейн включил фары. Все было как он и ожидал: голос явно шел снизу. Миссис Тилли М. Бентон была под землей.

Полицейский Тинбейн включил рацию и сказал:

— Я нахожусь на кладбище Форест-Ноллс — так оно вроде бы называется, и у меня здесь двенадцать ноль шесть. Пришлите мне «скорую» с копателями. Это, похоже, довольно срочно.

— Вас понял, — ответила рация. — Наша команда сейчас на вызове, но как только, так сразу. Вы не могли бы пробурить временный ствол для подачи воздуха? Наши будут там часов в девять-десять.

— Да постараюсь, — вздохнул Тинбейн.

Это значило проторчать здесь всю ночь. И все это время, пока он говорил по рации, слабый старческий голос умолял его поторопиться. Просил и просил, безостановочно. Эта неотъемлемая часть работы нравилась ему меньше всего. Крики мертвых о помощи; он ненавидел их, и он их наслушался. Мужчины и женщины, преимущественно старые, но иногда и не очень, попадались и дети. И ведь каждый раз одно и то же: копатели будут, но будут не скоро.

Тинбейн снова нажал кнопку связи и сказал:

— Я сыт по горло и хотел бы получить другое назначение. Я не шучу, можете считать это моим официальным заявлением.

— Пожалуйста, кто уж там есть, — молил беспомощный старческий голос, — я хочу выйти наружу. Вы меня слышите? Я знаю, что кто-то там есть, я слышала, как вы говорили.

Тинбейн открыл окошко машины, высунул голову и проорал:

— Леди, мы скоро вас вытащим. Вы только не волнуйтесь и поменьше двигайтесь.

— Какой сейчас год? — откликнулся старческий голос. — Сколько я так пробыла? Это все ещё семьдесят четвертый? Скажите мне, сэр, мне обязательно нужно знать.

— Тысяча девятьсот девяносто восьмой! — крикнул Тинбейн.

— Ох, господи. — Ужас и недоверие. — Ну что ж, со временем я, наверно, привыкну.

— Да уж придется, — сказал Тинбейн. Он взял из пепельницы окурок, закурил его и задумался. А затем снова нажал кнопку рации. — Я хотел бы получить разрешение связаться с частным витарием.

— В разрешении отказано, — сказала рация. — Куда там, в такое позднее время.

— Но может, кто и окажется поблизости, — возразил Тинбейн. — Некоторые крупные заведения патрулируют всю ночь.

Он думал об одном конкретном витарии, маленьком и старомодном. Но зато пристойном в торговой политике.

— В такое время, по темноте, вряд ли уж кто-нибудь…

— Но тот, о ком я думаю, ухватится за любое дело. — Тинбейн взял с приборной доски видеофон. — Я хочу поговорить с мистером Себастьяном Гермесом, — сказал он оператору. — Поищите, я могу подождать. Для начала попробуйте место его работы, витарий «Флакон Гермеса». Там, наверное, есть круглосуточная связь с его домом. — Если этому бедолаге по карману такая роскошь, подумал Тинбейн. — Перезвоните мне, как только найдете.

Он положил трубку, подобрал окурок и начал вдувать в него дым.

Персонал витария «Флакон Гермеса» состоял из самого Себастьяна Гермеса и пятерых наемных работников. Никто сюда больше не нанимался, и никого не выгоняли. Что касается Себастьяна, эти люди были его семьей. Грузный, немолодой, он почти что не имел другой семьи. Другой, более ранний витарий выкопал его лет десять назад, и он до сих пор ощущал по ночам могильный холод. Возможно, именно это заставляло его сострадать участи старорожденных.

Его фирма арендовала небольшое деревянное здание, пережившее третью мировую войну и даже отдельные эпизоды четвертой. Этой ночью и в такое позднее время он спал, конечно же, дома вместе с Лоттой, своей женой. У неё были такие красивые руки, и почти всегда голые; Лотта была гораздо младше его — двадцать два года с прямым реверсом хобартовской фазы, ведь она не умерла и не оживала, как то пришлось сделать ему, куда как старшему.

Видеофон, стоявший у кровати, зазвонил. Он машинально протянул руку и принял вызов.

— Мистер Гермес, — звонко сказала телефонистка, — вас вызывает офицер Тинбейн.

— Да, — сказал он в темноте, глядя на тусклый серый экранчик.

На экране появилось молодое спокойное, хорошо знакомое ему лицо.

— Мистер Гермес, у меня тут на захолустном кладбище, называемом Форест-Ноллс, есть ожившая, и она просится наружу. Вы можете забрать её незамедлительно, или мне самому бурить воздуховод? Инструменты у меня, конечно же, есть.

— Соберу свою команду, и поедем, — живо откликнулся Себастьян. — Ну, скажем, через полчаса. Столько-то она продержится? — Он включил ночник и стал шарить по тумбочке в поисках ручки, параллельно пытаясь вспомнить, слышал ли он когда-нибудь про это Форест-Ноллс. — Имя?

— Она представилась как миссис Тилли М. Бентон.

— О'кей, — сказал Себастьян и дал отбой.

Лежавшая рядом Лотта зашевелилась и сонно спросила:

— Работа?

— Да.

Он уже набирал номер Боба Линди, техника на все руки.

— Погреть тебе согум? — спросила Лотта.

Она уже встала и, не совсем ещё проснувшись, плелась в направлении кухни.

— Конечно, — кивнул Себастьян, — спасибо. — На экране появилось мрачное, костлявое и морщинистое лицо их единственного техника. — Подлетай на кладбище Форест-Ноллс, я тоже там буду, — сказал, не здороваясь, Себастьян. — И поскорее. Тебе нужно будет забежать в контору за железяками или…

— Все оборудование при мне, — раздраженно буркнул Линди. — В машине. Конец связи.

Он кивнул и разъединился.

— Согум разогревается, — сказала вернувшаяся из кухни Лотта. — Можно, я тоже поеду?

Она взяла с подзеркальника щетку и принялась ловко расчесывать свои густые темно — каштановые, в тон глазам, волосы, свисавшие почти до пояса. — Мне очень нравится смотреть, как их выкапывают, это же такое чудо. Наверное, самое удивительное зрелище, какое я когда-либо видела; это же прямое исполнение слов апостола Павла из Библии насчет «Могила! Где твоя победа?»[133].

Она подождала реакцию мужа, а затем, покончив с волосами, принялась разыскивать в комоде свой любимый бело-синий свитер.

— Посмотрим, — сказал Себастьян. — Если не получится собрать всю команду, мы вообще не будем туда мешаться, пусть занимается полиция. А может, подождем до утра и будем надеяться, что попадем туда первыми.

— Квартира Сайна, — сонно сказал знакомый женский голос. — О, мистер Гермес. Опять, наверное, работа? А до утра она не может подождать?

— Будем ждать — скорее всего, потеряем, — объяснил Себастьян. — Жалко, конечно, вытаскивать его из постели, но дело не терпит.

Он задиктовал немолодой уже миссис Сайн название кладбища и имя старорожденной.

— Вот твой согум, — сказала Лотта, вторично возвращаясь с кухни, на этот раз — с керамическим контейнером и разноцветным питательным шлангом.

На ней прямо на пижаму был надет мохнатый лыжный свитер.

Оставалось позвонить их пастору, отцу Джереми Файну. Сидя на краешке кровати, Себастьян одной рукой набирал номер, а другой придерживал согум.

— Ладно, поехали, — сказал он в конце концов Лотте. — Присутствие женщины может помочь старушке — ведь, скорее всего, это старушка — обвыкнуться побыстрее.

Экран загорелся; пожилой, мелкокостый Файн смущенно моргал, словно застигнутый за каким-нибудь безобразием.

— Да, Себастьян, — сказал он без малейшей сонности в голосе; из пяти Себастьяновых сотрудников один лишь Файн был, похоже, постоянно готов к вызову. — Старорожденный? А какого вероисповедания?

— Коп вроде бы ещё не знает, — пожал плечами Себастьян.

Для него самого это не имело значения, ведь пастор был готов откликнуться на нужды любой религии, в том числе иудаизма и юдизма, хотя сами юдиты были, пожалуй, несколько иного мнения. Как бы то ни было, они получали пастора Файна, нравилось им это или нет.

— Решено? — спросила Лотта. — Летим?

— Да, — кивнул Себастьян. — У нас уже собрались все, кто нужен.

Боб Линди, чтобы пробурить воздуховод и управлять землеройными инструментами. Доктор Сайн, чтобы обеспечить экстренное и жизненно необходимое медицинское внимание. Отец Файн, чтобы исполнить Таинство Чудесного Возрождения… а затем уже завтра, уже в рабочее время Черил Вейл, чтобы провести всю бумажную работу, и торговый агент Р. К. Бакли, чтобы оформить заказ и заняться поисками покупателя.

Влезая в балахонистый костюм, очень подходящий для таких вот холодных ночей, он размышлял, что не очень — то любит эту, торговую сторону дела, а вот Р. К., похоже, прямо для этого и рожден. Ведь у него есть даже специальная теория размещения товара, под каковым имелось в виду умение сбагрить кому-нибудь старорожденную личность. Бакли хвалился в рекламе, что он размещает старорожденных только в «особо благоприятных условиях в надежно проверенной обстановке», но в действительности он продавал кому угодно, если цена была достаточной, чтобы гарантировать ему пять процентов комиссионных.

Пока он доставал из шкафа пальто, Лотта говорила:

— Ты читал когда-нибудь Первое послание коринфянам в НАБ?[134] Я знаю, этот перевод немного подустарел, но мне он всегда нравился.

— Ты бы лучше поторопилась с одеванием, — сказал Себастьян, возвращая её на землю.

— Хорошо, — послушно кивнула Лотта, направляясь к шкафу, чтобы достать свои рабочие брюки и нежно обожаемые высокие сапоги из мягчайшей кожи. — Я сейчас как раз учу его наизусть, ведь я же, в конце концов, твоя жена, и оно прямо относится к работе, которой мы — в смысле, ты — занимаемся. Говорю… это в смысле, так оно начинается, я уже цитирую. «Говорю вам тайну: не все мы умрем, но все изменимся — в друг, во мгновение ока, при последней трубе».[135]

— Труба, — задумчиво сказал Себастьян, терпеливо наблюдавший, как она одевается, — протрубившая однажды в июне восемьдесят шестого.

Ко всеобщему, думал он, изумлению — всеобщему, конечно же, если не считать Алекса Хобарта, который предсказал всю эту катавасию, за что эффект антивремени и получил его имя.

— Я готова, — гордо сказала Лотта.

На ней уже были сапоги, рабочие брюки, свитер и, как знал он, пижама подо всеми этими одежками; Себастьян улыбнулся, подумав об этом: она сделала так для сбережения времени, чтобы его не задерживать.

Они вышли из квартиры и поднялись скоростным лифтом на крышу к своей машине.

— Лично я, — сказал он, вытирая с машины ночную росу, — предпочитаю старую Библию короля Иакова.[136]

— Никогда её не читала, — с детским простосердечием призналась Лотта, словно говоря: но обязательно прочитаю.

— Сколько я помню, — продолжил Себастьян, — там этот пассаж выглядит следующим образом: «Внимайте! Я поведаю вам тайну. Все мы не уснем, но все изменимся…» — и так далее. Нечто в этом роде. Но я точно помню это «внимайте». Мне оно нравится больше, чем «говорю вам».

Он запустил двигатель и поднял машину в воздух.

— Наверное, ты прав, — согласилась Лотта, вечно готовая смотреть на него снизу вверх — ведь он же был гораздо старше её, старше и авторитетнее.

Это ему всегда нравилось, да и ей вроде бы тоже. Сидя рядом с Лоттой, он ласково похлопал её по коленке, и она, как всегда, тоже его похлопала: их взаимная любовь была вполне искренней, была свободным двусторонним потоком.

Молодой, очень серьезный полицейский Тинбейн встретил их за облупившейся железной оградой кладбища.

— Добрый вечер, сэр, — сказал он Себастьяну и отдал честь; для Тинбейна форма делала каждое его действие официальным и совершенно безличным. — Ваш техник прибыл пару минут назад и сейчас бурит временную воздушную скважину. Очень удачно, что я пролетал мимо. — Тут полицейский заметил Лотту и тоже отдал ей честь. — Добрый вечер, миссис Гермес. Жаль, что так холодно. Вы бы не хотели посидеть в патрульной машине? Там включен обогреватель.

— Да нет, мне вполне тепло, — отмахнулась Лотта, вытягивая шею, чтобы рассмотреть Боба Линди за работой. — Она все ещё говорит?

— Болтает без умолку. — Включив фонарик, Тинбейн повел Лотту и Себастьяна к освещенному пятачку, на котором орудовал Боб Линди. — Сперва она вцепилась в меня, а теперь в вашего техника.

Стоя на коленях, Линди рассматривал показания приборов бурильной установки; он, конечно, слышал, как подошли Тинбейн, Лотта и Себастьян, но никак на это не отреагировал, для него работа всегда была на первом месте, а разговоры — на последнем.

— Говорит, у неё есть родственники, — сказал Тинбейн Себастьяну. — Я тут записал, что она говорит, их адреса и фамилии. В Пасадине. Но она совсем уже дряхлая и мало что понимает. А ваш доктор, — Тинбейн оглянулся, — он точно прибудет? Думаю, в нем возникнет необходимость. Миссис Бентон тут что-то говорила про воспаление почек, от него она, видимо, и померла. Так что, скорее всего, потребуется подключение искусственной почки.

Рядом зажгла посадочные огни и села машина, из которой вышел доктор Сайн, весь запакованный в элегантный пластиковый костюм — термосберегающий, по последнему слову моды и техники.

— Ожила, значит, — сказал он Тинбейну, опускаясь на колени рядом с могилой, несколько секунд прислушивался, а затем крикнул: — Миссис Бентон, вы меня слышите? Вам хватает воздуха?

Из-под земли донесся слабый дрожащий голос, и Линди тут же перестал бурить.

— Здесь так душно и так темно, и мне все время очень страшно. Я бы хотела поскорее выписаться домой. Вы собираетесь меня спасать?

— Миссис Бентон, мы как раз бурим скважину! — крикнул доктор Сайн, сложив руки рупором. — Немного потерпите и ничего не бойтесь. Воздух будет через пару минут. Ты что, — спросил он у Линди, — даже ничего ей не кричал?

— Мне работать нужно, — огрызнулся Линди, возобновляя бурение, — а не языком болтать. Поговорить, это и вы можете. Да ещё отец Файн.

Бурение совсем подходило к концу, заметил Себастьян, отходя от могилы. Он брел по кладбищу, вслушиваясь в него и в мертвецов, лежавших под могильными плитами. Тленных, как называл их Павел, которые однажды, подобно миссис Бентон, станут нетленными. И эта смертная, думал он, станет бессмертной. И сказанное осуществится, смерть будет побеждена. О смерть, где твое жало? Могила, где твоя победа? И так далее. Он бродил по кладбищу, светя себе фонариком и стараясь не спотыкаться о могильные плиты. Он двигался медленно, очень медленно, и все время прислушивался — не буквально, не ушами, а чем-то таким, внутренним — к смутному шевелению под землей. Те, думал он, которые вскоре станут старорожденными, частицы их плоти уже сползаются, находя свое прежнее место; он ощущал непрестанный процесс, сложную, нескончаемую активность кладбища, и это преполняло его энтузиазмом, даже возбуждало. Разве возможно что-либо более оптимистичное, более мощное в своем стремлении к добру, чем это воссоздание тел, которые, по выражению Павла, истлели, а теперь, в хобартовской фазе, обратили тление вспять.

Единственное, думал он, в чем ошибся Павел, так в том, что ожидал этого ещё при своей жизни.

Теперешние старорожденные были последними, кто умер, с этим было покончено в июне 1986–го. Но, согласно Алексу Хобарту, обращение времени будет двигаться все дальше и дальше, оживляя все более древних умерших, и через две тысячи лет Павел уже не будет больше «спать», как он это назвал.

Но к тому времени — задолго, задолго до того времени — Себастьян Гермес и все остальные ныне живущие спрячутся в ждущих их матках, и матери, чьи это матки, тоже уменьшатся в размерах и спрячутся, и так далее, и так далее — если, конечно же, Хобарт был прав. Если это обращение не краткосрочно, а представляет собой один из самых гигантских космических процессов, происходящих каждые несколько миллиардов лет.

На кладбище села ещё одна машина, из неё вышел низенький, сухонький отец Файн со своим всегдашним портфелем религиозных книг.

— Очень удачно, — кивнул он Тинбейну, — что вы её услышали. Но теперь, пожалуй, вам незачем тут мерзнуть. — Он успел уже заметить погруженного в работу Линди, доктора Сайна с его черным медицинским саквояжем и, конечно же, Себастьяна Гермеса. — Дальше мы можем взять её на себя. Спасибо за беспокойство.

— Ну ладно, здравствуйте, отец, — сказал Тинбейн. — Здравствуйте, мистер и миссис Гермес, и вы, доктор.

Затем он оглянулся на кислого, молчаливого Линди и решил его не упоминать, а повернулся и пошел к своей машине, а затем взмыл в воздух и продолжил свой патруль.

— Я подал ей воздух, — сообщил Линди; он прекратил бурить, выключил портативную бурильную установку и занялся землеройным оборудованием. — Приготовься, Сайн. — Линди надел наушники, чтобы лучше слышать погребенную. — Она очень больна и к тому же с обострением.

Он включил автокопатель, из него тут же полетела земля.

Пока Себастьян, доктор Сайн и Боб Линди извлекали гроб, Файн читал по своему молитвеннику подходящий к случаю текст, читал ясно и четко, чтобы слышала бывшая покойница:

— «Воздал мне Господь по правде моей, по чистоте рук моих вознаградил меня; ибо я храню пути Господни и не был нечестивым пред Богом моим; ибо все заповеди Его предо мною, и от уставов Его я не отступал. Я был непорочен пред Ним и остерегался, чтобы не согрешить мне. И воздал мне Господь по правде моей, по чистоте рук моих пред очами Его. С милостивым Ты поступаешь милостиво…»[137]

Дальше и дальше читал отец Файн, а работа между тем продвигалась. Все они знали этот текст наизусть, даже Боб Линди; их священник любил этот псалом и всегда читал его в этих случаях, начиная, правда, иногда с псалма девятого, но непременно к нему возвращаясь.

Боб Линди быстро отвинтил крышку гроба; она была из дешевого искусственного дерева и легко снялась. Доктор Сайн тут же выдвинулся вперед и со стетоскопом склонился над старушкой, ни на секунду не переставая с ней разговаривать. Боб Линди запустил обогревающий вентилятор и направил его поток на миссис Тилли М. Бентон; это было крайне необходимо, старорожденные всегда очень мерзли, у них развивалась фобия к холоду, которая могла сохраниться — как, например, в случае Себастьяна — на многие годы.

Когда с этой частью работы было покончено, Себастьян снова отправился бродить по кладбищу, бродить и прислушиваться. На этот раз за ним увязалась и Лотта.

— Всё-таки это великое таинство, — говорила она благоговейным девчоночьим голосом. — Мне хотелось бы это нарисовать, хотелось бы уловить выражение лица, когда снимается крышка гроба. Не радость, не облегчение, а что-то такое, трудно определимое, более глубокое и более…

— Прислушайся, — прервал её Себастьян.

— К чему?

Лотта послушно прислушалась, не слыша, очевидно, ровно ничего. Не ощущая того, в чем у него самого не было ни малейших сомнений: что рядом кто-то незримо присутствует.

— Надо будет последить за этим странным маленьким кладбищем, — сказал Себастьян. — И я бы хотел получить полный — абсолютно полный — список тех, кто здесь похоронен. — Случалось, что, изучая список, он мог догадаться — кто; это было нечто вроде экстрасенсорной способности, странное умение предугадывать назревающее воскрешение. — Напомни мне, — сказал он Лотте, — связаться с властями, ответственными за это место, и узнать, кто здесь закопан.

Один из бесценных запасников жизни, мелькнуло у него в голове. Прежние кладбища стали резервуарами пробуждающихся душ. Одна из могил выделялась особо роскошным памятником; Себастьян посветил фонариком и прочитал надпись.

ТОМАС ПИК

1921–1971

Sic igitur magni quoque circum

moenia mundi expugnata dabunt

labem putresque ruinas[138]

Он знал латынь слишком приблизительно, чтобы перевести эпитафию, но кое-что всё-таки понял. Некое такое утверждение, что все великое тоже тленно, обречено на разрушение. Что ж, думал Себастьян, теперь это уже не верно. Особенно в том, что касается великих душ. Сдается мне, что назревает возвращение именно этого Томаса Пика, а он, судя по размерам памятника и по качеству примененного камня, был какой-то заметной персоной. Да, нам следует следить за этим местом.

— Пик, — сказал он Лотте.

— А я про него читала, — загорелась Лотта. — В курсе восточной философии. Ты знаешь, кто он такой, ну, кем он был?

— Он не связан как-нибудь с Анархом, имевшим эту же фамилию?

— Юдиты, — кивнула Лотта.

— Что, этот самый культ, охвативший Свободную Негритянскую Муниципалию? Культ, которым руководит этот демагог Рэймонд Робертс? Юдиты? Так это что, этот самый Томас Пик?

Лотта прочитала даты, выбитые на памятнике, и кивнула.

— Только в те времена это не было жульничеством, так нам говорил преподаватель. И я верю, что мистический опыт юдитов действительно существует. Во всяком случае, в университете нас именно так и учили. Всё едино и все едины, нет тебя и…

— Я знаю, что такое юдиты, — раздраженно отмахнулся Себастьян. — Господи, теперь я совсем не уверен, что хочу его оживлять.

— Но ведь если Анарх вернется, — заметила Лотта, — он снова возглавит юдитов, и они перестанут быть жульнической компанией.

— А ведь, пожалуй что, — заметил подошедший к ним Линди, — ты смог бы сделать себе состояние на том, что не вернул бы его в не желающий его мир. Ладно, моя часть работы закончена. Сайн вставляет ей эту подержанную электропочку, а на носилки вы её как-нибудь без меня положите. — Он раскурил сигаретный окурок и, поеживаясь от холода, погрузился в мысли. — Так, значит, ты, Себастьян, и вправду считаешь, что это тот самый Пик и он вот-вот вернется?

— Да, — кивнул Себастьян. — Ты же знаешь мои предчувствия.

«Ведь только из-за них, — думал он, — наша фирма ещё не вылетела в трубу. Именно они позволяют нам обгонять крупные заведения, позволяют получать какие ни на есть заказы… хоть что-то свыше тех крох, которые подкидывает нам полиция».

— Вот подожди, пока узнает Р. К. Бакли, — задумчиво сказал Линди. — Вот тут-то все и завертится. Уж по этому-то случаю он зашевелится; тебе бы, наверное, стоило сразу ему позвонить. Чем скорее он это узнает, тем скорее сможет сформулировать свою очередную рекламную кампанию. Да, — хохотнул Линди, — наш человек на кладбище.

— Поставлю-ка я на эту могилу жучка, — сказал, подумав, Себастьян. — Пусть слушает сердечную активность и, если что, пошлет нам сигнал.

— Ты так уверен? — нервно спросил Линди. — В смысле, ведь это же незаконно. Если лос-анджелесская полиция прознает, они могут отобрать у нас лицензию. — Его врожденная шведская осторожность мешалась со всегдашними сомнениями в экстрасенсорных предчувствиях Себастьяна. — Так что выкинь-ка лучше это из головы, ты становишься ничем не лучше Лотты. — Он дружелюбно хлопнул Лотту по спине. — Я всегда говорил себе, что не поддамся здешней унылой атмосфере. Мое дело чисто техническое: найти точное место, подать воздух, выкопать и чтобы при этом не распилить клиента пополам, поднять его на поверхность и передать доктору Сайну на починку. А ты, девочка, — повернулся он к Лотте, — ищешь в этом слишком уж глубокий смысл. Плюнь и забудь.

— Я замужем за человеком, который когда-то вот так же лежал под землей. — Голос Лотты приобрел неожиданную твердость. — Когда я родилась, Себастьян был мертв, и он оставался мертвым, пока мне не исполнилось двенадцать лет.

— Ну и что?

— Этот процесс, — сказала Лотта, — дал мне единственного в мире человека, которого я люблю, могу любить, а это — главное событие моей жизни.

Она обняла Себастьяна и тесно к нему прижалась.

— Пожалуйста, — сказал ей Себастьян, — загляни завтра во второй отдел Тематической публичной библиотеки. Нужно узнать как можно больше про Анарха Томаса Пика. Большая часть, наверное, уже уничтожена, но, возможно, у них ещё остались самые ранние машинописные копии.

— А он что, — поинтересовался Линди, — и вправду имел такое значение?

— Да, — кивнула Лотта. — Но вот только… — Она смущенно замялась. — Боюсь я этой Библиотеки, очень боюсь. И ты, Себастьян, это прекрасно знаешь. Там настолько… да ладно, чёрт с ним, схожу.

— Вот уж в чем я с тобою согласен, — сказал Боб Линди. — Мне тоже не нравится это место, а я и был — то там всего один раз.

— Это все хобартовское обращение, — объяснил Себастьян. — Та же сила, что действует и здесь. Ты только, — повернулся он к Лотте, — постарайся не встречаться с главным библиотекарем, Мэвис Магайр. — Ему приходилось встречаться с этой женщиной в прошлом, и впечатления остались самые неприятные. Она показалась ему злой, стервозной и крайне недружелюбной. — Так что сразу иди во второй отдел.

«Не дай-то бог, — думал он, — что-нибудь у Лотты выйдет не так, и она наткнется на эту Магайр. Может, мне нужно бы самому… Да нет, — решил он, — найдет уж она как-нибудь дорогу. Ладно, риск не так уж и велик».

Глава 2

А самое точное определение человека — это некая мысль, вечно пребывающая в божественном сознании.

Иоанн Скотт Эуригена[139]

Солнце залило комнату, и глубокий механический голос произнес:

— Ну хорошо, Эпплфорд. Время подняться и показать им, кто ты такой и на что ты способен. Большой человек Дуглас Эпплфорд, каждый это признает, я так и слышу их разговоры. Большой человек, большой талант, большая работа. Вызывающий восхищение у всех, с кем ни встретится. — Голос сделал паузу. — Ну как, проснулся?

— Да, — откликнулся Эпплфорд, ещё лежа. А затем сел и прихлопнул голосистый будильник. — Доброе утро, — сказал он молчаливой квартире. — Я спал хорошо, надеюсь, и вы тоже.

Пока он недовольно вставал с кровати и брел, покачиваясь, к шкафу за умеренно грязной одеждой, в его не совсем ещё проснувшемся мозгу копошилась куча проблем. Надо наконец разобраться, напомнил он сам себе, с этим Людвигом Энгом. Вчерашние завтрашние задачи стали худшими из сегодняшних. Объяснить Энгу, что из огромных тиражей его книги в мире остался всего один экземпляр. И время ему действовать, сделать то, что может сделать один лишь он. Ну и как этот Энг будет себя чувствовать? Ведь иногда изобретатели не хотят спокойно сесть и сделать свое дело. Ладно, решил он, пусть с этим разбирается Совет искоренителей. Это их проблема, а не его. Найдя измятую, с пятнами красную рубашку, он надел её, скинув предварительно верхнюю часть пижамы. С брюками было сложнее, пришлось покопаться в корзине.

А теперь пакетик щетины.

Больше всего мне бы хотелось, думал Эпплфорд, шлепая босыми ногами к ванной, пересечь ЗСШ на трамвае. Вот бы здорово. Он умылся над раковиной, намылился клейкой пеной, открыл пакетик и уверенными движениями распределил щетину по подбородку, скулам и шее; она тут же пристала. Ну вот теперь, думал он, глядя на свое отражение, я вполне готов к этой поездке на трамвае — или буду готов, как только поглощу свою порцию согума.

Включив автоматическую согумную трубку — новейшей модели, — он принял солидную кучу и удовлетворенно вздохнул, все это время просматривая спортивные страницы «Лос-Анджелес таймс». Затем он пошел на кухню и начал наполнять испачканные тарелки; вскоре перед ним были тарелка супа, телячья отбивная, зеленый горошек, марсианский синий мох с яичным соусом и чашка горячего кофе. Все эти блюда он собрал, вытащил из-под них тарелки, проверив попутно, не видит ли кто в окно, быстро — быстро разложил всю еду по соответствующим упаковкам и попрятал их в шкаф и холодильник. На часах было восемь тридцать, до работы оставалось пятнадцать минут. Нет никакого смысла особенно торопиться, второй отдел Тематической публичной библиотеки никуда от него не убежит.

Чтобы добраться до второго отдела, ему потребовались долгие годы. И теперь в качестве награды ему приходилось ежедневно общаться с дичайшей россыпью мрачных, хамоватых изобретателей, которые тянули с предписанным им и — согласно решению искоров — обязательным конечным уничтожением единственной оставшейся машинописной копии тех работ, с которыми связывались их имена — связывались в результате процесса, не совсем понятного ни Эпплфорду, ни всем этим изобретателям. А вот Совет, видимо, понимал, почему этот конкретный изобретатель получал это конкретное задание, а не какое-нибудь совсем другое. Возьмем, к примеру, Энга и его «КАК Я ИЗГОТОВИЛ В СВОБОДНОЕ ВРЕМЯ У СЕБЯ В ГАРАЖЕ ИЗ ПОДРУЧНЫХ МАТЕРИАЛОВ СВОЮ СОБСТВЕННУЮ ШВАББЛУ». Да, подумал Эпплфорд, досматривая газету, серьезная ответственность. После того как Энг завершит процесс, в мире не останется ни одной швабблы, если только эти жулики из СНМ не припрятали где-нибудь парочку. Хотя последний экземпляр Энговой книжки все ещё где-то существовал, самому Эпплфорду как-то даже и не вспоминалось, на что похожа шваббла. Маленькая? Квадратная? А может, здоровенная и круглая? Хмм. Он отложил газету и потер ладонью лоб, пытаясь вызвать перед глазами изображение этого устройства, пока это все ещё возможно. Потому что, как только Энг превратит последний машинописный экземпляр в новенькую шелковую чернильную ленту, толстую пачку писчей бумаги и тоненькую пачку новой копирки, исчезнут последние шансы для него или кого-нибудь другого вспомнить эту книгу и описанный в ней механизм, широко когда-то распространенный и очень полезный.

Но это будет ещё не скоро, ведь Энгу придется стирать машинопись строчку за строчкой, букву за буквой, с ней нельзя обойтись так, как обходятся с грудами печатных экземпляров. Все это делается очень просто, пока дело не дойдет до последней машинописи, а уж тогда… ну что ж, Энгу заплатят за это огромный гонорар плюс…

Видеофон, стоявший на кухонном столике, соскочил с рычагов, и из него донесся резкий визгливый голос:

— До свидания, Дуг.

Голос женский и к тому же знакомый.

— До свидания, — сказал Эпплфорд, поднося трубку к уху.

— Я люблю тебя, Дуг, — констатировала Карис Макфадден, задыхаясь от избытка чувств. — А ты, ты меня любишь?

— Да, я тоже тебя люблю, — сказал Эпплфорд. — Когда я встречался с тобой последний раз? Надеюсь, это будет скоро. Ну скажи мне, что скоро.

— Скорее всего, сегодня, — сказала Карис. — После работы. Тут есть один человек, с которым я хотела бы тебя свести. Почти неизвестный ученый, который хочет обеспечить официальное искоренение своей работы на тему, представь себе, психогенных причин смерти от поражения метеоритом. Я сказала ему, что, раз ты работаешь во втором отделе…

— Скажи ему, пусть искореняет своими собственными силами и за свой собственный счет.

— Но это же не престижно. — Лицо Карис на экране стало умоляющим. — Ну правда, Дуг, такие теории разведены, что вообще ничего не поймешь. А этот самый осел, этот Ленс Арбутнот…

— Это что, так его звать?

Имя почти его убедило. Почти, но не совсем. За один рядовой рабочий день к ним поступала уйма подобных прошений, и каждое из них, без единственного исключения, — от социально опасного свихнутого изобретателя с совершенно невозможным именем. Эпплфорд занимал свое место во втором отделе слишком уж долго, чтобы легко попасться в силок. И все равно он должен был этим заняться, на этом настаивали вся его этика, вся его ответственность перед обществом. Он глубоко вздохнул.

— Я слышала, что ты как будто стонешь, — весело сообщила Карис.

— Ну ладно, — сдался Эпплфорд. — Если только он не из СНМ.

— Правду говоря, оттуда он и есть. — И голос, и лицо Карис стали виноватыми. — Думаю, они там просто выкинули его за дверь. Вот потому-то он здесь, в Лос-Анджелесе, а не там у себя.

— Здравствуй, Карис, — сухо сказал Эпплфорд, поднимаясь на ноги. — Мне уже пора идти на работу и не хотелось бы и дальше обсуждать эту ерунду.

Что касается его, это полностью закрывало тему.

Во всяком случае, он так надеялся.

Вернувшись в конце смены домой, полицейский Джо Тинбейн застал свою жену сидящей за кухонным столом. Он смущенно отвел глаза, а она его вдруг заметила и торопливо кончила наполнять чашку черным горячим кофе.

— Невежа ты, вот и все, — укоризненно сказала Бетель. — Мог бы хотя бы постучаться. — Высокомерно вздернув нос, она поставила бутылку апельсинового сока в холодильник и отнесла в шкаф почти полную коробку хлопьев. — Ладно, я скоро уйду и не буду тебе мешать. Мой питательный процесс почти уже закончен.

Однако не было видно, чтобы она слишком уж торопилась.

— Устал я, — сказал Тинбейн, тяжело садясь на стул.

Бетель расставила перед ним пустые тарелки, чашку и стакан.

— Ты знаешь, что пишут сегодня в газете? — спросила она, тактично удаляясь в гостиную, чтобы он мог без помех отрыгнуть. — Этот бандит, этот фанатик, этот самый Рэймонд Робертс хочет заявиться прямо сюда.

— Хмм, — неопределенно сказал Тинбейн, наслаждаясь горячим, очень горьким кофе, вытекавшим у него изо рта.

— По оценкам лос-анджелесской полиции, встречать его будут четыре миллиона человек. Он проведет таинство божественного единения прямо на стадионе Доджерс, и все это будет по телевизору, пока мы совсем не свихнемся. Весь день напролет, так написано в газете, ты не подумай, что я шучу.

— Четыре миллиона, — повторил Тинбейн, пытаясь прикинуть, сколько же это полиции потребуется, чтобы контролировать толпу такого размера. Все, кого можно здесь наскрести, включая воздушный патруль и особые подразделения. Да, работенка.

Он едва не застонал.

— Для этого их единения, — сказала Бетель, — принимают специальные наркотики, тут про это большая статья. Этот наркотик как-то там получается из ДНТ; вообще-то он здесь запрещен, но, если дело доходит до таинства, им можно — всем сразу — его использовать, потому что калифорнийский закон говорит…

— Я знаю, что он говорит, — прервал её Тинбейн. — Он говорит, что в настоящем, безо всякого жульничества религиозном обряде можно использовать психоделики.

Господи, да начальство ему это уже сто раз вдалбливало.

— Я почти уже решила туда сходить, — сказала Бетель. — Сходить и поучаствовать. Это же единственный случай, если ты не вздумаешь лететь в эту самую СНМ. Чего, сказать по правде, мне как-то не очень хочется.

— Хочешь, так иди, — поддержал её Тинбейн, с удовольствием отрыгивая овсянку, ломтики персиков и сладкое молоко.

— Хочешь тоже пойти? Это, наверно, будет потрясающе. Ты только представь себе: тысячи людей, объединившиеся в одно целое. Юди, так он это называет. Все сразу, и никто конкретно. Сущность, обладающая абсолютным знанием, потому что она не ограничена своей точкой зрения. — Она зажмурилась и подошла к кухонной двери. — Ну так что?

— Нет, спасибо, — смущенно пробубнил Тинбейн, рот у которого был полон. — И отвернись, а лучше выйди, ты же знаешь, мне очень не нравится двигать пищу, когда рядом кто-нибудь есть, даже если меня не видят. Не видят, так могут услышать, как я жую.

Он ощущал её присутствие, её обиду.

— Ты никуда меня не водишь, — пожаловалась Бетель.

— Да, — согласился Тинбейн, — я никуда тебя не вожу. А если бы повел, так всяко не туда, не на это сборище.

В нашем Лос-Анджелесе, думал он, полным-полно религиозных психов. Странно даже, почему этот Робертс так поздно собрался нас навестить. И почему бы именно сейчас?

— Так ты думаешь, — загорелась Бетель, — что он просто жулик? И что нет такого состояния, как Юди?

— ДНТ очень сильный наркотик, — пожал плечами Тинбейн.

Да кто его точно знает, может так, а может, и не так. Это, в общем-то, не имело значения, во всяком случае — для него.

— Снова неожиданное возрождение, — сообщил он жене. — И конечно, на каком-то там Форест-Ноллс. Они совсем не следят за мелкими кладбищами, знают, что нам придется все сделать — на городские средства.

Во всяком случае, Тилли М. Бентон благополучно доставлена в лос-анджелесскую больницу, Себ Гермес позаботился. Дней через пять она будет отрыгивать не хуже всех остальных.

— Кошмар, — сказала Бетель, так и стоявшая в дверном проеме.

— Да ты-то откуда знаешь. Ты же никогда этого не видела.

— Я про тебя и твою чертову работу, — пояснила Бетель. — Сам её не терпишь и на меня все вываливаешь. Если это такой ужас — увольняйся. Или лови рыбу, или мотай удочки, как говорили древние римляне[140].

— С работой я как-никак справляюсь. Правду говоря, я уже подал заявление о переводе. — Трудности не с ней, трудности с тобой, подумал он. — Может, ты позволишь мне спокойно отрыгнуть? — спросил он со злостью. — Пойди почитай газету.

— А это на тебе не отразится? — спросила Бетель. — То, что к нам приезжает Рэй Робертс?

— Наверное, нет, — пожал плечами Тинбейн.

Да что тут может измениться, если за ним закреплен патрульный маршрут. Уж он-то всяко не изменится.

— А тебя не пошлют его защищать?

— Защищать? Да я бы его пристрелил.

— Фу ты ну ты, — насмешливо сказала Бетель, — какой у нас апломб. Пристрелить и этим войти в историю.

— Я и так уже попал в историю, — сказал Тинбейн.

— Каким образом? Что ты такого сделал? И что ты намерен делать в будущем? Так и будешь откапывать старушек на Форест-Ноллс? — Её голос почти хлестал его. — Или ты думаешь войти в историю тем, что женился на мне?

— Да, — кивнул Тинбейн, — тем, что женился на тебе.

Тон Тинбейна был таким же издевательским; он научился этому у неё самой за долгие мертвые месяцы их так называемого брака.

Бетель повернулась и ушла в гостиную, дав ему наконец отрыгивать пищу в одиночестве. За это ей большое спасибо.

Как бы то ни было, миссис Тилли М. Бентон из Южной Пасадины ему, похоже, признательна.

Глава 3

Вечность есть своего рода мера, но свойство быть измеряемым не присуще Богу. Следовательно, Ему не присуще быть вечным.

Святой Фома Аквинский

Джо Тинбейн всегда затруднялся определить, какой в точности пост занимает Джордж Гор в лос-анджелесском полицейском департаменте; сегодня он был в обычном штатском пиджаке, щегольских итальянских полуботинках со вздернутыми носками и яркой модной рубашке, выглядевшей даже малость аляповато. Гор был высок и худощав, лет, по виду, за сорок. И он сразу перешел к делу.

— Так как вскоре приезжает Рэй Робертс, губернатор попросил нас обеспечить его личной охраной… что мы бы сделали и безо всяких просьб. Четыре или пять человек, тут мы с ним тоже согласились. Вы просили о переводе, а потому попали в это число. — Гор полистал какие-то бумаги; зрение позволило Тинбейну понять, что они относятся к нему. — О'кей?

— Да, если вы так решили, — сказал Тинбейн, ощущая гнетущую тоску и удивление. — Но ведь это не то, чтобы сдерживать толпу, это значит — все время, круглые сутки.

«И ни на шаг не отходить, — подумал он, — личная так уж личная».

— Вы будете, уж извините, есть в его обществе, спать в одной с ним комнате и так далее, — подтвердил Гор. — Вообще-то он ходит без охраны, но у нас тут есть уйма людей, имеющих зуб на юдитов. В СНМ такие тоже есть, — добавил он, — но это уж их проблема. Робертс ничего такого не просил, но мы не намерены с ним советоваться. Пока он находится на нашей территории, он все время будет под охраной.

В голосе Гора звучала бездушная чиновничья уверенность.

— А сменять нас будут?

— Ваша четверка организует себе скользящий график сна, но находиться при нем вы будете все время. Это же только сорок восемь часов или там семьдесят два, как решит Робертс. А он ещё не решил. Но вы наверняка и сами это знаете, вы же читаете газеты.

— Он мне не нравится, — сказал Тинбейн.

— Неудачный факт вашей биографии, но сомневаюсь, что это так уж взволнует Робертса. У него тут в городе уйма последователей, да к тому же сбежится уйма зевак. Думаю, он обойдется без вашей нежной любви. Да и вообще, что вы про него знаете? Вы же никогда с ним не встречались.

— Он нравится моей жене.

— Даст бог, он и это переживет, — ухмыльнулся Гор. — Хотя я вас очень понимаю. По статистике, главная часть его последователей — женщины. Это, похоже, общее правило для подобных культов. У меня тут есть досье на Рэя Робертса. Думаю, вам для начала нужно бы его прочитать. Не торопясь. Вам наверняка будет интересно. Там есть очень странные вещи, вещи, которые он говорил и в которые верят юдиты. Вы же знаете, что мы им разрешили групповой прием наркотиков, хотя это, строго говоря, незаконно. Нужно смотреть правде в глаза: это будет наркотическая оргия, а её религиозный аспект — витрина, чистейшая выдумка. Он совершенно неуправляемый, склонный к насилию человек — во всяком случае, по нашему мнению. Наверное, эти последователи думают о нем иначе. А может, думают так же, но им это нравится. Вы сами составите собственное мнение, когда прочитаете здесь, — Гор пододвинул к Тинбейну запертый зеленый железный ящичек, — обо всех санкционированных им преступлениях, которые лежат на совести этих его бандитов, Сынов Могущества. А потом зайдите в Тематическую публичную библиотеку, в первый или второй отдел, за дополнительным материалом.

— Только не забудьте дать мне ключ, — сказал Тинбейн, принимая ящик, — и я прочитаю — не торопясь.

— И ещё, — сказал Гор, передавая ему ключ. — Во взгляде на Рэя Робертса не поддавайтесь газетным стереотипам. О нем много говорилось, многое правда, и все равно многое не было сказано… но все это здесь, и, когда вы прочитаете материалы, вы поймете, о чем я говорю. В частности, я имею в виду насилие. Послушайте, — он чуть наклонился вперед и впился в Тинбейна глазами, — я даю вам свободу выбора. Вот прочитайте материалы, а потом приходите и скажите мне свое решение. Вообще-то говоря, я думаю, что вы возьмете эту работу: официально это повышение, шажок в вашей карьере.

Тинбейн встал, сунул ключ в карман и взял ящик. Откажусь, решил он про себя, но вслух сказал совсем другое:

— Хорошо, мистер Гор. Сколько у меня есть времени?

— Подходите ко мне часов в пять, — сказал Гор.

И снова улыбнулся своей едкой понимающей улыбкой.

Офицер Джо Тинбейн стоял, осторожно оглядываясь по сторонам, во втором отделе Тематической публичной библиотеки в очереди к конторке заведующей. Что-то здесь его пугало, но он не мог понять что и почему.

Перед ним было ещё несколько человек; он стоял, беспокойно переминаясь с ноги на ногу, и думал, как обычно, о своем браке с Бетель и своей карьере в полиции, а потом почему-то стал думать о цели жизни, об её смысле, если таковой вообще есть, и что испытывали эти старорожденные, когда лежали под землей в гробах, и как это будет, а ведь это будет обязательно, — уменьшиться, съежиться и исчезнуть в какой-нибудь матке.

За время этих размышлений рядом появилась знакомая — девушка в длинном плаще с роскошной копной темных волос, очень хорошенькая, но, увы, замужняя. Лотта Гермес.

— Пока, — сказал он, радуясь этой встрече.

— Мне все здесь не нравится, — еле слышно прошептала Лотта. — Но Себастьяну нужна кое-какая информация.

И правда, было видно, что ей здесь очень не по себе: лицо побелело, все тело застыло в неестественной позе, стало каким-то неуклюжим.

— Да плюнь ты на все, контора и контора, — сказал Тинбейн, удивленный её очевидным страхом; взяв Лотту за руку, он вывел её из огромного гулкого зала в относительно спокойный коридор.

— Господи, — пожаловалась она, — мне дико не хочется встречаться с этой женщиной, с этой жуткой Магайр. Себ посоветовал мне обратиться к кому-нибудь другому, но я же никого здесь не знаю. А когда я боюсь, у меня же все мысли куда-то пропадают.

Она жалко смотрела на Тинбейна, словно взывая о помощи.

— Здесь многим становится не по себе, — заметил Тинбейн, а потом приобнял её за талию и повел на выход.

— Не могу же я взять вот так и уйти, — испугалась Лотта. — Себ велел мне узнать про Анарха Пика.

— Да? — удивился Тинбейн.

«И с чего бы это вдруг, — подумал он, — неужели Себастьян ожидает, что Анарх вскоре возродится?»

Если так, то приезд Рэя Робертса начинал вырисовываться в несколько ином свете, даже в совершенно ином свете: это сразу объясняло, почему сейчас и почему в Лос-Анджелес.

— Дуглас Эпплфорд, — решил Тинбейн. Он знал этого человека: скучноватый чиновник, не имевший, однако, привычки артачиться, и уж всяко не такой тяжелый в обращении, как Мэвис Магайр. — Я отведу тебя к нему и представлю, — пояснил он испуганной девушке. — Мне тоже вообще-то нужно провести кое-какие исследования. По Рэю Робертсу. Так что помощь его очень пригодится.

— Ты, кажется, весь город знаешь, — облегченно улыбнулась Лотта.

Девушку будто подменили: лицо порозовело, тело распрямилось, она вновь стала живой и симпатичной. Направляя Лотту по коридору к кабинету Дугласа Эпплфорда, Тинбейн украдкой на неё поглядывал.

Придя этим утром на работу, Дуглас Эпплфорд застал свою секретаршу мисс Томсен за тем, что она пыталась избавиться — а заодно избавить и его — от высокого, мешковато одетого негра средних лет, цепко державшего под мышкой портфель.

— Ах, мистер Эпплфорд! — воскликнул этот индивидуум сухим гулким голосом, надвигаясь на Эпплфорда с протянутой для пожатия рукой. — До чего же приятно с вами, сэр, познакомиться. Прощайте, прощайте, как научил нас говорить Алекс Хобарт.

Он сверкнул ослепительной улыбкой, которая тут же исчезла, поскольку Эпплфорд остался серьезным.

— В общем-то, я очень занятой человек, — сказал Эпплфорд, проходя мимо стола мисс Томсен к двери в свой личный кабинет. — Если вы желаете поговорить, нужно назначить мне встречу в общем порядке. Здравствуйте.

Он начал, не оборачиваясь, распахивать дверь.

— Это касается Анарха Пика, — сказал высокий негр. — Я имею причину подозревать, что вы и сами интересуетесь…

— С чего это вы так думаете? — раздраженно обернулся Эпплфорд. — Я не помню, чтобы когда-нибудь проявлял интерес к этому религиозному фанатику, благополучно погребенному лет двадцать назад. А может, — вдруг осенило и передернуло его, — этот ваш Пик находится на грани возрождения?

И снова высокий негр сверкнул своей механической улыбкой — воистину механической; Дуг Эпплфорд наконец заметил узкую, но очень яркую желтую полоску, вшитую в его рукав. Этот тип был роботом, о чем и свидетельствовал, согласно закону, этот отличительный знак. Раздражение Эпплфорда резко усилилось; он питал глубокую, иррациональную неприязнь ко всем разновидностям роби и никогда не мог, да и не хотел избавиться от этого предрассудка.

— Заходите, — кинул Эпплфорд, открывая дверь в свой безупречно аккуратный кабинет.

Роби представлял здесь какого-то человека, он не имел по закону права действовать самостоятельно. Интересно, кого бы это? Какого — нибудь крупного чиновника европейского синдиката? Возможно, вполне возможно. Во всяком случае, лучше сначала узнать, а уж потом попросить его удалиться. Он дошел до своего стола и, не садясь, повернулся.

— Вот моя карточка, — сказал роби, протягивая белый прямоугольник.

Эпплфорд, нахмурившись, прочитал:

Карл Гантрикс

Поверенный, ЗСШ

— Мой наниматель, — пояснил роби. — Так что теперь вы знаете мое имя. Можете называть меня просто Карл, этого вполне достаточно.

Теперь, когда дверь за ними закрылась и мисс Томсен ничего не слышала, голос роби зазвучал на удивление повелительно.

— Я бы предпочел, — заметил Эпплфорд, стараясь говорить как можно тверже, — называть вас Карлом-младшим. Если вам это не обидно. Знаете, я крайне редко контактирую с роботами. Прихоть, в некотором роде, но я не хочу с ней бороться.

— Ну что ж, прихоти прихотями, а дело делом, — заметил Карл-младший, забирая обратно визитную карточку и пряча её в бумажник, скаредный роботский жест. Потом он сел и начал расстегивать портфель. — Возглавляя второй отдел Библиотеки, вы, несомненно, хорошо знакомы с хобартовским обращением. Во всяком случае, так думает мистер Гантрикс. И он не ошибается, сэр? — вскинул глаза робот.

— В общем-то, я постоянно имею с ним дело.

Эпплфорд говорил сухим корректным тоном, роботов следовало сразу же ставить на место. И никогда не позволять им забыть, кто в этом мире хозяева.

— Так мистер Гантрикс и думает. И по глубоком раздумии он предположил, что за долгие годы работы вы стали чем-то вроде авторитета, как в плюсах, так и в минусах хобартовского обращения, называемого иначе обратным, или антивременем. Так прав он или нет?

Эпплфорд ненадолго задумался.

— Пожалуй, что прав. Хотя знание мое по большей части практическое, не теоретическое. Но меня уже больше не удивляют странности обращенного времени. А странностей этих предостаточно, вы и сами наверняка знаете. Ну, скажем, мертвяки. Они мне активно не нравятся и, по моему частному мнению, представляют собой один из главнейших минусов. Все остальное ещё можно как-то стерпеть.

— Да, конечно. — Роби Карл-младший утвердительно кивнул сделанной из термопластика, но вполне человеческой головой. — Очень хорошо, мистер Эпплфорд. А теперь перейдем к делу. Как вы, несомненно, успели прочитать в вашей утренней газете, Его Могущество Достопочтеннейший Рэй Робертс в ближайшее время намеревается прибыть сюда, в ЗСШ. Нет смысла и говорить, что это будет важнейшее событие. Его Могущество, контролирующий действия мистера Гантрикса, попросил меня прийти сюда во второй отдел вашей Библиотеки и, буде вы на то согласитесь, секвестировать все сохранившиеся рукописи, имеющие отношение к Анарху Пику. Так вы согласитесь? В благодарность мистер Гантрикс охотно внесет значительное пожертвование, которое, вне всяких сомнений, поможет процветанию вашей Библиотеки в грядущие годы.

— Это было бы весьма удачно, — признал Эпплфорд, — но, боюсь, мне нужно сперва разобраться, почему ваш патрон хочет секвестировать эти документы.

Он внутренне напрягся, что-то в этом роби вызывало глубокое недоверие.

Роби встал на металлические ноги, наклонился вперед и положил на Эпплфордов стол толстую пачку документов.

— Чтобы ответить на ваш вопрос, я со всем глубочайшим уважением прошу вас изучить вот это.

Карл Гантрикс посредством видеокамер, помещенных в роботе, неторопливо рассматривал Дугласа Эпплфорда, который тем временем пробивался сквозь изнурительную чащу намеренно темных псевдодокументов, принесенных ему роботом.

Бюрократ в Эпплфорде мгновенно заглотил наживку и, сосредоточив все внимание на бумагах, и думать не думал о действиях робота. А тот тем временем подвинул свой стул назад и налево, так что в пределах его досягаемости оказался внушительных размеров картотечный шкаф. Удлинив свою правую руку, робот умело залез пальцеобразными захватами в ближайшую картотеку, чего Эпплфорд, конечно же, не заметил, и робот продолжил выполнение задачи. Он поместил в картотеку микроскопическое гнездо зародышевых роботов, никак не больше по размеру булавочной головки, сунул за соседнюю карту подслушивающее устройство, а затем, в завершение, начал пристраивать мощное взрывное устройство, поставленное на трехсуточную задержку.

Гантрикс благодушно улыбнулся. Робот уже устанавливал в Библиотеке последние из находившихся при нем устройств.

— Фас, — сказал Эпплфорд, не поднимая глаз от документов.

Кодовый сигнал, полученный слуховой ячейкой шкафа, активировал аварийное устройство; картотечный шкаф мгновенно захлопнулся на манер испуганного моллюска и въехал в стену, одновременно он изверг устройства, подложенные роботом, и с электронной точностью бросил их к ногам Гантрикса-младшего.

— Господи! — воскликнул ошарашенный робот.

— Прошу вас сейчас же покинуть помещение, — холодно сказал Эпплфорд, отрывая наконец глаза от вороха бессмысленных бумажек. И добавил, когда робот нагнулся, чтобы собрать с пола свое хозяйство: — И оставьте эти предметы здесь, я хочу исследовать ваши закладки в лаборатории, чтобы определить их предназначение и место производства.

Его рука нырнула в верхний ящик стола и достала оружие.

— Так что же мне делать, сэр? — прожужжал в ушах Карла Гантрикса испуганный голос робота.

— Уходи, что же ещё.

Гантрикс больше не улыбался, этот заскорузлый библиотекарь оказался вполне достойным противником. Контактировать с ним следовало прямо, безо всяких околичностей. Гантрикс с крайней неохотой поднял трубку ближайшего видеофона и набрал номер коммутатора Библиотеки.

Через несколько секунд он увидел глазами робота, как Дуглас Эпплфорд поднимает трубку.

— Перед нами и вами проблема, — сказал Гантрикс. — Причем одна и та же. Так почему бы нам не поработать вместе?

— Я не вижу никаких проблем. — Голос Эпплфорда звучал абсолютно спокойно; попытка робота подложить враждебные устройства ничуть его не взволновала. — Если вы хотите работать вместе, — добавил он, — то начали явно не с того.

— Согласен, — кивнул Гантрикс, — но у нас всегда возникают трудности с библиотекарями. — Слишком у вас высокое положение, подумал он, и к тому же защищенное искорами. Подумал, но не сказал. — При всем изобилии нашего матер иала, точного и не совсем, в нем недостает одного элемента, и нам необходимо его получить. В остальном… — Он немного замялся и решил рискнуть. — Я поясню вам, о чем говорю, и, возможно, вы сможете навести нас на соответствующие источники. Где похоронен Анарх Пик?

— А бог его знает.

— Но ведь где-нибудь в ваших книгах, статьях, религиозных брошюрах, муниципальных отчетах…

— Здесь, в Библиотеке, — оборвал его Эпплфорд, — мы не изучаем и не храним информацию, мы её искореняем.

Последовало молчание.

— Ну что ж, — признал Гантрикс, — вы изложили свою позицию абсолютно недвусмысленно и кратко. Так что мы должны признать за факт: вся информация про местонахождение тела Анарха была уничтожена и более не существует.

— Вне всяких сомнений, — кивнул Эпплфорд, — она была стерта. Во всяком случае, это самое разумное предположение, иная ситуация шла бы вразрез с политикой Библиотеки.

— И вы не станете даже проверять, — горько сказал Гантрикс. — Вы не станете этим заниматься даже за весьма значительную сумму.

«чертова бюрократия, — подумал он, — и ничем же их не прошибешь, прямо бред какой-то».

— Здравствуйте, мистер Гантрикс, — сказал библиотекарь и повесил трубку.

Некоторое время Карл Гантрикс сидел совершенно молча и неподвижно. Приводил в порядок свои эмоции.

В конце концов он снова поднял трубку видеофона, но на этот раз набрал код Свободной Негритянской Муниципалии.

— Мне нужно поговорить с Достопочтеннейшим Рэем Робертсом, — сказал он оператору, сидевшему где-то в Чикаго.

— Мы связываем с этим абонентом, только если…

— Я знаю код, — не дослушал Гантрикс и задиктовал несколько цифр.

Он чувствовал себя совершенно разбитым и боялся реакции Рэя Робертса.

«Но слишком уж рано, — думал он, — опускать руки. Мы с самого начала догадывались, что этот чинуша Эпплфорд не станет проводить для нас проверку; знали, что придется проникнуть в библиотеку и сделать все самостоятельно.

Ведь этот факт где-то там, в Библиотеке, — говорил он себе. — Скорее всего, Библиотека — единственное место, где он ещё сохранился, единственный источник необходимой нам информации».

А времени, если верить мудреным подсчетам Рэя Робертса, остается совсем немного. Возрождение Анарха Пика должно произойти со дня на день. Положение становилось очень тревожным.

Глава 4

А потому, если бы Бог существовал, не было бы зла, но зло присутствует в мире. Следовательно, Бог не существует.

Святой Фома Аквинский

Как только дверь за роботом Карлом Гантриксом-младшим закрылась, Дуг Эпплфорд нажал кнопку интеркома, соединявшую его с начальницей, заведующей Библиотекой Мэвис Магайр.

— Вы знаете, что только что случилось? — спросил он. — Некий тип, представляющий здесь этих юдитов, подослал ко мне робота, и тот принялся устанавливать по всему моему кабинету разные враждебные устройства. Сейчас этот робот ушел, — добавил он. — Возможно, мне следовало вызвать полицию. Да я и сейчас могу это сделать. Мой сканер записывал происходящее, а потому у нас есть все доказательства, нужные для возбуждения дела.

Лицо Мэвис, как и обычно, почти ничего не выражало: мертвенное спокойствие, которое, как правило, предшествовало тираде. Особенно в это время — рано утром она была особенно раздражительна.

За долгие годы Эпплфорд научился, так сказать, сосуществовать с ней. Как администратор, она была просто великолепна. Мэвис кипела энергией, она была безукоризненно точна, её мнение всегда, и заслуженно, было окончательной точкой в споре. И он никогда не видел, чтобы Мэвис оттолкнула хоть один поскред, который ей предлагался, — как сделал он сам в данном случае. Никогда, даже в самых фантастических снах, не мечтал он её заменить, он реально сознавал, что не обладает такими талантами; его способностей вполне хватало, чтобы быть её подчиненным и хорошо выполнять порученную работу — но и только. Он уважал её и в то же время боялся — смертельная комбинация для любых его поползновений подняться в иерархии Библиотеки хоть на ступеньку выше. Мэвис Магайр была его начальницей, и это его устраивало, устраивало даже сейчас, и он готов был прямо ей в этом признаться.

— Юдиты, — поморщилась Мэвис. — Этот мерзопакостный культ. Да, я понимаю, что поглазеть на Рэя Робертса соберутся целые толпы. Я так и подозревала, что что-то здесь сильно нечисто. Вы, полагаю, избавились от этих враждебных устройств.

— Конечно, — заверил её Эпплфорд.

Роботовы игрушки так и продолжали валяться на полу.

— А что конкретно, — спросила Мэвис своим глухим, близким к шепоту голосом, — хотели они узнать?

— Место могилы Анарха Пика.

— А у нас есть такая информация?

— Не знаю, — пожал плечами Эпплфорд. — Я ещё, в общем-то, не узнавал.

— Я свяжусь с Советом искоренителей и узнаю, хотят ли они, чтобы такая информация была обнародована. И вообще ознакомлюсь с их политикой в отношении подобных дел. А в данный момент у меня есть другие заботы, вы уж извините.

Изображение на экране погасло.

И тут же из приемной позвонила мисс Томсен.

— Сэр, к вам пришли миссис Гермес и полицейский Тинбейн. Они договорились о встрече заранее.

— Тинбейн, — повторил Эпплфорд.

Ему нравился этот молодой полицейский. Человек, столь же искренне стремящийся делать свою работу безукоризненно, как и сам Эпплфорд; это их очень роднило. Что же касается мисс Гермес — её он не знал. Возможно, кто-то не хотел сдать в Библиотеку какую-нибудь книгу; Тинбейн уже выявил несколько случаев подобной жадности.

— Впустите, — решил он.

Возможно, миссис Гермес была накопительницей — отказывалась сдать книгу, время которой пришло.

На пороге появился полицейский Тинбейн, в полной полицейской форме, и очень милая девушка на удивление с длинными темными волосами. Ей было явно не по себе, и она цеплялась за полицейского, как за спасательный круг.

— До свидания, — вежливо поздоровался Эпплфорд. — И садитесь, пожалуйста.

Он встал и подвинул девушке стул.

— Миссис Гермес, — объяснил Тинбейн, — ищет информацию про Анарха Пика. У вас не сохранилось чего-нибудь, что могло бы ей помочь?

— Возможно, — сказал Эпплфорд.

Похоже, подумал он, сегодня все только Пиком и интересуются. Но эти двое, в отличие от Карла Гантрикса, явно не были связаны с Робертсом, а потому заслуживали другого отношения.

— А что конкретно вас интересует? — мягко спросил он девушку; было заметно, что она почему-то очень боится.

— Мой муж просто попросил меня узнать все, что можно, — еле слышно ответила девушка.

— Я предлагаю вам, — сказал Эпплфорд, — прежде чем закапываться в книги и рукописи, проконсультироваться у нашего эксперта по новейшей истории религии. — У человека, между прочим, обожавшего привлекательных женщин — как и сам Эпплфорд. Подчеркивая важность того, что будет сказано дальше, он пару секунд повертел в руках авторучку. — В общем-то, я и сам знаю о покойном Анархе довольно много.

Эпплфорд откинулся в кресле, сцепил пальцы и начал рассматривать потолок.

— Не могли бы вы мне что-нибудь про него рассказать, если, конечно, у вас есть время, — смущенно попросила миссис Гермес.

Дуг Эпплфорд довольно улыбнулся и начал свое повествование; миссис Гермес и полицейский Тинбейн слушали с напряженным вниманием, и это ему тоже нравилось.

— На момент смерти Анарху было пятьдесят лет. Он прожил интересную и довольно необычную жизнь. В студенческие годы он блистал своими успехами в Кембридже, специализировался в классических языках: древнееврейском, древнегреческом, латинском и санскрите, а потом даже стал Родсовским стипендиатом.[141] В возрасте двадцати двух лет он неожиданно бросил научную карьеру, а заодно и свою страну — переехал в Соединенные Штаты, чтобы учиться играть джаз у великого Херби Манна.[142] Через какое-то время он организовал собственный джазовый ансамбль и играл в нем на флейте.

В связи со всем этим он жил теперь на Западном побережье, в Сан-Франциско. В это время, в конце шестидесятых, епископ калифорнийской епархии Джеймс Пайк организовывал в соборе Благодати джазовые мессы и однажды пригласил группу под управлением Пика. Тогда Пик попытал свои силы и в композиции: он сочинил длинную джазовую мессу, имевшую заметный успех. Пайков Пик, так окрестил его тогда местный газетчик Херб Кейн, это было в 1968–м. Епископ Пайк и сам был весьма интересной личностью. Бывший юрист, активист АЛГС,[143] одна из наиболее ярких и радикальных церковных фигур своего времени, он был тесно связан с так называемыми «гражданскими действиями», бушевавшими тогда в Америке, и особенно с борьбой за права негров. Например, он был в Селме с доктором Мартином Лютером Кингом.[144] Томас Пик впитывал все это. Он тоже участвовал в злободневных делах, не привлекая, конечно, такого внимания, как епископ Пайк. По предложению Пайка он закончил семинарию и был рукоположен в священники. Подобно своему епископу Пайку, он проповедовал доктрины, весьма радикальные по тогдашним меркам и ставшие теперь более или менее общепринятыми. Один из многочисленных случаев, когда опережают время[145].

Затем Пик был привлечен к церковному суду по обвинению в ереси, изгнан из епископальной церкви и основал свою собственную. Когда же была создана Свободная Негритянская Муниципалия, он сразу направился туда и сделал её столицу столицей своего культа.

Сходства между Пиковым новым культом и епископальной церковью почти что не осталось. Ощущение Юди или коллективного разума было главным, если не единственным, таинством юдитов, ради которого они и собирались. Это таинство не могло происходить без применения определенного галлюциногена, а потому, подобно популярному культу североамериканских индейцев, с которым его многое связывало, Пикова церковь полностью зависела от доступности и, само собой, законности этого наркотика. Так что отношения между этим культом и властями складывались весьма своеобразные.

Что же касается Юди, наиболее серьезные доклады, основанные на рапортах внедренных агентов, категорически утверждали, что слияние разумов действительно происходит.

— Более того… — увлеченно продолжал Эпплфорд, но тут миссис Гермес его остановила. Остановила застенчиво, но твердо.

— А как вы думаете, было бы выгодно для Рэя Робертса, если бы Анарх возродился?

Эпплфорд надолго задумался. Вопрос был серьезный и ясно показывал, что, при всей своей молчаливости и скромности, миссис Гермес прекрасно разбиралась в деле.

— В условиях хобартовского реверса, — сказал он наконец, — отлив истории работает на Анарха и против Рэя Робертса. Анарх скончался в далеко ещё не преклонном возрасте, таким же он и возродится, а затем станет постепенно продвигаться в сторону все большей энергичности и креативности, и продолжаться это будет по меньшей мере лет тридцать. А вот Рэю Робертсу сейчас двадцать шесть, и хобартовский отлив неудержимо несет его в детство. Когда Пик достигнет самого расцвета, Робертс будет младенцем, ищущим подручную матку. Пику останется лишь немного подождать. Нет, — заключил он решительно, — это не будет к выгоде Робертса.

«Что и продемонстрировал Карл Гантрикс, — добавил Эпплфорд про себя, — своим страстным желанием выяснить, где похоронен Анарх».

— Мой муж, — сказала миссис Гермес тихим доверчивым голосом, — держит небольшой витарий.

Она покосилась на офицера Тинбейна, словно спрашивая, можно ли ей продолжить.

— Как я понимаю, — сказал Тинбейн, предварительно откашлявшись, — сотрудники витария «Флакон Гермеса» предвидят возрождение Пика, если не буквально завтра, то в самом ближайшем будущем. Более чем естественно, что любой витарий первым делом предложит его юдитам. Однако, как мы с вами можем заключить из вопроса миссис Гермес, остаются далеко не беспочвенные сомнения, будет ли это в интересах самого Анарха.

— Если я верно понимаю политику всех витариев, — заметил чиновник, — они составляют, как правило, список возможных приобретателей, и оживленного получает тот, кто предложит бо́льшую сумму.

Лотта молча кивнула.

— Я совсем не призываю вас или вашего мужа, — сказал Эпплфорд, — глубоко вникать в моральные проблемы. Вы занимаетесь бизнесом. Оживив мертвеца, вы продаете свой товар за наилучшую предлагаемую рынком цену. Как только вы начнете копаться в проблеме, кто морально является самым достойным клиентом…

— Р. К. Бакли, наш торговый агент, обязательно думает о морали, — горячо прервала его миссис Гермес.

— Или говорит, что думает, — вставил Тинбейн.

— Конечно же думает, — заверила Лотта полицейского. — Он проводит массу времени, изучая все обстоятельства клиентов.

Мужчины вежливо помолчали.

— Не желаете ли вы здесь узнать, — спросил Эпплфорд, — где похоронен Анарх? Мы ни в коем случае не имеем права…

— Да нет, это-то мы уже знаем, — поспешила успокоить его Лотта.

Тинбейн заметно вздрогнул, на лице его мелькнуло недовольство.

— Миссис Гермес, — мягко сказал Эпплфорд, — я думаю, вам не нужно никому про это говорить.

— О, — вспыхнула она, — конечно же, я не буду.

— Сюда буквально минуту назад заходил представитель юдитов, пытавшийся все это разузнать. И если вас вдруг станут расспрашивать, — он подался вперед и стал говорить с расстановкой, пытаясь довести до её сознания, — ничего им не говорите. Не говорите даже и мне.

— И мне, — сказал Тинбейн.

Было видно, что миссис Гермес готова расплакаться.

— Простите, я опять все напортила. — Её голос дрожал и прерывался. — У меня каждый раз так выходит.

— Вы никому, кроме нас, не говорили? — спросил Тинбейн.

Лотта молча помотала головой.

— О'кей, — кивнул Тинбейн и посмотрел на Эпплфорда. — Возможно, все ещё и благополучно. Но они не оставят своих попыток узнать и станут прочесывать все витарии, так что лучше вы и Себастьян расскажите про это сотрудникам. Вы меня поняли, Лотта?

Лотта без слов кивнула, в её глазах стояли слезы.

Глава 5

Любовь — это тихая, окончательная остановка естественного движения всех способных двигаться вещей, за которой не продолжается никакое движение.

Иоанн Скотт Эуригена

В три пополудни полицейский Тинбейн явился к своему начальнику Джорджу Гору.

— Ну так как? — Гор откинулся в кресле и принялся ковырять в зубах, глядя на Тинбейна с большим сомнением. — Много вы узнали про Рэя Робертса?

— Ничего такого, что изменило бы мое мнение. Оголтелый фанатик, способный на все ради сохранения своей власти, не погнушается и убийством.

Он подумал о Пике, но промолчал, это было сугубо между ним и Лоттой Гермес — или так ему представлялось. Во всяком случае, проблема заковыристая, придется играть на слух.

— Современный Малкольм Икс,[146] — сказал Гор. — Помните про такого? Он проповедовал насилие и получил в ответ насилие, все в точности по Библии. — Он продолжал рассматривать Тинбейна. — Хотите послушать мою теорию? Я выяснил дату, когда похоронили Анарха Пика, так вот он возродится уже со дня на день. Думаю, потому-то сюда и приезжает этот самый Рэй Робертс. Возрождение Пика поставит крест на его политической карьере. Я думаю, он с радостью прикончит Пика — если сумеет найти его вовремя. Если Робертс чуть подзамешкается, вся его жизнь пойдет прахом. Пик снова возглавит культ, и это будет надолго. Кстати, он и сам-то малый довольно шустрый, но без склонности к насилию. Критическим периодом станут неделя или там десять дней между тем, как Пика выкопают, и как он выйдет из больницы. Последние дни своей жизни Пик тяжело болел — токсемия, как я понимаю. Прежде чем взять юдитов в свои руки, ему придется полежать в больнице, чтобы она прошла.

— А будет ли выгодно для Пика, — спросил Тинбейн, — если его обнаружат не случайные люди, а полицейские?

— Да, конечно же да. Если мы сами его откопаем, то, конечно, сумеем защитить. Но если на него наложит лапы какой-нибудь из этих частных витариев, дело будет значительно хуже. Они не смогут защитить Пика от убийства, это просто не по их специальности. К примеру, они используют обычные больницы, в то время как у нас есть свои. Вы же, конечно, знаете, что это не первый случай, когда кто-то там хочет, чтобы старорожденный так и остался мертвым. Просто сейчас все много масштабнее.

— С другой стороны, — задумчиво сказал Тинбейн, — выставив Анарха Пика на продажу, витарий может крупно заработать. При умелой торговой политике, если правильно подобрать клиента, это же целое состояние.

А что может значить такая продажа для крошечного заведения вроде «Флакона Гермеса», даже говорить не стоило. Она обеспечит их финансово на долгие, долгие годы. Конфискация Пика полицией была бы для Гермеса тяжелым ударом, а ведь это, прямо скажем, первый удачный случай, какой ему подвернулся. Первый за всю его работу в этом вшивом заведении. «Ну и как же смогу я лишить его этой удачи?» — спросил у себя Тинбейн. Господи, да что же это будет за мерзость холодно воспользоваться случайным проговором Лотты в Эпплфордовом кабинете. Конечно же, тот и сам может продать информацию Рэю Робертсу, и за хорошие деньги. Но это вряд ли, не тот Эпплфорд человек.

С другой стороны, для собственного блага Анарха…

Но если полиция схватит Анарха, Себастьян поймет, что они всё знали, и сразу вспомнит о Лотте. И об этом никак нельзя забывать, если думать о каких-то с ней отношениях.

«Так кому же хочу я помочь? — спросил он себя. — Себастьяну? Или Лотте? Или — самому себе?»

Он поймал себя на мысли, что может теперь её шантажировать, и пришел от этого в ужас. Но все же эта мысль как-то возникла. Просто сказать, когда увидимся с глазу на глаз, без посторонних, что перед ней стоит выбор. Она может либо стать…

«Какой кошмар, — оборвал свои мысли Тинбейн. — Шантажом принуждать к сожительству! Да кто же я после этого буду такой?»

Но с другой стороны, в конечном итоге совершенно неважно, что ты там думаешь, важно, что ты делаешь. Что нужно сделать, так поговорить об этом со священником. Кто-то ведь должен разбираться в сложных моральных проблемах.

«Отец Файн, — решил Тинбейн, — поговорю — ка я с ним».

Покинув кабинет Джорджа Гора, он тут же сел в свою патрульную машину, поднял её в воздух и полетел во «Флакон Гермеса».

Это ветхое деревянное здание всегда его изумляло — совсем развалюха, но почему-то ещё держится. За долгие десятилетия в его облупившихся помещениях перебывало множество различных предприятий. Прежде чем в этом здании разместился витарий, здесь был небольшой сырный заводик с персоналом из девяти женщин. А перед этим, как рассказывал Себастьян, здесь была мастерская, чинившая телевизоры.

Тинбейн посадил машину, соскочил на землю и вошел в дом. За столом с пишущей машинкой сидела Черил Вейл, секретарша и бухгалтер фирмы; она говорила по телефону, и Тинбейн, не останавливаясь, прошел дальше, во внутреннее помещение. Там он нашел их единственного торгового агента Р. К. Бакли, читавшего затрепанный «Плейбой», вечное его развлечение.

— Привет блюстителям порядка, — приветствовал его Р. К., блеснув белоснежной улыбкой. — Клеишь талоны за неверную парковку, как и всегда? — Он рассмеялся привычным смехом мелочного торговца.

— А где ваш священник? — спросил Тинбейн и оглянулся. Фейна вроде бы не было.

— На выезде вместе с остальными, — объяснил Р. К. — Они вышли на какого-то ожившего в Сан-Фернандо на кладбище «Кедровая балка». Скоро должны прилететь. Хочешь согума?

Он указал на почти полный бачок, к которому прикладывались все местные, когда делать больше было нечего.

— А вот как ты считаешь, — спросил Тинбейн, присаживаясь на верстак Боба Линди, что важнее, то, что ты делаешь, или что ты думаешь про себя? В смысле, что идеи, которые лезут в голову, но ты их потом не исполняешь, они что, тоже считаются?

— Что-то я тебя не понимаю, — сказал Р. К., откладывая журнал.

— Посмотри на это таким вот образом. — Говоря, Тинбейн помогал себе руками, пытаясь довести до собеседника смысл сказанного. Это было трудно, да и Р. К. был совсем не тот человек. Но уж лучше с ним говорить, чем вариться в собственном соку. — Ну, скажем, у тебя есть жена. Она же есть у тебя?

— Конечно есть, да ты и сам знаешь, — кивнул Р. К.

— Вот и у меня тоже есть. И теперь, предположим, ты её любишь. Думаю, ты её любишь, я вот свою люблю. И теперь, предположим, ты видел сон, и во сне ты совсем с другой женщиной.

— С какой другой женщиной?

— А с любой. С женщиной, и все. И ты с ней, с этой самой другой, в постели. В смысле, что во сне. Так это что, тоже грех?

— Это грех, — сказал Р. К., немного подумав, — если ты проснешься и вспомнишь сон, и тебе будет от этого приятно.

— Ну ладно, — продолжил Тинбейн. — Предположим, тебе пришла вдруг в голову идея, как кому-нибудь там навредить, обмануть его, но только ты этого не станешь делать, потому что он тебе друг. Понимаешь? Такого же не делают друзьям, так нас родители учили. Но нет ли греха в том, что мысль у тебя уже появилась, мысль, которую ты тут же отбросил?

— Не того ты выбрал собеседника, — сказал Р. К. — Вот дождешься отца Файна, у него и спрашивай.

— Да, но сейчас-то его здесь нет, а ты — вот он.

Проблема стояла ребром, она его буквально изводила, заставляла двигаться и говорить, заставляла следовать её, этой проблемы, логике.

— У всех бывают иногда такие порывы, — сказал по раздумии Р. К. — Мне вот, скажем, Себастьяна так и хочется иногда шарахнуть, а Боба Линди так постоянно, этот Линди достанет кого угодно. И даже ведь иногда… — Он заговорил чуть не шепотом. — Вот эта Себастьянова Лотта, она же часто здесь вертится. Безо всяких особых причин, просто сидит и разговаривает. Вежливая такая, приятная, но иногда я смотрю на неё и бешусь. И ничего не могу с собою поделать.

— Она очень милая, — сказал Тинбейн.

— Милая, конечно, милая, милее не бывает, только что из этого? Милейшая девушка, о голову которой мне хочется что-нибудь такое разбить. — Р. К. возбудился и яростно жестикулировал. — Ни капли независимости, все время цепляется за Себастьяна. И он же старше её хрен знает на сколько лет. А тут ещё антивремя, этот самый хобартовский реверс, она становится все младше и младше, очень скоро она будет подростком, а затем младшеклассницей, а к тому времени, когда он уже будет в самом расцвете, ну, скажем, как я сейчас, она превратится в младенца. В младенца!

— Да уж, — согласился Тинбейн.

— Выходя за него замуж, она была, конечно же, старше. Более зрелая. Такой ты её не знал, тогда ты патрулировал где-то в другом месте. Такая совсем уже взрослая, совсем настоящая женщина. Кой чёрт, да она и вправду была настоящей женщиной. А теперь… — Он безнадежно махнул рукой. — Можешь видеть своими глазами, что оно делает с людьми, это проклятое антивремя.

— А ты точно это знаешь? — усомнился Тинбейн. — Мне как-то все время казалось, что для того, чтобы молодеть, нужно сперва умереть и возродиться.

— Господи, — удивился Р. К., — да ты что, совсем не понимаешь антивремя? Послушай, я её знал. Она была старше. Да что там она, я был старше, мы все были старше. Я думаю… знаешь, что я думаю? У тебя против этого что-то вроде защитного механизма, потому что ты уже молодой, слишком молодой, чтобы позволить себе становиться ещё моложе. Ты же не сможешь тогда больше быть копом.

— Жратва это все собачья. — Тинбейн едва не задохнулся от злобы. — Может, антивремя и воздействует как-то, если ты не умирал, может, оно вроде как задерживает в развитии, но это же совсем не то, что с мертвяками, с такими, как был Себастьян. Он-то, конечно, становится младше, но никак не Лотта, я её знаю… — он прикинул в уме, — почти уже год. И она повзрослела.

Прямо над их головами на крышу села машина; по ступенькам спустились цепочкой Боб Линди, Себастьян Гермес и чуть задержавшийся отец Файн.

— Хорошая работа, — сказал Себастьян, заметив Тинбейна. — Но теперь всё на докторе Сайне. Он и сейчас там с ним, с этим старорожденным, на станции скорой помощи. А я вот совсем как выжатый лимон. — Он тяжело опустился в плетеное кресло, подобрал в ближайшей пепельнице окурок, поднес к нему зажигалку и начал вдувать в него дым. — Ну что, Джо Тинбейн, что там нового в мире? Новое массовое оживление?

Все привычно рассмеялись.

— Я хотел поговорить с отцом Файном, — сказал Тинбейн, — по вопросам религиозного свойства. С глазу на глаз. Вы не могли бы, — повернулся он к Файну, — выйти ненадолго со мной, сядем, спокойно побеседуем в моей машине.

— Да, конечно же.

Файн последовал за Тинбейном в приемную, где Черил Вейл так и болтала по телефону, а затем на улицу к припаркованной рядом машине. Какое-то время они сидели молча. Затем отец Файн спросил:

— Это связано как-нибудь с прелюбодеянием?

Подобно Себастьяну, он явно был немного экстрасенсом.

— Да ничего подобного! — вспылил Тинбейн. — Это связано с мыслями, вдруг у меня появившимися, мыслями, не бывавшими у меня прежде. Видите ли, создалась ситуация, из которой я могу извлечь выгоду. Но только за счет других. Так вот, чье благо тут главнее? Если чужое, то почему? В конце концов, я тоже человек. Ничего я не понимаю. — Прежде чем продолжить, он надолго мрачно задумался. — Ну ладно, это и вправду касается женщины, но я хочу поговорить совсем не о прелюбодеянии, просто я боюсь причинить ей боль, этой девушке. Я приобрел над нею что-то вроде власти и теперь могу — наверное, могу, точно-то я ничего не знаю — склонить её лечь со мною в постель.

Тинбейн вдруг подумал, не хватит ли умеренных телепатических способностей отца Файна, чтобы различить за всем этим туманом фигуру Лотты Гермес. Будем надеяться, что нет… и вообще пастор по должности должен молчать. Но все равно это было бы очень некстати.

— Вы её любите? — спросил отец Файн.

Этот вопрос заставил Тинбейна задуматься. И надолго.

— Да, — кивнул он в конце концов.

И это было правдой, он её любил. Он никогда ещё не думал об этом, но дело обстояло именно так. Так, значит, вот какая муха его грызла, вот откуда все эти мысли.

— Она замужем?

— Нет, — соврал Тинбейн. Для пущей безопасности.

— И она вас не любит, — сказал отец Файн по некотором раздумии.

— Кой чёрт, да конечно же нет. Она любит своего мужа и… — Он мгновенно прикусил язык; теперь отец Файн легко догадается, почему он говорил, что она не замужем, и ему будет ясно, что это Лотта. — Он мой друг, и я не хотел бы причинять ему боль.

«Но я же действительно её люблю, — думал он. — Потому мне и больно, оттого и все эти терзания. Если ты любишь девушку, тебе хочется быть с ней, это естественно, это биология».

— Только имен не называйте, — предупредил отец Файн. — Не знаю, много ли вы знаете об исповеди, но имен тут никогда не называют.

— Я перед вами совсем не исповедуюсь, — возмутился Тинбейн. — Я просто хочу узнать ваше профессиональное мнение.

А может, он и правда исповедовался — в грехе? В некотором смысле, да; он просил о помощи, но в то же самое время хотел получить прощение. Прощение за мысли, прощение за возможные действия, прощение за свою внутреннюю сущность, ведь это она стремилась к Лотте Гермес и была готова ради достижения цели одолеть любые преграды, как лосось, самозабвенно рвущийся против течения.

— Человек, — сказал отец Файн, — это тоже в чем-то животное, со всеми животными страстями. Мы в этом не виноваты, и вы тоже не виноваты в своих тайных позывах, преступающих Божий моральный закон.

— Это да, — горько сказал Тинбейн, — но есть же у меня и высшая сущность.

«Только она, — подумал он, — ведет себя крайне вяло, ни в какие дела не лезет. Правду говоря, ничто во мне особо не противится… Я нуждаюсь, — осознал он вдруг, — не в совете, что правильно и что неправильно, и даже не в отпущении грехов. Я нуждаюсь в четком плане, как мне все это провернуть!»

— Тут уж я ничем не могу вам помочь, — печально сказал отец Файн.

— Что? — вздрогнул Тинбейн. Теперь он почти не сомневался в телепатических способностях священника. — Ну точно, вы умеете понять, о чем человек думает.

Ему уже очень хотелось закончить эту беседу, но делать это самому было как-то неудобно, а пастор совсем не спешил его отпускать. За обращение за помощью приходилось расплачиваться.

— Вы не боитесь поступить плохо, — сказал отец Файн. — Вы боитесь, что ничего не получится и все об этом узнают. Вот эта девушка, про которую вы говорили, и её муж — вы боитесь, что потерпите неудачу и они объединятся против вас, а вас самого оставят ни с чем. — Его голос звучал горько и укоризненно. — Ну, скажем, вы попытаетесь к чему-то там принудить эту девушку, а она испугается и бросится к мужу, что совершенно естественно, и где же вы будете тогда?

По полицейской рации дежурный пробубнил какое-то сообщение, относившееся к кому-то другому и к совсем другой части Лос-Анджелеса. Тинбейн, однако, воспользовался случаем и сказал:

— Это меня, нужно лететь. — Он открыл дверцу перед пастором, а когда тот вышел, сказал без особой искренности: — Огромное вам спасибо.

Дверца за пастором захлопнулась, и тот ушел обратно в дом.

Тинбейн взмыл в небо и погнал, не особо выбирая направление — лишь бы подальше от «Флакона Гермеса».

Когда на пороге появился отец Файн, Себастьян Гермес заметил на его лице явную обеспокоенность и сказал:

— Видно, у него серьезные проблемы.

— А у кого их нет? — откликнулся пастор, все ещё погруженный в размышления.

— Давайте ближе к делу, — обратился Себастьян к нему и к Бобу Линди, уже приступившему к работе. — Я проверял жука, установленного на могиле Анарха Пика, и вроде бы расслышал удары пульса. Еле слышные, аритмичные, но что-то мне подсказывает, что возрождение уже близко.

— Он же стоит, небось, миллион поскредов, — заметил Линди.

— Лотта принесла из Библиотеки уйму информации, — сообщил Себастьян. — Отлично поработала. — Про себя он удивлялся, как это она сумела такое, при её-то застенчивости. — Я узнал все подробности про Анарха Пика, это был действительно великий человек. Ничего похожего на Рэя Робертса, полная противоположность. Мы сослужим миру, а в особенности населению СНМ, огромную пользу. — Очень возбужденный, он яростно всасывал дым сигареты, и та становилась все длиннее и длиннее. — Беда только в том, что ей придется ещё туда сходить, на этот раз меня интересует этот чокнутый Робертс.

— А он-то зачем? — удивился Боб Линди.

— Да ведь Робертс, — взмахнул рукой Себастьян, — является для нас одновременно и угрозой, и самым главным нашим покупателем. Ты согласен? — повернулся он к Бакли.

— Хорошо, что Лотта туда сходит, — сказал Р. К. по некотором размышлении. — Ведь масса того, что пишут в газетах про телезвезд, политиков и религиозных деятелей, абсолютно недостоверна. И все же я думаю, что ты прав. Анарх основал религию Юди, и вполне разумно считать, что он им очень нужен. Но с другой стороны, — закончил он, — нельзя исключать, что они его тут же и грохнут.

— А это нас сильно беспокоит? — спросил Боб Линди. — Как они с ним поступят, это не наша проблема, нам бы сдать его с рук на руки и получить свои деньги, а там хоть трава не расти.

— Как же можно так говорить! — возмутилась Черил Вейл, внимательно слушавшая беседу. — Ведь Анарх был такой хороший.

— Не говорите вы все сразу! — крикнул Себастьян. — Посмотрим, что Лотта добудет в Библиотеке. Может, Робертс не так уж и плох и с ним можно иметь абсолютно законный этический бизнес. — В том, что в руки к ним идет огромная добыча, он ни секунды не сомневался.

— А ведь Лотте не захочется ещё раз идти в Библиотеку, — заметил священник.

— Ничего, — отмахнулся Себастьян, — как-нибудь не умрет.

И все же совесть его кольнула. Нужно было, пожалуй, сходить самому. Вот только… Его тоже мутило от этой Библиотеки. «Возможно, — мрачно подумал он, — потому-то я её туда и послал, делать за меня тяжелую работу. И Лотта, наверное, это понимала — и все равно пошла».

Эта беспрекословность делала Лотту особенно трогательной — а заодно вводила его в соблазн свалить на неё неприятное или занудное дело. Соблазн, с которым следовало решительно бороться. Чаще всего эта борьба увенчивалась успехом, однако иногда, как в случае с этой Библиотекой, он уступал своим собственным страхам, щадил себя и посылал её мучиться. А потом себя за это ненавидел — как, например, сейчас.

— И ещё, Себастьян, одна вещь, — сказал священник, — которая, возможно, не пришла вам в голову. Возможно, Рэю Робертсу и не слишком понравится возрождение Анарха, но в его организации найдутся и такие, кто ждет появления нового вождя с радостью и нетерпением.

— Раскольническая фракция?

— Вполне возможно, что этот ваш дружок, полицейский Тинбейн, может как-нибудь с ними связаться. Да и вообще, — добавил Файн, посмотрев на Бакли, — это твоя работа, тебе за это деньги платят.

— Конечно, конечно, — закивал Р. К., а затем вынул из кармана блокнот и что-то в нем записал. — Я обязательно этим займусь.

— Послушайте, — воскликнул Линди, слушавший в наушники сигналы жучка, установленного Себастьяном на могиле Анарха, — ведь и правда! Я точно слышу, сердце действительно бьется, слабо и аритмично, как ты и говорил, но с каждой минутой все сильнее.

— Дай-ка мне послушать, — сказал Р. К. Бакли, нетерпеливо подскочив к верстаку; подобно Себастьяну, он тоже учуял добычу. — Так и есть, — кивнул он через минуту и передал наушники Файну.

— Чего там ещё ждать, — решил Себастьян, — выкопаем, и дело с концом.

— Но ведь закон запрещает, — напомнил ему священник, — производить какие-либо работы до того, как будет услышан ясный и отчетливый голос.

— Законы, — брезгливо поморщился Р. К. — Ладно, отец, если вам так уж хочется цепляться за букву закона, свяжемся пока с Рэем Робертсом. Согласно тому же закону, мы имеем право продать тому, кто предложит больше всех. В нашем бизнесе это стандартная практика.

— Мистер Гермес, вас вызывают, — сказала Черил Вейл, сидевшая у видеофона. — Кто-то незнакомый, — добавила она, прикрыв ладонью трубку. — Я только знаю, что звонок из Италии.

— Италия? — удивился Себастьян. — Ты там взгляни по картотеке, — повернулся он к Бакли, — принадлежит ли нам кто-нибудь, связанный с Италией. — Подойдя к мисс Вейл, он взял у неё трубку. — Себастьян Гермес, а с кем я говорю?

И лицо ему на маленьком экране тоже было совершенно незнакомо. Европеец, с длинными черными чуть вьющимися волосами и пронзительным взглядом.

— Мистер Гермес, — сказал мужчина, — вы меня не знаете, и я тоже не имел прежде счастья беседовать с вами. — У него был легкий итальянский акцент и размеренная, излишне правильная речь. — Очень приятно с вами познакомиться.

— Я тоже рад этому знакомству, синьор…

— Тони, — подсказал брюнет. — Фамилию я называть не буду, в данный момент она не имеет ровно никакого значения. Насколько мы понимаем, вам, мистер Гермес, принадлежат права на покойного Анарха Пика. Вернее говоря, на Анарха Пика, бывшего недавно покойным. Это правда, мистер Гермес?

— Да, — кивнул Себастьян после секундной запинки. — Все права на упомянутую личность принадлежат моей фирме. Вы интересуетесь покупкой?

— Да, и чрезвычайно.

— А нельзя ли спросить, чьи интересы вы представляете?

— Интересы некой влиятельной особы, — без запинки ответил Тони. — Ровно никак не связанной с юдитами, что в данном случае очень важно. Вы же и сами понимаете, что Рэй Робертс — потенциальный убийца, и никак нельзя допустить, чтобы Пик попал в его руки. Вам известно, что в ваших Западных Соединенных Штатах, так же как здесь, в Италии, считается преступлением передавать права собственности на старорожденного кому бы то ни было, вызывающему законные подозрения, что он может причинить ему вред? Вы ясно это осознаете?

— Побеседуйте лучше с мистером Бакли, — сухо сказал уязвленный Себастьян; в этих делах он не слишком разбирался. — Это наш коммерческий представитель, подождите секунду.

Он передал трубку подскочившему Р. К.

— Говорит Р. К. Бакли, — пропел тот бархатным голосом. — Да, Тони, ваш источник ничуть не ошибся, мы действительно имеем в своем каталоге Анарха Пика. В данный момент он восстанавливает силы после возродильных мук в наилучшей больнице, какую мы только ему нашли… Нет, вы уж меня извините, я не могу вам дать её адрес и название. — Он подмигнул Себастьяну. — Позвольте, сэр, поинтересоваться, откуда у вас эта информация? Мы же держали все в некотором секрете из-за конфликта интересов множества сторон, одной из которых и является упомянутый вами Рэй Робертс.

Он замолк, слушая трубку.

«Откуда он взялся? — подумал Себастьян. — Ведь знали только шестеро наших. И Лотта, она тоже знает. Неужели проболталась кому-нибудь? Конечно же, в итоге все обязательно выйдет на свет, ведь Анарха нужно будет продавать. Но чтобы так скоро, ещё до того, как он реально попал к ним в руки… Вот теперь уж нужно его выкапывать, и как можно скорее, какие бы там ни были законы. Лотта. Зуб даю, это она, чтоб её черти побрали».

Отведя Боба Линди чуть в сторону, он сказал:

— Теперь нам приходится действовать. Как только Р. К. закончит болтать, созвонись с доктором Сайном, а потом летите на кладбище Форест-Ноллс, я отправляюсь туда немедленно. — Он почти физически чувствовал, что время поджимает. — Там и встретимся. И давайте побыстрее, пусть Сайн тоже поторопится.

Себастьян хлопнул Линди по спине и зашагал через две ступеньки по лестнице, ведущей на крышу, где стояла его машина.

Через секунду он был уже в воздухе и летел к маленькому полузаброшенному кладбищу, на котором лежал Анарх Пик.

Глава 6

Только в полном уходе от ничто может быть найдено существование во всей его непорочности.

Святой Бонавентура[147]

«Форест-Ноллс, — думал Себастьян. — Позаброшенное кладбище, тщательно выбранное, по-видимому, теми, кто хоронил Анарха». Наверняка они доверяли Алексу Хобарту и его теории, что время скоро обратится; они — те, кто любил Анарха, — наверняка предвидели именно такую ситуацию.

Интересно, насколько долго и насколько старательно выискивали эту могилу ударные отряды Рэя Робертса? Не так уж, наверное, долго и не так уж старательно.

Внизу промелькнуло то самое кладбище, маленький квадратик зеленого. Себастьян пролетел немного назад и спланировал на то, что было когда-то аккуратной, посыпанной гравием посадочной площадкой, но теперь, подобно окружающим могилам, буйно заросло сорняками. Даже и днем это место вряд ли выглядело привлекательно. Хотя под землей уже проклевывалась жизнь, которая скоро запросит о помощи. «Тогда откроются глаза слепых, — смутно вспомнилось почти забытое место из Библии. — И рты мертвых отверзутся»[148]. Очень красивый пассаж, ставший теперь фактом жизни. И кто бы ведь мог подумать? Долгие столетия интеллектуалы считали это просто утешительной сказкой, придуманной, чтобы люди легче смирились с судьбой. Понимание, что, в точном соответствии с предсказанным, все это однажды сбудется, что это отнюдь не миф…

Пробравшись между могильных камней не столь впечатляющих, он подошел наконец к пышному гранитному надгробью Томаса Пика, 1921–1971.

Могила, слава богу, оставалась в прежнем виде. Никем не тронутой. И никого поблизости, ни одного свидетеля его незаконных действий.

Для полной уверенности он встал рядом с могилой на колени, включил мегафон и сказал:

— Сэр, вы меня слышите? Если да, то скажите что-нибудь.

Его голос гулко разносился по кладбищу, оставалось только надеяться, что поблизости нет никого. Достав из чемоданчика наушники, он надел их, прижал к земле акустическую чашечку и прислушался.

Ни звука из-под земли. Холодный ветер треплет пучки травы, маленькое запущенное захолустное кладбище… Напрягая уши, он начал двигать акустическую чашечку по могиле туда и сюда в надежде услышать ответ. Нет, ровно ни звука. И вдруг откуда-то сбоку, из совершенно другой могилы, донесся слабый, срывающийся голос:

— Да, я слышу вас, я жив, но тут тесно и совсем темно. Где это я?

В голосе еле скрываемый ужас. Себастьян тяжело вздохнул — он разбудил своим мегафоном какого-то другого мертвяка. Ну что ж, о нем тоже следует позаботиться, нельзя же оставлять беспомощного старорожденного задыхаться в своем гробу. Подойдя к активизированной могиле, Себастьян встал на колени, приложил к земле акустическую чашечку, хотя в этом и не было никакой необходимости, и сказал в мегафон:

— Успокойтесь, сэр, я здесь и прекрасно понимаю всю тяжесть вашего положения. Мы скоро вас оттуда достанем.

— Но… — Голос дрожал, замирал и срывался. — Куда это я попал? Что это все такое?

— Вас похоронили, — объяснил Себастьян.

И ведь каждый раз получается одно и то же, каждый раз проходит какое-то время между тем, как мертвяк пробудится, и тем, как его достанут, — и все равно ведь к этому не привыкнуть.

— Вы умерли, — продолжал он объяснять, — и вас похоронили, а теперь время обратилось и вы снова живете.

— Время? — повторил голос. — Простите, но я не понимаю, про какое вы время? А нельзя ли мне отсюда выбраться? Мне здесь очень не нравится, я хочу назад, на свою постель, в свою палату.

Последнее воспоминание. О госпитализации, которая стала последней.

— Послушайте, сэр, — сказал Себастьян в мегафон, — в ближайшие минуты подъедут люди с оборудованием, и мы вас достанем, пока же старайтесь дышать поменьше, а то ведь воздух быстро кончится. Вы можете заставить себя расслабиться? Попробуйте, это нетрудно.

— Меня звать, — отозвался дрожащий голос, — Гарольд Ньюком, и я — ветеран войны. Мне гарантированы привилегии. Ну разве же можно так обращаться с ветераном войны?

— Вы уж поверьте, — сказал Себастьян, — что я тут ни в чем не виноват.

«Мне ведь тоже, — подумал он со вздохом, — пришлось через это пройти. Пробуждение в темноте, в Тесном Месте. И ведь некоторые кричат, не получая ответа… А всё эти проклятые бюрократические законы, издаваемые в Сакраменто, безнадежно устаревшие законы, которые ставят нам палки в колеса, мешают свободно действовать».

Себастьян кое-как распрямил одеревеневшие ноги — он был не так уж и юн — и вернулся к могиле Анарха.

— Тут есть ещё один оживший, и нужно им срочно заняться, — сказал Себастьян, когда из прилетевшей машины вышли Боб Линди, доктор Сайн и священник.

Он показал им могилу, и Боб Линди сразу же вгрызся буром в плотно слежавшийся грунт. Так что начало было положено, все остальное будет рутиной.

— Повезло нам, — иронично заметил доктор Сайн. — Теперь, если нагрянут вдруг копы, у тебя есть прекрасное оправдание. Во время обычного обхода кладбищ ты вдруг услышал голос… верно я излагаю? — Тем временем Линди запустил автокопатель, в воздух полетели клочья земли. — Думаю, — придвинулся он к Себастьяну, пытаясь перекричать шум механизма, — что с медицинской точки зрения ты делаешь большую ошибку, откапывая Пика так рано, когда он фактически ещё мертвый. Это очень рискованно — вмешиваться в естественный процесс воссоздания биохимической сущности из далекого прошлого. Нам же всё про это говорили. Труп, откопанный преждевременно, перестает сам себя восстанавливать. Ему надо лежать там, под землей, в темноте и холоде.

— Ну прямо как йогурт, — заметил Боб Линди.

— А к тому же, — продолжил доктор Сайн, — это плохая примета.

— Ну вот, — ухмыльнулся Себастьян, — уже о приметах заговорили.

— А ведь и правда, — снова вмешался Боб Линди. — Вроде бы, если откопать мертвяка, когда не подошло ещё время, на волю вырываются силы смерти. Они начинают метаться по миру, где им быть не должно, и тут же выбирают себе определенную жертву.

— Кого? — спросил Себастьян.

Знакомое суеверие, он слышал его и прежде. Проклятие должно было пасть именно на того, кто потревожил мертвеца.

— Тебя, кого же ещё, — широко ухмыльнулся Боб Линди.

— Ну так закопаем его снова, — сказал Себастьян; автокопатель уже замолк, Линди свесился над неглубокой ямой и осторожно подергивал крышку гроба. — Прямо в подвале. Под нашим любимым витарием.

Он замолк и стал вместе с доктором Сайном и отцом Файном помогать Бобу Линди вытаскивать наружу влажный, покрытый плесенью гроб.

— С точки зрения религии, — сказал отец Файн, глядя, как они снимают крышку гроба, — это нарушение предписанного Богом закона. Возрождение должно наступить, когда время для него приспеет. Уж ты-то должен бы это знать по личному опыту. — Он полистал молитвенник, подыскивая текст для мистера Гарольда Ньюкома. — Мое сегодняшнее чтение, — объявил наконец священник, — будет из Екклесиаста. «Отпускай хлеб свой по водам, потому что по прошествии многих дней опять найдешь его»[149].

Он метнул на Себастьяна суровый взгляд и продолжил дальше.

Оставив сотрудников заниматься каждого своим делом, Себастьян, как и обычно, отправился бродить по кладбищу, ловя, словно чуткая антенна, подземные шорохи и шевеления, но вскоре ноги вновь принесли его к тому единственному месту, значившему больше всех остальных. К гранитному надгробию Анарха Томаса Пика.

«А ведь оба они правы, — проплыло у него в мозгу. — И доктор Сайн, и отец Файн, оба они правы — это огромный медицинский риск и прямое нарушение закона, не только божеского закона, но и гражданского кодекса. И я же знал это и без них, безо всяких их рассказов. Ну вот, дожили, — подумал он мрачно, — собственные сотрудники и те не хотят меня поддерживать. Лотта, — подумал он. — Вот уж её поддержка всегда обеспечена. Она поймет, что слишком уж это большой риск — не выкопать сейчас Анарха. Оставить его здесь — все равно что послать этим Робертсовым Сынам Могущества приглашение: идите и убивайте. Да, — подумал он, — прекрасное выходит оправдание. Получается, я делаю все это ради безопасности Анарха… А так ли он опасен, этот самый Рэй Робертс? Ведь мы до сих пор знаем о нем исключительно то, что пишут в газетах».

Вернувшись к припаркованной машине, он позвонил домой.

— Да? — сказала Лотта своим чуть испуганным, совсем как у маленькой девочки голосом, а затем увидела его и улыбнулась. — Снова работа? — Видимо, она разглядела за спиной мужа кладбище. — Будем надеяться, что на этот раз какая-нибудь очень доходная.

— Послушай, милая, — сказал Себастьян, — мне очень жалко тебя нагружать, но сейчас у меня просто нет времени, чтобы сделать все самому. Мы тут заняты срочной работой, а после этого… — Он на мгновение замялся. — Потом на подходе другая.

Пока было лучше не говорить, кто это будет.

— А что нужно сделать? — спросила Лотта.

— Ещё один запрос в Библиотеку.

— О. — Она сумела, почти сумела скрыть от него свой ужас. — Хорошо, я с радостью.

— На этот раз я хочу узнать всю подноготную Рэя Робертса.

— Хорошо, — кивнула Лотта. — Я все сделаю, если только смогу.

— Это в каком же смысле, если сможешь?

— Со мной уже там едва припадок со страху не случился.

— Я знаю, — сказал Себастьян и вдруг ощутил всю тяжесть своей перед нею вины.

— Но за один-то ещё разок ничего со мной не случится.

— Ты только держись как можно дальше от этой жуткой Мэвис Магайр.

«Если позволят обстоятельства», — добавил он про себя.

И вдруг лицо Лотты просветлело.

— Так ведь Джо Тинбейн только что делал запрос про Робертса. Может, я все у него и узнаю. — В её голосе звучало ликование. — И мне не придется туда идти.

— Хорошо, — кивнул Себастьян.

А почему бы и нет? Все совершенно естественно. Робертс скоро появится на территории, относящейся к юрисдикции лос-анджелесской полиции, и те исследуют его биографию.

Скорее всего, Тинбейн узнал там все, что только можно было узнать.

«Да простит меня Лотта, — подумал Себастьян, когда экранчик погас, — но можно быть уверенным, что он управился в Библиотеке куда лучше, чем сможет она. Будем надеяться, что она сумеет связаться с Джо. Только, честно говоря, сомневаюсь: полиция наверняка забегала, и Тинбейн, скорее всего, очень занят».

У него шевелилось предчувствие, что Лотте не повезёт, очень скоро и очень сильно. Но делать нечего, можно лишь только сочувствовать.

И ощущение вины навалилось на него с новой силой.

— Давайте с ним быстро кончать, — сказал Себастьян сотрудникам, суетившимся у разрытой могилы, — чтобы сразу заняться другим, который важнее.

Он уже определенно решил выкопать Анарха незамедлительно, в этот же раз.

И надеялся, что потом не придется об этом жалеть. Хотя имел глубокое сосущее чувство, что жалеть ему все же придется.

И все же, казалось ему, лучшего не придумать.

Глава 7

Ты и я, если мы спорим, превращаемся друг в друга. Потому что, если я понимаю то, что понимаешь ты, я становлюсь твоим пониманием и, неким несказа́нным образом, становлюсь тобой.

Иоанн Скотт Эуригена

Полицейскому Джозефу Тинбейну, привычно облетавшему свой участок на патрульной машине, позвонили из диспетчерской.

— Миссис Лотта Гермес просит вас с нею связаться. Это служебное дело?

— Да, — соврал он без зазрения совести. А что тут другое скажешь? — Хорошо, я ей позвоню. Спасибо, её номер у меня есть.

В четыре часа, когда кончилась смена, он переоделся в гражданское и позвонил ей из уличной будки.

— Ой, как хорошо, что ты позвонил, — обрадовалась Лотта. — Знаешь, зачем я тебя искала? Нам нужно все, что только можно найти про этого Рэя Робертса, который главный у юдитов. А ты как раз был в Библиотеке, что-то там узнавал про него, и я сразу подумала попробовать узнать у тебя, а не ходить опять в Библиотеку. Я уже была там сегодня, — добавила она виновато, — и ну никак не могу идти туда снова: там же так страшно, и все на тебя смотрят, и нужно вести себя тихо.

— Давай-ка встретимся за порцией согума, — предложил Тинбейн. — В «Сэмовом дворце» — знаешь, где это?

— И там ты мне расскажешь про Робертса? А то ведь уже очень поздно, Библиотека скоро закрывается, и тогда я просто не смогу…

— Я расскажу тебе все, что нужно, — не дослушал Тинбейн.

И много чего ещё, добавил он про себя.

Он дал отбой и тут же помчался в «Сэмов дворец винного согума». Пока Лотта ещё не пришла, он занял столик в глубине зала в таком месте, откуда было видно дверь. Вскоре появилась и она, в слишком просторном теплом пальто, с глазами, потемневшими от озабоченности. Оглядываясь вокруг, Лотта медленно шла по залу, не замечала Тинбейна и явно боялась, что его здесь нет. Тогда он встал и помахал ей рукой.

— Я тут захватила ручку и бумагу, чтобы все записать.

Чуть задыхаясь, она села напротив с лицом, выражавшим безмерную радость, словно это было некое чудо, нежданный дар судьбы, что им случилось оказаться в одном и том же месте почти одновременно.

— А ты знаешь, почему я захотел с тобою встретиться? — спросил Тинбейн. — Потому что я тебя люблю.

— О господи, — испугалась Лотта. — Значит, мне всё-таки придется идти в Библиотеку. — Вскочив на ноги, она стала собирать со столика свои сумочку, ручку и блокнот.

— Но это совсем не значит, — заверил её Тинбейн, — что у меня нет информации про Рэя Робертса или что я её не дам. Садись и успокойся, всё как договаривались. Я просто решил сказать тебе.

— Но как ты можешь меня любить? — спросила Лотта, садясь. — Я же такая ужасная. И вообще я замужем.

— Да совсем ты и не ужасная, — успокоил её Тинбейн. — А браки заключаются и разрываются. Это же такие гражданские контракты, вроде партнерства. Да и я ведь тоже женат.

— Я знаю, — кивнула Лотта. — Ты же всегда рассказываешь, до чего она злая. Но я-то Себа люблю, в нем вся моя жизнь. И он такой надежный, ответственный. Слушай, — она всмотрелась в его лицо, — а ты и правда в меня влюбился? Честно, без вранья? А ведь мне это вроде как лестно. — Поверив, что он говорит серьезно, Лотта немного успокоилась. — Расскажи мне все, что только знаешь, об этом Рэе Робертсе. Он что, и правда такое чудовище, как пишут в газетах? Ты знаешь, зачем Себастьяну захотелось про него узнать? Думаю, не будет ничего страшного, если я тебе расскажу, единственную вещь, которую нельзя рассказывать, ты от меня уже знаешь. Ему потребовалась эта информация, потому что…

— Я знаю почему, — сказал Тинбейн и коснулся её руки; Лотта мгновенно отдернула руку и спрятала за спину. — В смысле, мы же все хотим предугадать, как среагирует Робертс на возрождение Пика. Но лучше оставить это дело полиции: ведь как только Пик возродится, на нас падет обязанность его защищать. Знай мои начальники, что вы там обнаружили могилу Пика, они послали бы свою бригаду и тут же бы его и выкопали. Если бы так получилось, — добавил Тинбейн, сделав небольшую паузу, — твой муж понес бы большие убытки. Я Гору ничего не говорил, а ведь он мой начальник. Может быть, нужно было сказать.

Он замолк и стал её разглядывать.

— Огромное тебе спасибо, — сказала Лотта, — за то, что не сказал мистеру Гору.

— Но может, мне придется ещё сказать, — остерег её Тинбейн.

— Там, в Библиотеке, ты вел себя так, словно я ничего и не говорила. Ты же сказал тогда «не говори даже мне», так что официально, как полицейский, ты ничего от меня не слышал. Если ты скажешь мистеру Гору… — Лотта испуганно заморгала. — Ведь Себастьян тут же догадается, откуда ты узнал. Он же знает, какая я дура, и я всегда была дурой, я всегда умудряюсь куда-нибудь вляпаться.

— Не надо так говорить, ты просто совершенно не умеешь обманывать. Что ты думаешь, то и говоришь, это нормально и естественно. Ты просто прелесть и очень красивая, и я восхищаюсь твоей честностью. Но только говорил я вполне серьезно. Твой муж буквально на стенку полезет.

— Пожалуй, он со мной разведется. И тогда ты сможешь на мне жениться, только придется тебе сперва развестись.

Шутит она, что ли? Да кто её знает. В Лотте Гермес смутно угадывались непостижимые глубины.

— Случались вещи и неожиданней, — заметил он осторожно.

— Неожиданней чего?

— Того, что ты сейчас сказала. Что мы в конечном счете поженимся.

— Но ведь с другой стороны, — возразила Лотта, — если ты не скажешь мистеру Гору, нам и не надо будет жениться.

— Ведь и верно, — согласился Тинбейн, окончательно сбитый с толку.

В каком-то смысле это было логично.

— Ну пожалуйста, не надо ему говорить. — В голосе Лотты мольба мешалась с малой долей раздражения; в конце концов, ведь он ей так прямо и сказал, что вроде бы как полицейский ничего от неё не слышал. — Мне кажется, — продолжила она, — что мы друг другу не подходим. Мне нужен кто-нибудь значительно старше, чтобы можно было надежно опереться. Я очень нуждаюсь в опоре. Я же теперь больше не взрослею, а день ото дня становлюсь все младше. И все этот проклятый Хобарт. — Она открыла ручку и бездумно чирикала в блокноте. — Какой это ужас, когда впереди угрожает детство. Опять стать младенцем, совершенно беспомощным, чтобы за тобою ухаживали. День ото дня я все пытаюсь повзрослеть, все время борюсь со временем — ну, примерно так, как прежние женщины боролись со старостью, с морщинами и жиром. Уж это-то мне всяко не грозит. А вот Себастьян, он останется взрослым даже тогда, когда я уже буду совсем ребенком, и это очень хорошо: он будет защищать меня, как отец. Но ты-то одного со мной возраста, мы вместе станем детьми, и много ли в этом хорошего?

— Да не слишком, — согласился Тинбейн. — Но послушай меня внимательно, я предлагаю тебе соглашение. Я даю тебе информацию по Рэю Робертсу и не сообщаю Гору, что ваш витарий обнаружил тело Анарха Пика. Тогда Себастьян не узнает, что ты мне сказала.

— Вам обоим, — поправила Лотта. — Ведь там ещё был этот библиотекарь.

— Так насчет соглашения, — продолжил Тинбейн. — Хочешь узнать его условия?

— Да.

Лотта сложила руки на столе и стала покорно слушать.

— А не могла бы ты отвести часть своей любви в моем направлении? — сказал Тинбейн, словно бросаясь в воду.

Лотта расхохоталась, весело и беззлобно. И это уж совсем поставило его в тупик. Теперь он не имел ни малейшего представления, чего — если вообще чего-нибудь — добился он этими словами. У него буквально опускались руки: при всех своих девчоночьих повадках, при всей своей неопытности, она каким-то образом брала верх.

— Это-то что должно означать? — спросила Лотта, когда отсмеялась.

«Это должно означать, — подумал Тинбейн, — что ты будешь ложиться со мною в постель». Но вслух он сказал:

— Мы могли бы иногда встречаться, видеться чаще, чем теперь. Ходить куда-нибудь днем. Я постараюсь взять другую смену.

— Ты имеешь в виду, когда Себастьян на работе.

— Да, — кивнул Тинбейн.

К его полному изумлению, Лотта заплакала; слезы катились по её щекам, и она даже не пыталась задержать их. Она плакала, как ребенок.

— Да ты что? — Тинбейн торопливо достал из кармана платок и начал промокать её глаза.

— А то, — сказала между всхлипами Лотта, — что так оно и есть. Мне придется всё-таки идти в Библиотеку. Еда сплошная. — Она встала, собрала со стола свои вещи и медленно, как лунатик, побрела прочь. — Ты даже не понимаешь, — повернулась она, сделав первый шаг, — ты даже не понимаешь, что ты со мною делаешь. Ты и Себ тоже. Вынуждаете меня снова туда идти. И я заранее знаю, что получится. Уж теперь-то я непременно встречусь с этой самой миссис Магайр. Мне бы и в тот раз пришлось с нею встретиться, не помоги ты мне с мистером Эпплфордом.

— Но ты же можешь найти его снова, ты уже знаешь его кабинет, вот прямо туда и иди.

— Нет, — помотала головою Лотта, — ничего из этого не получится. У него там или день уже кончился, или он куда-нибудь надолго вышел.

Тинбейн смотрел ей вслед, не в силах что-нибудь придумать, не в силах что-нибудь сказать, ощущая свою полную беспомощность. «А ведь я, — думал он, — так и сделал, послал её на эту встречу. На встречу с чем-то или кем-то таким, что ей невозможно вынести. Это сделали мы с ним на пару, Себастьян и я. Он ведь мог сходить туда сам, а я мог снабдить её информацией. Но он не пошел, а я захотел получить вознаграждение. Господи, да что же я такое наделал?.. А ведь ещё говорил, что люблю её. И Себастьян туда же. Он её тоже «любит»».

Он подождал, пока она исчезнет из вида, а затем прошел на другую сторону согумной к видеофонной будке, полистал секунду справочник и набрал номер Библиотеки.

— Тематическая публичная библиотека.

— Дайте мне, пожалуйста, Дуга Эпплфорда.

— Извините, — сказала девушка на коммутаторе, — но мистер Эпплфорд уже ушел. Может быть, дать вам миссис Магайр?

Тинбейн положил трубку.

Вскинув глаза от очередной проверяемой рукописи, Мэвис Магайр увидела перед своим столом испуганного вида девушку с очень длинными темными волосами.

— Да? — спросила она, раздраженная, что ей мешают работать. — Что вы хотите?

— Я хочу получить информацию про мистера Рэя Робертса.

Лицо девицы было бледное, как воск; говорила она как-то заторможенно.

— Информацию про мистера Рэя Робертса, — издевательски повторила миссис Магайр. — Понятно. Сейчас… — она взглянула на часы, — полшестого. Полчаса до закрытия. И вы, дорогая, хотите, чтобы я за это время подобрала для вас все источники. А потом вручила их вам, и вам бы только и оставалось, что сесть и их прочитать.

— Да, — прошептала девушка, еле шевеля губами.

— Мисс, — сказала миссис Магайр, — отгадайте, кто я такая и в чем состоит моя работа? Я заведующая Библиотекой, у меня свыше сотни подчиненных, любой из которых мог бы вас обслужить, приди вы сюда пораньше.

— Мне посоветовали обратиться к вам, — прошептала девушка. — Ну, те, у главной конторки. Я думала спросить у мистера Эпплфорда, но он уже ушел. Он такой услужливый.

— Вы от муниципалов? От какой-нибудь гражданской организации?

— Нет. Я от витария «Флакон Гермеса».

— А что, мистер Робертс успел умереть? — поинтересовалась миссис Магайр.

— Нет, я не думаю. Наверно, мне лучше уйти. — Девушка отвернулась от стола и как-то сразу ссутулилась, стала похожа на больную искалеченную птицу. — Извините, пожалуйста… — Её голос прервался.

— Подождите, — резко окликнула Мэвис Магайр. — Повернитесь и смотрите сюда, на меня. Вас послали, ваш витарий вас послал. По закону вы имеете право использовать Библиотеку как источник информации. Вы абсолютно вправе провести здесь поиск. Идите за мной, я вас проведу. — Не оглядываясь на Лотту, она миновала два зала, вошла в свой собственный кабинет, ткнула пальцем одну из бесчисленных кнопок интеркома и сказала: — Я была бы очень благодарна, если бы кто-нибудь из искоров зашел на пару минут. Спасибо.

И лишь после этого Мэвис Магайр повернулась и взглянула на девушку. «Она у меня отсюда не выйдет, — сказала она себе, — пока я не выясню, зачем это их витарию потребовались данные про Рэя Робертса. Не смогу выяснить сама, так выяснят искоры».

Глава 8

Подобным образом и сама материя (не считая форм, ею принимаемых) невидима и даже неопределима.

Иоанн Скотт Эуригена

Во внутреннем помещении витария «Флакон Гермеса» доктор Сайн напряженно слушал стетоскопом довольно заурядное темное тело Анарха Томаса Пика.

— Ну как? — спросил Себастьян, чьи нервы были уже на пределе.

— Пульса нет. Но на этой стадии так обычно и бывает, то появится, то исчезнет; это же самый критический период. Все компоненты вернулись на прежнее место и готовы снова функционировать, но… — Сайн махнул рукой, призывая всех к тишине. — Подождите. Вроде бы я что-то слышу.

Он взглянул на приборы, отмечавшие пульс, дыхание и активность мозга. По всем экранчикам бежали прямые, без единого изгиба линии.

— Да что с него спросишь, с трупа? — безразлично заметил Боб Линди, всем лицом, всей своей фигурой выражавший сомнение в этом предприятии. — Мертвяк он и есть мертвяк, без различия, Анарх он там или бродяга подзаборный, и пять минут ему осталось до возрождения или пять столетий.

— Sic igitur magni quoque circum moenia mundi expugnata dabunt labem putresque ruinas, — прочитал Себастьян по бумажке. — Последние слова тут ключевые: putresque ruinas.

— Откуда это? — спросил доктор Сайн.

— С того самого памятника. Вот такую эпитафию придумали ему. — Он мотнул головой в сторону трупа.

— Я почти не знаю латыни за пределами медицинской терминологии, — сказал доктор Сайн, — но все же могу понять слова «putresque» и «ruinas».[150] К нему они вроде как не относятся.

Какое-то время он, Линди и Себастьян молча смотрели на тело. Оно выглядело совершенно законченным, готовым к новой жизни. «Да что же его задерживает?» — думал Себастьян.

— И справедливо должны погибать, таким образом, вещи,

Коль разложились они и от внешних ударов зачахли,

Так как в преклонных годах им уже не хватает питанья,

Да и снаружи тела, продолжая толчки беспрестанно,

Вещи изводят вконец и ударами их добивают, —

прочитал отец Файн.

— Что это? — удивился Себастьян; библейские стихи, написанные гекзаметром, — это было для него что-то новое.

— Перевод предыдущих строк поэмы, откуда взята Анархова эпитафия. Тит Лукреций Кар, «О природе вещей». Ты что, Себастьян, не узнал?

— Нет.

— А может, прочитать это задом наперед, и он как раз и вернется к жизни, — ядовито заметил Линди. — А может, это намек такой. Я совсем не в восторге, — он резко повернулся к Себастьяну, — от всей этой попытки вдохнуть жизнь в окоченевший труп. Это совсем не то, как услышать живого человека, запертого в тесном ящике, и вытащить его наружу.

— Разница тут только во времени, — примирительно сказал Себастьян. — Там сразу, а тут какие-нибудь дни или даже минуты. Тебе просто не нравится об этом думать.

— Ну а сам-то ты, Себ, — жестко заметил Линди, — сам-то ты часто вспоминаешь то время, когда был ещё трупом? Ты любишь об этом думать?

— А там и думать не о чем, — пожал плечами Себастьян. — За время смерти я не помню ничего, только и помню, что очнулся в гробу. Вот это-то я помню, и очень хорошо. И часто об этом думаю.

И с тех пор, добавил он про себя, у меня так и осталась клаустрофобия. Психическое расстройство, очень распространенное среди старорожденных.

— Мне кажется, — заметила Черил Вейл, — что это опровергает существование Бога и потусторонней жизни. Весь этот твой, Себастьян, рассказ о том, что после смерти ты себя не осознавал.

— Опровергает ничуть не больше, — возразил Себастьян, — чем отсутствие доматочных воспоминаний опровергает буддизм.

— Ну да, — вступил Р. К. Бакли. — Если старорожденные не могут ничего вспомнить, это ещё не значит, что ничего и не было. Я вот утром, бывает, помню, что мне очень много снилось, а что снилось — не помню, ну хоть убей.

— Иногда, — заметил Себастьян, — у меня бывают сны.

— О чем? — спросил Боб Линди.

— Ну, вроде как лес.

— И это все?

— И ещё один сон. — Он замялся, потом неуверенно продолжил: — Я чувствовал рядом что-то огромное, темное, бьющееся, словно сердце. Бьющееся громко и отчетливо, то вздуваясь, то опадая. И очень сердитое. Оно выжигало меня изнутри и очень не одобряло — ну, большую часть меня.

— Dies Irae, — объяснил отец Файн. — День гнева.

Он ничуть не удивился, Себастьян говорил с ним об этом и прежде.

— И ощущение, что оно живет, — продолжил Себастьян. — Живет абсолютно. В сравнении с этим мы — лишь искорка жизни в неживом комке. И лишь эта искорка двигается, говорит и действует. А вот оно ощущало полностью, не ушами или глазами, а ощущало вообще.

— Паранойя, — пробормотал доктор Сайн. — Чувство, будто за тобой наблюдают.

— А на что оно сердилось? — спросила Черил.

Себастьян на минуту задумался, а затем ответил:

— Я был недостаточно мал.

— Недостаточно мал, — с отвращением повторил Боб Линди. — Жратва собачья.

— И оно было право, — горячо сказал Себастьян. — В действительности я был несравненно меньше, чем мне думалось. Или чем я готов был признать. Я привык видеть себя гораздо бо́льшим, с бо́льшим размахом.

«Ну да, размах, — кисло подумал он. — Вроде как стырить тело Анарха и загнать за большие бабки. Великолепный пример, просто идеальный. Так я ничему и не научился».

— Но почему, — не отставала Черил, — оно хотело, чтобы ты был маленьким?

— Потому что я и был маленьким. Такой вот несомненный факт. И я был вынужден взглянуть этому факту в лицо.

— Почему? — спросил Боб Линди.

— Типичный Судный день, — философски заметил Бакли. — Это день, когда тебе приходится взглянуть в лицо всей реальности, которую ты прежде старался не замечать. Я в том смысле, что все мы врем самим себе гораздо больше, чем окружающим.

— Да, — согласился Себастьян, это точно выражало его мысли. — Только тут всего и не объяснишь. — Вот удастся, подумал он, оживить Анарха Пика, интересно бы с ним побеседовать, уж он-то, небось, много про это знает. — Он — Бог — не сможет тебе помочь, пока ты сам не осознаешь, что во всем зависишь от него.

— Религиозная жратва, — презрительно бросил Линди.

— Но ты вот только подумай, — продолжил Себастьян, — вот я поднимаю руку. — Он поднял руку. — Я вполне уверен, что я это делаю, что я могу это сделать. Но в действительности это делает сложная совокупность биохимических процессов, которую я унаследовал, которую я не придумал, а получил готовой. А вдруг сгусток крови в полушарии моего мозга, сгусток размером с маленькую карандашную резинку, — и я не смогу двинуть ни рукой, ни ногой, на стороне, противоположной этому полушарию, до конца своей жизни.

— И потому ты трепещешь пред Его величием? — спросил Боб Линди.

— Но Он может помочь тебе, — сказал Себастьян, — только если сам ты готов принять Его помощь. А принять её очень трудно. Потому что, когда ты это делаешь, ты перестаешь существовать, почти. Ты съеживаешься почти до нуля.

Почти, но не совсем — нечто реальное остается.

— Бог, всякий день строго взыскивающий,[151] — процитировал отец Файн.

— Да что с меня особенно и взыскивать, — возразил Себастьян, — просто невежественный мужик. И мне было необходимо взглянуть этой правде в глаза. Таким образом… — Он немного замялся. — Таким образом я мог вернуться к Нему. Где и было мое место. И осознать, что девять десятых всего, что я сделал в жизни, сделал в действительности Он, а я был вроде как сторонний наблюдатель.

— Всего хорошего? — спросил Линди.

— Всего. И хорошего, и плохого.

— Ересь, — сурово заметил священник.

— Да? И что из этого? Главное, что это правда. Не забывайте, отче, я там был. Я отнюдь не пропагандирую какие-то там взгляды, а говорю все как есть.

— Теперь я слышу фибрилляцию сердца, — сказал доктор Сайн. — Сильная аритмия. Аурикулярная фибрилляция; от неё он, наверное, и умер. А теперь вернулся к этой стадии. Если и дальше все будет хорошо, нормальный ритм постепенно восстановится.

— И все равно я не понимаю, почему Бог хочет, чтобы мы себя чувствовали какой-то мелочью. Разве Он нас не любит? — спросила Черил, желавшая продолжить богословский спор.

— Да тише вы, — раздраженно бросил доктор Сайн.

— Мы должны быть маленькими, — вполголоса сказал Себастьян, — чтобы нас могло быть так много. Чтобы жили, не мешая друг другу, бессчетные миллиарды раздельных существ. Если бы один из нас был большим, величиною с Бога, сколько бы нас поместилось? Я смотрю на это как на единственный способ, которым каждая потенциальная душа может…

— Он живет, — сказал доктор Сайн и сразу как-то осел, словно из него выпустили воздух. — Нам сильно повезло, что это его не убило. — Он взглянул на Себастьяна и слабо улыбнулся. — Твоя игра удалась: у нас есть ещё один оживший, и этот оживший — Анарх Томас Пик.

— Ну и что же теперь? — спросил Линди.

— Теперь, — вступил, ликуя, Р. К. Бакли, — теперь мы богаты. В нашем каталоге появится товар, за который можно запросить любую цену. — Его блестящие глаза опытного торговца метались из стороны в сторону. — Хорошо. Вот с чего я, пожалуй, начну. Этот звонок из Италии; пока что он только один, но они готовы торговаться. И как только начнется торговля, буду гнать цену все выше и выше.

— Обалдеть, — сказала Черил. — Нужно отметить это дело трубочкой согума.

Вот это уж ей было понятно; всякие там теологии ставили её в тупик, но никак не денежные вопросы. Подобно Р. К. она могла похвастаться великолепным здравым смыслом.

— Доставайте согум, — сказал Себастьян. — Сейчас для него самое время.

— Значит, теперь он в твоих руках, — сказал Линди. — Только и остается, что верно решить, кому бы его загнать.

— А может, — сказал Себастьян, — мы спросим его самого?

О таком они раньше как-то не думали: пока Анарх был трупом, он казался не более чем предметом, товаром. Но теперь, появившись среди них как живой человек, он, хоть и остался юридически собственностью витария, перестал быть бездушной коммерческой единицей.

— Он очень умный человек, — продолжил Себастьян, — и наверняка знает про Рэя Робертса больше, чем вся Библиотека.

Лотта так ещё и не вернулась; он заметил это далеко не сейчас и уже начинал волноваться. «Да что же там с ней? — думал он. — Будем надеяться, что ничего…» Эти мысли неотвязно крутились в его голове, несмотря на все проблемы с Анархом.

— Мы собираемся сдавать его в больницу? — спросил Р. К.

— Нет, — отрезал Себастьян.

Это было слишком рискованно; придется уж доктору Сайну самому здесь о нем позаботиться.

— Скоро он придет в сознание, — сказал доктор Сайн. — Процесс оживления проходит необычно быстро. Судя по этому, и смерть его была быстрой.

Себастьян склонился над Анархом и пристально разглядывал темное маленькое морщинистое лицо. Это лицо было явно живым. За немногие минуты оно разительно изменилось. Видеть, как бездушная материя начинает жить… «Ведь это же чудо, — сказал он сам себе, — величайшее из всех чудес. Воскрешение».

Глаза открылись. Анарх смотрел на Себастьяна, его грудь то вздымалась, то опадала, лицо было на редкость спокойным, из чего Себастьян заключил, что умер он очень тихо. В полном соответствии со своим призванием Анарх скончался, как Сократ: никого не ненавидя и ничего не боясь. Такое Себастьян видел впервые, даже несмотря на весь свой опыт; как правило, момент возвращения к жизни наступал ещё под землей, в жутком могильном одиночестве.

— Может, он выскажет сейчас что-нибудь глубокое, — предположил давно молчавший Линди.

Зрачки еле заметно шевельнулись. Все ещё лежавший без движения человек видел всех, кто собрался вокруг него. Глаза блуждали, но выражение лица оставалось все тем же, спокойным. «Как будто, — думал Себастьян, — мы оживили некий наблюдающий механизм. Интересно, много ли он помнит? Больше меня? Надеюсь, что да, и это было бы вполне логично. В силу своего призвания он должен и больше замечать, и больше запоминать».

Темные пересохшие губы зашевелились.

— Я видел Бога. Вы мне смеете не верить? — Голос Анарха был еле слышен, как шелестение ветра.

Комната на мгновение погрузилась в тишину, а затем, ко всеобщему удивлению, Р. К. Бакли сказал:

— Моим словам вы смеете не верить?

— Я видел Всемогущего, — прошептал Анарх.

— Рука, — сказал Бакли, — Его лежала на горе.

Он смолк, стараясь вспомнить; все бывшие в комнате молча на него смотрели. Анарх тоже на него смотрел, явно ожидая продолжения.

— И Он, — вспомнил наконец Бакли, — взирал на мир и все Его дела.

— Его я видел так, как вы меня сейчас, — продолжил Анарх. — И даже лучше, вы должны мне верить.

— Что это такое? — спросил Боб Линди.

— Старые ирландские стихи, — повернулся к нему Р. К. Бакли. — Я же ирландец, если кто не знал. А это поэма Джеймса Стивенса[152] вроде бы. Впрочем, автора я мог и перепутать.

— Взирал на мир и был им недоволен, — сказал Анарх заметно окрепшим голосом. — Я видел, что Он очень недоволен. — Он замолчал и закрыл глаза; доктор Сайн снова склонился над ним со стетоскопом, время от времени посматривая на стрелки приборов. — Он занес над миром длань, — неразборчиво пробормотал Анарх, будто снова опрокидываясь в смерть. — Здесь я, сказал Ему я. И мне никак отсюда не уйти.

— Сказал Он, — сказал Р. К. Бакли, — милое дитя, я уж боялся, что ты мертв. И удержал карающую длань.

— Да, — сказал Анарх и еле заметно кивнул; его лицо светилось миром и спокойствием. — Этого я никогда не забуду. Он удержал Свою длань. Ради меня.

— Вы были чем-то особенным? — спросил Боб Линди.

— Нет, — сказал Анарх. — Я был чем-то предельно ничтожным.

— Ничтожным, — кивнул Себастьян.

Ничтожная, жалчайшая точка в безмерно огромном мире. Теперь ему вспомнилось и остальное. Недовольный вид, воздетая длань… Сказанное Анархом и Бакли оживило эти воспоминания. Эту ужасающую, гневную воздетую длань.

— Он сказал, — сказал Анарх, — что Он боялся, что я умер.

— Так оно, в общем-то, и было, — заметил Линди. — Иначе как бы вы сюда попали? — Он скептически взглянул на Себастьяна и тут же уперся глазами в Бакли. — А про тебя, Р. К., я что-то плохо понимаю. Ты что, тоже там был? Откуда ты столько знаешь?

— Стихи! — запальчиво воскликнул Бакли. — Я помню их с самого детства. Да отстань ты от меня ради бога. — Чувствовалось, что ему неловко за все, что он тут говорил. — В детстве они произвели на меня огромное впечатление. Сейчас я их толком не помню, но когда он… — Бакли кивнул на Анарха, — начал тут говорить, все сразу и вспомнилось.

— Именно так это и было, — сказал Себастьян, обращаясь к Анарху. — Теперь я это вспомнил. — Он вспомнил и это, и много больше. Чтобы разобраться в воспоминаниях, нужно было долгое, долгое время. — Вы сможете обеспечить ему весь надлежащий уход? — спросил он у доктора Сайна. — Можно будет обойтись без больницы?

— Да, попробуем, — туманно заметил Сайн, продолжая глядеть на приборы и щупать пульс. Было заметно, что именно пульс его особенно беспокоит. — Адреналин, — скомандовал он себе и запустил руку в раскрытый саквояж.

— Так, значит, Р. К. Бакли, наш очень крутой торговец, оказался ещё и поэтом, — презрительно бросил Боб Линди.

— Да отвяжись ты от человека, — окоротила его Черил Вейл.

Себастьян опять склонился к Анарху и спросил:

— Вы знаете, сэр, где вы находитесь?

— В каком-то медицинском заведении, — еле слышно ответил Анарх. — Похоже, что не в больнице. — Глаза его блуждали по комнате с детским бесхитростным любопытством. Вопрошая. Без сопротивления принимая все, что ни увидят. — Вы мои друзья?

— Да, — кивнул Себастьян.

Боб Линди имел привычку говорить со старорожденными напрямую, безо всяких околичностей; так же поступил он и сейчас.

— Вы были мертвым, — сказал он Анарху. — Вы умерли лет двадцать назад. Пока вы были мертвым, что-то такое случилось со временем, и оно повернулось вспять. Поэтому вы ожили. Ну и как вам это нравится? — Он подался вперед и говорил с расстановкой, словно обращаясь к иностранцу. — Как вы относитесь к перспективе прожить всю свою жизнь наново, только в другую сторону — к юности, к детству, к младенчеству и в конечном итоге в утробу. — И добавил, словно утешая: — Это касается и всех остальных, умирали мы или нет. Вот этот, скажем, мужик, — он указал на Себастьяна, — он ведь тоже уже раз умирал. В точности как и вы.

— Значит, Алекс Хобарт был прав, — сказал Анарх. — У меня было несколько знакомых, так и думавших, они ожидали, что я вернусь. — Его губы изогнулись в детской восхищенной улыбке. — Я считал, что с их стороны это просто здорово. Интересно, а как они сами, живы ли ещё?

— Конечно, — кивнул Линди. — Или будут скоро живы опять. Вы что, так ничего и не поняли? Если вы думаете, что ваше возвращение что-то там означает, то сильно ошибаетесь, в смысле, у него же нет религиозного значения, теперь всегда так бывает.

— Даже и так, — сказал Анарх, — они будут очень рады. Вы уже с ними связывались? Я могу сказать вам их фамилии.

Он снова закрыл глаза и какое-то время пытался отдышаться.

— Когда вы немного окрепнете, — пообещал доктор Сайн.

— Мы обязаны позволить ему связаться с родными и знакомыми, — заметил отец Файн.

— Само собой, — отмахнулся Себастьян, как от надоедливой мухи. — Это стандартная практика, мы всегда так делаем, и вам ли этого не знать.

Но тут был особый случай. И все они это прекрасно знали, не знал один лишь Анарх. Он тихо ликовал, что вернулся к жизни, и уже думал о своих прежних близких, о тех, кто ему помогал, и о тех, кто искал его помощи. «Радость воссоединения, — подумал Себастьян. — И не в будущей жизни, а прямо здесь. Даже смешно: место встречи душ — витарий «Флакон Гермеса», Большой Лос-Анджелес, Калифорния».

Тем временем отец Файн беседовал с Анархом, двое братьев по сутане, занятые своими вопросами.

— Я насчет эпитафии на вашем надгробном камне, — говорил отец Файн. — Я знаю эту поэму, и она меня интересует своим, наверное, полным отрицанием всего, на чем стоит христианство, — нетленной души, загробной жизни, искупления грехов. Вы сами её подобрали?

— Нет, это они, — пробормотал Анарх. — Мои друзья. Наверное, потому, что я был склонен согласиться с Лукрецием.

— И эта склонность у вас осталась? — спросил отец Файн. — Теперь, после того, как вы испытали смерть, загробную жизнь и возрождение?

Он напряженно ждал ответа.

— «Если как следует ты это понял, природа свободной / Сразу тебе предстает, лишенной хозяев надменных, / Собственной волею все, без участья богов создающей», — прошептал Анарх. Глядя в потолок, он кивнул сам себе. — Я все ещё в это верю. И всегда буду верить.

— Но с другой стороны, — сказал отец Файн, — «иначе как же тогда у самого смерти порога к жизни вернуться скорей и к сознанию было бы можно…»

— «Чем удалиться навек, предначертанной цели достигнув?»[153] — закончил Анарх; его голос был почти не слышен. — Не знаю. Мне надо подумать… все слишком быстро.

— Не тревожьте его, — сказал доктор Сайн, — пусть отдохнет.

— Да, — согласился Боб Линди, — оставьте его в покое. И ведь каждый раз, отец, одно и то же. Каждый раз, как мы откапываем новенького, вы надеетесь, что он принесет ответы на ваши богословские вопросы. И ничего они вам не приносят, и никогда не принесут. Все они вроде Себастьяна, если и помнят, то что-то смутное.

— Он — не обычный человек, — возразил отец Файн. — Анарх был крупным религиозным деятелем и весьма значительной личностью. Был и будет.

«А ещё он очень дорогая личность, — сказал про себя Себастьян. — Как раз по изложенным причинам. И об этом нельзя забывать, а все эти поэзии — теологии дело десятое. По сравнению с тем, что стоит на кону».

По окончании рабочего дня, уже сидя у себя в квартире, Дуглас Эпплфорд позвонил в Италию, в Рим.

— Соедините, пожалуйста, с синьором Джакометти, — попросил он оператора.

Через несколько секунд на экране появился жгучий брюнет с буйной шевелюрой и пронзительным взглядом, одетый в домашний халат.

— Ну и что у вас там вышло? — спросил Эпплфорд. — С этим самым витарием?

— Послушайте, а вы уверены, что он действительно у них? — спросил Джакометти. — Точно уверены? А то они что-то слишком крутили. Будь он у них действительно в наличии, они назвали бы, наверное, хоть какую-то цену.

— Да есть он у них, есть, — заверил Эпплфорд собеседника; эта дурочка из витария ничего не умела скрывать, он видел её насквозь. — Они боятся юдитов и сразу испугались, что вы представляете Рэя Робертса, и потому-то толком ничего не сказали. Вы главное не снимайте заявку, дергайте их почаще, и все получится.

— Хорошо, мистер Эпплфорд, — хмуро кивнул Джакометти. — Я понадеюсь на ваше слово. Вы успешно помогали нам в прошлом, мы на вас полагаемся.

— И я вас не подведу. Если поступит новая информация, я тут же её вам передам, за обычное вознаграждение. Она не говорила, что он уже ожил и они его откопали, а только сказала, что знают, где он похоронен. Может, потому они и виляют — закон запрещает им какие-либо действия, пока он не ожил… Я позвоню ей, — добавил Эпплфорд, — и постараюсь узнать, что там нового. Она ведь из этих, кто ничего не умеет скрывать.

С кислой миной на лице Джакометти повесил трубку.

Едва Эпплфорд положил трубку, как видеофон опять зазвонил. Он ожидал, что это Джакометти, что-то вдруг припомнивший, однако неожиданно увидел на экране лицо своей начальницы, Мэвис Магайр.

— Тут опять вопросы про Рэя Робертса и про этих его юдитов. — Мэвис почти выплюнула эту фразу. — Некая девица, которая представилась как миссис Лотта Гермес, примчалась под закрытие, желая узнать, что у нас есть по Робертсу. Я провела её в свой кабинет и попросила прислать мне искора. Скоро, наверное, подойдет.

— А вы связывались с Советом искоренителей насчет могилы Анарха Пика? — спросил Эпплфорд.

— Связывалась. У нас нет никакой информации. — В глазах Мэвис блеснуло подозрение. — Эта самая миссис Гермес говорит, что успела сегодня с вами познакомиться. И она узнавала что-то про Анарха.

— Да, — подтвердил Эпплфорд. — Сразу как я побеседовал с вами, пришла она в сопровождении полицейского офицера. Они — витарий её мужа — узнали, где похоронен Анарх. Так что, если вас это ещё интересует, вы почти без труда у неё узнаете.

— Ну я так и чувствовала, что знает! — Мэвис хлопнула ладонью по столу. — Она же буквально боялась касаться темы Анарха — не верила, небось, что сможет держать язык за зубами. А в каком там состоянии работа с Пиковой apologia pro sua vita[154], с этой самой книгой «Бог из ящика»? У вас есть ещё машинопись, или вы успели её передать Совету искоренителей? Через меня она точно не проходила, уж я бы повосхищалась этими тошнотворными пошлостями, которые он вечно метал перед свиньями.

— У меня ещё осталось четыре печатных экземпляра, — сказал Эпплфорд, чуть поднапрягши память. — Так что стадии машинописи она ещё не достигла. И один из сотрудников говорил мне, что в обращении — вероятно, в каких-то личных библиотеках — есть ещё несколько экземпляров.

— Так что до какой-то степени эта книга ещё в обращении. И, теоретически, вполне возможно, что кто-то там на неё наткнется.

— Да, если ему сильно повезёт. Четыре экземпляра не так уж и много, особенно если учесть, что изначально в обращении было пятьдесят тысяч экземпляров в твердом переплете и триста тысяч в бумажной обложке.

— А вы сами её читали? — спросила Мэвис.

— Да не то чтобы, но полистал. Сильная, думаю, книга. И весьма оригинальная. А насчет тошнотворных пошлостей, позвольте с вами не согласиться.

— Возродившись, — сказала Мэвис, — Анарх наверняка снова возьмется за религию. Если его раньше не угробят. И у меня есть ощущение, что он порядочный ловкач: в его книге заметна здоровая житейская подкладка, он не просто витает в облаках. И его преимуществом станет загробный опыт. Я думаю, он вспомнит больше большинства старорожденных и уж, во всяком случае, скажет, что вспомнил. — В её голосе звучал ядовитый цинизм. — Совет совсем не в восторге, что Анарх снова начнет втюхивать людям эту свою религию, которую сами искоры ни в грош не ставят. И вот — только мы сумели с превеликим трудом искоренить последние экземпляры этого «Бога из ящика», как появляется этот красавец, горя желанием написать новые книги, и что-то мне подсказывает: его будущие работы будут ещё хуже, станут более радикальными и деструктивными.

— Да, понимаю, — задумчиво сказал Эпплфорд. — Побывав уже мертвым, он сможет претендовать на доскональное знание мира иного. Говорить, что беседовал с Богом, видел Судный день. Стандартный треп старорожденных, но этот — то будет иметь авторитет, и люди станут его слушать. — И тут у Эпплфорда вспыхнула новая мысль. — Я знаю, — сказал он, — что вы и Совет не переносите Робертса, но если вас так беспокоит учение, которое принесет Анарх…

— Ваша логика понятна, — оборвала его Мэвис Магайр и на секунду задумалась. — Хорошо, мы будем работать с этой девицей, пока не получим название кладбища, а если сможем получить, так сразу же сообщим его Робертсу. Во всяком случае, я дам рекомендацию Совету, а уж решать они будут сами. А если тело уже взято с кладбища, мы сосредоточимся на витарии её мужа.

— Все можно сделать, не преступая законов, — сказал Эпплфорд; он всегда предпочитал умеренность. — Анарха можно купить у витария вполне открыто, в порядке аукциона.

Он не стал, конечно, упоминать о своей связи с Джакометти, Библиотеки это не касалось. «Придется Тони поторопиться», — ухмыльнулся он собственным мыслям. Как только вступит в игру Совет искоренителей, события сразу пришпорят. Только сможет ли начальство Джакометти переторговать Библиотеку — да и даст ли себе труда? Забавная ситуация — схлестнутся интересы искоров и самой мощной в Европе религиозной организации.

Мэвис Магайр положила трубку, Эпплфорд взялся за вечернюю газету, но там не было практически ничего, кроме приезда Рэя Робертса. Усилия полиции, меры безопасности и прочая мура; ему стало скучно, и он пошел на кухню засосать немного согума.

Тем временем видеофон снова зазвонил. Он со вздохом оставил согум и пошлепал назад к аппарату.

Это была все та же Мэвис Магайр.

— Пришедший искор забрал с собой эту миссис Гермес, — сказала Мэвис. — Они сумеют её допросить, это уж будьте спокойны. Они считают, что витарий решил рискнуть и выкопал Анарха, а то ведь вдруг кто-нибудь уведет из-под носа такую большую ценность. А потому они предлагают не тратить время на поиски кладбища, а зайти со стороны витария. Совет посылает туда своего человека; они хотят начать игру прямо сегодня, до того, как витарий закроется на ночь. — Чуть помедлив, она добавила: — Они посылают мою дочь.

— Энн? — удивился Эпплфорд. — А почему не кого-нибудь из искоров?

— У Энни прекрасно получается с мужчинами, — объяснила Мэвис, — а тут этот мистер Себастьян Гермес. Старорожденный сорока лет с хвостиком. Мы думаем, такой подход более перспективен, чем обычный налет; вполне возможно, что они привезли Анарха в витарий, оживили его, а затем перевезли в другое место, в какую-нибудь частную лечебницу, которую запаришься искать.

— Понятно, — кивнул Эпплфорд, впечатленный глубиной рассуждений.

И то, что задействуют Энн Магайр, тоже его впечатляло, он уже не раз и не два видел, как она работает. Как правило, с мужчинами, что и отметила её матушка. Она была весьма эффективна, когда дело касалось секса.

В нем вечно жила мазохистская мечта, что однажды Мэвис и Совет дадут Энн задание обработать его.

А в данном случае с женатым Себастьяном Гермесом Энн могла оказаться особенно мощным орудием. Её специальность была — встраиваться третьей в отношения между мужчиной и женщиной, вытесняя в конечном итоге жену — или там любовницу, тут уж разницы нету — и оставляя, таким образом, лишь двоих игроков: себя и мужчину.

«Да уж, мистер Гермес, — подумал он с кривой улыбкой, — повезло вам, так повезло». А затем мысль о том, что прямо вот сейчас, в эту минуту робкую миссис Гермес допрашивают искоры, заставила его зябко поежиться. После этого допроса Лотта Гермес сильно изменится. Тут, правда, были два варианта: в лучшую или худшую сторону. Допрос либо закалит её, либо сломает, могло получиться и так, и так.

Эпплфорд надеялся на первый вариант, ему нравилась эта девушка. Но руки его были связаны.

Глава 9

Не Бог знает вещи, потому что они существуют: они существуют, потому что Он их знает, и Его их знание есть их основная сущность.

Иоанн Скотт Эуригена

«Ну вот, дораспускал язык, — думал офицер полиции Джо Тинбейн. — Отношения с Гермесами безнадежно испорчены, я буквально заставил её идти снова в эту Библиотеку. Теперь на мне тяжкое моральное бремя: что бы там с ней ни случилось, эта вина пребудет со мною до самого рождения… Очень часто, — думал он, — когда человек испытывает фобию к какому-нибудь месту или ситуации, на то имеется серьезная причина. Он словно что-то заранее чувствует. Если Лотта боится туда идти, то, наверно, не без оснований. И эти искоры, кто они такие? Лично я этого не знаю. Да что там я, даже лос-анджелесское управление полиции, даже оно не знает».

Он сидел дома в компании Бетель. И она, как и обычно, трепала ему нервы.

— Ты совсем забыл про свой согум, — ядовито бросила Бетель.

— Схожу-ка я отрыгну, — парировал Джо, — чтобы хоть минуту спокойно подумать.

— О? Я мешаю вашим мыслям? И о ком же мы это думаем?

— Хорошо, — сказал Тинбейн, уязвленный её тоном. — Если тебе так хочется знать — ради бога, скажу.

— О другой женщине.

— Верно, — кивнул Тинбейн. — О той, которую я люблю.

— Ты мне вроде бы говорил, что никогда никого не полюбишь так, как любишь меня, что любые другие отношения…

— Это было давно и быльем поросло.

Слишком уж много лет прошло, и никакие разговоры не оживят их унылый брак. Ну почему надо быть женатым — оставаться женатым — на особе, которой не нравишься и которая тебя нисколько не уважает? Ужас всех этих лет, эти нападки, попытки уязвить…

— Может случиться, я даже её убил, — сказал Тинбейн, отрываясь от согумной трубки и решительно вставая. — И должен нести за это ответственность.

«Нужно срочно вытаскивать Лотту из этой Библиотеки», — сказал он сам себе.

— Ты настропалился бежать на свидание, — перевела на нормальный язык Бетель. — И даже не даешь себе труда скрывать свои амуры от меня, твоей законной жены. Я воспринимала наш брачный обет вполне серьезно, а ты даже не пытался этого делать. Если все у нас всегда шло не так, как надо, так это потому, что у тебя нет ни на грош ответственности. А теперь ты нагло, в открытую, бежишь к своей бабе. Ну и вали отсюда.

— Здрасьте, — сказал он, захлопнув за собой дверь квартиры, и пошел по коридору к лифту.

«Может, стоит переодеться? — мелькнуло у него в голове. — В форме-то будет как-то посолиднее». Он развернулся, добежал до двери своей квартиры и начал звонить.

— И не пытайся вернуться, — сказала Бетель, — я подаю на развод. — Даже сквозь толстую пенопластовую дверь её голос звучал ясно и отчетливо. — Считай, что ты тут уже не живешь.

— Мне нужна, — прорычал Тинбейн, — моя служебная форма.

Ни звука в ответ. Дверь осталась закрытой.

В патрульной машине, припаркованной на крыше, где-то валялся запасной ключ от двери. Тинбейн снова побежал к лифту. «У неё нет никакого права лишать меня моей формы, — подбадривал он себя перед грядущим противостоянием. — Это противозаконно». В бардачке машины ключа не оказалось. Ну да и хрен с ним, полетит в чем есть. Он захлопнул за собою дверцу и запустил двигатель. Главное, что ствол при нем. Достав из плечевой кобуры револьвер, он откинул барабан и проверил, что все двенадцать гнезд заряжены — за исключением, конечно же, того, в которое должен упираться полувзведенный боек, — и бросил машину в вечернее лос-анджелесское небо.

Через пять минут Тинбейн уже садился на опустевшую — вернее, почти опустевшую — парковочную крышу Тематической публичной библиотеки. Посветив фонариком поочередно на каждую из стоявших здесь машин, он выяснил, что все они принадлежат искорам, кроме одной, зарегистрированной на Мэвис Магайр. Теперь было ясно, кого, кроме Лотты Гермес, можно ждать сейчас в библиотеке: банду по меньшей мере из трех искоров и саму заведующую.

Верхний вход в Библиотеку оказался закрытым. Ну что ж, в такое время так и полагается. Но она же точно там, хотя на крыше и нет её машины, могла прилететь и на такси. Возможно, она просто боится водить.

Тинбейн открыл багажник своей машины, вытащил за кожаную ручку видавший виды анализатор замков и вернулся с ним к двери Библиотеки. По щелчку тумблера на анализаторе загорелась тусклая красная лампочка; какое-то время анализатор ощупывал замок, слушал и снова ощупывал, а затем разработал нужную схему подъема язычков, и дверь распахнулась, без малейшей царапинки, без никаких доказательств, что кто-то её вскрывал.

Тинбейн вернул анализатор в багажник и на секунду замер над кучей оборудования, которое он постоянно таскал с собой, — ну что ещё может пригодиться? Парализующий газ? О его применении непременно доложат начальству, и будут большие неприятности. В конце концов он остановился на детекторе цефалических волн, этот прибор покажет, сколько людей находится поблизости, как они размещены и куда передвигаются. Так можно избежать всяких неожиданностей, никто не нападет из-за угла. Он взял цефалодетектор, включил его и поставил на минимальный радиус; на экране тут же вспыхнули пять пятнышек — на расстоянии каких-то ярдов от него, на одном из верхних этажей активно работали пять человеческих мозгов. Затем он перевел детектор на максимальный радиус, теперь на экране уже было семь пятнышек, так что за все про все в здании было шестеро сотрудников Библиотеки и, разумеется, Лотта Гермес. Он не позволял себе сомневаться, что она все ещё жива и все ещё находится в Библиотеке. И все же, прежде чем войти в Библиотеку, он снова сел в свою машину, взял трубку видеофона и набрал по памяти номер витария «Флакон Гермеса».

— Витарий «Флакон Гермеса», — сказало крошечное изображение Р. К. Бакли, появившееся на экране.

— Я бы хотел поговорить с Лоттой, — сказал Тинбейн.

— Сейчас посмотрю. — Бакли исчез с экрана и вскоре вернулся. — Себ говорит, она ещё не вернулась. Он послал её в Библиотеку посмотреть кой-какие материалы… секундочку, да вот и он.

Теперь на экране появилось серьезное, озабоченное лицо Себастьяна Гермеса.

— Нет, она так и не вернулась, и меня это уже беспокоит. Я начинаю уже раскаиваться, что не пошел туда сам, а погнал её. Наверное, нужно позвонить в библиотеку и узнать, ушла ли она.

— Это будет напрасной тратой времени, — сказал Тинбейн. — Я у входа в Библиотеку, в машине, припаркованной на крыше. И я точно знаю, что Лотта ещё тут. Библиотека закрылась, но это не препятствие: у меня при себе есть аппаратура, и я уже вскрыл замок. Я просто думаю, не дать ли им шанс отпустить её самостоятельно.

— Отпустить, — повторил Себастьян и заметно побледнел. — Похоже, ты думаешь, они удерживают её силой.

— Я знаю, — сказал Тинбейн, — что Библиотека уже закрылась, и они не указали ей на дверь. — У него была отличная интуиция, почти экстрасенсорная, которая и сделала его прекрасным полицейским офицером. — Она все ещё тут и никак не по собственной воле.

— И всё-таки я позвоню.

— Ну и что ты им скажешь?

— Потребую, чтобы её отпустили!

— Давай, — сказал Тинбейн, — требуй. А потом перезвони мне прямо сюда.

Он дал Себастьяну номер видеофона своей патрульной машины, ни на секунду не переставая внимательно наблюдать за экраном цефалодетектора; пятнышек, как и прежде, было семь, и они все время перемещались. «Они тебе скажут, — думал он, — что она была здесь, но уже ушла. Или вообще не приходила. И уж всяко они ничего не знают. Noli me tangere, так Библиотека говорит про себя. Предупреждение: не вертись здесь. Не прикасайся ко мне[155]. Долбаные мерзавцы».

Минут через пять на его видеофоне замигала красная лампочка, он взял трубку.

— Я дозвонился только до сторожа, — убито сказал Себастьян.

— И что же он тебе сообщил?

— Он сказал, что в здании никого нет: и посетители, и персонал — все давно ушли.

— А на самом деле тут, прямо подо мною, копошатся семеро человек. О'кей, я сейчас спущусь и гляну. А как только что-нибудь узнаю, снова тебе позвоню.

— Может, позвонить в полицию? — спросил Себастьян.

— Я сам полиция, — сказал Тинбейн и положил трубку.

Он установил сигнализатор цефалодетектора на расстояние пять футов, а затем, с детектором в левой руке и револьвером в правой, толкнул ногою вскрытую ранее дверь и вошел в Библиотеку.

Лестница, ведущая вниз; Тинбейн за какую-то пару секунд спустился на верхний этаж.

Закрытые двери. Мрак и тишина. Он достал из кармана инфракрасный фонарик, включил и начал светить себе под ноги. Семь пятнышек на экране так и остались внизу, и до них по вертикали было свыше пяти футов — предупреждающий сигнал не горел. Наверное, предпоследний этаж. Спускаясь по ступенькам, он попытался вспомнить, на каком этаже у Мэвис Магайр её кабинет. На третьем вроде бы.

Предупреждающий сигнал истерично заморгал своей вертикальной половинкой. Этаж тот, теперь все расстояние по горизонтали. Шестой, получается, этаж. Тот, на котором, по слухам, угнездился Совет искоренителей. И потолочные плафоны тут горели; впереди тянулся длинный коридор с закрытыми дверьми по обеим сторонам.

Теперь Тинбейн шел медленно, попеременно смотря то вперед, то на экран. Семь пятнышек приближались, и все они рядом друг с другом; или одно и то же помещение, или пара соседних.

«Очень интересно, как оно все выйдет, — пронеслось в голове у Тинбейна. — Библиотека может добиться, чтобы меня уволили с работы, у них сильные связи в правительстве города. Ну и хрен с ней, с этой работой, тоже мне работа называется. А если доказать, что искоры удерживали Лотту Гермес насильно, против них, возможно, удастся слепить что-то вроде дела — если она, конечно, его поддержит. Но только это вряд ли, ведь тогда Лотте потребуется явиться в суд или хотя бы расписаться под жалобой, а она наверняка побоится, это ей будет так же страшно, как идти в Библиотеку». Да ладно, поздно об этом думать, теперь можно только надеяться, что Лотта при всей своей робости сможет хоть что-нибудь сказать в оправдание его действий, совершенных пусть и в гражданской одежде, но с помощью служебного снаряжения.

Горизонтальная часть сигнала тоже загорелась — он менее чем в пяти футах от ближайшего человека. Перед лицом закрытая дверь, он ощущал за дверью людей, даже вроде бы всех семерых, но, слушая, не слышал ничего. Затаились, гады.

Непрерывно бормоча себе под нос проклятия и стараясь потише топотать, он бегом вернулся к своей машине, взял из багажника наблюдательный модуль, повесил его на плечо и снова пошел на шестой этаж, к закрытой двери.

Тут, работая с привычной скоростью и ловкостью, он запрограммировал модуль и запустил его в действие; пластиковый модуль уплощился до такой толщины, что сумел просочиться под дверь, а там, на той её стороне, раскинул рецепторы, приняв, надо думать, максимально незаметную форму.

Приемник изображения Тинбейн держал в руке, в левое ухо вставил наушник.

В наушнике звучал мужской голос. Кто-нибудь из искоров. На экране размером с почтовую марку светилось тусклое размытое изображение. Техника не была ещё сфокусирована и сканировала что попало.

— …К тому же, — пищал тошнотворно серьезный нравоучительный голос, — мы весьма озабочены общественной безопасностью. Для этой Библиотеки является аксиомой, что общественная безопасность превыше всего прочего; проводимое нами искоренение опасных, способных вызвать общественное беспокойство печатных материалов… — Он вещал и вещал.

Тинбейн всмотрелся в экранчик. Мужчина и две женщины; он повернул ручку управления объективом по часовой стрелке, и лицо одной из женщин выросло, заполнив весь экран. Вроде бы Лотта Гермес, но картинка настолько плохая, что уверенности нет никакой. Затем он перевел глаз прибора на лицо второй женщины. Уж это-то точно была Мэвис Магайр. И как раз в это время в наушниках зазвучал её голос.

— Неужели вы сами не видите, насколько опасен этот человек? — заливалась Мэвис. — Что своей популистской демагогией, а без неё уж никак не обойдется, он непременно вызовет новые мятежи, новые вспышки гражданского неповиновения, и не только в Свободной Негритянской Муниципалии, но и здесь, на Западном побережье, как среди негров, так и среди части белых, настроенных пронегритянски. Вспомните Уоттс, Окленд и Детройт, вспомните, что учили вы в школе.

— При таком повороте событий, — вмешался скрипучий голос искора, — мы даже можем стать каким-нибудь придатком Свободной Негритянской Муниципалии.

— Мы практически закончили искоренение трактата «Бог из ящика», — продолжала Мэвис Магайр. — Его главный труд, или как там уж назвать эту книжонку, практически исчез с лица земли. Навсегда. А ведь тридцать лет тому назад, задолго до того, как вы родились, именно этот «Бог из ящика» вызвал кризис общественных настроений, приведший со временем к созданию СНМ. И Анарх был лично за это ответствен; не произноси он речей и проповедей, не пиши он статей и книг, СНМ бы никак не могла появиться, и Соединенные Штаты до сих пор оставались бы целыми, наша страна не раскололась бы на три части. На четыре, если учесть Гавайи и Аляску, которые тоже стали теперь отдельными государствами.

Вторая женщина, по-видимому Лотта, тихонько всхлипывала, прижав ладонь к лицу, — съежившаяся фигурка, над которой нависали Мэвис Магайр и искор. А где-то тут рядом, возможно в соседнем помещении, отирались ещё четыре искора, ожидая своей очереди заняться Лоттой. Следователи сменяют друг друга, у них в департаменте работали по точно такой же схеме.

— Теперь что касается Рэя Робертса, — сказал искор. — Возможно, он знает об Анархе больше любого другого живущего. Ну и как же, вы думаете, он относится к возрождению Анарха? Не кажется ли вам, что Робертс глубоко обеспокоен? Или вы скажете, что он вне себя от радости?

— Будьте добры ответить членам Совета, — приказала миссис Магайр съежившейся девушке. — Он задал вам весьма разумный вопрос. Вы прекрасно понимаете, что Робертс приезжает сюда, на Западное побережье, потому что он обеспокоен. Он не хочет, чтобы это случилось. А ведь Робертс негр. И он из СНМ. И он возглавляет Юди.

— Вам не кажется, — вступил искор, — что это говорит нам, чего можно ждать от Анарха? Если уж Робертс, такой же негр и глава юдитов…

Тинбейн вынул наушник из уха, положил на пол зрительное устройство и вообще освободился от всего оснащения, оставив только револьвер. «Интересно бы знать, — подумал он, — носят ли эти искоры при себе оружие». В желтом свете потолочных плафонов он внимательно выставил программу револьвера, учтя расстояние, количество противников и максимально обезопасив Лотту. И как в конечном итоге, когда вся суматоха закончится, повернее добраться вместе с Лоттой на крышу, к своей машине, — тоже учел.

Смущало лишь то, что шансов очень мало, не больше одного из десяти. Скорее всего, и он, и Лотта исчезнут в Библиотеке, и никто их никогда больше не увидит.

«Ну а вдруг получится, — думал он. — Я обязан сделать попытку».

Он ещё подрегулировал револьвер. Чтобы только никого не убить, уж это-то никак не сойдет ему с рук — даже если им с Лоттой удастся отсюда выбраться, за ними будут охотиться до самого конца их жизни, и единственным надежным убежищем будет матка. «И что-то сомнительно, — думал он, — чтобы они стали кого-то из нас убивать, во всяком случае — сейчас, до обсуждения на Совете. Насколько я знаю, должно быть принято формальное решение».

Ну, поехали, сказал он себе, а затем открыл ногою дверь и произнес:

— Миссис Гермес? Вы идете к себе домой.

Все трое присутствовавшие в комнате — Лотта, Мэвис Магайр и высокий, тощий, как тростинка, искор с удлиненным, на редкость уродливым лицом — взирали на него без звука и без движения. Дверь в дальнем конце помещения была полуоткрыта, и оттуда таращились ещё четыре искора. Все буквально застыло. Он парализовал их всех одним уже своим появлением — и своим оружием, тускло-серым гигантским служебным револьвером. Он был для них не офицером полиции, а просто человеком с оружием, но он знал, как нужно говорить, когда в руке у тебя револьвер, как использовать его, не используя.

Он повелительно махнул съежившейся от испуга Лотте Гермес и сказал:

— Идите сюда.

Она смотрела на него с немым непониманием.

— Идите сюда, — повторил он в точности тем же тоном. — Подойдите и встаньте рядом со мной.

Он ждал, и наконец она поднялась со стула, пересекла помещение и встала рядом с ним. Никто ей не мешал, никто не произнес ни слова.

Сознание, что тебя застали за незаконным действием, застукали на месте преступления, оказывает на большинство людей парализующее действие. И это касается даже искоров. «Будем надеяться, — думал он. — Вот лишь бы мне подольше сохранять архетип авторитетности».

— Я вас уже видела, — сказала Мэвис Магайр. — Вы офицер полиции.

— Нет, — отчеканил Тинбейн. — Вы меня никогда не видели. — Взяв Лотту за локоть, он сказал ей: — Идите на крышу и ждите меня в моей машине. Не ошибитесь машиной, она припаркована слева от выхода. — И добавил уже ей вслед: — Потрогайте капот, там мотор ещё теплый, так не ошибетесь.

Один из тех искоров, что в соседней комнате, выстрелил в него из популярного незаконного оружия — крошечного пистолетика, заряженного разрывными пулями.

Пуля попала ему в ногу, так и не разорвавшись. Патроны, наверное, долго лежали, да и сам пистолет, скорее всего, использовался впервые, а этот искор, его хозяин, вряд ли умел содержать оружие в надлежащем порядке, вот курок и не попал в капсюль внутреннего заряда.

Тинбейн мгновенно отреагировал девятью выстрелами почти наугад по этой комнате и соседней, пока воздух не помутнел от рикошетирующих дробинок, летевших с такой скоростью, что они не могли убить, а только нанести средней тяжести повреждение, выстрелил напоследок ещё раз, выскочил за дверь и заковылял по коридору, еле чувствуя раненую ногу, проклиная боль и свою неповоротливость. «И надо же, — думал он, — чтоб угодило именно в ногу», — а сзади уже слышалось какое-то движение. Едва успела лестничная дверь захлопнуться за его спиной, как в коридоре разорвалась пуля; стекло двери брызнуло осколками, которые полоснули его по шее, рукам и спине. Но он все так же ковылял по ступенькам. Перед тем как выйти на крышу, он выпустил последний заряд куда-то вниз, наполнив лестничный проем стучащей по стенам дробью, в количестве достаточном, чтобы задержать кого угодно, если, конечно, он не желает лишиться глаза, а затем потащил свою раненую ногу к машине.

Лотта Гермес не сидела в машине, а стояла рядом; она смотрела на Тинбейна испуганными глазами, а он распахнул дверцу машины и пропустил её внутрь.

— Запри там дверцу, — сказал он, а затем обошел, хромая, машину, сел боком на водительское место, втащил раненую ногу и тоже запер за собою дверцу.

На крышу уже высыпала куча искоров, но они не спешили к машине — кто-то, видимо, хотел хорошенько прицелиться и начать пальбу, кто-то предлагал рассесться по машинам и устроить погоню, а были, наверное, и такие, кто предлагал бросить это дело.

Тинбейн взлетел и в считаные секунды набрал всю скорость, какую можно было выжать из форсированного двигателя патрульной машины, а затем взял микрофон и сказал диспетчеру своего полицейского участка:

— Я направляюсь к Пералта-Дженерал, и хорошо бы, чтобы на парковке меня на всякий случай ждала другая машина.

— Четыреста третий, вас понял, — сказал диспетчер и тут же приказал кому-то другому: — Триста первый, встречайте четыреста третьего на Пералта-Дженерал. Ведь вы же вроде бы сейчас не дежурите, а гуляете? — спросил он напоследок у Тинбейна.

— По пути домой я нарвался на мелкие неприятности, — туманно соврал Тинбейн.

Его ступня пульсировала болью, и он ощущал оглушительную усталость, как после долгой тяжелой работы. «Слягу не меньше чем на неделю, — сказал он себе, наклоняясь, чтобы негнущимися пальцами расшнуровать ботинок на правой, раненой, ноге. — Вот и конец этой истории с телохранительством при Рэе Робертсе».

— Тебя ранили? — тревожно спросила Лотта, увидев, как он возится с ботинком.

— Это нам ещё повезло, — сказал, разгибаясь, Тинбейн. — Оказалось, что эти типы всё-таки носят при себе оружие. Только они совсем не привыкли к прямому выяснению отношений. А сейчас, — добавил он, передавая ей трубку видеофона, — позвони Себастьяну в витарий. Я обещал ему сообщить, когда вырву тебя оттуда.

— Нет, — мотнула головою Лотта.

— Почему?

— Это он послал меня туда.

— Тоже ведь верно, — пожал плечами Тинбейн. Спорить было как-то глупо, да и с чем же тут было спорить? — Но я мог дать тебе эту информацию, так что на мне лежит вина не меньше, чем на нем.

— Но потом ты меня вытащил.

И с этим было тоже не поспорить.

Подняв нерешительно руку, Лотта потрогала его лоб, его ухо; она изучала лицо его пальцами, словно слепая.

— Что это значит? — удивился Тинбейн.

— Я тебе очень благодарна. И всегда буду очень благодарна. Не думаю, чтобы они когда-нибудь меня отпустили. Мне казалось, что это доставляет им какое-то удовольствие, что Анарх и его могила для них всего лишь предлог.

— Весьма вероятно, — согласился Тинбейн.

— Я люблю тебя, — сказала Лотта.

Он удивленно повернулся; на лице девушки было явное облегчение, словно она решила для себя некую важную проблему.

И он понимал, что это за проблема, и его счастье не знало границ, он в жизни ещё не был так счастлив.

Всю дальнейшую дорогу к Пералта-Дженерал Лотта поглаживала его лицо и, похоже, не собиралась прекращать это занятие. В конце концов Тинбейн крепко сжал её руку и сказал:

— Выше нос. Ты туда больше никогда не пойдешь.

— Может, и пойду, — помрачнела Лотта. — Может, Себастьян мне так скажет.

— А ты ему скажи, чтобы шел на хрен, — сказал Тинбейн.

— Только я бы лучше хотела, чтобы ты за меня ему это сказал. Я и вообще бы хотела, чтобы ты за меня говорил. Ты ведь так говорил с миссис Магайр и этими искорами, что они делали всё, как ты им приказывал. За меня же в жизни никто не заступался, никто и никогда. И уж, во всяком случае, так, как это сделал ты.

Тинбейн слегка, осторожно обнял девушку правой рукой. На лице её было безмерное счастье. И облегчение. «Господи, — думал он, — да ведь то, что сейчас она сделала, куда больше того, что сделал я. Она перестала зависеть от Себастьяна Гермеса, чтобы теперь зависеть от меня. Из-за одного-единственного случая… Да я же её увел, — вдруг осознал он. — Увел от него, и вчистую. Получилось, а ведь кто бы мог знать!»

Глава 10

Таким образом Бог, рассматриваемый не Сам по Себе, но как причина всех вещей, имеет три аспекта: Он есть, Он мудр и Он живет.

Иоанн Скотт Эуригена

В витарии «Флакон Гермеса» раздался видеофонный звонок; ожидая, что это звонит Тинбейн, Себастьян торопливо взял трубку.

Но на экране появилась Лотта.

— Ну как у тебя дела? — спросила она тусклым безжизненным голосом.

— Прекрасно, — сказал Себастьян, еле сдерживая нахлынувшую радость. — Но это все ерунда, ты-то как? Тебе удалось уйти из этой Библиотеки? Видимо, удалось. Они что, и вправду хотели тебя задержать?

— Хотели, — сказала Лотта все тем же безжизненным голосом. — А как там Анарх? Он уже ожил?

Себастьян совсем уже собрался сказать: «Мы его откопали. Мы его оживили», однако осекся, вспомнив звонок из Италии.

— А кому ты рассказывала про Анарха? — спросил он. — Перечисли, пожалуйста, всех.

— Мне очень жаль, что ты на меня злишься. — Лотта говорила спокойно и равнодушно, словно читая слова по бумаге. — Я говорила Джо Тинбейну и мистеру Эпплфорду из Библиотеки, и всё. А звоню я сказать, что со мною все в порядке; я выбралась из Библиотеки… вернее, Джо Тинбейн меня вывел. Сейчас мы в больнице, из его ноги достают пулю. Ничего особо серьезного, но Джо говорит, что больно. И он теперь сляжет на несколько недель. Себастьян?

— Да? — Он думал, а вдруг и Лотту тоже ранили, его сердце колотилось от возбуждения, и особенно его смущала какая-то странная, незнакомая нотка в её голосе. — Да скажи же ты, наконец!

— Себастьян, ты не пришел и не вывел меня отсюда. Даже когда я, против наших планов, не появилась в витарии. Ты, наверное, был очень занят, у тебя на руках был Анарх.

И вдруг её глаза наполнились слезами; как и всегда, она не стала их вытирать, она плакала беззвучно, как ребенок. И не прятала лица.

— Да какого черта ты ревешь! — воскликнул Себастьян. — В чем дело?

— Я не могу, — всхлипнула Лотта.

— Не можешь? Чего ты не можешь? Да скажи ты хоть что-нибудь толком! Я сейчас же приеду в больницу, какая это больница? Лотта, где ты находишься? Кой чёрт, да кончай ты лить слезы и хоть что-нибудь мне скажи!

— Ты меня любишь?

— Да!

— Я тоже люблю тебя, Себастьян. Но мне придется от тебя уйти. Хотя бы на какое-то время. Пока я не оправлюсь, не приду в себя.

— И куда же ты пойдешь?

Лотта уже не плакала, её мокрые от слез глаза смотрели со странным для такой тихони вызовом.

— Я тебе этого не скажу. Напишу когда-нибудь попозже. Вот придумаю, в каких словах все это выразить, и напишу. Я не могу тут больше говорить по видеофону, мне кажется, что все на меня смотрят. Здравствуй.

— Господи, да что ж это такое, — растерянно сказал Себастьян.

— Здравствуй, Себастьян, — повторила Лотта, и экран потух.

И в этот самый момент рядом с Себастьяном появился Бакли.

— Прости, что приходится тебя беспокоить в такое позднее время, — сказал он виноватым голосом, — но тут тебя спрашивает одна девица.

— У нас закрыто! — рявкнул Себастьян.

— Она хочет кого-то купить. Ты же сам говорил никогда не отказывать клиентам, хоть даже самой глубокой ночью. Это же твой главный принцип.

— Если она клиентка, так ты ею и займись, ведь ты наш торговый агент.

— Она спросила именно тебя и не хочет говорить больше ни с кем.

— А вот мне так хочется удавиться. Там, в Библиотеке, случилось что-то ужасное, и я, наверное, так никогда и не узнаю, что именно: она не сумеет рассказать.

«Лотта всегда очень плохо управлялась со словами, — подумал он. — То слишком много, то слишком мало, то не те, то не тому человеку, но непременно что-нибудь не так».

— Вот будь у меня пистолет, я бы с радостью застрелился. — Себастьян достал носовой платок и тщательно высморкался. — Ты же слышал, что сказала мне Лотта. Я её очень подвел, и она от меня уходит. Так что там ещё за клиентка?

— Она представилась как… — Бакли заглянул в свой блокнот. — Мисс Энн Фишер. Знаешь такую?

— Нет.

Себастьян встал и прошел из заднего, рабочего, помещения фирмы в приемную, оснащенную умеренно современной мебелью, ковром и пачками журналов. В одном из кресел сидела молодая, хорошо одетая женщина с модной короткой стрижкой иссиня-черных волос. Он остановился, давая мгновенно оценку. У девушки были красивые стройные ноги, этого нельзя было не заметить. «Высший класс», — подумал он. Класс ощущался буквально во всем, даже в её серьгах и в очень легком применении косметики; почти незаметная подкраска губ, бровей и ресниц лишь подчеркивала дарованную природою яркость. И синие глаза, что редкость для брюнетки.

— Гуд бай, — сказала девушка и широко, приветливо улыбнулась; её лицо оказалось удивительно подвижным, при улыбке в глазах её плясали огоньки, а её идеальные, ослепительно белые зубы буквально его заворожили.

— Я Себастьян Гермес, — представился Себастьян.

— У вас тут в каталоге есть некая миссис Тилли М. Бентон, — сказала мисс Фишер, вставая и откладывая журнал. — В самой последней вкладке.

Она достала из маленькой изящной сумочки сложенное пополам дополнение к каталогу, размещенное витарием «Флакон Гермеса» в сегодняшних вечерних газетах. Похоже, эта юная особа не любила много рассусоливать и шла прямо к цели, разительно тем отличаясь от той же самой Лотты, чья всегдашняя неуверенность стала для Себастьяна уже привычной.

— Вообще-то, — сказал он, — у нас уже кончился рабочий день. Миссис Бентон у нас, но, конечно, не здесь, мы сразу поместили её в больницу. Мы с радостью отведем вас туда, но только завтра. Вы её родственница?

— Это моя двоюродная бабушка, — сказала Энн Фишер с чем-то вроде философской отрешенности, словно уже устала от оживающих друг за дружкой престарелых родственниц. — О, я жутко рада, что вы её услышали. Мы регулярно посещаем это кладбище, надеясь услышать её голос. — Она недовольно покривилась. — Но это же всегда, буквально всегда происходит в самое неподходящее время.

— Святая истина, — согласился Себастьян; это и вправду было большой проблемой.

Он украдкой взглянул на часы, было самое время для согума; ему давно полагалось быть дома, рядом с Лоттой. Но Лотты сейчас там не было, да и вообще в эти первые, критические для жизни Анарха часы ему не хотелось слишком удаляться от витария.

— Впрочем, я могу подбросить вас в больницу и сегодня… — начал Себастьян, но мисс Фишер оборвала его на полуфразе:

— О, нет, спасибо, не надо. Я с ног валюсь от усталости. Целый день горбатилась, да и вы, наверное, тоже. — К крайнему изумлению Себастьяна, она похлопала его по руке, сияя лучезарной, понимающей улыбкой, словно старая добрая знакомая. — Я просто хотела увериться, что она не попала в руки штата Калифорния и её не поместили в какой-нибудь из этих жутких приютов для старорожденных. Мы с братом Джимом непременно её заберем, у нас хватит на это денег. — Мисс Фишер посмотрела на наручные часы, и Себастьян заметил на её запястье упоительную россыпь веснушек, ещё один яркий штрих. — Если я сейчас же не приму дозу согума, то брякнусь в обморок, вот и возитесь потом со мной. Есть здесь где-нибудь приличная согумная?

— Да тут совсем рядом, на этой же улице.

И снова Себастьян подумал о Лотте, о гулкой пустоте в дому, о том, с кем она сейчас. С Тинбейном, видимо. Джо Тинбейн её спас и… да, наверное, это Тинбейн. В некотором роде он даже на это надеялся. Всё-таки Тинбейн — отличный парень. Думая о Лотте и Тинбейне, очень молодых и даже близких по возрасту, он испытывал отцовские чувства; неким извращенным образом он желал ей всяческой удачи, но в первую очередь очень хотел, чтобы она вернулась.

— Идемте со мной, а платить буду я, — предложила мисс Фишер. — Мне только сегодня выдали получку, и, если не потратить деньги сегодня же, до завтра инфляция сожрет их наполовину. Да и вид у вас какой-то усталый.

Она изучала его лицо, изучала иначе, чем Лотта; если Лотта всегда старалась понять, доволен он ею или злится, любит или не любит, то мисс Фишер, похоже, интересовалась, что он сейчас ощущает. Словно, мелькнуло у Себастьяна, она обладала правом — или хотя бы возможностью — определять, мужик он или нет. Или только притворяется мужиком.

— О'кей, — сказал он, изумив себя самого, — но сперва мне нужно закрыть тут все на ночь. Посидите, я сейчас вернусь.

— И мы подробно побеседуем о миссис Тилли М. Бентон, — сказала мисс Фишер, сверкнув одобрительной улыбкой.

Себастьян вернулся в рабочее помещение, тщательно прикрыв за собою дверь, чтобы мисс Фишер ничего не увидела; притащив сюда Анарха, они все поневоле быстро к этому привыкли.

— Ну как он там? — спросил он у доктора Сайна.

В углу помещения поставили импровизированную кровать, и на ней лежал маленький сухонький Анарх. Он весь был в серых и черных тонах, его глаза смотрели в никуда, лицо выражало мир и спокойствие. Мирным было и лицо доктора Сайна.

— Здоровеет буквально на глазах, — сказал доктор Сайн, отведя Себастьяна чуть в сторону, подальше от Анарховых ушей. — Попросил газету, и я ему дал, вечернюю, где наша вкладка. Он стал читать про Рэя Робертса.

— Ну и что он думает про Робертса? — спросил Себастьян, пожевав губу. — Он его боится? Или Робертс — как раз один из этих «друзей», о которых он говорил?

— Анарх даже имени такого не слышал. А ведь, согласно рассказам Робертса, он лично выбрал его своим преемником. Получается, что это не так. Вот если только… — Его голос упал до шепота. — Ты понимаешь, возможно, повреждение мозга. Хотя вот я снимаю энцефалограмму, и все как будто в порядке. Однако… назовем это просто амнезией. От шока при оживлении. Во всяком случае, Юди приводит его в недоумение; не то, что такая церковь есть — он помнит, как её основывал, — а то, во что она теперь превратилась.

— Что вам рассказать? — спросил Себастьян, подойдя к кровати. — Что бы вы хотели узнать?

Темно — карие глаза, в которых угадывалось так много мудрости, так много опыта, перестали смотреть в пространство и остановились на нем.

— Я вижу, что, подобно всем прочим религиям, моя тоже превратилась в священную институцию. Вам это нравится?

— Я… — запнулся Себастьян, — я не считаю себя вправе судить. Но у неё есть масса последователей. Её жизнестойкости можно лишь позавидовать.

— А мистер Робертс? О нем что скажете?

— Мнения разнятся, — пожал плечами Себастьян.

— Он полагает, что религия Юди предназначена как для цветных, так и для белых?

— Он… он склонен ограничивать её одними цветными.

Анарх нахмурился, он промолчал, но не выглядел уже столь спокойным.

— Боюсь, что некоторые из моих дальнейших вопросов могут поставить вас в нелегкое положение, — начал Анарх, — и все равно, не могли бы вы отвечать прямо? Сколь бы неприятными ни оказались ответы?

— Хорошо, — кивнул Себастьян, внутренне напрягаясь.

— Правильно ли я понимаю, что Юди превратилось в своего рода цирк?

— Многие именно так и считают.

— Мистер Робертс пытался меня обнаружить?

— Возможно.

Эта тема была взрывоопасной, и отвечать приходилось осторожно.

— Вы уже уведомили его о моем… вторичном рождении?

— Нет, — покачал головой Себастьян и добавил после секундной паузы: — Как правило, старорожденный лежит какое-то время в больнице, а витарий принимает на него аукционные заявки от родственников, друзей и любых заинтересованных лиц. Если же его личность имеет общественное значение…

— А если не осталось ни друзей, ни родственников, — прервал его Анарх, — и его личность не имеет общественного значения, тогда его что, снова умерщвляют?

— Его отдают под опеку государству. Но что касается вас, вы самым очевидным образом…

— Я бы хотел, чтобы вы пригласили сюда мистера Робертса. — Голос Анарха звучал хрипловато, словно горло его пересохло. — Так как он все равно будет в Калифорнии, это не слишком его отяготит.

Себастьян надолго задумался. А затем покачал головой.

— Я бы предпочел, чтобы вы позволили нам самим провести эту сделку. Не обижайтесь, Ваше Могущество, но мы же эксперты. Мы ничем другим и не занимаемся. А что касается Рэя Робертса, я не хотел бы приводить его сюда, да и вообще давать ему какую-нибудь информацию относительно вас. В данный момент мы думаем о совсем другом покупателе.

— Но почему? Неужели юдиты пожалеют расстаться с деньгами?

— Дело совсем не в этом, — расплывчато начал Себастьян и махнул потихоньку доктору Сайну, который тут же вмешался.

— Извините, Анарх, — сказал доктор Сайн, — но я думаю, вам нужно отдохнуть.

— Ладно, поговорим потом, — сказал Себастьян, обращаясь к Анарху. — Я выйду засосать немного согума, но скоро вернусь.

Открывая дверь в приемную, он продуманно расположился так, чтобы оттуда не было ничего видно, однако предосторожность оказалась излишней: мисс Фишер сидела, углубившись в чтение.

— Ради бога простите, что заставил вас ждать.

Себастьян изо всех сил старался говорить покаянным голосом.

Мисс Фишер вскинула глаза, улыбнулась и грациозным движением поднялась. Она была довольно высокая, очень стройная, почти безгрудая — ни дать ни взять девочка подросток. Но лицо её было зрелым, резко очерченным и волевым. И снова он обратил внимание, как хорошо она одета. А ведь прежде одежда была для него чем-то совсем неинтересным.

Засосав по порции согума, они отправились гулять по ночному городу, останавливаясь у освещенных витрин, почти не разговаривая и время от времени кидая друг на друга осторожные взгляды. Себастьяна Гермеса мучила проблема. Он все ещё хотел вернуться в витарий и завершить беседу с Анархом, но было как-то неловко взять так и бросить мисс Фишер.

А вот та, похоже, никуда не спешила, хотя им давно бы полагалось поздороваться и разойтись. Себастьяна это удивляло, и с каждой минутой удивляло все больше.

Когда они стояли у огромной витрины с мебелью, сделанной из марсианского воба, мисс Фишер неожиданно спросила:

— А какое сегодня число? Восьмое?

— Девятое, — сказал Себастьян.

— А вы женаты?

Себастьян на мгновение задумался, этот вопрос был довольно скользким.

— На настоящий момент мы с Лоттой не живем вместе.

И это было чистой правдой. На настоящий момент.

— Я донимаю вас вопросами, — сказала мисс Фишер, отходя от витрины, — потому что столкнулась с некой проблемой.

Она печально вздохнула.

Все понемногу прояснялось. Так вот почему мисс Фишер буквально в него вцепилась. Он искоса взглянул на неё, вновь отметив её привлекательность и мимолетно удивившись, как же быстро они стали друг друга понимать. И сказал:

— Да вы скажите мне, не мучайтесь. Может, я смогу вам помочь.

— Понимаете ли, дело тут в том, что примерно девять месяцев назад был этот прелестный младенец по имени Арнольд Окснард Форд, вы понимаете, при чем тут это?

— Да, — кивнул Себастьян.

— Это был такой пупсик. — Её лицо осветилось материнской любовью. — И он был в больнице, и уже искал себе матку, а я как волонтер занималась в Сан-Бернардино всякой социальной работой, и меня уже от этого тошнило, и я вдруг подумала, а ведь классно было бы иметь в животе такого прелестного малютку, как Арнольд Окснард Форд. — Она похлопала себя по впалому животу. — Тогда я пошла к старшей сестре и спросила: «А можно мне подать заявку на Арнольда Окснарда Форда?» «Да, — сказала она, — вы выглядите вполне здорово». А я сказала: «Да я и есть здоровая», а она сказала: «Ему уже самое время найти себе матку, мы его даже поместили в инкубатор», и я подписала все нужные бумаги и… — Она весело улыбнулась. — И я его получила. Девять месяцев ощущать, как он все больше и больше становится частью тебя… вы и представить себе не можете, насколько это чудесно, что это такое, когда другое существо, любимое тобой существо смешивает свои молекулы с твоими молекулами. Каждый месяц я проходила рентгеновское обследование, и все шло великолепно. Теперь же, конечно, процесс почти завершился.

— Мне бы и в голову не пришло, — согласился Себастьян, взглянув на её живот.

— Так что теперь, — элегически вздохнула мисс Фишер, — Арнольд Окснард Форд стал моей частью и пребудет ею до той самой минуты, когда я сама сойду в матку. Мне нравится думать — так думают многие матери, — что душа ребенка все ещё здесь. — Она постучала себя по лбу. — Мне кажется, что так оно и есть, что душа его вселилась в меня. Вот только… — На лице её снова появилась грусть. — Вы понимаете, о чем я?

— Понимаю, — кивнул Себастьян.

— И правильно понимаете. К одиннадцатому числу — доктор говорит, что никак не позже, — я должна отдать его последнюю материальную каплю. Какому-нибудь мужчине. — Она улыбнулась насмешливой, но никак не враждебной улыбкой. — Нравится мне это или нет, я должна лечь в постель с каким-нибудь мужчиной, так требует медицина. Иначе процесс не получит естественного завершения, и я никогда уже не смогу принять в свою матку ребенка. И — странно сказать, но последние две недели я испытываю настоятельный физиологический позыв переспать с каким-нибудь мужчиной, с любым мужчиной. — Она бросила на него вопросительный взгляд. — Или это вас как-то оскорбляет? Если так, то извините.

— И тогда, — подытожил Себастьян, — Арнольд Окснард Форд станет не только вашей, но и моей частью.

— Неужели вам это не нравится? У меня были его снимки, но искоры, конечно же, все их забрали. В идеальном случае и вы, и я насмотрелись бы на него — будь мы женаты. Но мне говорили надежные люди, что я хороша в постели, так что по этой части можете не сомневаться, неужели вам этого мало?

Себастьян задумался. Тут снова требовался тщательный расчет. Как отнеслась бы к этому Лотта, если бы она узнала? Узнает ли она в конечном итоге? Нужно ли, чтобы она узнала? И ещё одно странное обстоятельство: что мисс Фишер выбрала именно его, практически наугад. Но с другой стороны, она говорила здесь чистую правду; матери, принявшие в матку ребенка, месяцев через девять начинают испытывать настоятельное желание. Так велит биология, зигота должна расщепиться на яйцеклетку и сперматозоид.

— А куда мы можем пойти? — спросил Себастьян.

— Можно ко мне, — предложила мисс Фишер. — Там уютно, и вы можете остаться на всю ночь. Никто вас потом не вышвырнет.

Он снова задумался. Вернуться в витарий вроде бы нужно, но в такой момент это было большой удачей. Он нуждался в психологической встряске; одна женщина его оставила, и вполне справедливо, но буквально сразу же другая остановила на нем свое внимание. И это льстило, не могло не льстить.

— О'кей, — кивнул он.

Энн Фишер остановила такси, и уже через какие-то секунды они летели к её дому.

Вся обстановка квартиры свидетельствовала о прекрасном вкусе; Себастьян ходил по гостиной, разглядывая вазы, книги, большой гобелен, нефритовую фигурку Ли Бо. Правда, он остался тут в одиночестве; мисс Фишер удалилась в соседнюю комнату, чтобы, извините, срыгнуть.

Вскоре она вернулась, буквально заливая его светом своей улыбки.

— У меня ещё остался прекрасный импортный сиддоновский согум десятилетней выдержки, — сказала мисс Фишер, показывая фляжку. — Хочешь?

— Да, пожалуй, нет.

Себастьян взял со стеллажа альбом долгоиграющих пластинок бетховенских виолончельных сонат. И только подумать, что через несколько веков их начисто искоренят. Венская Библиотека затребует и получит исчирканные поправками нотные листы, с огромным трудом переписанные Бетховеном с последнего издания партитуры. Да и сам Бетховен, он ведь тоже оживет; из его могилы раздастся испуганный голос. Но для чего он оживет? Чтобы искоренить массу прекрасной музыки. Кошмарная, если подумать, судьба.

— Хочешь, поставлю? — спросила Энн Фишер.

— Хочу, — кивнул Себастьян.

— Вот эта мне особенно нравится.

Она поставила самую раннюю пластинку, сочинение номер пять; и сперва они слушали молча, но буквально через пару минут Энн Фишер стала проявлять нетерпение, видимо, сидеть и внимательно слушать было не в её духе.

— А как ты думаешь, — спросила она, встав с места и расхаживая по гостиной, — эта самая инверсия, она навсегда? Или потом вернется нормальное время?

— Я очень на это надеюсь, — сказал Себастьян.

— Но ведь сам-то ты выиграл. Ты же был мертвым, верно?

— Неужели это заметно? — ощетинился Себастьян.

— Не обижайся, пожалуйста, но тебе же под пятьдесят, и отсюда все следует. Так что жизнь твоя удлинилась, превратилась фактически в две полноценные жизни. Ну и как тебе нравится эта? Больше, чем первая?

— Все хорошо, но только с женою проблемы, — откровенно признался Себастьян.

— Она у тебя что, совсем молодая?

Не отвечая, Себастьян снял с полки томик английской поэзии семнадцатого века в переплете из меха венерианского сноффи.

— А ты любишь Генри Воэна? — поднял он глаза на Энн.

— Это он написал стихотворение про то, как видел вечность? «Однажды в полночь вечность видел я».[156]

Полистав немного томик, Себастьян сказал:

— Эндрю Марвелл, «К стыдливой возлюбленной». «Но за моей спиной я слышу, мчится крылатая мгновений колесница; а перед нами — мрак небытия, пустынные, печальные края».[157] — Он порывисто захлопнул томик. — Я видел эти края, вне пространства и времени; я видел вещи столь огромные…

Он замолк, находя бессмысленным обсуждать свою загробную жизнь.

— Я думаю, ты просто хочешь поскорее затащить меня в постель, — сказала Энн Фишер. — Заголовок стихотворения — я, как говорится, поняла намек.

— «И девственность, столь дорогая вам, достанется бесчувственным червям», — процитировал Себастьян и с улыбкой взглянул на Энн; возможно, она и была права.

Но эти стихи не оставляли места для предвкушения. Он знал, и знал прекрасно, и их, и опыт, в них изображенный.

— «В могиле не опасен суд молвы, — полувыкрикнул он, ощутив все снова — и запах могилы, и пронизывающий холод, и тесный кошмарный мрак. — Но там не обнимаются, увы!»

— А если так, то пошли в постель, — конструктивно предложила мисс Фишер и первой прошла в спальню.

А потом они лежали обнаженными, прикрытые одной лишь простыней; Энн Фишер молча курила, красный огонек то вспыхивал, то пригасал. Себастьяну было мирно и спокойно, мрачное напряжение куда-то исчезло.

— Но для тебя это не было вечностью, — сказала Энн Фишер, словно выплывая из глубины своих размышлений. — Ты был мертвым лишь конечное время. Сколько там, пятнадцать лет?

— Да при чем тут это! — вспылил Себастьян. — Сколько ни пытайся людям втолковать, никто ничего не понимает, ну, кроме тех, кто испытал все на собственной шкуре. Когда ты находишься вне основных категорий восприятия, вне пространства и времени, это продолжается бесконечно; никакое время не проходит, сколько бы ты ни ждал. И это может быть и бесконечным блаженством, и бесконечной мукой, в зависимости от твоих с Ним отношений.

— С Ним? С Богом?

— Анарх Пик, когда ожил, называл эту сущность Богом, — задумчиво сказал Себастьян.

И застыл от ужаса, осознав, что же он такое ляпнул.

— Я его помню, — сказала Энн Фишер после длительной паузы. — Это было очень давно. Он основал Юди, этот культ группового разума. Вот уж не знала, что он уже ожил.

Ну что тут можно было сказать? Никак ведь и не вывернешься. Из его слов однозначно следовало, что Пик возродился и что он, Себастьян Гермес, лично при этом присутствовал. А значит, Анарх был или находится в витарии «Флакон Гермеса». В каковом случае можно было дальше не темнить.

— Мы как раз сегодня его оживили, — сказал Себастьян, отчаянно стараясь угадать, что значат для Энн эти сведения.

Ведь он её, собственно, совсем не знал, и ей это могло быть совершенно безразлично, а могло представлять богословский интерес, либо быть поводом для пустой болтовни, либо, что самое страшное… но тут уж приходилось рискнуть. Вероятность того, что Энн Фишер так или иначе связана с кем-либо, весьма заинтересованным в Анархе, была мизерно мала, а значит, мал был и риск.

— Он сейчас у нас в витарии, — добавил Себастьян, — потому-то я и не могу остаться здесь на ночь — я обещал ему вернуться и поговорить.

— А можно мне с тобой? — спросила Энн. — Я ни разу не видела старорожденных в первые часы по возвращении… Говорят, у них какое-то особое, отстраненное выражение на лице. От того, что они перед этим видели. Они все ещё видят что-то другое, что-то огромное. Иногда они говорят загадочную бессмыслицу, вроде «я — это ты». А может, это не бессмыслица, а дзенские коаны, понятные для них самих, но вот для нас… — В полумраке спальни было видно, что она села в постели и бурно жестикулирует, вопрос не оставил её равнодушной. — Мы их слушаем и не можем понять… да, я с тобою согласна, наверное, нужно через это пройти.

Она соскочила с кровати, бросилась, не обуваясь, к гардеробу, достала трусики и лифчик и стала торопливо одеваться.

А минуты через две и Себастьян, вновь ощутивший себя усталым и старым, тоже начал искать свои трусы.

«Я сделал, — думал он, — кошмарную ошибку. Теперь ведь она никогда не отстанет, её настойчивость похожа на волчью хватку. Если бы можно было реверсировать один лишь кусочек жизни, когда у меня с языка сорвалось…» Понаблюдав, как она надевает ангорский свитер и узкие, в обтяжку, брюки, он продолжил свое одевание. «Она умна, она привлекательна, и она уже понимает, что здесь что-то не совсем обычное. Каким-то таким не вербальным образом я ухитрился известить её, что это нечто необычное».

И одному лишь Богу известно, как далеко она может пойти, утоляя свое любопытство.

Глава 11

О Боге нельзя сказать ничего буквального или утвердительного. В буквальном смысле Бога «нет», поскольку Он превосходит существование.

Иоанн Скотт Эуригена

Поймав такси, они летели через Бербанк к витарию «Флакон Гермеса».

Снаружи заведение выглядело пустым, ни в одном окне не горел свет, словно все сотрудники давно разошлись по домам. Даже Себастьяну почти не верилось, что там, внутри, на импровизированной кровати лежит Анарх Пик, и уж доктор-то Сайн за ним присматривает.

— Просто потрясающе, — сказала Энн Фишер, прижимаясь к Себастьяну всем своим гибким телом. — Холодно, прямо дрожь пробирает, скорее бы попасть в помещение. Мне не терпится его увидеть; ты и представить себе не можешь, как я тебе благодарна, что ты меня взял.

— Только мы совсем ненадолго, — предупредил Себастьян, берясь за ручку двери.

Дверь распахнулась, и в них уперся ствол пистолета. Пистолет был в руке Боба Линди, по-совиному моргавшего на свет и бдительного уж всяко не меньше совы.

— Это я, — сказал Себастьян; хотя он на мгновение и испугался, но был рад, что его сотрудники несут постоянную стражу. — И одна знакомая.

Войдя следом за Энн, он закрыл за собою и запер дверь.

— Я очень боюсь всяких пистолетов, — нервно сказала Энн Фишер.

— Да убери ты эту штуку, Боб, — сказал Себастьян, — все равно ею никого не остановишь.

— А может, и остановишь, — возразил Боб Линди, направляясь в дальний угол приемной. Из распахнутой двери служебного помещения хлынул поток света. — Он заметно окреп и принялся диктовать свои воспоминания, Черил едва успевает записывать. А это кто?

Он окинул Энн Фишер критическим взглядом.

— Покупательница на миссис Тилли М. Бентон, — объяснил Себастьян, направляясь к кровати; Энн Фишер шла следом, едва не на цыпочках. — Ваше Могущество, — поклонился он. — Говорят, вам значительно лучше.

— Я столько всего хочу записать, — сказал Анарх заметно окрепшим голосом. — Ну почему у вас нет магнитофона? В любом случае я глубоко благодарен мисс Вейл за то, что она любезно согласилась за мною записывать. Как и за все ваше гостеприимство и за то внимание, которым я здесь окружен.

— А вы правда Анарх Пик? — спросила Энн Фишер дрожащим от волнения голосом. — Это сколько же минуло времени… вы ощущали, как оно течет?

— Я только знаю, — сказал Анарх, будто снова уходя в воспоминания, — что мне представилась бесценная возможность. Бог позволил мне — и многим другим — увидеть значительно больше того, что видел Павел. Я обязательно должен все это записать. Мистер Гермес, — взглянул он на Себастьяна, — вы не могли бы достать мне магнитофон? Я уже начинаю забывать… все словно растворяется, неудержимо уходит.

Он судорожно сжал кулаки.

— У нас же был магнитофон, — повернулся Себастьян к Бобу Линди. — Куда он вдруг подевался?

— Протяжка стала заедать. — В голосе Линди слышалось что-то вроде вины. — Вот и отнесли его в гарантийку.

— Это было полгода назад, — резко бросила Черил Вейл.

— Да как-то все было не съездить, — объяснил Боб Линди. — Завтра прямо с утра и заберем.

— Но ведь все уходит, испаряется, — почти простонал Анарх. — Неужели так ничего и не сделать?

— У меня есть дома магнитофон, — вмешалась Энн Фишер. — Только не слишком хороший.

— Для записи речи, — сказал Себастьян, — качество не так уж и важно. А нельзя ли тебя попросить, — повернулся он к Энн, — слетать домой и привезти его сюда?

— И не забудьте прихватить побольше пленки, — вступил Линди. — Этак с дюжину семидюймовых бобин.

— Вы даже себе не представляете, какая это мне радость. — Глаза Энн Фишер расширились от возбуждения. — Помочь в таком потрясающем… — Она порывисто сжала руку Себастьяна и метнулась к двери. — Я вернусь буквально через секунду, ты, главное, впусти, когда я постучу.

— Нам это будет очень кстати, — сказал Боб Линди и повернулся к Себастьяну. — Старикан чешет с такой скоростью, что Черил за ним не поспевает. Совсем не похоже на прежних, — добавил он недоуменно. — Обычно они позаикаются немного и тут же бросают это дело.

— Он хочет, чтобы до нас дошло, — сказал Себастьян.

«Ведь это он хочет, — подумал он, — сделать то, что хотел сделать я, и что для меня, как и для всех остальных, оказалось непосильным делом. И он от нас просто не отстанет, пока мы что-нибудь не придумаем». На Себастьяна это произвело большое впечатление. Судя по блеску в глазах Энн Фишер, когда он открывал ей дверь, увиденное во «Флаконе Гермеса» произвело впечатление и на неё.

— Вернусь через полчаса, — пообещала она.

Шпильки Энн зацокали по мостовой; Себастьян увидел, как она машет рукой пролетавшему мимо такси, а затем захлопнул и запер дверь.

— Не могу понять, с какой такой радости ты притащил сюда эту девицу, — сказал доктор Сайн, присевший на минуту отдохнуть.

— Девять месяцев назад, — объяснил Себастьян, — эта девушка инкорпорировала младенца, а сегодня затащила меня в постель. Она принесет нам магнитофон, тут же уйдет, и мы вряд ли когда-нибудь снова её увидим.

Раздался звонок видеофона.

Рука Себастьяна рванулась к трубке. Возможно, это звонила Лотта.

— Гуд бай, — сказал он с надеждой в голосе.

На экране нарисовалось незнакомое мужское лицо.

— Мистер Гермес? — Незнакомый субъект говорил спокойно и предельно отчетливо. — Я не стану представляться, потому что это не является необходимым. Мы с другом сидим в укрытии прямо напротив вашего витария — и наблюдаем.

— Да? — удивился Себастьян, стараясь говорить по возможности беспечно. — Ну и?

— Когда вы входили в дверь с этой девушкой, мы успели её сфотографировать, — продолжил незнакомец. — С той, которая только что отбыла на такси. Мы передали снимок в Рим и проверили по нашим архивам. И вот мне пришел ответ. — Он взял со стола лист бумаги и пробежал его глазами. — Это Энн Магайр, дочь Мэвис Магайр, заведующей Тематической публичной библиотекой. Искоры время от времени прибегают к её услугам.

— Понятно, — пробубнил Себастьян, его язык вдруг стал толстым и неповоротливым.

— Так что они до вас добрались, — закончил незнакомец. — Нужно сейчас же переправить Анарха в какое-нибудь надежное место, пока в вашем витарии не появились они. Я имею в виду искоров. Вы согласны со мною, мистер Гермес?

— Согласен, — кивнул Себастьян и положил трубку.

Несколько секунд все молчали.

— Может, ко мне, — предложил доктор Сайн; в его голосе звучало сомнение.

— А может, все это совсем безнадежно, — сказал Себастьян.

— Тащим скорей старика в машину, у нас их на крыше целых три штуки, — сказал Боб Линди, напряженно слушавший разговор Себастьяна с незнакомцем. — Все равно куда, лишь бы отсюда. Да не сидите вы как неживые! — Его голос сорвался на крик.

— Да вези куда хочешь, — сказал Себастьян пустым механическим голосом.

Доктор Сайн и Боб Линди исчезли в служебном помещении; безвольно стоявший Себастьян слышал, как они поднимают Анарха с кровати, как протестует при этом Анарх — он не хотел прекращать диктовку, — как открыли они дверь на лестницу и как потащили его на крышу.

Звук запущенного двигателя. И снова тишина.

В приемной появилась Черил Вейл.

— Улетели. И его с собой взяли. Как ты думаешь…

— Я думаю, — сказал Себастьян, — что я трепло и подонок.

— И ты ведь женатый, — добавила Черил. — И Лотта такая прелестная девочка.

— Этот итальянский покупатель, — сказал Себастьян, словно её не слыша. — Джакометти. Думаю, мы остановим наш выбор на нем.

— Да, ты в долгу перед ними.

«А ведь она была со мною в постели, — подумал Себастьян, — какой-то час тому назад. Ну как же такое можно? Так использовать свое тело?»

— Теперь сама видишь, — сказал он, — почему Лотта ушла от меня.

Он чувствовал себя полным ничтожеством. И потерпевшим разгромное поражение. Не поражение в обычном смысле слова, а какое-то интимное, личное, уходившее вглубь; он был разгромлен как мужчина и как человек.

«Я когда-нибудь встречусь с ней снова, — сказал он себе. — И что-нибудь с ней сделаю, чтобы поквитаться».

— Иди домой, — сказал он Черил.

— Я так и собиралась.

Она взяла свой плащ и сумочку, открыла дверь и растворилась в ночной темноте. Себастьян остался один.

«В один и тот же день, — подумал он, — эти сволочи добрались до нас обоих, сперва до Лотты, а потом и до меня».

Он покопался в углах и ящиках, нашел забытый Линди пистолет и сел за секретарский стол, откуда было видно входную дверь. Время текло удивительно медленно. «Так вот для чего я вернулся из смерти, — мелькнуло у него в голове. — Чтобы причинить конечному миру бесконечный вред».

Двадцать минут спустя в дверь осторожно постучали. Себастьян встал, сунул пистолет в карман плаща и пошел открывать.

— Пока, — сказала запыхавшаяся Энн Фишер и протиснулась в приемную с руками, занятыми магнитофоном и коробкой бобин. — Отнести это внутрь? — спросила она.

— Неси, — сказал Себастьян и сел обратно за стол.

Энн Фишер прошла мимо него, волоча свой груз, но он не стал ей помогать, даже не шелохнулся. Просто сидел и ждал, как делал это прежде.

Через пару секунд она вернулась и молча встала за его плечом, высокая и гибкая. Он остро, буквально кожей ощущал, что она там стоит.

— Его увезли, — сказала Энн после долгой, томительной паузы.

— Его никогда здесь и не было. Все это был спектакль. Для твоего удовольствия.

Себастьяну приходилось импровизировать. Странно, но он ощущал страх. Страх и полное бессилие.

— Не понимаю, — сказала Энн.

— Нам тут позвонили, — сказал Себастьян. — И много про тебя рассказали.

— О? — Её голос кардинально изменился, стал резким и настойчивым. — И что же ваши информаторы имели про меня сказать? — Себастьян молчал. — Я была бы глубоко благодарна, если бы ты ответил. Анонимная информация — имею же я право знать. — Себастьян опять ничего не ответил. — Ну что ж, — сказала она наконец, — ты, похоже, не нуждаешься в моем магнитофоне. Как и во мне. Ты мне совсем не доверяешь.

— Что твоя мать сделала с ней сегодня в Библиотеке? — спросил он, не поворачиваясь и не поднимая головы.

— Да ничего особенного, — пожала плечами Энн.

Она обошла стол, села в одно из клиентских кресел, положила ногу на ногу, достала пачку сигаретных окурков, закурила и стала втягивать дым.

— Этого хватило, — сказал Себастьян, — чтобы она от меня ушла.

— О, они очень перепугались, и она, и этот коп, её дружок. Только ушла она от тебя совсем не из-за чего-то, что сделала с ней моя мать; этот коп уже много месяцев пытался затащить её в постель. Мы прекрасно знаем, где они спрятались. В одном мотеле в районе Сан-Фернандо.

— Вроде как мы с тобой, — сказал Себастьян. — И совсем ведь недавно.

Это Энн не стала комментировать; она продолжала курить, и сигарета быстро удлинялась.

— Ну и что же теперь? — спросила Энн, когда сигарета догорела и потухла. — Ты его спрятал, мы его найдем. Есть лишь конечное количество мест, куда его могли увезти. И мы следили за этой машиной, которая отсюда взлетела; думаю на ней его и увезли.

— И не было никакого Арнольда Окснарда Форда, — сказал Себастьян. — Или ты скажешь, что был?

— В каком-то смысле, да. Так звали моего первого мужа. Он бросил меня год назад.

Энн говорила легко и свободно, словно все, что тут происходит, не имело особого значения. Да пожалуй, она была и права. Себастьян встал из-за стола и подошел к ней.

— Ну и что теперь? — вскинула глаза Энн.

— Выметайся отсюда.

— Послушай, — сказала Энн, — будь ты разумным человеком. Мы являемся серьезным покупателем. Мы хотим получить возможность искоренить все, что он наговорит, ничего другого нам не надо… мы отнюдь не собираемся причинять ему боль или вред. Нам это совсем не нужно, это ваш дружок-коп размахивает всюду пистолетом, и этот ваш техник. Кстати, а где его пистолет?

— У меня в кармане, — сказал Себастьян. — А теперь выметайся.

Он распахнул наружную дверь и начал молча ждать.

— Всё-таки трудно с тобой говорить, — вздохнула Энн. — Я не вижу, чтобы что-то препятствовало нашим с тобой отношениям. Лотта пилится с другим, ты остался в одиночестве. Я тоже одинока. Так в чем же проблема? Мы не сделали ничего незаконного, твоя жена фобический ребенок, боящийся всего вокруг; ты делаешь большую ошибку, воспринимая её невротические страхи со всей серьезностью, ты должен бы сказать ей: «Разбирайся во всем сама, выплывешь или утонешь». Лично я так бы и сделала. — Она закурила новый окурок. — Тебе бы следовало заняться этим копом, этим Джо Тинбейном. Неужели тебе не обидно, что он спит с твоей женой? Вот бы о чем тебе сейчас подумать, а не злиться тут на меня.

Она его обвиняла, но совершенно холодно, без малейшей ярости и страсти. Просто нейтральная констатация фактов. «Ужас, — подумал Себастьян. — Я долго этого не выдержу. Это совсем не та женщина, с которой я спал, никто не может так измениться».

— Думаю, — сказала Энн, — нам с тобой нужно забыть про эту ссору. Ничего же в ней хорошего ни для тебя, ни для меня. Ну а затем… — Она пожала плечами. — Начать с того самого места, на котором мы остановились. У нас были с тобой прекрасные, весьма здоровые отношения. Даже несмотря на твой возраст.

Он безжалостно, изо всех сил ударил её ладонью по губам.

Энн не вскочила, не закричала, а просто нагнулась, чтобы поднять упавшую сигарету; руки её, однако, тряслись.

— С твоим браком, — продолжила она, — покончено навсегда, уж нравится это тебе или нет. Твоя прежняя жизнь закончилась, а новая…

— С тобой?

— Вполне возможно. Я нахожу тебя привлекательным, в некотором роде. Если только нам удастся разрешить эту проблему с Анархом… — Она развела руками. — Я не вижу, что тогда будет мешать полезным и весьма удачным отношениям между тобою и мной. Если не считать этой единственной проблемы, проблемы Анарха, которая вызвала в тебе столько враждебности и недоверия, у нас все же было хорошее начало. Хотя ты меня и ударил. Я могу об этом забыть, ведь это совсем на тебя не похоже, ты же совсем не такой.

Зазвонил видеофон.

— Ты что, не собираешься брать трубку? — спросила Энн.

— Нет.

Энн пожала плечами и взяла трубку.

— Витарий «Флакон Гермеса», — сказала она с секретарской ноткой в голосе. — У нас уже закрыто, вы не могли бы позвонить завтра утром?

Из трубки забормотал какой-то мужской голос, совершенно Себастьяну незнакомый. Себастьян слышал лишь интонации, но не слова. Он сидел, придавленный своим отчаянием, мысли его разбегались.

«Не Лотта, — думал он. — А главное, эта стерва права, с моим браком покончено — потому что, если ей захочется его поломать, это для неё раз плюнуть. Всего — то и надо, что найти Лотту и все ей рассказать. И ведь она ещё сумеет, как сумела минуту назад, разрисовать это как начало неких прочных отношений.

За один вечер эта девица, считай что, разрушила и мой бизнес, и всю мою жизнь. Ещё вчера я бы в это не поверил».

— Это мистер Карл Гантрикс, — повернулась к нему Энн Фишер.

— Я таких не знаю, — отрезал Себастьян.

Энн прикрыла трубку рукой и стала торопливо шептать:

— Он знает, что вы здесь откопали Анарха Пика, потому и звонит. Думаю, он намерен стать вашим клиентом. Вполне перспективный клиент.

Она протянула Себастьяну трубку. Выбора не было. Он встал, подошел и взял трубку.

— Гуд бай. — Голос Себастьяна звучал совершенно равнодушно.

— Мистер Гермес, — сказал Гантрикс, — очень приятно с вами познакомиться.

— Аналогично.

— Я звоню вам официально, — сказал Гантрикс, — по поручению Его Могущества Рэя Робертса, который в данный момент, как я счастлив вам сообщить, совершает паломничество в ЗСШ; его самолет должен приземлиться в Лос-Анджелесе через десять минут.

Себастьян ничего не ответил. Он только слушал.

— Мистер Гермес, — сказал Гантрикс, — я звоню в такой неурочный час на случай, если вдруг вы ещё не покинули помещение фирмы. Правду говоря, я склонен предположить, что вы очень заняты работой по оживлению Анарха и уходу за ним; я не ошибаюсь в этом отношении?

— А кто сказал вам, что Анарх у нас?

— Пусть это останется временно тайной. — Лицо Гантрикса приобрело хитрое выражение.

— Ваш информатор ошибся, — сказал Себастьян.

— Нет, я думаю, он не ошибся. — И опять это дразнящее лукавство, словно Гантрикс играл с ним в какую-то простую игру. Словно Гантрикс заранее знал все карты. — Лично я, — продолжил Гантрикс, — уже нахожусь на территории ЗСШ, а точнее в Лос-Анджелесе, и должен в ближайшее время встретиться с прилетающим мистером Робертсом. У меня ещё есть, однако, время обсудить с вами некую деловую проблему. Его Могущество мистер Робертс поручил мне провести с вами переговоры относительно покупки Анарха, что я и делаю. Какова его цена по вашему каталогу?

— Сорок миллиардов поскредов.

— Это довольно дорого.

— А если учесть комиссионные коммерческого агента, то для круглого счета сорок пять.

— Ты сделал ошибку, назвав им цену, — прошептала ему на ухо Энн Фишер.

— Да это не цена, а чушь собачья, — отмахнулся от неё Себастьян. — Никто нам столько не заплатит. Даже юдиты.

— Не такая уж это и чушь, — сказала Энн. — Уж для них — то — во всяком случае, если учесть, что они за эту цену получат.

— Я подъеду к вам в самое ближайшее время, — сказал Гантрикс, — и возможно, нам удастся сговориться на несколько меньшей цене. — В его голосе не слышалось никакого удивления. Так что Энн была права. — Так что хелло, мистер Гермес, и надеюсь, что ненадолго.

— Хелло, — сказал Себастьян и положил трубку.

— В тебе обостренное чувство вины, — сказала Энн. — Ты ударил меня по лицу и теперь себя за это наказываешь тем, что сразу сдаешься.

— Может, и так, — пожал плечами Себастьян. Но эта цена, ему до сих пор не верилось, что она может устроить юдитов. — Когда этот Гантрикс приедет сюда, я постараюсь вздуть цену.

— Да не сделаешь ты ничего подобного, — отмахнулась Энн. — Ты сразу капитулируешь. И вообще, ты же знать не знаешь, где сейчас Анарх и в чьих он руках. Думаю, тебе лучше поручить переговоры с Гантриксом мне, сам ты уже не в форме.

— Ты решила взять все в свои руки.

— А почему бы нет? Я достаточно умна и образованна, имею обширный опыт в деловых процедурах. А ты совершенно выдохся. Иди и немного поспи, я разбужу тебя, когда прибудет Гантрикс, и ты будешь при мне вроде советника. Тебе сейчас нужен кто-то со свежей головой. Никак не думаю, чтобы Лотте это было бы под силу. Вот потому она тебя и потеряла.

Себастьян встал, вышел в ночную темноту и начал высматривать, где там эти наблюдатели. Некоторое время он стоял, размахивая руками, а затем из дома на другой стороне улицы появился мужчина — тот самый, что звонил ему насчет Энн.

— Мне нужна помощь, — сказал Себастьян.

— Какая? — спросил похожий на итальянца брюнет. — Разобраться с этой девицей?

— Вы, наверное, видели, как недавно с нашей крыши стартовала машина.

— Да, — кивнул человек. — И мы видели, как за ней увязалась машина побольше, Библиотечная.

— Я не знаю, — сказал Себастьян, — по-прежнему ли Анарх в наших руках.

— Нам тоже не терпится это узнать, — сказал итальянец. — Судя по тому, что мы видели, ваша машина имела заметную фору, да и двигалась очень лихо. У вас, наверное, очень опытный водитель.

«Это Боб Линди, — подумал Себастьян. — Он водит как бешеный».

— Откуда вы узнаёте обстановку? — спросил он итальянца. — Мне тоже нужно её знать, потому что сюда летит покупатель, представляющий Рэя Робертса.

— Гантрикс, — кивнул итальянец. — Мы перехватили его звонок и поэтому знаем. Ну и цену же вы заломили, это что, всерьез? Или просто для завязки разговора?

— Я просто не думал, — сказал Себастьян, — что юдиты поднимут такую сумму.

— А они и не поднимут. Во всяком случае, в поскредах ЗСШ. Гантрикс попытается всучить вам облигации СНМ, которые, как всем известно, считай, ничего не стоят. Нужно вам было быть поконкретнее.

— Если Анарх уже не у нас, это не имеет значения.

— Как только я что-либо узнаю, тут же вам сообщу. Мы послали за машиной Библиотеки одну из своих и ждем теперь вестей. Продержите Гантрикса, пока я вам не позвоню.

— Хорошо, — кивнул Себастьян и смущенно добавил: — Я очень благодарен за вашу помощь.

— Вам нужно вышвырнуть эту девицу, — сказал итальянец. — Вы что, не можете с ней справиться? Она, конечно, профи, она крутая, но вы-то и больше, и сильнее.

— Ну и что толку, если я её вышвырну? — Это казалось Себастьяну абсолютно бессмысленным делом. — Ведь она уже донесла своим обо всем, что сумела увидеть, так какой же ещё от неё вред?

— Какой?! — вспылил итальянец. — Она будет склонять вас в пользу Гантрикса. Она возьмет переговоры в свои руки, и вы не успеете опомниться, как Анарх будет продан и всей этой истории придет конец.

Из того же здания вышел второй мужчина; два агента римского синдиката немного посовещались.

— Она звонит с вашего видеофона в Библиотеку, — негромко сказал Себастьяну первый. — Докладывает Совету искоренителей про звонок Гантрикса. И про то, что вы встретитесь с ним в вашем витарии.

— И ещё говорит, что заложила где-то бомбу, принесенную в липовом магнитофоне, — сказал второй итальянец, на голове которого были большие наушники. — И может в любой момент взорвать её дистанционно.

— Зачем? — удивился первый агент. — Кого она хочет взорвать? Себя?

— Она не сказала. Но искор, принимавший её звонок, похоже, все понимал. Подождите. — Агент постучал пальцем по наушнику. — Она снова звонит. Теперь своему мужу, — пояснил он, немного помолчав.

— Своему мужу, — повторил Себастьян.

Так, значит, и это было враньем. Он и раньше её ненавидел, но теперь это чувство стало яростным, всепоглощающим.

— Все это очень интересно, — сказал через какое-то время человек в наушниках. — Она прямо кипит различными планами. Во-первых, требует, чтобы миссис Гермес нашли и поставили под наблюдение. Мистер Гермес, а вы знаете, где сейчас ваша жена?

— Нет, — сказал Себастьян.

— Во-вторых, — продолжил агент, — она требует, чтобы убили некоего Джо Тинбейна. И наконец — чтобы искоры перехватили вашу жену, если та решит к вам вернуться. Энни Магайр намерена не отходить от вас, пока Анарх не попадет в руки Библиотеки, а затем… — Он вскинул глаза на Себастьяна. — Она говорит, что убьет вас. За то, что вы сделали. Что вы с ней сделали, мистер Гермес?

— Дал ей пощечину.

— Надо было сильнее, — жестко кинул итальянец в наушниках.

Считая, что беседа закончена, Себастьян вернулся в витарий. Энн уже не говорила по видеофону и даже сидела далеко от него.

— Где ж это ты был, — улыбнулась она. — Я выглядывала наружу, но там темно и ничего не видно.

— Я гулял и думал.

— И что же надумал?

— Все вот пытаюсь решить…

— Да нечего тут и решать.

— Очень даже есть, — возразил Себастьян. — Что мне с тобою делать. Вот это я и решаю.

— Я же только стараюсь тебе помочь, — сказала Энн примиряющим голосом. — Ляг и отдохни, а как придет Гантрикс, я тебя разбужу. А самое главное… — Она встала и похлопала его по руке. — Ты пойми, беспокоиться ровно не о чем. Если Анарх уже не у тебя, то он у Библиотеки, а это не так и плохо, они знают, что нужно с ним делать. А если он все ещё у тебя… — Она чуть помедлила, в ярко — синих глазах появился блеск. — Я проведу их наилучшим образом. Переговоры с Карлом Гантриксом.

Себастьян прошел в заднее помещение и лег на то место, где недавно лежал Анарх. Он смотрел в потолок и думал. «Вся моя фирма, — думал он. — Она может уничтожить и фирму, и меня, всё, подчистую. Нет ничего, меня касающегося, чем она не может распорядиться. Ну почему я не могу с этим покончить? Ведь у меня есть пистолет, я мог бы её убить».

Но он был обучен возвращать людям жизнь, а никак не убивать их. Все его привычки, все, во что он верил, было связано с дарованием жизни. Дарованием без разбора, кому угодно; в витарии не интересовались родословными старорожденных, никогда не задавались вопросом, достойны ли они новой жизни.

«Убить человека, — думал он, — совсем не просто». Так не полагается делать. Это не может быть единственным выходом. Эта пощечина совсем на ней не сказалась. Ну разве что поставила его на первое место в списке тех, кого ей нужно уничтожить. «И нет, — решил Себастьян, — мне никак от неё не избавиться. Если она точно решила торчать здесь. Словами её не проймешь, как и угрозой её физической безопасности. А где заложена эта бомба? Прямо здесь, в этой комнате? Господи, я должен что-то делать, нельзя же так просто лежать и ждать. Я должен действовать».

Из приемной донесся звонок видеофона.

Себастьян спрыгнул на пол с одной лишь мыслью: кто бы ни звонил, не её это дело. Он бросился в приемную и выхватил у Энн трубку.

— Они все равно не хотят со мной говорить, — философски заметила Энн. — Они, уж кто бы это ни был, сказали, что будут говорить исключительно с тобой. Мне не нравится их тон, — добавила она. — Странные какие-то у тебя друзья, если это друзья.

У аппарата был Боб Линди.

— Ей меня слышно? — спросил он для начала.

— Нет. — Себастьян отнес аппарат в дальний угол, сколько позволил провод. — Давай рассказывай.

— Ты не можешь от неё избавиться? — спросил Линди.

— Да хрен с ней, ты просто рассказывай.

— Мы сбросили их с хвоста, — сказал Линди. — Машину, которая за нами увязалась. Это был настоящий воздушный бой, как Первая мировая. Я крутил виражи и петли, и они тоже крутили; пару раз я сделал иммельман… в конечном итоге вышло, что они летят на север, а я — на юг. Пока они успели развернуться, я уже был далеко, и они меня потеряли. Мы только что сели, он ещё в машине.

— Не говори мне, где вы, — торопливо сказал Себастьян.

— Ещё бы, когда у тебя там трется эта чертова дамочка. Она же ничуть тебя не боится. Бабы, они никогда не боятся мужиков, с которыми были в постели. А вот меня она боится, я видел это по её глазам, когда ткнул в неё пистолетом. Хочешь, я прилечу? Я оставлю Анарха на Сайна и буду в витарии минут через сорок.

— Спасибо, — сказал Себастьян, — но я должен разобраться сам. Перезвони мне через два часа. Привет.

Он положил трубку.

Энн стояла у окна, скрестив на груди руки.

— Значит, Анарх все так же у тебя, — сказала она. — Прекрасно, прекрасно.

— Откуда ты знаешь?

— Когда ты сказал «не говори мне, где вы», трудно было не понять. — Она повернулась к нему всем телом. — И с чем же это таким ты должен сам разобраться?

— С тобой, — сказал Себастьян.

Глава 12

Мы не знаем, что такое Бог… потому что он бесконечен и, как следствие, принципиально непознаваем. Бог и сам не знает, что Он такое, потому что Он не является ничем.

Иоанн Скотт Эуригена

Они смотрели друг другу в глаза.

— Я заложила здесь бомбу, — сказала Энн. — Так что не пытайся угрожать мне пистолетом. И даже если ты меня выгонишь, я все равно смогу взорвать эту бомбу. Я убью тебя и Карла Гантрикса, и если я это сделаю, юдиты займутся твоей женой. Они возложат всю вину на тебя и будут жаждать отмщения.

— Пока ты здесь, — задумчиво сказал Себастьян, — ничего ты взрывать не будешь, потому что так ты убьешь и себя, а ты слишком активная, слишком деятельная, чтобы сознательно умереть.

— Благодарю. — Энн слегка поклонилась и сверкнула ослепительной улыбкой. — Это мне льстит.

В наружную дверь постучали.

— Это мистер Гантрикс, — сказала Энн и направилась к двери. — Пустить его? — спросила она и тут же ответила на свой вопрос: — Да, присутствие третьей стороны сразу разрядит атмосферу. Тогда ты не сможешь угрожать мне насилием.

Она начала открывать дверь.

— Подожди, — остановил её Себастьян.

Энн вопросительно обернулась.

— Оставьте Лотту в покое, — торопливо сказал Себастьян, — и я отдам вам Анарха.

Её глаза сверкнули бешеным торжеством.

— Но сперва я должен её получить. Я получу её назад, в свое распоряжение, и лишь потом отдам вам Анарха. Никаким обещаниям я не поверю.

Для неё, для Энн, обещание не значило ровно ничего.

В полуоткрытую дверь протиснулся мешковато одетый высокий и тощий негр.

— Мистер Гермес? — спросил он неуверенно. — Себастьян Гермес? — Щурясь от яркого света, негр окинул приемную взглядом. — Очень приятно, сэр, наконец-то встретиться с вами. До свидания, мистер Гермес.

Он направился к Себастьяну, вытянув руку для пожатия.

— Секундочку, мистер Гантрикс, — сказал Себастьян и повернулся к Энн. — Ты понимаешь условия соглашения?

Он уперся в Энн глазами, пытаясь прочитать её мысли, но это было невозможной задачей — он не мог ни угадать её ответа, ни оценить его будущую искренность.

— Похоже, я мешаю вашей беседе, — галантно сказал Гантрикс. — Я тут присяду… — он направился к одному из кресел, — и немного почитаю, а вы не обращайте на меня внимания. Но вот только… — Он взглянул на свои часы. — Я обязан прибыть к Его Могуществу Рэю Робертсу не позже чем через час.

— Ни один человек, — сказала Энн, — не может иметь «в своем распоряжении» другого свободного человека.

— Слова, — презрительно скривился Себастьян. — Ты играешь ими как садистка. И не притворяйся, будто тебе непонятно, что я имел в виду. Я просто хочу получить её назад, чтобы Лотта была не где-то там, в каком-то мотеле или в вашей Библиотеке, а здесь, в этом витарии.

— А Анарх Пик, он здесь? — заговорил Гантрикс. — Можно я тихонько схожу и взгляну на него хоть вполглаза, а вы тем временем продолжите вашу беседу?

— Его здесь нет, — сказал Себастьян. — Мы были вынуждены увезти его в другое место. В целях безопасности.

— Но он действительно находится на вашем реальном и законном попечении? — забеспокоился Гантрикс.

— Да, — кивнул Себастьян, — я вам это гарантирую.

— А почему ты думаешь, — спросила Энн, — что я способна вернуть тебе Лотту? Она ушла от тебя по своей собственной воле. Я и представления не имею, где она сейчас. Ну, только что вроде в районе Сан…

— Но ты найдешь её мотель, — сказал Себастьян. — Рано или поздно. Ты звонила в Библиотеку и сказала искорам, чтобы из кожи вон вылезли, но нашли её.

Энн побледнела.

— Я знаю, о чем ты говорила, — сказал Себастьян. — И с Библиотекой, и с мужем.

— Но эти разговоры были сугубо приватными! — возмутилась Энн.

За её возмущением явно ощущался страх. Впервые за все это время она утратила самообладание, теперь она его боялась. И не напрасно. Узнав её действительные намерения, Себастьян резко изменился; он и сам ощущал это изменение, и Энн, очевидно, тоже.

— Я просто очень разозлилась, — сказала она. — Этот твой Джо Тинбейн, никто не собирается его убивать, это все чистый треп. Ты и представить себе не можешь, как я тогда кипела, ведь за всю мою жизнь ни один человек и пальцем меня не тронул. А что касается наших с тобой личных отношений… — Теперь она говорила с предельной осторожностью, Себастьян чуть ли не физически ощущал, как она подбирает слова. — Честно говоря, ты мне понравился, и мне хотелось бы остаться с тобой. Но должна же я дать своему мужу хоть какое-то объяснение, я должна была сказать ему хоть что-то.

— Отдай мне бомбу, — сказал Себастьян.

— Хмм, — задумчиво протянула Энн и снова скрестила руки. — Даже и не знаю, стоит ли мне это делать.

Она уже заметно оправилась от испуга.

— Бомба? — забеспокоился Карл Гантрикс. — Какая бомба?

От нервного возбуждения он даже встал.

— Передай Анарха нам, — сказала Энн, — и я обезврежу бомбу.

Пат.

— Я принесла в витарий бомбу, — объяснила Гантриксу Энн, — считая, что Анарх ещё здесь. Чтобы его убить.

— Но зачем? П-почему? — Глаза Гантрикса расширились от ужаса.

— Я из Библиотеки, — сказала Энн. — Разве Рэй Робертс не хочет, чтобы Анарх был убит? — добавила она, удивленная реакцией Гантрикса.

— Господи! — воскликнул Гантрикс. — Да конечно же нет! — В его голосе ужас мешался с возмущением.

И Себастьян, и Энн Фишер глядели на него в немом изумлении.

— Мы почитаем Анарха, — сказал Гантрикс, задыхаясь от гнева и возмущения. — Он наш святой, наш единственный святой. Долгие годы мы ждали его возвращения; Анарх принесет нам всю высшую истину о потусторонней жизни. В этом же и есть единственная цель приезда сюда Рэя Робертса: это — священное паломничество, чтобы воссесть у ног Анарха и услышать благую весть. — Сжав кулаки, он начал надвигаться на Энн; та испуганно дернулась в сторону. — Благую весть, — повторил Гантрикс. — Славную весть о слиянии в вечности всех наших душ. Ничто, кроме этой вести, не имеет никакого значения.

— Но Библиотека… — еле слышно начала Энн Фишер.

— Вы, искоры, — прервал её Гантрикс, буквально выплевывая слова, — безжалостные тираны. Мелкие правители мира сего. Что вы задумали на этот раз? Хотите искоренить благую весть, принесенную им из-за гроба. Так вы говорите, — повернулся он к Себастьяну, — что Анарх находится в безопасности?

— Да, — кивнул Себастьян. — Они пытались его захватить и даже почти в этом преуспели.

Неужели он ошибался в отношении Робертса? Неужели все это правда? Все окружающее приобрело странный привкус нереальности, словно и Карл Гантрикс, и вся его возмущенная речь, и его очевидная ненависть к Библиотеке — все это было сном. Но это было правдой, а значит, с этими людьми можно иметь дело, можно отдать им Анарха, ни о чем не беспокоясь. Все сразу изменилось.

— А как инициируется эта бомба? — спросил Гантрикс у Себастьяна. — По сигналу от устройства, которое при ней?

— Это может сделать и Библиотека, — хрипло сказала Энн.

— Нет, — покачал головой Себастьян, — оно у неё при себе. Ты же так и сказала, — повернулся он к Энн, — когда говорила с Библиотекой.

— А как вы считаете, — спросил Гантрикс, — она может убить и себя?

— Нет, — не задумываясь, сказал Себастьян, — и я в этом вполне уверен. Она думала уйти отсюда, не дожидаясь взрыва.

— Тогда нам нужно поступить следующим образом, — деловито сказал Гантрикс. — Я подержу её за руки, а вы постарайтесь найти устройство.

Он схватил девушку за запястья жесткой железной хваткой. Слишком жесткой, подметил Себастьян, слишком железной. И тогда он отчасти понял чувство нереальности, создаваемое Гантриксом: это был робот, и даже не автономный, а управляемый дистанционно.

Мало удивительного, что «Гантрикс» не слишком боялся бомбы, ведь он — а вернее его оператор — теперь уже знал, что Анарх находится в безопасном месте. И при взрыве, подумал Себастьян, погибну только я — я и Энн Фишер Магайр.

— Я предлагаю, — продолжил роби, — чтобы вы поскорее её обыскали.

Его голос звучал твердо и властно.

— Энни, — сказал Себастьян, — только ничего не взрывай. Уж хотя бы ради самой себя. Этим ты ровно ничего не добьешься, ведь это не человек, а робот. Уничтожение робота не подвигнет юдитов на кровную месть.

— Это верно? — спросила Энн у «Гантрикса».

— Да, — кивнул тот. — Я Карл Гантрикс-младший. Пожалуйста, мистер Гермес, заберите у неё спусковое устройство. Нам ещё нужно поговорить о делах, а времени у меня меньше часа.

Устройство обнаружилось в её сумочке. После пятнадцатиминутных поисков. Спасибо железной хватке робота, у Энн не было ни малейших шансов до него дотянуться, так что опасность им не угрожала.

— Ну вот, — сказала Энн с преувеличенным хладнокровием, — ты его и получил. Только все мои инструкции Библиотеке остаются в силе. В частности те, что касаются Тинбейна и твоей жены.

Теперь, когда робот её отпустил, она смотрела с наглым вызовом.

— И про меня, значит, тоже? — спросил Себастьян. — Не отходить от меня, пока…

— Да, да, да, — прервала его Энн, массируя запястья. Она откинула волосы со лба, слегка их пригладила и резко встряхнула головой. — Я думаю, что он, — её палец метнулся в сторону Карла — младшего, — все тут наврал. Если ты передашь им Анарха, то не получишь ничего, кроме облигаций СНМ, не стоящих и бумаги, на которой они напечатаны. Через пару недель они объявят про тяжелую болезнь Анарха, а затем он и вовсе исчезнет. Его попросту убьют. Тут, перед самым приходом этого, ты предлагал мне обмен. Теперь я его принимаю. Ты получишь свою Лотту назад, живую и невредимую, прямо с рук на руки. Ну а затем мы получим Анарха.

Она смотрела на него и ждала ответа.

— А если он достанется юдитам…

— О, вполне возможно, что ты так и так увидишь Лотту. Я совсем тебе не угрожаю. Я просто предлагаю полную гарантию. — Энн снова была на коне, она снова держала себя в руках. — Мы приложим все усилия Библиотеки, чтобы убедить её оставить Джо Тинбейна и вернуться к тебе, и это не будет принуждением, мы просто расскажем, как горячо ты о ней беспокоился. От чего ты отказался ради неё. Ты ведь мог получить сорок пять миллиардов поскредов… а некоторые искоры умеют просто объяснять самые запутанные проблемы.

— Я отведу вас в другое место, — сказал Себастьян роботу Карлу — младшему, — чтобы мы могли бы спокойно обговорить условия нашей сделки.

Он взял Энн Фишер повыше локтя и вывел её наружу, на тротуар. Следом за ними вышел и Карл-младший.

— Ты глупый едок, — сказала Энн, глядя, как он запирает витарий. — Глупый, тупой, как пробка, едок.

Её резкий голос отдавался в ушах Себастьяна, взбиравшегося вместе с Карлом-младшим по скрипучей лестнице, которая вела на крышу к его машине.

— Мы всегда боролись с Библиотекой, — сказал роби, осторожно поднимавшийся по затертым деревянным ступенькам. — Теперь они хотят искоренить новое учение Анарха; они хотят уничтожить малейшие следы принесенной им оттуда высшей мудрости. Я считаю само собою разумеющимся, что он её нам принес. Я не ошибаюсь, мистер Гермес? Дает ли то, что он говорит, основания думать о широчайшем и глубочайшем религиозном опыте?

— Уж что да, то да, — подтвердил Себастьян. — С того самого момента, как мы его оживили, он говорит без остановки, лишь бы кто-нибудь слушал. Наша секретарша пытается за ним записывать, но никак не может поспеть.

А вот и припаркованная машина; Себастьян открыл дверцу и пропустил перед собою робота.

— Насколько ваша жена зависит от Библиотеки? — спросил Карл-младший, когда машина устремилась в ночь. — Неужели так сильно, как можно заключить из слов этой женщины?

— Ничего я не знаю, — признался Себастьян.

Как там они с Джо Тинбейном? Как он сможет защитить Лотту, пока та при нем? Наверное, хорошо, ведь сумел же он вытащить её оттуда, так что разумно предположить, что схватить её снова он не позволит. Да и будут ли эти, из Библиотеки, так уж особенно стараться? Для них же это дело десятое, личная вендетта Энн Фишер, а не фундаментальный аспект политики Библиотеки.

А политику эту определяет Совет искоренителей, уж никак не какая-то Энн.

— Угрозы, — сказал он вслух роботу. — Наглый шантаж. Склонная к насилию женщина всегда намекает на возможность насилия — если ты не согласишься на её условия.

И до чего же это не похоже на Лотту, которой и в голову бы не пришло, что можно кого-то там шантажировать, дабы получить то, что хочешь.

«Счастливчик я, — подумал Себастьян, — что у меня такая жена. Или был счастливчиком, как уж там оно выйдет. Всё в руках Божьих».

— Если Библиотека повредит вашей жене, — сказал задумчиво робот, — вы, скорее всего, будете мстить. И не кому-нибудь, а этой женщине. Вы согласны с таким утверждением?

— Да, — хмуро согласился Себастьян. — Конечно же буду.

— Это понимаю я, а значит, не могла не понять и эта женщина. Возможно, это её остановит.

— Возможно, — согласился Себастьян; скорее всего, Энн Фишер блефует, она не может не понимать, что́ он с ней тогда сделает. — Поговорим на другие темы, — сказал он роботу, боясь думать дальше в этом направлении. — Я везу вас в свою квартиру. Анарха там нет, но мы сможем спокойно обсудить цену и способ передачи прав собственности. У нас есть для этого стандартная процедура, она пригодна и в данном случае.

— Мы полностью вам доверяем. — Голос робота звучал почти нежно. — Но конечно, мы заплатим лишь после того, как увидим Анарха. Надо же убедиться, что он действительно находится у вас и действительно жив. И мы бы хотели с ним немного поговорить.

— Нет, — твердо сказал Себастьян. — Увидеть его вы увидите, но говорить с ним не будете.

— Но почему? — удивился робот.

— То, что имеет сказать Анарх, никак не является объектом продажи. В бизнесе витария никогда не присутствует этот фактор.

— Так, значит, — сказал после паузы робот, — мы должны поверить вам на слово, что Анарх принес нам нечто действительно ценное.

— Совершенно верно, — подтвердил Себастьян.

— Но при поставленной вами цене…

— Она остается прежней.

Себастьян понимал, что деваться им просто некуда, а потому и не думал сбавлять ни поскреда.

— Плата будет осуществляться в нашей валюте, — сменил тему робот. — Банкнотами Свободной Негритянской Муниципалии.

«Энн Фишер меня предупреждала, — подумал Себастьян, ощутив холодок в позвоночнике. — И данном случае — не врала. Да и эти, из Рима, они меня тоже предупреждали».

— Банкнотами ЗСШ, — сказал Себастьян.

— Мы покупаем лишь на нашу собственную валюту. — Слова робота звучали почти как приговор. — Я не имею полномочий вести переговоры на какой-либо иной основе. Если вы думаете настаивать на валюте ЗСШ, тогда лучше высадите меня у ближайшего перекрестка. Мне придется доложить Его Могуществу мистеру Робертсу, что нам не удалось прийти к соглашению.

— Тогда он поступит в собственность Тематической публичной библиотеки, — сказал Себастьян.

«А я, — добавил он про себя, — получу назад свою жену».

— Анарх с этим не согласится, — сказал Карл-младший.

И ведь верно, подумал Себастьян. Однако вслух он сказал:

— Решать будем мы, в подобных случаях мы обладаем всеми законными правами.

— В истории человечества, — возразил робот, — ещё не было подобного случая. Ну разве что однажды, — торопливо поправился он, — но это случилось очень давно.

— Вы можете помочь мне вернуть мою жену? — спросил Себастьян. — Ведь у вас же вроде бы есть специальные команды для проведения подобных операций.

— Сыны существуют исключительно для отмщения, — бесстрастно заметил робот. — Да и вообще в ЗСШ у нас нет значительных сил. Дома все было бы иначе.

«Лотта, — подумал Себастьян. — Неужели я тебя потерял? Отдал Библиотеке?»

А затем он странным образом стал вспоминать отнюдь не жену, а Энн Фишер. Как они ходили по ночному городу и разглядывали витрины. Как накинулись друг на друга, оказавшись в кровати. Не нужно этого вспоминать, укорил он себя. Все это была фальшивка, она просто выполняла порученную работу. Но тогда-то было здорово. До того как между ними началась борьба и её мягкая шикарная оболочка распалась, обнаружив холодную сталь.

— А привлекательная она девушка, эта агентесса Библиотеки, — заметил робот, словно подслушав его мысли.

— Внешность обманчива, — буркнул Себастьян.

— Как и всегда, — философически заметил робот. — Ты покупаешь обертку, фантик, и правда всегда удивляет. Лично я нахожу её типичной для агента Библиотеки, и в смысле привлекательности, и во всех других. Ну так как, мы с вами расстанемся или вы примете валюту СНМ?

— Приму, — неохотно сказал Себастьян.

Ему это было почти безразлично; весь деловой ритуал, многие годы его увлекавший, сейчас не значил ровно ничего.

Может, подумал он, удастся связаться с Тинбейном через полицию. Предупредить его, подать сигнал. Этого будет вполне достаточно. Если Джо будет знать, что Библиотека за ним охотится, он сам предпримет все возможное… ради себя и ради Лотты. А разве не это главное? А вернется она или нет, это уж дело десятое.

Себастьян поднял трубку видеофона и набрал номер участка, где служил Джо Тинбейн.

— Я хочу связаться с офицером Тинбейном, — сказал он девушке на коммутаторе. — Я знаю, что сейчас он не на службе, но тут возникли чрезвычайные обстоятельства, его безопасность под угрозой.

— Ваша фамилия, сэр? — спросила телефонистка.

«Вот еда-то, — подумал Себастьян. — Джо непременно решит, будто я пытаюсь найти его, чтобы вернуть Лотту, и не даст согласия на связь. Так что мне никак с ним не связаться. И уж во всяком случае через полицию».

— Передайте ему, — сказал он телефонистке, — что за ним охотятся люди Библиотеки. Он сам все поймет.

И повесил трубку в мрачных размышлениях, дойдет ли его послание до цели.

— Это любовник вашей жены? — заинтересовался робот.

Себастьян молча кивнул.

— Вы беспокоитесь о нем в высшей степени по-христиански, — констатировал робот. — Вам за это должно воздастся.

— Это второй мой рискованный поступок за двое последних суток, — ответил Себастьян.

Откопать Анарха раньше времени было делом весьма рискованным, теперь же он ставил ещё и на то, что лапы искоров не дотянутся до беглых Тинбейна и Лотты. От всех этих рисков его мутило, он в жизни не играл в азартные игры.

— Джо сделал бы для меня то же самое, — добавил он.

— А нет ли у него жены? — спросил робот. — Если да, то нельзя ли сделать её вашей любовницей, пока миссис Гермес находится при нем?

— Мне не нужен никто другой. Только Лотта.

— Вы находили эту девушку из Библиотеки более чем привлекательной. Несмотря даже на то, что она вам угрожала. — В голосе робота звучала глубокая умудренность. — Мы хотим получить Анарха, прежде чем вы с нею встретитесь. Пользуясь своими возможностями, я побеседовал по телефону с Его Могуществом Рэем Робертсом и получил инструкции оформить передачу прав собственности сегодня же. Вместо встречи с Его Могуществом я должен остаться при вас.

— Вы считаете меня такой уж легкой добычей для Энн Фишер? — спросил Себастьян.

— Это мнение Его Могущества.

«И ведь вполне возможно, — с тоской подумал Себастьян, — что Его Могущество прав».

Вернувшись домой, Себастьян первым делом переключил видеофон, чтобы звонок Боба Линди в витарий был автоматически передан сюда. Оставалось только терпеливо ждать. Тем временем он достал из сокровенных запасов дозу наилучшего, первосортнейшего согума и засосал её, стремясь взбодрить себя как физически, так и морально.

— Очень странный обычай, — заметил робот. — Раньше, до хобартовского реверса, вы ни за что не поступили бы так в присутствии другого человека.

— Вы не человек, а робот.

— Но все, воспринимаемое моими органами чувств, передается оператору. Человеку.

Зазвонил видеофон. «Так быстро?» — подумал Себастьян, взглянув на часы.

— Гуд бай, — нетерпеливо сказал он в трубку.

На экране появился человек, но это был не Боб Линди, а Тони Джакометти, представитель Рима.

— Мы сопровождали вас до самого дома, — сказал Джакометти. — Мистер Гермес, вы перед нами в глубочайшем долгу; если бы не наше наблюдение, мисс Фишер взорвала бы Анарха, а заодно с ним и вас.

— Я понимаю, — сказал Себастьян.

— Кроме того, — продолжал Джакометти, — если бы не мы, вы бы не узнали о двух видеофонных звонках, сделанных в ваше отсутствие. Передав вам их содержание, мы, возможно, спасли и вашу жену, и вас самих.

— Понимаю, — повторил Себастьян; римский покупатель загнал его в угол. — Так что же, по-вашему, должен я делать?

— Мы хотим получить Анарха. Мы знаем, что он с вашим техником, с Бобом Линди. Как только Линди вам позвонил, мы проследили звонок и знаем теперь, где находится Анарх. Захоти мы забрать Анарха силой, для нас бы это не представило ни малейших трудностей. Но мы противники подобных методов. Покупка нами прав собственности должна проводиться в открытую с соблюдением всех моральных законов; Рим — не Тематическая публичная библиотека и уж тем более не юдиты. Мы ни при каких обстоятельствах не действуем так, как они. Вы хорошо меня поняли?

— Да, — кивнул Себастьян.

— А потому вы морально обязаны, — сказал Джакометти, — продать его нам, а не Карлу Гантриксу. Можем мы послать к вам своего представителя, чтобы он договорился о покупке? Он будет у вас через десять минут.

— Вы действуете, — признал Себастьян, — весьма эффективно. — А как он мог не признать? Ведь Джакометти был кругом прав. — Ну ладно, присылайте покупателя.

И он, не прощаясь, положил трубку.

Робот Карл-младший наблюдал за разговором и слышал все, что говорил Себастьян. Но это, странным образом, его ничуть не взволновало.

— Ваш Анарх, — сказал ему Себастьян, — был бы уже снова мертв, если б не они.

— Вы все время забываете, что главную роль здесь играет собственное мнение Анарха. — Робот говорил как терпеливый взрослый, доводящий очевидные истины до ума наивного ребенка. — Это непременная основа, и решение здесь очень простое: отложите переговоры до звонка вашего техника, потом спросите Анарха, кому он хочет быть проданным, и он, конечно же, выберет нас.

— Джакометти может не согласиться, — осторожно заметил Себастьян.

— А не ему решать, — напирал робот. — Рим поставил все на этическую основу, ну и хорошо, мы в полном восторге. Только наша этика, — улыбнулся он, — гораздо выше той, что у них.

«Религия, — устало подумал Себастьян. — Крючки и закорючки почище любой коммерции». Даже думать обо всем этом не хотелось.

— Вот придет покупатель от Джакометти, сами с ним и объясняйтесь, — сказал он роботу и дополнительно, для подкрепления, засосал десять унций согума.

— У римлян, — сказал робот, — на многие века больше опыта, чем у нас. Их покупатель будет весьма умен. Я попрошу вас, постарайтесь избегать различных ловушек, которые он вам расставит.

— Говорите с ним сами, — отмахнулся Себастьян. — Вот как придет, так и говорите. Прямо объясните ему все, что вы мне тут рассказывали.

— С удовольствием.

— Вы надеетесь его переспорить?

— Бог на нашей стороне, — пожал плечами робот.

— И вы что, так ему и скажете?

Робот задумался. А потом тяжело вздохнул.

— Скорее всего, он будет ссылаться на апостольскую передачу благодати. Нашим лучшим доводом будет свободная воля. Гражданское законодательство рассматривает старорожденного как законную собственность витария, который его оживил. Однако это противоречит теологическому соображению, что ни одно человеческое существо не может никому принадлежать, так как оно обладает душой. А потому я сперва установлю тот факт, что Анарх обладает душой, с чем римский покупатель вынужден будет согласиться, а затем сделаю вывод, что распоряжаться его судьбой может один лишь он сам. Что нам и требуется.

Робот снова задумался. Надолго.

— Его Могущество мистер Робертс, — сказал он наконец, — согласен с такой аргументацией. Я нахожусь в постоянной с ним связи. Если римский покупатель найдет серьезные возражения — что весьма маловероятно, — тогда Карл-младший превратится в Рэя-младшего, ибо вместо меня, Карла Гантрикса, им будет управлять сам мистер Робертс. Вы видите, насколько хорошо мы подготовились к такому повороту событий. Его Могущество мистер Робертс не зря приехал на Запад. Он не вернется в СНМ с пустыми руками.

— Знать бы только, что там делает Энн Фишер, — мрачно заметил Себастьян.

— Библиотека не имеет больше серьезного значения. Конкуренция свелась к двум основным покупателям: нам и Риму.

— Она так просто не сдастся.

Для неё это просто невозможно. Себастьян подошел к окну гостиной и стал глядеть на темную улицу. Он и Лотта часто так делали; каждый уголок этой квартиры, каждый предмет напоминали ему о ней.

Во входную дверь постучали.

— Впустите его, — сказал Себастьян роботу.

Сам он сел в кресло, выбрал из пепельницы окурок, закурил его и приготовился быть свидетелем неминуемого спора.

— До свидания, мистер Гермес, — сказал Джакометти; надо думать, он пришел сам из-за серьезности дела. — До свидания, Гантрикс, — кисло бросил он роботу.

— Мистер Гермес, — объявил робот, — просил меня изложить вам занимаемую им позицию. Он очень устал и полон беспокойства относительно судьбы своей жены, а потому не склонен вдаваться во все подробности самостоятельно.

— Что это значит? — спросил Джакометти у Себастьяна, полностью игнорируя робота. — Мы же говорили по телефону и вроде обо всем договорились.

— С того времени, — вмешался робот, — я успел его проинформировать, что один лишь Анарх может тут что-нибудь обещать.

— Скотт против Тайлера, — сказал Джакометти. — Два года тому назад, высший суд графства Контра — Коста под председательством судьи Уинслоу. Право распоряжаться старорожденным принадлежит оживившему его витарию, а не коммерческому агенту, не самому старорожденному, не…

— Однако, — прервал его робот, — тут мы имеем дело с проблемой духовной, а никак не юридической. Гражданские законы относительно старорожденных устарели лет на двести. Рим — то есть вы — признает старорожденных имеющими душу; это доказывается тем, что над старорожденными, получившими значительные травмы, проводится ритуал соборования…

— Витарий не продает душу; он продает вместилище души: её тело.

— Не согласен, — возразил робот. — Мертвец, в которого не вернулась душа, не может быть выкопан витарием. Когда он является просто телом, просто плотью, витарий не может ни продать его, ни…

— Анарх, — прервал его Джакометти, — был незаконно выкопан ещё до возвращения к жизни. Витарий «Флакон Гермеса» совершил преступление. Согласно гражданскому законодательству, Анарх фактически не принадлежит витарию «Флакон Гермеса». Джонсон против Скраггса, Верховный суд Калифорнии, прошлый год.

— Тогда кому же принадлежит Анарх? — спросил озадаченный робот.

— Вы заявляли, — сказал Джакометти, и в глазах его вспыхнуло торжество, — что это проблема не юридическая, но духовная.

— Конечно же юридическая! Прежде чем кто-либо из нас сможет его купить, нужно установить теперешнего собственника.

— В таком случае вы соглашаетесь, — спокойно сказал Джакометти, — что прецедентом для данной сделки является Скотт против Тайлера.

Робот умолк. Когда же он снова заговорил, его голос не слишком заметно, но разительно изменился. Стал звучать как-то мощнее. Теперь, решил Себастьян, им управлял Его Могущество мистер Робертс; Карл Гантрикс не выдержал спора с представителем Рима и удалился в сторону.

— Если витарий «Флакон Гермеса», — заявил робот, — не обладает правами на старорожденного Анарха Пика, тогда по закону Анарх является бесхозным и обладает тем же легальным статусом, что и любой старорожденный, который, как иногда случается, лично открыл свой гроб и эксгумировал себя без посторонней помощи. В таком случае он считается собственником себя самого, и его личное мнение становится единственным фактором, определяющим его судьбу. Поэтому мы, юдиты, продолжаем утверждать, что бесхозный старорожденный Анарх, и только он один, может законно продать себя, и теперь мы ждем его решения.

— А вы вполне уверены, что выкопали Анарха раньше времени? — осторожно спросил Себастьяна Джакометти. — Вы действительно утверждаете, что нарушили закон? Ведь это повлечет значительный штраф. Я посоветовал бы вам отрицать этот факт. Если вы будете стоять на своем, мы передадим это дело в прокуратуру графства Лос-Анджелес.

— Я… — скованным голосом начал Себастьян, — я отрицаю, что мы выкопали Анарха преждевременно. И нет никаких доказательств, что мы это сделали.

В этом он был вполне уверен: в операции участвовали одни лишь сотрудники витария, а они подтвердят его слова.

— Эта проблема, — сказал робот, — является в основном духовной; мы должны прийти к согласию относительно точного момента, когда в тело, ещё лежащее в земле, вдувается душа. Тот ли это момент, когда извлекают на поверхность? Или тот, когда впервые слышится голос, взывающий о помощи? Или когда начинает биться сердце? Или когда окончательно формируются все мозговые ткани? По представлениям нашей религии, душа входит в тело сразу же после полной регенерации мозга, каковая немного предшествует первым ударам пульса. Сэр, — повернулся он к Себастьяну, — вы слышали работу сердца до того, как начали его выкапывать?

— Да, — кивнул Себастьян. — Аритмично, с перебоями, но все же оно билось.

— Из чего получается, — возликовал робот, — что, когда Анарха откопали, он был уже личностью, имеющей душу, а потому…

Зазвонил видеофон.

— Гуд бай, — сказал Себастьян в торопливо поднятую трубку.

На экране показалось мрачное лицо Боба Линди.

— Они его сцапали. — Рука, которой техник пригладил свои волосы, заметно тряслась. — Агенты Библиотеки. Такие дела.

— Так что можете закончить свой богословский спор, — сказал Себастьян Джакометти и роботу.

Его совет был излишним, спор уже кончился.

В гостиной его квартиры впервые за долгое время воцарилось молчание.

Глава 13

Человек есть животное, это его род, вида «разумное», это его отличительный признак, способное смеяться, это его собственный признак.

Боэций[158]

Полицейский Джо Тинбейн расположился в маленьком гостиничном номере таким образом, чтобы иметь хороший обзор наружу. На случай, если кто-нибудь появится. Его жена Бетель, Себастьян Гермес, боевики Библиотеки — он готов был встретить кого угодно, ни одно сочетание не застало бы его врасплох.

Тем временем он читал последний выпуск самой желтой газеты Северной Америки — чикагской «Манди геральд».

ПЬЯНЫЙ ПАПАША СЪЕЛ СВОЕГО РЕБЕНКА

— Вот уж никогда не знаешь, каким боком повернется жизнь, — сказал он Лотте. — Уж там новорожденный ты или старорожденный; зуб даю, этот парень уж никак не ожидал, что кончит таким образом — аршинным заголовком в «Манди геральд».

— Не понимаю, как ты можешь все это читать, — нервно сказала Лотта; она сидела в дальнем конце номера и расчесывала волосы.

— Как полицейский, я видел всякое. Хотя такие кошмары, когда папаша ест своего ребенка, бывают довольно редко.

Он перевернул страницу и увидел новый заголовок:

КАЛИФОРНИЙСКАЯ БИБЛИОТЕКА

УБИВАЕТ И ПОХИЩАЕТ:

НИКАКИХ ЗАКОНОВ, КРОМЕ СВОИХ,

ПОЛНАЯ БЕЗНАКАЗАННОСТЬ

— Господи, — сказал Тинбейн. — Это же считай что про нас и Тематическую публичную библиотеку. Про то, что они сделали с тобой, — незаконно задержали.

Заинтересовавшись, он начал читать:

Сколько граждан Лос-Анджелеса исчезло за серыми стенами этого мрачного здания? Чиновники не дают официальных ответов, но в частном порядке высказывают предположение, что это число может достигать трех необъяснимых исчезновений в месяц. Мотивы, двигающие Библиотекой, не очень понятны и, по всей видимости, довольно сложны. Стремясь заранее искоренить все сочинения, которые…

— Я в это просто не верю, — сказал Тинбейн. — Такие вещи не могут сходить им с рук. Возьми, к примеру, мой случай. Если бы со мной что-нибудь случилось, мой начальник Джордж Гор сумел бы меня вытащить. А уж если бы меня убили, он бы им за это отплатил. — Заговорив о Горе, он вспомнил, что Рэй Робертс прибудет с минуты на минуту; Гор, наверное, обыскался своего подчиненного, назначенного в телохранители. — Надо бы мне позвонить им, — сказал он Лотте. — А то я тут за суетой забыл.

Подойдя к аппарату, установленному в номере, он позвонил Гору.

— Тут для вас сообщение, — сказала телефонистка, когда он представился. — Анонимное. Что вас ищут агенты Библиотеки. Вам это что-нибудь говорит?

— Ещё как говорит, — сказал Тинбейн. — Нас уже ищет Библиотека, — сказал он Лотте, прикрыв ладонью трубку, и заключил, обращаясь к телефонистке: — Соедините меня с мистером Гором.

— Мистер Гор сейчас в аэропорту, проверяет, все ли готово для охраны мистера Робертса, — сказала телефонистка.

— Скажите мистеру Гору, когда он вернется, что если со мною что-нибудь произойдет, так это дело рук Библиотеки, а если я вдруг исчезну, то искать меня нужно там, в Библиотеке. И уж особенно если меня убьют, это они меня убили.

Он повесил трубку в куда худшем настроении, чем её поднимал.

— Ты думаешь, они нас найдут? — спросила Лотта.

— Нет.

Тинбейн ненадолго задумался, а потом начал шарить по ящикам шкафа, пока не извлек видеофонную книгу. Немного её полистав, он нашел домашний номер Дугласа Эпплфорда, по которому ему уже случалось в прошлом звонить.

Позвонил он и теперь.

— Гуд бай, — сказал Эпплфорд, появляясь на экране.

— Простите, что беспокою вас в нерабочее время, — сказал Тинбейн, — но мне нужна ваша личная помощь. Можете вы связаться с вашей начальницей миссис Магайр?

— Возможно, — сказал Эпплфорд. — В чрезвычайных случаях.

— Я считаю этот случай чрезвычайным. — Тинбейн, как мог, объяснил ситуацию. — Видите? — спросил он в заключение. — Я нахожусь в очень трудном положении. У них есть основания меня ненавидеть. Я от них прячусь, и, если они здесь появятся, кто-нибудь будет убит, возможно — они. Я нахожусь в контакте с лос-анджелесским департаментом полиции и в случае чего быстро получу подкрепление. Мой начальник Гор знаком с ситуацией, и он мне сочувствует. Здесь, в ближайших окрестностях, постоянно патрулирует машина, по крайней мере одна. Я просто не хочу никаких неприятностей; при мне тут леди, и мне не хотелось бы, чтобы она наблюдала стрельбу и разборки, — сам-то я не такой уж чувствительный, работа приучила.

— Где вы в точности находитесь? — спросил Эпплфорд.

— Ну уж нет, — сказал Тинбейн, — я был бы последним идиотом, если бы вам сказал.

— Пожалуй, что да, — сказал Эпплфорд и на пару секунд задумался; его лицо не выражало ровно ничего. — Знаете, Джо, что касается Библиотеки, не так уж много я и могу. Не я определяю их политику, этим занимаются искоры. Вот завтра я встречусь с миссис Магайр и замолвлю за вас словечко.

— Завтра, — сказал Тинбейн, — будет уже слишком поздно. По моему профессиональному мнению, все случится прямо сегодня.

Вся полиция Лос-Анджелеса готова к встрече Рэя Робертса, самое время для Библиотеки предпринять решительный шаг. И уж конечно, не было здесь рядом никаких патрульных машин — не было и не будет, во всяком случае, пока он не свяжется с Гором.

— Я могу передать им, — предложил Эпплфорд, — что вы их ожидаете и что, конечно, вы с оружием.

— Нет, они просто пришлют бо́льшие силы. Посоветуйте им бросить это дело; мне жаль, что я был вынужден так поступить — ворваться туда с пистолетом и вывести миссис Гермес, — но выбора просто не было, они её не выпускали.

— Так искоры её захватили? — спросил Эпплфорд, явно смутившись. — И они все ещё…

— Скажите им, — прервал его Тинбейн, — что я забежал в полицейский арсенал и прихватил ствол, стреляющий гранатами размером с детский кулак. И он к тому же скорострельный, одно из этих «шкодовских» кошмарных устройств. И мне можно пользоваться им открыто, потому что я полицейский и имею на это право. А им придется действовать тайком, у них сильно связаны руки, и я это знаю. Скажите им, что я жду их с большим интересом, наша встреча обещает быть забавной. Привет.

Он повесил трубку.

— У тебя что, и вправду есть такая пушка? — спросила Лотта, продолжавшая расчесывать волосы.

— Нет, — сказал Тинбейн, — но у меня есть пистолет. — Он похлопал себя по кобуре. — А в машине лежит штатная винтовка. Может, стоит за ней сходить.

— Как ты думаешь, — спросила Лотта, — что за аноним тебе звонил?

— Твой муж.

Он, прихрамывая, вышел из номера и достал из машины винтовку.

Ночь была темная и холодная, без малейших признаков жизни, ничто вокруг не шевелилось — и какое-то огромное чувство беззащитности. «Все сейчас в аэропорту, — подумал Тинбейн. — Где должен быть и я. Вот уж получу я за это от Гора. За то, что не явился охранять Рэя Робертса. Но сейчас неприятности по службе как-то не очень меня волнуют».

Он вернулся в номер и тщательно запер дверь.

— Видел кого-нибудь? — негромко спросила Лотта.

— Никого, так что можешь расслабиться.

Он проверил винтовку, убедился, что в ней полная обойма.

— Может, тебе следует позвонить Себастьяну?

— Зачем? — раздраженно спросил Тинбейн. — Он все мне передал, я принял меры. Нет, сейчас мне совсем не хочется беседовать с ним напрямую. Из-за тебя, из-за наших с тобой отношений.

Ему было сильно не по себе, с ним ещё в жизни не случалось такого, чтобы прятаться в мотеле с чужой женой. Несмотря на остроту момента, он сосредоточился на собственных переживаниях.

— Тебе неудобно? — спросила Лотта.

— Да просто… — Тинбейн пожал плечами. — Слишком уж все необычно. Я бы не знал, что ему и сказать. А ты, если хочешь, позвони ему, я буду слушать.

— Я… Пожалуй, я лучше ему напишу.

Она уже начала сочинять письмо; уже написала, лежа на кровати, целых полтора абзаца и отложила на время ручку. Видимо, эта задача была непомерно трудна.

— Пиши, — согласился Тинбейн. — Твое письмо дойдет через неделю.

Лотта взглянула на него несчастными глазами.

— У тебя есть в машине что-нибудь почитать? — спросила она.

— Почитай вот это.

Он бросил ей «Манди геральд»

— Только не это, — отшатнулась Лотта. — В жизни не буду это читать.

— Тебе со мной уже скучно? — спросил Тинбейн, чье раздражение никак не унималось.

— Перед сном, примерно в такое время, я почти обязательно читаю. — Она побродила по номеру и вскоре обнаружила на столике Библию. — Ну вот, я задам вопрос и открою её наугад, по Библии можно гадать. Я часто так делаю. — Лотта прикрыла глаза и сосредоточилась. — Я спрошу её, — решила она наконец, — доберется ли до нас Библиотека. — Открыв Библию, она все ещё с закрытыми глазами ткнула палец в левую страницу. — «Куда пошел возлюбленный твой, прекраснейшая из женщин? — прочитала она вслух. — Куда обратился возлюбленный твой?»[159] — Она вскинула серьезные, печальные глаза. — Ты знаешь, что это значит? Тебя у меня отберут.

— А может, это про Себастьяна? — шутливо спросил Тинбейн.

— Нет, — мотнула головою Лотта. — Ведь это ты мой возлюбленный. — Вновь закрыв глаза, Лотта спросила: — Здесь, в мотеле, мы находимся в безопасности? Или нам лучше перепрятаться? — Она снова открыла книгу наугад и ткнула пальцем в страницу. — Псалом девяносто первый. «Живущий под кровом Всевышнего под сенью Всемогущего покоится». Наверное… — она задумалась, — это место находится под кровом Всевышнего не меньше любого другого. Так что здесь мы не в меньшей безопасности, чем в любом другом месте… но они все равно до нас доберутся. И ничего нам с этим не поделать.

— А может, отобьемся, — предположил Тинбейн.

— Если верить книге, то нет. Это безнадежно.

— Если бы я так ко всему относился, меня бы давно убили.

— Это — не мое отношение к жизни, это…

— Ну конечно же, это твое отношение к жизни. Ты заставляешь её соответствовать твоим неосознанным желаниям. Я же считаю, что любой человек, любой мужчина управляет своей судьбой. Не знаю, возможно, к женщинам это и не относится.

— Думаю, в том, что касается Библиотеки, это не имеет никакого значения, — печально заметила Лотта.

— Мужчины и женщины думают совершенно по-разному, — провозгласил Тинбейн. — Более того, разные типы женщин тоже думают совершенно по-разному. Возьми, к примеру, себя и Бетель, мою жену. Ты никогда её не видела, но поверь уж на слово, что вы просто несопоставимы. Ну вот, скажем, как и кому вы отдаете любовь. Ты делаешь это беззаветно, очертя голову, — мужчина, я в конкретном случае, совсем не должен что-нибудь там делать или чем-нибудь там быть. В случае Бетель, я должен непременно соответствовать определенным критериям. В том, как я, к примеру, одеваюсь. Или как часто я вывожу её в город — ну, к примеру, в согумную трижды в неделю. Или насколько я…

— Я слышу что-то на крыше, — сказала со страхом Лотта.

— Да птицы бегают, — отмахнулся Тинбейн.

— Нет, это не птицы, там что-то крупное.

Тинбейн прислушался и тоже услышал. Легкий топот по крыше, кто-то или что-то скребется. Дети.

— Это дети, — сказал он вслух.

— Откуда? — спросила Лотта, напряженно смотревшая в окно. — Они пытаются сюда заглянуть.

Тинбейн быстро повернулся и увидел личико с расплющенным носом, плотно прижавшееся к стеклу.

— Это из Библиотеки, — хрипло выдавил он. — Из их детского отдела. — Достав пистолет, он подошел на цыпочках к двери и взялся за ручку. — Сейчас я их сделаю.

Тинбейн рывком распахнул дверь и, не глядя, выстрелил. Но пуля, предназначенная взрослому, прошла над головой крошечного ребенка, стоявшего у порога. «Опытные агенты, помолодевшие и сжавшиеся, — подумал он, опуская ствол. — Смогу ли я убить ребенка? Но ему все равно скоро уже в матку, время его сочтено». Он начал стрелять по четверым детям, короткими перебежками приближавшимся к мотелю.

Лотта пронзительно взвизгнула в каком-то пародийном страхе, что опять разозлило Тинбейна.

— На пол! — крикнул он ей.

Один из детей направлял на него толстую трубку, и он узнал, что это за оружие — старый, военного времени лазер, совсем не предназначенный для внутреннего использования; применять его не разрешалось даже полиции.

— Бросай эту штуку, — скомандовал он, прицеливаясь в ребенка. — Ты арестован. Ты не имеешь права иметь такое оружие.

Тинбейн гадал, знает ли ребенок, как вообще с этой штукой обращаться; он гадал…

От лазера протянулся яркий рубиновый луч.

И Тинбейн умер.

Прячась за большой двуспальной кроватью, Лотта видела, как лазерный луч убил Джо Тинбейна; она видела, как в комнату входили дети, больше десятка детей, входили молча, со злорадными улыбками. «Вот гады», — мелькнуло у неё в голове.

— Я сдаюсь, сдаюсь, — сказала она чужим, прерывающимся голосом. — Хорошо? — А затем поднялась, запнулась за ножку кровати и чуть не упала. — Я вернусь в Библиотеку.

Сказала и стала ждать. И лазерный луч больше не вспыхивал, дети были вроде бы довольны: теперь они говорили по интеркому со своими начальниками. Рассказывали им, как все было, получали инструкции. «Господи, — думала Лотта, глядя на Джо Тинбейна, распластавшегося на полу. — Я знала, что они это сделают; он был слишком в себе уверен, а это всегда конец. Вот тут-то тебя и убивают».

— Миссис Гермес? — пропищал один из детишек.

— Да, — подтвердила Лотта.

Ну какой тут смысл притворяться? Они прекрасно знают, кто она такая. Они знали, кто такой был Джо Тинбейн — человек, напавший на искоров и вытащивший Лотту из Библиотеки.

Среди детей появился взрослый. Это был сотрудник мотеля, сдавший им номер, — и наверняка, как она теперь догадалась, стукач все той же Библиотеки. Поговорив немного с детьми, он повернулся к Лотте и поманил её пальцем.

— Ну как же вы могли его застрелить? — спросила она в потрясенном недоумении, а затем осторожно прошла мимо Тинбейна; возможно, ей стоило здесь остаться, чтобы уж и её застрелили, застрелили, как Джо. Возможно, так было бы лучше, чем возвращаться в Библиотеку.

— Он напал на нас, — сказал портье. — Сперва в Библиотеке, а потом и здесь. Он хвастался мистеру Эпплфорду, что сделает нас одной левой. Так прямо и заявлял. Пройдите сюда, миссис Гермес. — Портье кивнул на стоявший у входа аэробус — «фольксваген».

На борту машины было написано большими яркими буквами: «ТЕМАТИЧЕСКАЯ ПУБЛИЧНАЯ БИБЛИОТЕКА». Вполне официальная машина. Путаясь в собственных ногах, Лотта залезла внутрь; потные, возбужденные дети хлынули следом за ней. С ней они не говорили, а только перебрасывались негромкими ликующими фразами. Они буквально лучились радостью. Радостью, что даже в таком усохшем и сморщенном состоянии они нужны своей Библиотеке. Лотта их ненавидела.

Глава 14

Ибо оно, не достигнув ещё завтрашнего, уже утратило вчерашнее. Ваша нынешняя жизнь не больше, чем текущее и преходящее мгновение.

Боэций. «Утешение философией»[160]

Телевизионный ведущий говорил:

— Могло показаться, что весь Лос-Анджелес сбежался сюда приветствовать главу религии Юди Его Могущество Рэя Робертса, чей самолет приземлился в лос-анджелесском аэропорту сегодня вечером незадолго до семи часов. Высокого гостя встречали мэр Лос-Анджелеса Сэм Спаркс и, в качестве специального представителя губернатора нашего штата, Джудд Асман.

На экране была огромная, густая толпа; многие из людей кричали и махали руками, другие несли транспаранты с написанными от руки призывами всевозможного содержания, от «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ» до «УБИРАЙСЯ ДОМОЙ». В общем настроение людей казалось вполне добродушным.

«Ну как же, — кисло подумал Себастьян, — такое огромное событие в их тусклой, бесцветной повседневности».

— Его Могущество, — продолжал ведущий, — будет доставлен автомобильным кортежем на стадион Доджерс, где он при свете прожекторов обратится с речью к толпе собравшихся, среди которых большую часть составляют его последователи, но есть немало и просто любопытных, просто интересующихся. Это первый за десятилетия случай, когда крупный религиозный лидер посещает Лос-Анджелес. И сразу приходят на ум воспоминания о добрых старых временах, когда Лос-Анджелес был одной из религиозных столиц нашей планеты. Тебе не кажется, Чик, — повернулся он к соведущему, — что радостная ликующая атмосфера стадиона Доджерс напоминает сегодня восьмидесятые годы, время Фестуса Крамба и Гарольда Эйджи?

— Конечно, Дон, — согласился Чик, — именно так мне и кажется. С одним существенным отличием. Толпа, встречавшая Фестуса Крамба и, до некоторой степени, Гарольда Эйджи, была заметно более воинственной. Четыре миллиона людей, собравшихся в аэропорту и здесь, на стадионе Доджерс, хотят просто повидать знаменитую личность, которая произнесет перед ними драматичную пламенную речь. Они уже видели его по телевизору, но увидеть живьем — это совсем другое дело.

Автомобильный кортеж выехал из аэропорта и направился к стадиону; на всем пути его приветствовали люди.

«Вот же придурки, — думал Себастьян. — Глазеть на этого жулика, когда среди нас вновь появился действительно масштабный религиозный деятель. Даже если его захватила Библиотека».

— Само собой, — сказал ведущий Чик, — глядя на Рэя Робертса, нельзя не вспомнить его предшественника, Анарха Пика.

— А ты слышал, Чик, все эти слухи о предстоящем возвращении Анарха к жизни? — спросил у Чика Дон. — И о том, что Рэй Робертс приехал сюда главным образом, чтобы встретиться с недавно старорожденным Анархом и по возможности убедить его вернуться в Свободную Негритянскую Муниципалию?

— Такие разговоры ходят, — согласился Чик. — А кроме того, есть большие сомнения, будет ли в интересах Юди, или, вернее, сочтет ли Рэй Робертс, что это в интересах Юди, чтобы Анарх вдруг сейчас появился. Некоторые думают, что Робертс может попытаться задержать возвращение Анарха, если оно действительно будет, как о том думают многие.

Ведущие задумчиво помолчали; на экране ехал кортеж.

Затем ведущий вновь заговорил:

— Пока Рэй Робертс едет к стадиону Доджерс, послушайте краткую сводку местных новостей. Офицер лос-анджелесской полиции Джозеф Тинбейн был найден убитым в Сан-Фернандо, в мотеле «Хэппи холидей». Полиция подозревает, что это дело рук религиозных фанатиков. Другие постояльцы мотеля рассказывают, что сегодня же вечером, но несколько ранее видели офицера Тинбейна в одной из ближайших согумных в компании некой женщины, однако в таком случае она бесследно исчезла. Дальнейшие подробности этого дела, включая и интервью с владельцем мотеля, вы услышите в одиннадцатичасовом выпуске новостей. Наводнение в северных…

Себастьян выключил телевизор.

— Боже, — сказал он роботу, снова ставшему Карлом-младшим. — Они захватили Лотту и убили Тинбейна.

Его предупреждение оказалось тщетным, не достигло цели. «Все безнадежно, — думал он, подыскивая место, куда бы присесть, а затем скрючился, сжав голову руками, и тупо уставился в пол. — Я не могу ровно ничего. Если уж такой профи, как Джо, не сумел с ними справиться, я для них и совсем не противник».

— Проникнуть в Библиотеку, — сказал робот, — кажется почти невозможным. Наша попытка пристроить во второй отдел гнездо миниатюрных роботов провалилась самым жалким образом. Мы не знаем, что теперь и делать. Если бы нам удалось переманить на свою сторону кого-нибудь из работников Библиотеки… — Робот немного задумался. — Мы надеялись на сотрудничество Дугласа Эпплфорда; он казался нам самым разумным из этих библиотекарей. Но тут мы были крайне разочарованы: именно он засек наше гнездо. Включите, пожалуйста, телевизор, мне хотелось бы посмотреть на кортеж.

— Включайте, — вяло махнул рукою Себастьян, у него уже не было сил даже на это.

Робот включил телевизор, и Чик с Доном снова затараторили.

— …а также много и белых, — говорил Дон. — Так что это действительно превратилось, как Его Могущество то и обещал, в междурасовое событие, хотя, как мы уже отмечали, негры превосходят белых по численности раз приблизительно в пять. А вот ты, Чик, какую бы ты дал оценку?

— Мне кажется, Дон, что ты прав. Да, пятеро цветных на каждого…

— Мы должны найти какую-то поддержку внутри Библиотеки, — сказал Джакометти, — из числа её сотрудников. — Он нахмурился и покусал свою нижнюю губу. — Иначе Анарх пропадет навсегда.

— И Лотта, — сказал Себастьян.

И Лотта тоже.

— Это имеет существенно меньшее значение, — осторожно заметил робот. — Хотя в вашем, мистер Гермес, представлении пропорции, конечно же, другие. А не может ли Рим, — спросил он у Джакометти, — подделать какие-нибудь документы, способные обеспечить кому-нибудь из нас доступ в Библиотеку? Насколько я слышал, вы большие мастера этого дела.

— Увы, — саркастически бросил Джакометти, — это незаслуженная репутация.

— За какое-то время, — думал вслух Карл-младший, — мы могли бы построить андроида, в точности повторяющего, к примеру, мисс Энн Фишер. Но на это потребуются многие недели. Возможно, мистер Джакометти, что, объединив наши усилия, мы сможем прорваться в Библиотеку самым простым, грубым образом.

— Мой патрон никогда так не действует, — сказал Джакометти, как припечатал.

— Спросите у Рэя Робертса, что я могу сделать, — обратился Себастьян к роботу. — Как мне попасть в Библиотеку?

— В настоящий момент Его Могущество…

— Спросите!

— Хорошо, — кивнул робот и на несколько минут затих; Себастьян и Джакометти ждали. Когда робот наконец заговорил, его голос заметно окреп. — Вам нужно пойти в Библиотеку во второй отдел и там спросить мистера Дугласа Эпплфорда. Он вас знает, мистер Гермес?

— Нет.

— Вы должны ему сказать, что пришли от мисс Карис Макфадден. Ваше имя будет Ленс Арбутнот, вы написали совершенно безумную работу о психогенных причинах смерти от поражения метеоритом. Вы тихий маньяк родом из СНМ, выгнанный изо всех тамошних учреждений из-за ваших весьма своеобразных взглядов. Мистер Эпплфорд уже ждет вас; Карис Макфадден успела рассказать ему и про вас, и про ваше безумное сочинение. Ваш визит отнюдь его не обрадует, но деваться ему будет некуда, такая у него работа.

— Не понимаю, какой мне от этого толк, — сказал Себастьян.

— Это даст вам прикрытие, — объяснил робот, — и благовидный предлог. Ваше присутствие в Библиотеке, ваши хождения там будут вполне объяснимы. Все безумные изобретатели только и делают, что осаждают второй отдел, Эпплфорд к ним привык. Мистер Джакометти, — повернулся он к итальянцу, — согласны ли вы помочь Юди приготовить для мистера Гермеса комплект средств жизнеобеспечения для использования в Библиотеке? Нужно сплотить наши силы.

Джакометти ненадолго задумался и в конце концов кивнул.

— Думаю, мы можем оказать определенную помощь. Но исключительно при условии, что любая угроза человеческим жизням будет исключена.

— А ничего другого и не надо, — согласился робот. — Не будет никакой агрессии. Библиотека — серьезная организация, никто не может справиться с ней в одиночку.

— А что, если вдруг появится этот Ленс Арбутнот?

— Никакого Ленса Арбутнота не существует, — коротко бросил робот. — Мисс Макфадден исповедует религию Юди; её звонок Эпплфорду был тактической уловкой. Вызревшей, я могу вам об этом сказать, в щедром на идеи мозгу самого Рэя Робертса. Мы даже написали бредовую монографию по психосоматическим факторам смерти от поражения метеоритом. Завтра, буквально с восходом солнца, она будет доставлена к дверям вашей квартиры. Специальным курьером Юди.

Робот расплылся в довольной улыбке.

— …по меньшей мере, — говорил на экране Дон. — Количество людей, собравшихся на стадионе Доджерс, превосходит все ожидания, особенно если учесть погоду. Насколько мы понимаем, Его Могущество Рэй Робертс появится с минуты на минуту. — (Шум толпы, прежде приглушенный, возрос до оглушительного рева.) — И вот мистер Робертс наконец выходит.

В динамиках был слышен голос Дона, говорившего:

— Давайте скорее крупный план; думаю, камера его достанет.

Изображение на экране стало расти, и вскоре остались лишь четыре фигуры, шедшие по стадиону к импровизированной трибуне.

— Я требую абсолютной тишины, — сказал робот. — Сейчас мистер Робертс будет говорить.

— Тебе видно, Дон, что он делает сейчас? — спросил Чик.

— Похоже, он благословляет столпившихся вокруг трибуны, — торопливо ответил Дон. — Он машет рукой в их направлении, словно кропя их святою водой. Да, он их благословляет; они опускаются на колени.

Толпа продолжала реветь.

— Получается, что сегодня мы ничего не сможем сделать, — сказал Себастьян, обращаясь к роботу. — Насчет попасть в Библиотеку.

— Да, — подтвердил робот. — Нам придется подождать до завтра, пока она откроется.

И приложил палец к губам, призывая всех к молчанию.

Стоявший у стойки с микрофоном Рэй Робертс молча изучал толпу.

Его Могущество был весьма хрупкого телосложения. Узкокостный, с цыплячьей грудью, тонкими руками и необычно большими ладонями. Сейчас, когда он разглядывал толпу, его глаза словно излучали жгучий пронзительный свет. Робертс был в простой черной мантии и ермолке, на правой руке тускло блестело кольцо.

«И одно — Властелину на черном престоле, — подумал Себастьян, вспомнив Толкина. — Чтобы всех отыскать, воедино созвать… как там дальше? — и единою черною волей сковать. В Мордоре, где вековечная тьма».[161]

Кольцо всевластья. Вроде того, что было сделано из золота Рейна. И несло проклятие любому, кто его надевал.

«Может быть, — подумал Себастьян, — действие этого проклятья отражено в обзоре Библиотеки по Анарху».

— Sum tu,[162] — сказал Рэй Робертс, вскинув руки. — Я это ты, и ты это я. Граница между нами иллюзорна. «И штоп это значило?», как спросил черный дворник в старом анекдоте. Это значит, что… — Его слова гулко метались по стадиону, его взгляд был устремлен куда-то вверх, в непостижимые дали. — Нельзя считать, что негр ниже белого из-за того, что он негр. Когда в прежние времена белый человек совершал насилие над негром, он убивал сам себя. Сегодня, если гражданин Свободной Негритянской Муниципалии калечит и уродует белого, он тоже калечит и уродует сам себя. Говорю вам: не отсекайте ухо римскому стражнику[163]. Оно отвалится само, словно сухой лист.

Толпа взорвалась ликующими криками.

Пройдя на кухню, Себастьян закурил сигарный окурок и начал быстро, со злобой вдувать в него дым. Окурок удлинялся прямо на глазах. «Может быть, — думал Себастьян, — Боб Линди как-нибудь поможет мне попасть в Библиотеку прямо сегодня. Линди очень изобретателен; по части механики и электричества он может все. Или Р. К. Бакли; этот проныра может пролезть куда угодно, в любое время. Мне нужно полагаться на своих сотрудников, а не на этих юдитов. Даже если у юдитов и есть заранее приготовленный план».

— Тут я не могу не вспомнить, — доносился из гостиной голос Робертса, — одну милую старушку, испытавшую недавно возрождение, очень озабоченную, была ли она прилично одета, когда её извлекали из могилы. — (Стадион захихикал.) — Но невротические страхи, — продолжил Робертс, сменив шутливый тон на серьезный, — могут погубить и человека, и даже целый народ. Невротические страхи нацистской Германии перед войной на два фронта…

Он бубнил и бубнил; Себастьян перестал его слушать. «А может быть, — сказал он себе, — согласиться с роботом и отложить это дело до завтра? Джо Тинбейн с боем пробился внутрь, с боем её вывел — и какой же от этого в итоге толк? Тинбейн убит, Лотта снова в Библиотеке, ничего не достигнуто… К Библиотеке нужен тонкий подход, дело для них обычное и привычное. Юдиты абсолютно правы: Библиотека должна принять меня добровольно.

Вот только как, — спросил он себя, — смогу я не взбеситься, когда туда попаду? Когда я увижу их лицом к лицу… напряжение будет огромное. Чудовищное. А я должен буду сидеть там с Эпплфордом и обсуждать бредовую псевдомонографию».

Себастьян вернулся в гостиную.

— Я не могу, не могу! — крикнул он, стараясь перекрыть трепотню Рэя Робертса.

Робот, оскорбленный в своих лучших чувствах, приставил ладонь лодочкой к уху.

— Я иду в Библиотеку прямо сегодня! — кричал Себастьян, но робот его словно не слышал, он буквально упивался звуками, вылетавшими из телевизора.

Джакометти встал, взял Себастьяна под локоть и вывел на кухню.

— В данном случае юдиты абсолютно правы. Нужно все делать постепенно; мы — и особенно вы — должны быть предельно осторожны. Иначе вас просто убьют, как того полицейского. Все это должно быть, — он сделал рукой плавный жест, — мягко, без нажима. Даже тактично. Понимаете?

Он смотрел в лицо Себастьяну.

— Сегодня, — сказал Себастьян. — Я иду туда. Прямо сейчас.

— Пойти-то вы пойдете, но вряд ли вернетесь.

— Привет, — сказал Себастьян и бросил в пепельницу целую сигару. — Ещё увидимся, а сейчас я спешу.

— И не пытайтесь подходить к Библиотеке! Ни в коем случае…

Слова Джакометти мешались с ревом телевизора, а затем Себастьян оставил их позади, захлопнул за собой дверь квартиры и оказался на лестничной площадке, в блаженной тишине.

Время тянулось неестественно долго; сунув руки глубоко в карманы, Себастьян бродил по темным улицам, проходя мимо магазинов, проходя мимо домов, в которых гасли и гасли окна, пока очередной многоквартирный дом не оказался совершенно темным. И никто уже не шел навстречу, он был на тротуаре совершенно один.

И вдруг перед ним оказались трое юдитов, двое мужчин и девушка. У всех у них были значки «Sum tu»; девушка приколола свой значок на правую острую грудь, он напоминал огромный сосок.

— Vale, amucus![164] — крикнули они хором. — И что ты думаешь о речи Его Могущества?

— Великолепно, — сказал Себастьян; он попробовал вспомнить речь, но в мозгу осталась одна только фраза. — Мне очень понравилась фраза насчет уха римского стражника. Это сильно меня зацепило.

— У нас есть при себе спиртовой согум, — сообщил тот из юдитов, что был повыше. — Хочешь к нам присоединиться? Хоть ты и не из нашего братства, но праздник же общий.

От такого предложения было невозможно отказаться.

— С превеликим, — сказал Себастьян.

Он уже много лет не касался спиртового согума, напоминавшего по своему воздействию алкогольные напитки, продававшиеся когда-то в магазинах и барах, и мгновенно вспомнил далекое прошлое, времена до хобартовского реверса.

Все они втиснулись в припаркованную машину и стали передавать друг другу фляжку с длинной гибкой трубкой. Атмосфера становилась все более непринужденной.

— Что ты тут делал в такую позднятину? — спросила юдитка. — Бабу искал?

— Да, — подтвердил Себастьян.

Проспиртованный согум развязал ему язык, он чувствовал себя среди друзей. А пожалуй что, и был среди друзей.

— Ну, если тебе этого надо, мы можем отправиться…

— Нет, — прервал её Себастьян. — Это совсем не то, что ты думаешь. Я ищу свою жену. И я знаю, где она находится, только не могу её вытащить.

— А вот вместе мы её вытащим, — радостно объявил тот из юдитов, что был пониже. — А где она?

— В Тематической публичной библиотеке, — сказал Себастьян.

— Жра-а-тва, — хором пропели юдиты. — Ну ладно, поехали.

Один из них сел за руль и запустил двигатель.

— Только сейчас там закрыто, — заметил Себастьян.

Это малость приглушило их энтузиазм. Троица посоветовалась, и в конце концов один из них представил Себастьяну на рассмотрение новую идею:

— В Библиотеке есть щель, куда забрасывают книги, время искоренения которых давно истекло. Бросил, и никто тебя не спросит, откуда у тебя эта книга, которой не должно быть. Ты не мог бы протиснуться в эту щель?

— Слишком узкая, — сказал Себастьян.

Их энтузиазм, вспыхнувший было вновь, окончательно угас.

— Придется тебе подождать до завтра, — развела руками девушка. — Если только ты не хочешь звонить в полицию. Только у них, насколько я понимаю, в отношении Библиотеки политика полного невмешательства. Мы тебя не трогаем, и ты нас не трогай.

— Насчет «не трогать», — сказал Себастьян, — так эта Библиотека убила сегодня в Лос-Анджелесе патрульного полицейского.

Хотя он не мог бы доказать, что это была Библиотека; телевизор возложил всю вину на «религиозных фанатиков».

— Может, ты сможешь попросить Рэя Робертса помянуть свою жену в молитве, — предложила юдитка. С последней искрой надежды.

— Я все ещё думаю, — сказал высокий, — что нам четверым нужно куда-нибудь поехать и устроить грандиозный гудеж.

Себастьян поблагодарил их, вылез из машины и пошел прочь.

Но машина тут же направилась вслед за ним. Когда она его догнала, один из юдитов опустил окошко, высунул голову и крикнул:

— Если хочешь туда вломиться, мы тебе поможем. Мы не боимся Тематической публичной библиотеки.

— Ни хрена мы её не боимся, — поддержала его юдитка.

— Нет, — твердо сказал Себастьян.

Это нужно было делать в одиночку; трое юдитов при всей своей пылкости ничем не могли ему помочь.

— Тогда иди-ка ты, парень, домой, — предложил юдит. — Сегодня ты уже ничего не сделаешь, так попробуй завтра.

Они были совершенно правы, и Себастьян кивнул.

— О'кей, — сказал он, — так и сделаю.

Теперь, когда он смирился, на него обрушилась страшная усталость: вслед за мозгом, решившим ничего уже не делать, тело тоже позволило себе слабость. Он крикнул им «salve»[165] и побрел вперед, к освещенному перекрестку, чтобы поймать такси.

Он чувствовал себя буквально раздавленным.

Глава 15

Знание Его, превосходя движение времени, пребывает в простоте Его настоящего.

Боэций. «Утешение философией»[166]

Получасом позже, вернувшись в свою квартиру, он, по счастью, нашел её пустой; Джакометти и Карл-младший в конце концов всё-таки ушли. Все пепельницы были битком набиты целыми сигаретами; Себастьян было начал собирать их в пачки, но потом в тупом оцепенении бросил это занятие и лег в постель. Во всяком случае, воздух в комнате был чистый и свежий; раскуривание стольких сигарет не могло его не очистить.

А потом кто-то тихо поскребся в дверь. Ничего не соображавший Себастьян кое-как встал с кровати, заметил с удивлением, что спал, не раздеваясь, и пошел, пошатываясь, к двери. Там никого уже не было, слишком долго он собирался. Но прямо на пороге лежал ярко — синий аккуратно завернутый пакет. Эта самая якобы монография якобы Ленса Арбутнота.

— Господи, — простонал Себастьян; его голова буквально раскалывалась, все тело мучительно ныло.

Стрелки часов, висевших на кухне, стояли на восьми. Восемь утра. Библиотека уже открыта.

Он прошел в гостиную, сел и неверными пальцами развязал сверток. Сотни страниц машинописи с массой поправок чернилами, все весьма убедительно… эта работа безвестных юдистских умельцев выглядела просто блестяще. С какого места ни читай, все вроде бы имело смысл; у неё была своя сумасшедшая логика — именно то, что и требовалось. Она явно не вызовет в Библиотеке ни малейших подозрений.

Даже не приняв обычную утреннюю дозу согума, не нашлепав на щеки щетины, он позвонил в Библиотеку и попросил Дугласа Эпплфорда.

На экране появился тусклый надутый мелкий чиновник.

— Мистер Эпплфорд слушает, — сказал он и уставился на Себастьяна рыбьими глазами.

— Меня звать, — сказал Себастьян, — Ленс Арбутнот. Мисс Макфадден должна была с вами про меня поговорить.

— Да, конечно, — неприязненно кивнул Эпплфорд. — Я ждал вашего звонка. Это насчет метеоритов.

Держа перед собой пачку машинописи, Себастьян спросил:

— Могу я принести вам свою работу прямо сегодня утром?

— Я сумею вас втиснуть — очень ненадолго — где-нибудь около десяти.

— Непременно приду, — сказал Себастьян и положил трубку.

«Теперь, — подумал он, — я имею доступ ко всем помещениям, за исключением верхнего этажа, где расположен первый отдел. Всё-таки юдиты большие ловкачи, и очень полезно иметь их на своей стороне».

Видеофон тут же зазвонил; на экране появился собственной персоной Его Могущество Рэй Робертс.

— До свидания, мистер Гермес, — сказал Робертс несколько напыщенным тоном. — Имея в виду крайнюю важность ваших отношений с Библиотекой, я предпочел побеседовать с вами прямо, безо всяких посредников. Во избежание ошибок. Вы получили машинопись монографии Арбутнота.

— Да, — подтвердил Себастьян. — И все вроде бы очень хорошо.

— Теоретически вы должны пробыть в Библиотеке какие-то недолгие минуты; Дуглас Эпплфорд получит текст, скажет вам спасибо и отложит его в сторону. Минут приблизительно десять на все про все. Этого, конечно же, недостаточно. Вы непременно должны затеряться в их лабиринте среди пачек рукописей на большую часть дня. Для этого вам нужен предлог.

— Я могу сказать им… — начал Себастьян, но Его Могущество тут же его перебил:

— Послушайте, мистер Гермес, ваш предлог был тщательно подготовлен задолго до сегодняшнего дня. Ведь это был план с весьма далекой перспективой. Сидя в кабинете мистера Эпплфорда, но не успев ещё сдать ему вашу работу, вы случайно обратите внимание на страницу сто семьдесят третью. Там вы заметите вопиющую ошибку и попросите Эпплфорда разрешить вам воспользоваться одной из читален, чтобы внести рукописные поправки. Обещайте ему, что как только их внесете, отдадите машинопись ему. Вы оцените время, нужное для внесения поправок, как что-нибудь от пятнадцати до сорока пяти минут.

— Понятно, — кивнул Себастьян.

— Хотя эти читальни, — продолжил Рэй Робертс, — и расположены в помещениях с ограниченным доступом, их никто не охраняет, потому что там нет ничего, кроме длинных столов. Так что никто не заметит, как вы оттуда уйдете. Если вас все же случайно остановят, вы скажете, что заблудились на обратном пути в кабинет мистера Эпплфорда. Главное, угадать, хотя бы приблизительно, где они держат Анарха. Согласно нашим прикидкам, это верхний этаж, и уж во всяком случае один из двух верхних. Так что именно эти этажи вам нужно обыскать — и туда, конечно же, труднее всего попасть. Сотрудники Библиотеки носят на этих этажах нарукавные повязки, пропитанные специальным составом, который дает специфические сигналы на радарных следящих устройствах. Повязки эти ярко — синие — чтобы охранник издалека видел, у кого повязка есть, а у кого нет. Так вот, бумага, в которую завернута рукопись, изготовлена из этого самого синего материала. Вы разрежете эту бумагу по пунктирным линиям и получите нарукавную повязку; затем пронесете её в кармане, а покинув кабинет Эпплфорда, наденете себе на левую руку.

— На левую, — повторил Себастьян.

Он с трудом сейчас что-нибудь соображал; ему был нужен согум, а также холодный душ и умеренно грязная одежда.

— И ещё, — сказал Рэй Робертс. — Заглянув в свой холодильник для отрыгнутой пищи, вы найдете там комплект жизнеобеспечения, совместно приготовленный роботом Карлом-младшим и мистером Джакометти. Этот комплект весьма для вас существен. И ещё, мистер Гермес. — Рэй Робертс помедлил. — Вы любите вашу жену, и она для вас бесценна, но в исторической перспективе она значит не так уж и много — в отличие от Анарха. Постарайтесь постичь это различие, конечность ваших личных желаний и почти бесконечную ценность Анарха Пика. Инстинкт прикажет вам искать свою жену, но вы должны взять себя в руки, сдержать этот порыв.

— Я хочу, — скрипнул зубами Себастьян, — найти свою Лотту.

— Возможно, вы её и найдете. Но это не главная ваша цель в Библиотеке, не для этого мы все подготовили. По моему личному мнению… — Рэй Робертс наклонился вперед так, что глаза его заполнили половину экрана; Себастьян сидел молча и неподвижно, словно прикованный этим взглядом. — Мне кажется, как только мы вернем себе Анарха, они отпустят вашу жену, не причинив ей ни малейшего вреда, у них же нет к ней никакого интереса.

— Есть, — возразил Себастьян, — да ещё какой. Месть за то, что случилось между мной и Энн Фишер. — Он не очень понимал рассуждения Рэя Робертса, а вернее, он им не верил. Он чувствовал, что они — всего лишь маскировка. — Вы никогда с ней не встречались. Злоба, ненависть и злопамятство — три кита, на которых…

— Я встречался с ней несколько раз, — перебил его Рэй Робертс. — Совет искоренителей посылал её в Канзас-Сити послом по особым поручениям при нашем федеральном правительстве. Она периодически возвышается в библиотечном совете, но быстро теряет влияние, если берет на себя слишком много. Вполне возможно, что она и сейчас взяла на себя многовато, с Тинбейном; мы уже сообщили полицейскому управлению Лос-Анджелеса, что Тинбейна убили агенты Библиотеки, а отнюдь не «религиозные фанатики». — Его брови гневно сошлись. — Нас, юдитов, всегда обвиняют в насилии, так делают и полиция, и журналисты.

— Как вы думаете, — спросил Себастьян, — Лотта тоже находится где-нибудь на этих этажах?

— Скорее всего. — Его Могущество всмотрелся в лицо Себастьяна. — Я вижу, что, несмотря на мои убеждения, вы потратите большую часть вашего весьма недолгого времени, разыскивая её. — Он обреченно развел руками; это был жест скорее понимания, чем осуждения. — Хорошо, Гермес, изучите этот ваш набор и отправляйтесь в Библиотеку на назначенную встречу. Было приятно с вами побеседовать. Думаю, мы побеседуем с вами ещё, возможно, уже сегодня. Здравствуйте.

— Здравствуйте, сэр, — сказал Себастьян и положил трубку.

В холодильнике, набитом различной едой, готовой к отправке в супермаркет, он нашел маленькую белую коробку, подложенную Джакометти и роботом. К его большому разочарованию, там было всего три предмета: граната, выделяющая при взрыве пары ЛСД, пластиковая капсула с антидотом против ЛСД — скорее всего, фенотиазином, — чтобы держать во рту во время похода в Библиотеку, и нечто третье. Ему потребовалось несколько минут, чтобы понять, что это такое. Устройство для внутривенной инъекции, содержащее несколько капель бледной, мутноватой жидкости; к нему была приложена инструкция, которую он и прочел.

Сделав себе этот укол, он на время выйдет из-под воздействия хобартовского реверса. Более того, он словно застынет во времени, не двигаясь ни вперед, ни назад. С его, внутренней, точки зрения, это будет продолжаться часами, но по внешнему счету пройдет не более шести минут. Этот последний предмет был предоставлен Римом; в прошлом, как ему помнилось по газетным статьям, его применяли — с довольно ограниченным успехом — для долгих духовных медитаций. В настоящее время это вещество было запрещено и снято с производства. И вот же, пожалуйста, полюбуйтесь.

Высокие покровители Джакометти не могли бездушно выкинуть средство, помогавшее им в постоянном стремлении к духовным вершинам.

Прекрасное сочетание средств: ЛСД отключит охранников, после инъекции он будет двигаться, а они словно застынут, все предельно просто. И в соответствии с желанием Джакометти никто не будет убит.

Довольно долго, от часа, может быть до трех, он будет свободен делать в Библиотеке все, что ему угодно. При всей своей простоте это был великолепно продуманный набор жизнеобеспечения.

Себастьян наскоро помылся, оделся в пристойно испачканную рубашку и слегка помятый костюм, нашлепал на лицо клочки щетины, засосал порцию согума, отрыгнул в расставленные тарелки несколько порций пищи, а затем с пакетом бумаг под мышкой покинул свою опустевшую квартиру и вышел на улицу к оставленной там машине. От страха и нервного напряжения у него сжималось горло. «Ведь это же, — думал он, — мой единственный шанс. Мой последний шанс. Вытащить Лотту оттуда. А заодно, если получится, и Анарха. В случае неудачи она бесследно исчезнет. Исчезнет навсегда».

Секунду спустя он бросил машину в яркое утреннее небо.

Глава 16

Такие мысли думал и передумывал я в несчастном сердце своем, которое тяготил и страх смерти и сознание, что истина не найдена.

Блаженный Августин. «Исповедь»

— Сэр, — сказал из интеркома голос секретарши, — к вам пришел мистер Арбутнот.

Дуг Эпплфорд застонал как от зубной боли. Чёрт бы побрал эту вечно восторженную Карис Макфадден.

— Пускай заходит, — сказал он секретарше, а затем откинулся в кресле в ожидании неизбежного.

На пороге кабинета появился крупный, представительный, щеголевато одетый мужчина лет примерно пятидесяти.

— Я Ленс Арбутнот, — неразборчиво пробормотал он; его глаза метались по сторонам, как у животного, попавшего в ловушку.

— Давайте, покажите, — сказал Эпплфорд безо всяких прелиминарий.

— Конечно, конечно. — Арбутнот присел на краешек стула, стоявшего перед столом Эпплфорда, и вручил тому толстую, сильно потрепанную пачку машинописи. — Труд всей моей жизни, — пробормотал он и сделал попытку улыбнуться.

— Так вы утверждаете, — сказал Эпплфорд, немного полистав машинопись, — что человека может убить метеоритом из-за того, что он ненавидел свою бабушку. Своеобразная теория. Во всяком случае, вы достаточно прагматичны, чтобы желать её искоренения.

Он ещё раз брезгливо полистал машинопись, останавливая взгляд то на той, то на этой фразе. Пустые слова, псевдонаучный жаргон, совершенно дикие предположения… все это было довольно знакомо. В Библиотеку приносили такого хлама по десять пачек на дню. Это было постоянное занятие второго отдела, его постоянная головная боль.

— А можно мне её на секунду? — хрипло спросил Арбутнот. — Взглянуть по последнему разу, прежде чем расстанусь с ней окончательно.

Эпплфорд закрыл толстую папку и уронил её на стол. Ленс Арбутнот жадно схватил её и начал быстро листать. Через какое-то время он перестал листать и вчитался в какое-то место, шевеля при этом губами.

— В чем там дело? — нетерпеливо спросил Эпплфорд.

— Я… я тут вроде бы очень напутал в самом важном месте, на странице сто семьдесят три, — дрожащим голосом сказал Арбутнот. — Искоренять в таком виде просто никак невозможно, нужно сперва исправить.

Эпплфорд нажал кнопку интеркома и сказал прибежавшей секретарше:

— Мисс Томсен, проводите, пожалуйста, мистера Арбутнота в читальню ограниченного доступа, где он сможет работать без помех. А когда вы её мне вернете? — повернулся он к Арбутноту.

— Минут через пятнадцать-двадцать. И уж никак не позже, чем через час. — Арбутнот встал, прижимая к груди драгоценную папку. — Так вы сделаете так, чтоб её приняли на искоренение?

— Сделаю, сделаю. Вы там исправляйте, и ещё увидимся.

Эпплфорд тоже встал, Арбутнот суетливо замешкался, а затем неуверенными шагами вышел из кабинета. Эпплфорд вернулся к своим делам, мгновенно забыв этого психа Ленса Арбутнота.

Оставшись в читальне один, Себастьян Гермес дрожащими руками достал из кармана повязку и натянул её на рукав. А затем порылся в кармане, выудил капсулу с антидотом и осторожно, чтобы не прикусить, взял её в рот. Гранату он неловко взял в левую руку, непрерывно себе говоря: это, конечно, не я. Я даже не знаю, как это делать. А вот Тинбейн знал. Его специально учили.

С трудом заставляя свои руки работать, он сделал себе укол. И сразу все вокруг застыло. И останется малоподвижным на долгие минуты и часы — с его точки зрения.

Приоткрыв дверь читальни, он выглянул в коридор. Никого. Он пошел по коридору, увидел табличку «ЛЕСТНИЦА» и свернул к ней. Подняться по лестнице оказалось нетрудно, никого на ней не было. Но когда Себастьян открыл дверь вроде бы на предпоследний этаж, он лицом к лицу столкнулся с охранником. Охранник начал медленно, как в кино, снятом рапидом, двигаться в его направлении. Себастьян без труда обогнул охранника и прошел в коридор. Из ближайшей двери выходила Энн Фишер с целой охапкой бумаг; она двигалась так же замедленно, как и охранник. Заметив Себастьяна, она стала поворачиваться к нему, её челюсть постепенно опускалась в крайнем изумлении.

— Ч-т-о-т-ы-з-д-е-с-ь… — загудела она низким басом.

Но Себастьян не стал дожидаться окончания фразы, проклянул свое невезение — это надо же было на Энн наткнуться, — обогнул её буквально в сантиметре и побежал по коридору, запоздало думая, что огибал охранника слишком медленно, и при всех этих разницах в темпах времени она успела его узнать. «Мне было нужно, — думал он, — непрерывно двигаться. Непрерывно, очень быстро двигаться. Но жалеть уже как-то поздно. Скоро зазвонят тревожные сигналы. Это будет не сразу, но неизбежно будет».

Впереди у одной из дверей замерли два охранника. Себастьян со всех ног бросился к ним. Охранники вроде бы его почуяли, их головы стали медленно поворачиваться, как на заржавевших шарнирах, но Себастьян уже проскользнул мимо них и схватился за ручку двери.

Зазвучали глухие размеренные удары. Бух-бух-бух, тот самый тревожный звонок. Словно записанный на магнитофон и поставленный с малой скоростью. Себастьян рывком распахнул дверь.

В креслах сидели четыре искора — он узнал их по их неотогам. А в самой середине кабинета сидел на стуле Анарх Пик.

— Вы мне совершенно не нужны, — сказал Себастьян, мгновенно оценив обстановку. — Мне нужна моя жена, где у вас Лотта?

Никто из них ничего не понял; для них его слова были всего лишь всплеском звука. Он бросился наружу, оставив в кабинете сухого, сморщенного Анарха, вновь пробежал мимо двух охранников, которые успели схватиться за оружие и приблизились к двери, пришлось протискиваться между ними, и бросился к следующей двери.

В кабинете никого. Письменный стол, картотечные шкафы.

Себастьян сунулся в третий кабинет. Кто-то — совершенно незнакомый — говорит по видеофону; он поспешил дальше.

В четвертой комнате сложены какие-то пакеты. Холодные и мертвые.

Не тот этаж, сказал он себе и, заметив впереди табличку «ЛЕСТНИЦА», рванулся к ней.

На последнем этаже в коридоре было много людей, у всех у них, как и у него, была на руке яркая синяя повязка. Себастьян проскочил между ними и открыл наудачу какую-то дверь.

Сзади раздался густой щелчок, похожий на звук взводимого оружия; Себастьян резко обернулся и увидел поднимающийся ствол винтовки. Неловким жестом он швырнул гранату с ЛСД и одновременно прикусил капсулу антидота.

Ствол перестал подниматься. Винтовка медленно, как во сне, упала из рук охранника, а сам охранник грузно осел на пол, медленно двигая руками, словно от кого-то отбиваясь. Галлюцинации.

Пары ЛСД, подобно дыму, быстро заполнили весь коридор. Себастьян шел сквозь эту дымку среди людей, совсем его не замечавших, а медленно, бессмысленно копошившихся, и открывал дверь за дверью. В большинстве кабинетов какие-то люди что-то делали; раз за разом он видел знаки различия Совета искоренителей — все, что угодно, кроме Лотты.

Новый кабинет. Там сидит субтильная старушка, чьи знаки различия явно говорят о её высоком положении в иерархии искоров. Себастьян остановился. Старушка его заметила, её глаза стали расширяться.

— Где, — спросил Себастьян, стараясь говорить как можно медленнее, — находится-миссис-Гермес? На-каком-этаже?

Он стал угрожающе на неё надвигаться.

Но пары ЛСД из распахнутой двери уже успели её достигнуть; старушка бессильно обвисла в кресле, её лицо выражало благоговейный ужас. Себастьян наклонился, грубо схватил её за плечо и повторил свой вопрос.

— В-самом-низу. В — полуподвале, — мучительно медленно проговорила старушка и окончательно ушла в свой собственный мир ярких цветных видений.

Себастьян её выпустил и бросился к двери.

В коридоре все те же люди со все теми же синими повязками. Но каждый из этих людей находился в своей персональной вселенной. Они не видели друг друга и, уж конечно, не видели Себастьяна. Поэтому он без помех добежал до лифта и нажал кнопку вызова. После нестерпимо долгой задержки двери лифта стали раскрываться.

В лифте были охранники. С оружием. Много. И все они были в противогазах. Они удивленно глазели, как он нереально быстро — нереально при их временном темпе — отскочил в сторону. Один из них, немного помешкав, выстрелил из пистолета. Выстрелил и не попал. Но, в общем-то, они уже были способны стрелять в его направлении. А ЛСД и вообще не была для них помехой.

«Лотту мне не найти, — осознал Себастьян. — Мне не попасть в лифт, там же полно охранников. Рэй Робертс был совершенно прав: нужно было вытащить оттуда Анарха и не думать о Лотте. «Мертвец пребудет, — подумал он саркастически, — а живой умрет. И музыка сокрушит небосвод»[167]. Вот и я сокрушен, — сказал он себе. — Они меня сделали. Я никого отсюда не вывел, в отличие от Джона Тинбейна. Хотя бы на время. Все могло бы повернуться иначе, не нарвись я на эту Энн Фишер».

От вколотого препарата его, хотя и не сразу, охватило странное чувство безвременья. Почти ощущение бессмертия. Но только без мощи, без божественной силы; он ощущал себя слабым, усталым и не имел уже никаких надежд. «Так что, — думал он, — эта Энн Фишер получит все, что она хотела. Все её предсказания сбудутся, одно за другим; я — их самая последняя часть — и тоже последую за Джо Тинбейном, за Анархом и Лоттой.

Я все испоганил, — думал он. — В какие-то минуты. Будь тут сейчас Джо Тинбейн, все получилось бы иначе; я знаю, все было бы иначе».

Себастьян не мог об этом не думать; сознание собственной никчемности буквально его ошеломляло. Он и Джо. Все его неумение и ловкость Джо.

«И ведь все равно, — подумал он, теряя всякую надежду, — они его убили. Джо убит! То же самое будет и со мной. Чуть раньше или чуть попозже.

Может, — думал он, — у нас бы что и получилось, если бы вдвоем, Джо и я. Ведь и он, и я её любим. А так, поодиночке, мы неизбежно гибнем. Так просто ничего не может получиться. Послушай он мое предупреждение, позвони мне тогда из мотеля…

Я старый и бессильный, — думалось ему с отчаяния. — Нужно было просто оставить меня в могиле. Они выкопали полное ничтожество. Даже хуже, чем пустое место: во мне навсегда останется смертельный холод могилы; мне не отмыться от гробовой плесени, она портит все, что бы я ни делал. Мне кажется, я снова умираю. А вернее, так и остался мертвым.

Убьют меня — не убьют, совершенно не важно, ведь это меня ровно никак не изменит. А вот Лотта — она другая, и Тинбейн был другой. Но может, если я даже не смогу отсюда выбраться, не смогу никого спасти, в том числе самого себя, — может, я все же убью Энн Фишер. И это будет уже кое-что. В расплату за Джо Тинбейна».

Глава 17

А как можем мы измерять настоящее, когда оно не имеет длительности? Оно измеряется, следовательно, пока проходит; когда оно прошло, его не измерить: не будет того, что можно измерить.

Блаженный Августин. «Исповедь»

Выхватив винтовку у одного из замедленных охранников, Себастьян Гермес побежал к лестнице. Достигнув лестничной площадки, он услышал снизу громкие голоса. «Может, это не с ближайшего этажа, а откуда-то ниже», — подумал он с надеждой и быстро сбежал до следующей площадки. Здесь коридор тоже кишел медленно шевелящимися вооруженными людьми. И, с какой-то кристальной чистотой, он увидел далеко вдали Энн Фишер, стоявшую отдельно ото всех. Он бросился к ней, без труда огибая тех, кто пытался, едва шевелясь, его перехватить, — и не успел ещё добежать, как она его заметила, узнала и побледнела.

— Я-не-могу-отсюда-выйти, — сказал он по возможности медленно, примеряясь к её темпу времени. — Поэтому-я-тебя-застрелю.

И вскинул винтовку.

— Подожди, — сказала Энн Фишер. — Я-заключу-с-тобой-сделку-и-прямо-сейчас. — Она таращилась на его лицо, пытаясь увидеть поотчетливей, но ничего у неё не получалось. — Ты-меня-отпускаешь-и-можешь-взамен-взять-свою-Лотту.

Она это что, серьезно? Ему как-то сильно не верилось.

— Ты-что-имеешь-право-отдать-такой-приказ? — спросил Себастьян.

— Да, — сказала она и медленно кивнула.

— Но я прихвачу с собой и тебя, — сказал Себастьян. — Пока мы с ней не окажемся в безопасности.

— Извини? — Энн напряглась в попытке понять слова, летевшие как пули из пулемета. — О'кей, — сказала она через какое-то время, разобрав, очевидно, сказанное.

Казалось, она смирилась с неизбежным — факт удивительный при её характере.

— Ты боишься, — сказал Себастьян.

— Конечно же боюсь. — Теперь, как ни странно, её речь не казалась замедленной; скорее всего, действие инъекции подходило к концу. — Вломился, бегаешь как бешеный, швыряешься гранатами, всем угрожаешь. Я хочу убрать тебя из Библиотеки, и мне все равно, какими средствами. Посадите Лотту Гермес в стоящую на крыше машину, — сказала она в прикрепленный к лацкану микрофон. — Я туда сейчас подойду.

— У тебя такая большая власть? — спросил Себастьян с изумлением.

— Сейчас мой отец исполняет обязанности председателя Совета искоренителей. А с матерью ты уже встречался. Так что, пойдем на крышу? — Она уже заметно успокоилась, взяла себя в руки. — Мне не хочется быть убитой психом, — сказала Энн нетерпеливым голосом. — Не забывай, что я же тебя знаю. И ведь знала я, знала заранее, что ты на такое способен. Если по — хорошему, то нужно было мне вообще не приходить в Библиотеку, но в создавшейся теперь ситуации…

— Пошли на крышу, — оборвал её Себастьян. — Иди ты первая.

Он подтолкнул её винтовкой к ближайшему лифту.

— Да ты успокойся, — укоризненно нахмурилась Энн. — Все будет так, как мы договорились. Лотта будет ждать нас на крыше. Если ты сдуру выстрелишь, её могут убить, а ты же этого не хочешь.

— Не хочу, — согласился Себастьян.

«Она совершенно права, — подумал он, — пора уже взять себя в руки». Подъехал лифт, и Энн Фишер жестом приказала охранникам очистить кабину.

— Мотайте отсюда, — бросила она им, нерешительно застывшим; лифт пошел вверх. — Все эти ружья, — Энн презрительно поморщилась, — и люди, любящие ими размахивать. Компенсация внутренней слабости. Вот взгляни на себя и на эту штуку; ты вдруг стал удивительно бесстрашным, потому что можешь кого угодно заставить сделать все, что тебе угодно. Vox dei, так называют винтовку юдистские боевики. Глас Божий. — Она на мгновение задумалась. — Пожалуй, не надо было снова захватывать твою жену, мы малость перегнули палку.

— Убить Джо Тинбейна, — сказал Себастьян, — было кошмарной, ничем не оправданной жестокостью. Что он вам такого сделал?

— То же самое, что и ты. Ворвался сюда с оружием и устроил пальбу по совершенно безвредным старым искорам — безоружным искорам.

— И вот отмщение, — горько сказал Себастьян. — Сколько я понимаю, теперь вы и за мной устроите охоту за то, что я сделал сегодня. Пока и меня не убьете.

— Это ещё нужно посмотреть, — пожала плечами Энн Фишер. — Вот соберется Совет и поставит вопрос на голосование. Возможно, они проголосуют, чтобы решала я сама, по обстановке.

— Библиотека, — сказал Себастьян, — весьма уважает насилие.

— Да, конечно же. Честно говоря, мы очень боимся насилия, ведь мы знаем, чего им можно достичь. Мы используем насилие и сами, безо всякой радости, но понимая его эффективность. Вот посмотри, что ты сам сумел сегодня сделать. — (Лифт поднялся до самого верха и остановился, его двери беззвучно раздвинулись.) — А где ты взял эту винтовку? — спросила вдруг Энн. — В точности такая, как наши.

— Это и есть ваша, — сказал Себастьян. — Я пришел сюда безоружным.

— Ну что ж, — пожала плечами Энн, — винтовка не знает хозяина, это тебе не собаки. — Они с Себастьяном вышли на крышу, вернее, на взлетную полосу Библиотеки. — А вот и она, — пригляделась Энн. — Они как раз её посадили и отходят в сторону. Пошли.

На своих длинных ногах Энн шагала настолько быстро, что Себастьян едва за нею поспевал. Завидев их, охранники, доставившие Лотту на крышу, бросились врассыпную и мгновенно исчезли; Себастьян не обращал на них внимания — в данный момент его интересовали только жена и Энн Фишер.

Как только Себастьян подошел к машине, Лотта спросила:

— Себастьян, а Анарха ты вывел? Я слышала их разговоры, он ведь тоже у них.

— Про это мы не договаривались, — резко вмешалась Энн Фишер.

Себастьян усадил её на правое переднее сиденье и сел за руль.

— Держи мисс Фишер под прицелом, — сказал он Лотте, передавая ей винтовку.

— Я… — нерешительно начала Лотта.

— От этого зависит твоя жизнь, а заодно и моя. Помнишь, что они сделали с Джо Тинбейном? Как раз ведь по её приказу. Так что, будешь держать её под прицелом?

— Да, — прошептала Лотта; ствол винтовки поднялся и уперся Энн в спину, напоминание о Джо Тинбейне оказалось весьма убедительным. — А как же насчет Анарха? — спросила она.

— Я не смогу его вытащить, — хрипло сказал Себастьян. — Всё-таки я не чудотворец. Даже и то, что мы с тобой оттуда выбрались, уже невероятная удача. Так что, может, ты это оставишь?

Лотта молча, послушно кивнула.

Себастьян включил мотор, и уже через секунду они влились в густой поток воздушного движения.

Себастьян Гермес высадил Энн Фишер на крышу одного из зданий в центре города, содрав предварительно с её лацкана микрофон, и тут же снова взлетел. Несколько минут они с Лоттой молчали, а затем Лотта сказала:

— Спасибо, что пришел за мной.

— Мне крупно повезло, — коротко сообщил Себастьян. Он не стал говорить Лотте, что опустил уже руки, что просто хотел убить Энн Фишер. Что спас её практически случайно. И что эта случайность очень его радует. — Про гибель Джо сообщили по телевизору, тогда мы и узнали. А ещё они сказали, что он был с какой-то женщиной, но после его смерти она исчезла.

— Я никогда не забуду, как он умер, — тихо сказала Лотта.

— Никто и не ждет, чтобы ты забыла. Это останется с тобою надолго.

— Они убили его у меня на глазах, — сказала Лотта. — В двух шагах от меня, я все это видела. Я все это видела, видела своими глазами. Дети, из Библиотеки… это был просто кошмар, как дурной сон. Джо Тинбейн в них выстрелил, но он привык стрелять выше, во взрослых, и пули прошли над их головами.

Она снова умолкла.

— Как бы там ни было, ты оттуда выбралась, — грубовато сказал Себастьян в надежде сбить её плохое настроение. — Теперь уже навсегда.

— А юдиты не будут на тебя злиться? — спросила Лотта. — За то, что ты не вытащил Анарха. Ведь действительно очень жалко… он такая значительная личность, в отличие от меня; это вроде как даже нечестно.

— А для меня значительна ты, — возразил Себастьян.

— А откуда все эти штуки, которыми ты там пользовался? Что-то такое, что тебя ускоряло, и эта дымовая граната с ЛСД — я слышала, они говорили, это застало их врасплох. Ведь обычно у тебя не бывает ни ЛСД, ни…

— Все это дали мне юдиты, — прервал её Себастьян. — Они все для меня устроили. В том числе и предлог прийти в Библиотеку, а затем попасть во второй отдел.

— Уж тогда-то они точно будут злиться, — сказала Лотта. — Ведь они наверняка ожидали, что ты выведешь и Анарха, правда ведь?

Себастьян не ответил; он сосредоточился на том, что вел машину, а заодно следил, не летит ли кто следом.

— Можешь не говорить, — сказала Лотта, — я и так понимаю. Вроде бы у юдитов есть эти самые Сыны Могущества, их боевики, которые всех убивают. Я где-то про них читала… так они что, и вправду существуют?

— Видимо, существуют, — пожал плечами Себастьян. — В каком-то там смысле. Мне так кажется.

— А разве мистер Робертс, — задумчиво сказала Лотта, — не мог послать в Библиотеку их? Не для тебя эта работа — вытаскивать Анарха, ведь ты же не боевик.

— Я сам захотел пойти, — сказал Себастьян.

— Из-за меня? — Лотта внимательно в него всмотрелась, он почти чувствовал пристальность её взгляда. — Из-за того, что ты не вытащил меня в первый раз? И теперь ты покрыл этот грех?

— Я пытался, — сказал Себастьян; примерно так он и думал.

— Ты меня любишь? — спросила Лотта.

— Да.

Очень. Больше, чем когда-либо прежде. Он осознал это только сейчас, сидя рядом с нею в машине. Она и он, и больше никого.

— Ты очень сердишься? За то, что я приехала к Джо Тинбейну?

— Ты это про мотель? — спросил Себастьян. — Нет. — В конце концов, он сам виноват; а потом была эта поездка к Энн Фишер. — Мне только жаль, что его в результате убили.

— Этого я никогда не забуду, — сказала Лотта, словно давая зарок.

— А что они делали с тобой в Библиотеке? — спросил Себастьян и приготовился услышать худшее.

— Да, собственно, ничего. Записали меня в очередь к их психиатру, он должен был что-то сделать с моим мозгом. А ещё эта женщина, эта мисс или миссис Фишер, она зашла и немного со мной поговорила.

— О чем?

— О тебе. Она говорит, — продолжила Лотта своим характерным голосом маленькой девочки, — что у вас с ней была интимная близость. Что вы с ней вместе легли в постель. И много прочего в этом роде. Но я её, — добавила Лотта, — конечно же, не слушала.

— И молодец, что не слушала, — похвалил Себастьян, чувствуя, что безнадежно вязнет в трясине собственного вранья.

«Сперва врал Лотте, а скоро придется врать Рэю Робертсу, ведь для юдитов нужно будет что-нибудь придумать. Всем нужно что-нибудь соврать, и как можно убедительней, таков отныне стиль моей жизни. Хуже, чем Р. К. Бакли, у того это выходит хотя бы естественно. А для меня это нечто чужеродное. И все равно — вот вам, пожалуйста».

— Меня бы ничуть не обидело, — сказала Лотта, — даже если бы все, что она говорила, оказалось бы вдруг правдой. Ведь посмотри, что я сама-то сделала… в смысле, про этот мотель. Я бы совсем на тебя не злилась, я бы просто не могла.

— Но главное, это неправда, — сказал Себастьян.

— Она же очень симпатичная, эти абсолютно черные волосы и ярко — голубые глаза. Гораздо симпатичнее меня.

— Я её ненавижу, — сказал Себастьян.

— Из-за Джо?

— И по этой причине, и по всяким другим.

Себастьян не стал уточнять.

— А куда мы сейчас? — спросила Лотта.

— Домой, в нашу квартиру.

— Ты думаешь позвонить юдитам? И сказать им, что…

— Они позвонят мне сами, — обреченно сказал Себастьян.

Глава 18

Итак, пропускаю и эту силу в природе моей; постепенно поднимаясь к Тому, Кто создал меня, прихожу к равнинам и обширным дворцам моей памяти.

Блаженный Августин

Из своей квартиры Себастьян позвонил в витарий, убедиться, что бизнес ещё на ходу.

— «Флакон Гермеса», — раздался из трубки веселенький голос Черил Вейл.

— Сегодня я уже не приеду, — сказал Себастьян. — А как там остальные, все уже на месте?

— Все, кроме вас, — подтвердила Черил. — Да, мистер Гермес, Боб Линди давно уже хочет с вами поговорить, он хочет подробно вам рассказать, как Библиотека отобрала у него Анарха. Если у вас есть минута времени…

— Я поговорю с ним позднее, — сказал Себастьян. — Это дело как-нибудь подождет. Привет.

Он повесил трубку с жутким ощущением вины.

— Я вот думаю, — начала Лотта, садясь на кушетку напротив, её лицо светилось возбуждением. — Если уж эти, из Библиотеки, ничего не спустили Джо и даже его убили, так почему они не мстят тебе?

— Я об этом тоже думаю, — сказал Себастьян.

— И ещё эти Сыны Могущества. Я боюсь, что…

— Да, — оборвал её Себастьян.

«Все они, — думал он, — буквально все. Итальянцы, Библиотека, юдиты. Своими действиями я сумел восстановить их всех против себя, всех до единого. Даже полицейских Лос-Анджелеса, они могут подумать, что Джо Тинбейна убил я за то, что он увез мою жену в мотель, вполне очевидный мотив».

— К кому же ты можешь обратиться? — спросила Лотта.

— Ни к кому, — сказал Себастьян; это было жуткое, кошмарное ощущение полной незащищенности. — Ни к кому, кроме тебя, — тут же поправился он.

Ведь Лотту он всё-таки вернул. И это большое облегчение.

Большое, но отнюдь не достаточное.

— Может, — говорила Лотта, — нам с тобой нужно спрятаться, ты и я, и никого больше. Уехать в другое место. То, что они сделали с Джо, так и стоит у меня в глазах, этого я никогда не забуду. Я помню их беготню по крыше, а затем лицо с носом, прижатым к оконному стеклу. И ведь у Джо были пистолет и винтовка, и он знал, что они идут, и все бесполезно. Думаю, нам нужно уехать из Лос-Анджелеса, а может, и вообще из Западных Соединенных Штатов. Может быть, даже с Земли.

— Податься на Марс?

— Юдиты там совершенно бессильны, — сказала Лотта. — Там вся власть принадлежит ООН, и поселенческие купола не жалуются. Все и всегда находится под контролем. И они постоянно зазывают добровольцев, по телевизору их рекламу крутят каждый вечер.

— Но оттуда нельзя вернуться, — предупредил Себастьян. — Иммигрировал — и с концами. Тебя об этом предупреждают перед тем, как дать на подпись бумаги. Это билет в один конец.

— Я знаю, но, по крайней мере, так мы останемся живыми. Мы не услышим как-нибудь ночью шорох на крыше или за дверью. Думаю, Себастьян, тебе нужно было всё-таки вытащить оттуда Анарха, тогда бы тебе помогали хотя бы юдиты. А теперь…

— Я пытался, — обреченно сказал Себастьян. — Ты же слышала Энн Фишер; про него я не смог договориться. Я взял то, что смог, — взял тебя — и убрался оттуда на хрен. Рэю Робертсу придется это проглотить, иного выхода просто не было.

Но где-то внутри он прекрасно знал, что даже толком и не пытался освободить Анарха. Он думал только о Лотте. Как верно сказал Рэй Робертс, это был почти биологический порыв. Порыв, которого Робертс опасался и который в конце концов, как Робертс и предвидел, заслонил все прочее. Как только Себастьян вошел в Библиотеку, все эти разговоры о «непреходящей исторической ценности» развеялись как пар, как дым от гранаты с ЛСД.

— Я бы правда с радостью отправилась на Марс, — сказала Лотта. — Помнишь, мы с тобой это обсуждали? Говорят, это просто потрясающе… такое странное ощущение огромности космоса, благоговейное осознание того, как это здорово — человек на другой планете. Говорят, головой этого не поймешь, надо самому пережить.

— Единственное, что я могу делать, это искать и вынюхивать.

— Находить мертвецов, которые вот-вот вернутся к жизни?

— Ты же знаешь, что это мой единственный талант, — безнадежно махнул рукой Себастьян. — А что от него толку на Марсе? На Марсе все проверки по эффекту Хобарта дают нулевой результат.

Он не хотел на Марс и по этой, и по другой, родственной, причине. Там он снова начнет стареть, и для него это скоро кончится летальным исходом: в этом направлении его неизбежно ждали болезни и смерть.

«Для Лотты все, конечно, по-другому, — думал он. — У неё будут впереди десятки лет нормальной жизни, значительно больше, чем на Земле. А нужно ли мне так уж бояться, что я вскоре постарею и умру? Я проходил через это однажды, и было не так уж и плохо. В некотором роде это меня могло бы даже обрадовать — великий, бесконечный покой. Никаких тебе тягот, никакого бремени».

— А ведь и правда, — согласилась Лотта. — На Марсе мертвецы не воскресают, я как-то совсем забыла.

— Я мог бы заняться физическим трудом или стать каким-нибудь там клерком, — предложил Себастьян.

— Нет, там же наверняка оценят твои управленческие способности, твой талант организатора. Они наверняка будут тестировать твои профессиональные склонности, так же везде заведено. И тогда они узнают про все твои разнообразные достоинства, понимаешь?

— Ты полна молодого оптимизма, — сказал Себастьян. А я, добавил он про себя, старческого отчаяния. — И вообще подождем что-нибудь решать, пока я не побеседую с Рэем Робертсом. Может, я буду настолько убедителен, что он мне даже поверит. В смысле, — поправился Себастьян, — что заставлю его понять всю безнадежность положения, в котором я находился. И может быть, эти боевики, про которых ты там говорила, может, они сумеют спасти Анарха. В общем-то, задача и вправду скорее для них. Я и об этом напомню.

— Пусть бы тебе повезло, — печально сказала Лотта.

Рэй Робертс позвонил менее чем через час.

— Вижу, вы вернулись. — Он смотрел на Себастьяна с ожиданием, пристально и довольно критически. — Ну и как дела?

— Да не слишком, — осторожно сказал Себастьян; в этой беседе нельзя было сделать ни единой ошибки.

— Так, значит, Анарх, — продолжил Роберте, — так и остался в Библиотеке?

— Я до него добрался, — сказал Себастьян, — но только не смог…

— А как там ваша жена?

От этого голоса на Себастьяна дохнуло могильным холодом.

— Мне удалось её получить, — сказал он, едва ли не извиняясь. — Они — начальство Библиотеки — решили её освободить. Я не просил их об этом, идея была полностью их.

— Детант,[168] — сказал Рэй Роберте. — Вы получили Лотту в обмен на то, что покинули Библиотеку, все произошло в довольно дружеской манере.

— Нет.

— А ведь весьма на то похоже. — Роберте продолжал разглядывать Себастьяна; его темное худое лицо ровно ничего не выражало. — Они вас купили. Более того… — Его голос зазвучал резко и агрессивно. — Они бы не стали этого делать, не будь у вас реального шанса вывести оттуда Анарха.

— Это решала Энн Фишер, — возразил Себастьян. — Я хотел её убить, даже прицелился, и она вот так откупилась. Я взял её для страховки с собой, я даже…

— А вам не приходило в голову, — спросил Рэй Роберте, — что это и есть единственная причина, почему они забрали вашу жену в Библиотеку? Чтобы она была заложницей. Чтобы обезвредить вас.

— У меня был выбор, — неуверенно сказал Себастьян, — между…

— Они видели вас насквозь, — сказал Рэй Роберте испепеляющим голосом. — У них есть там психологи, и они заранее знали, на какую сделку вы пойдете. Энн Фишер не боится смерти. Все это было чистым притворством, она не покупала себе свободу, а уводила вас от Анарха. Если бы Энн Фишер действительно вас боялась, её бы там и в помине не было.

— Возможно, вы и правы, — неохотно сказал Себастьян.

— Вам удалось увидеть Анарха? Он точно жив?

— Да, — кивнул Себастьян.

На нем словно собиралась вся влага из атмосферы; она катилась по его спине, подмышки взмокли. Он буквально чувствовал, как поры его кожи пытаются — и никак не могут — вобрать её в себя. Слишком уж её было много.

— И над ним работали искоры?

— Рядом с ним… рядом с ним действительно были искоры. Да.

— Понимаете, — сказал Рэй Робертс, — вы же изменили историю человечества. Или, точнее говоря, вы её не изменили. У вас был прекрасный шанс, но вы им не воспользовались. Вас могли бы навсегда запомнить как владельца витария, который оживил, а затем и спас Анарха; вас никогда бы не забыли ни юдиты, ни вся страна и планета. Под религиозные верования была бы подведена принципиально новая основа. Веру сменила бы полная уверенность, появилось бы новое Писание.

В голосе Рэя Робертса не было ни малейших признаков гнева; он говорил совершенно спокойно, просто излагал очевидные факты. Факты, которые Себастьян никак не мог оспорить.

— Скажи ему, — сказала Себастьяну стоявшая сзади Лотта, дергая его за рукав, — что ты попробуешь ещё раз.

Её рука ободряюще погладила его по плечу.

— Я могу сходить туда ещё раз, — предложил Себастьян.

— Мы послали вас, — сказал Робертс, — в порядке компромисса с Джакометти; он хотел избежать насилия. Теперь, когда это соглашение не дало результатов, мы вправе послать туда наших зилотов. Но только… — Он на секунду смолк. — Скорее всего, им достанется труп. Библиотека тут же заметит, что в дело вступили Сыны, стоит им войти в здание. На это указал мне прошлой ночью Джакометти. Но у нас просто нет иного выхода. Вести с Библиотекой переговоры попросту невозможно; мы не сможем ни дать, ни обещать ничего такого, что подвигнет их освободить Анарха. Здесь ситуация совсем не та, как с миссис Гермес.

— Ну что ж, — вздохнул Себастьян, — было очень приятно с вами побеседовать. Я рад, что вы описали мне, как выглядит ситуация. Спасибо за…

Экран померк. Рэй Робертс положил трубку. Даже не поздоровавшись.

Какое-то время Себастьян сидел с трубкой в руке, а потом аккуратно, осторожно положил её на рычаг. За время беседы он словно постарел на пятьдесят лет — и устал не меньше, чем за сто лет непрерывной работы.

Так прошло несколько минут.

— Знаешь, — повернулся он к Лотте, — первое, что чувствуешь, очнувшись в гробу, это странную усталость. Голова у тебя пустая, тело ничего не делает. Затем появляется мысль, желание; что-то хочется сказать, что-то хочется сделать. Ты хочешь бороться, выбраться наружу. Но твое тело все ещё тебе не подчиняется; ты не можешь говорить, не можешь двигаться. И так продолжается… — он секунду подумал, — примерно двое суток.

— Это было очень страшно?

— Это худшее, что я когда-либо пережил. Много хуже, чем умирание.

«И примерно то же самое, — подумал он, — чувствую я и сейчас».

— Может, принести тебе что-нибудь? — спросила Лотта. — Подогреть согума?

— Нет, — покачал головой Себастьян. — Спасибо.

Он встал и подошел к окну, выходившему на улицу. «Робертс прав, — говорил он себе. — Я мог изменить историю человечества. Но я поставил выше свою личную жизнь — в непоправимый ущерб всем остальным и особенно юдитам. Я не дал образоваться новому базису мировой теологии. Рэй Робертс абсолютно прав!»

— Могу я чем-нибудь тебе помочь? — тихо спросила Лотта.

— Со мною все будет нормально, — сказал Себастьян, глядя в окно на улицу, на людей и на рыбоподобные наземные машины. — Когда лежишь вот так в гробу, самое плохое, что мозг уже ожил, а тело — нет. Ты ощущаешь эту двойственность. Мертвым ты ничего подобного не чувствуешь; у тебя все равно что нет тела. Но вот это… — Он вспомнил, как тогда было, и весь содрогнулся. — Живой, активный мозг, привязанный к трупу. Помещенный в труп. И нет никакой надежды, что тело когда-нибудь оживет. Ожидание кажется вечным.

— Ты же знаешь, — сказала Лотта, — что этого больше с тобой не случится. С этим навсегда покончено.

— Но я это помню, — возразил Себастьян. — Этот опыт так и остался частью меня. Он всегда у меня здесь. — И безжалостно стукнул себя по лбу.

«И это то, о чем я думаю, — сказал он себе, — когда мне действительно очень страшно; оно сразу же выплывает и встает перед глазами. Мой личный симптом ужаса».

— Я пойду и все устрою, — сказала Лотта, прочитав, очевидно, его мысли. — Насчет нашей иммиграции на Марс. Ты иди в спальню, ложись и отдохни, а я буду названивать.

— Ты же всегда ненавидела звонить по видеофону, — сказал Себастьян. — Ты его прямо боишься.

— Для такого случая как-нибудь позвоню.

Положив Себастьяну руки на плечи, она подтолкнула его в спальню.

Глава 19

А в этом мире негде отдохнуть, потому что все в нем безостановочно убегает: как угнаться за этим плотскому чувству?

Блаженный Августин. «Исповедь»

Себастьяну Гермесу снилась могила; он снова лежал в гробу из пластмассы, в Тесном Месте в кромешном мраке. Он снова и снова кричал: «Меня звать Себастьян Гермес, и я хочу отсюда выйти! Есть тут кто-нибудь, кто меня слышит?» И, во сне, прислушался. И откуда-то очень издалека второй раз в жизни услышал тяжелые шаги. «Выпустите меня наружу!» — кричал он срывающимся голосом, кричал снова и снова, и все звуки уходили в тот же самый пластик. Он бился, как попавшее в ловушку насекомое. Безнадежно. Теперь кто-то начал копать, он слышал скрежет лопаты. «Дайте мне воздуха!» — попытался он крикнуть, но воздуха не было, и он задыхался. «Поспешите!» — крикнул он, но воздуха не было, и крик получился беззвучный. Он лежал, придавленный сокрушительным вакуумом, давление нарастало, пока его ребра не стали беззвучно лопаться. Он чувствовал и это тоже, как его ребра ломаются, одно за другим.

— Если вы меня выпустите, — пытался он сказать, хотел сказать, — я вернусь в Библиотеку и найду Анарха. Договорились?

Он снова прислушался. Копать продолжали: тупые ритмичные удары и скрежет.

— Честное слово, — сказал он. — Договорились?

Лезвие лопаты проскребло по крышке гроба.

«Ведь так оно и было, — думал он. — Я мог его вывести, но предпочел вместо этого искать свою жену. Эти ведь меня не остановили, я остановился сам. Но снова такого не будет, я обещаю». Он прислушался. Теперь работали отверткой, снимали крышку гроба, последнюю преграду между ним и воздухом. «В следующий раз все будет по-другому, — обещал он. — Договорились?»

Крышка со скрипом отъехала в сторону. По глазам ударил свет. Он посмотрел вверх и увидел лицо человека, глядевшего прямо на него.

Темное, иссохшее старое лицо. Лицо Анарха.

— Я услышал, как вы кричите, — сказал Анарх. — Поэтому бросил, чем уж я там занимался, и поспешил вам на помощь. Что я могу для вас сделать? Вы хотите знать, какой сейчас год? Четвертый до Рождества Христова.

— Почему? — тупо спросил Себастьян. — Что это значит?

Он чувствовал, что это значит что-то огромное; в нем просыпалось благоговение.

— Вы спаситель человечества, — сказал Анарх, — искупите его грехи. Вы самая значительная личность, когда-либо явившаяся на свет.

— А что я должен сделать, — спросил Себастьян, — чтобы спасти человечество?

— Вы должны снова умереть, — ответил Анарх, но дальше сон задрожал и поплыл, и Себастьян начал просыпаться; он снова ощущал себя в своей квартире, в кровати, рядом с Лоттой. Он чувствовал, что видел сейчас сон, но сон от него исчез, оставив странный осадок.

«Ничего себе ответик», — подумал он, переворачиваясь на бок, а затем сел, откинул покрывало и неуверенно встал, все ещё погруженный в мысли. Стараясь припомнить сон как можно отчетливее.

«Я должен — что? Что там хотел сказать мне Анарх? Умереть?» Сон не говорил ему ровно ничего, только то, что он чувствовал себя связанным и бессильным, что ощущал вину, бескрайнюю вину за то, что оставил Анарха в Библиотеке, — все это он знал и так. «Разберешь тут что-нибудь», — подумал он мрачно.

Он вышел, пошатываясь, на кухню — и там вокруг стола сидели трое мужчин, затянутых в черные шелковистые трико. Три Сына Могущества. У всех троих был усталый раздраженный вид. На столе перед ними лежала пачка мятых рукописных листов.

— Это тот самый человек, — сказал один из них, очевидно — главный, указывая на Себастьяна, — который оставил Анарха в Библиотеке. В то время как мог его вывести.

Все трое Сынов Могущества глядели на Себастьяна устало и враждебно.

— Сегодня мы выступим против Библиотеки, — объяснил Себастьяну главный Сын. — Ничего особо тонкого: просто подтащим пушку и будем садить ядерными снарядами, пока чертово здание не разлетится на куски. Анарха мы, может, и не получим, но уж с ними расплатимся.

В его голосе мешались гнев и презрение.

— Вы совсем не надеетесь проникнуть внутрь и вывести его с собой? — спросил Себастьян.

Его поражала примитивная грубость их планов. Полный нигилизм. Не спасти Анарха, а просто разрушить Библиотеку; они совершенно забыли про главное.

— Шанс, конечно же, есть, хоть и крошечный, — признал главный Сын. — Потому-то мы и зашли по пути с тобою поговорить — нам нужно знать, в каком точно месте нашел ты Анарха и как его охраняют… сколько человек, какое оружие. Конечно, когда мы подойдем, все это изменится — а возможно, и уже изменилось, — но лучше что-нибудь, чем ничего.

Он смотрел на Себастьяна и ждал.

На пороге появилась заспанная Лотта.

— Они пришли нас убить? — спросила она, беря его под руку.

— Видимо, нет, — сказал Себастьян и похлопал Лотту по руке, стараясь её успокоить. — Все, что я помню, — ответил он Сыну, — это охранники с оружием. Я не помню, в каком он был кабинете, кроме того, что это на предпоследнем этаже. Самый обычный кабинет, такой же, как остальные; скорее всего, его выбрали случайно.

— А во сне вам потом Анарх не являлся? — Неожиданный вопрос привел Себастьяна в полное замешательство. — А то, говорят, в предыдущей жизни Анарх иногда общался со своими сторонниками, являясь им во сне.

— Да, — осторожно признался Себастьян. — Я видел его во сне, и он мне что-то сказал насчет меня самого. Что я должен что-то сделать. Что год сейчас четвертый до Рождества Христова и что я спасу человечество. Тем, что я это сделаю.

— Не слишком понятно, — прокомментировал главный Сын.

— Но в каком-то смысле верно, — вступил другой. — Выведи он тогда Анарха, он бы и вправду стал спасителем человечества. Вот этого Анарх от него и хотел, тут можно понять безо всяких снов.

Нахмурившись, он что-то черкнул на бумажке.

— Да, Гермес, — сказал главный Сын, — упустил ты свой шанс. Главный шанс твоей жизни.

— Я знаю, — деревянно кивнул Себастьян.

— А может, нам его убить? — предложил третий Сын. — Убить их обоих. Теперь, а не после Библиотеки.

У Себастьяна остановилось сердце; его тело словно съежилось, готовясь к смерти. Все как тогда, в Тесном Месте. Но он ничего не сказал, а только крепче прижал к себе Лотту.

— Нет смысла, пока он может оказать хоть какую-то помощь. — Голос главного Сына звучал ровно и безразлично. И он внимательно разглядывал Себастьяна. — Ты видел там что-нибудь более мощное, чем лазеры, винтовки и автоматы?

— Нет, — покачал головой Себастьян.

— Получается, нет силового поля, нет ничего такого современного, защищающего хотя бы верхние, самые важные этажи.

— Только ручное оружие.

— Как поднимают по тревоге охранников? По радио?

— Да, — кивнул Себастьян.

— Они не пытались остановить тебя нервным газом?

— Газ применял только я, — сказал Себастьян. — Предоставленный мне Его Могуществом и его римскими партнерами.

— Да, мы знаем, чем тебя снабдили. — Главный из Сыновей поиграл со своей ручкой, облизнул угол рта и задумался. — У них были противогазы?

— У некоторых.

— Значит, у них есть под рукою и какой-нибудь газ. На случай большого вторжения. И когда по зданию ударит наш первый снаряд, оттуда может появиться что-нибудь мощнее, чем ручное оружие. — Он задумчиво смотрел на Себастьяна. — Я в это ни на грош не верю. В смысле, я верю тебе, но уверен, что они защищены гораздо лучше. Они просто не пытались тебя остановить; будь на твоем месте команда, вы легко бы вывели Анарха. — Он повернулся к своим товарищам и дальше говорил, обращаясь к ним. — За последние сорок восемь часов два различных человека дважды заходили туда и вытаскивали Лотту Гермес. И все же там сидит Анарх, будто бы в полной доступности. Будто бы очень просто осуществить налет. Мне кажется, Анарх уже мертв, а то, что видел Гермес, это его точная копия, специально приготовленный робот.

— Но Гермесов сон, — напомнил один из его товарищей. — Из него однозначно следует, что Его Могущество ещё жив. Хотя неизвестно, где он находится. Может быть, не в Библиотеке.

Лотта отошла от Себастьяна и села за кухонный стол напротив Сынов Могущества.

— Неужели юдиты никогда не могли… — Не в силах подобрать нужное слово, она помахала рукой в воздухе. — Внедрить одного из ваших — ну, вы понимаете. В число сотрудников. Чтобы шпионил.

— При проверке подающих заявление, — сказал главный Сын, — применяют квазителепатические зонды. Мы уже пытались, и не раз. И всегда с одним и тем же успехом: посылали живого человека, а получали обратно труп.

— Ну разве нельзя было притвориться, что он написал какую-нибудь книгу? — спросил Себастьян.

— Этот вариант отдали тебе, — резко бросил главный. — Гамбит, который мы готовили несколько месяцев. А потом из-за вмешательства итальянцев его отдали тебе. И это отнюдь нас не обрадовало — нас, Сынов. Знаешь, Гермес, возможно, твоя неудача и обескуражила Рэя Робертса, но нас она отнюдь не обескуражила. Мы питаем огромное уважение к возможностям и хитроумности Библиотеки; по указанию Робертса мы убьем кого угодно, чтобы отомстить за Анарха, но, по нашему, сугубо частному мнению, ты не имел ни малейших шансов.

— Я даже и не пытался, — хрипло сказал Себастьян.

— Да какая там разница — если то, что ты заметил, это был и вправду симулякр. Или у них было под рукой более хитрое оружие, готовое к применению, как только у тебя появится хоть тень надежды на успех. Насколько охотно они согласились на детант? Мол, ты уходишь живым, забираешь с собою жену, но оставляешь Анарха?

— Они мне это и предложили, — сказал Себастьян.

— Типичная ловушка, — покачал головою Сын. — Чтобы заманить нас, чтобы мы пошли в самоубийственную атаку. Все сразу, вся наша команда. А Анарха они тем временем куда-нибудь там увезли — ну, скажем, в один из своих филиалов на побережье, в Орегоне. Или в любой из других филиалов, разбросанных по ЗСШ, а их ведь больше восьми десятков. — Он снова задумался. — А может, в какой-нибудь частный дом какого-нибудь искора. Или гостиницу. Гермес, а ты знаешь кого-нибудь из иерархии Библиотеки? Ну, там искора? Библиотекаря? В смысле, что лично знаком.

— Я знаю Энн Фишер, — сказал Себастьян.

— Да, — кивнул Сын. — Дочь заведующей Библиотекой и исполняющего обязанности председателя Совета. А насколько близко ты её знаешь? Будь максимально точен, от этого может зависеть многое.

— Забудь на время про свою жену, — вступил другой Сын. — Это гораздо важнее.

— Я был с ней в постели, — сказал Себастьян.

— О, — задохнулась Лотта. — Значит, она мне говорила правду.

— А вот мне так нет, — сказал Себастьян.

— Наверное, — убитым голосом сказала Лотта; она зарылась лицом в рукав, потерла лоб пальцами, а затем вскинула голову и взглянула на Себастьяна в упор. — Можешь ты мне хотя бы сказать, почему…

— Для выяснения этих вопросов у вас есть весь остаток вашей жизни, — оборвал её главный Сын. — Ты сможешь выманить Энн Фишер из Библиотеки? — спросил он у Себастьяна. — Под каким-нибудь там предлогом. Чтобы мы могли её прощупать телепатическими зондами, у нас они тоже есть.

— Смогу, — сказал Себастьян.

— И что ты ей скажешь? — спросила Лотта. — Что хочешь снова лечь с нею в постель?

— Скажу, что Сынам Могущества поручено нас убить и что я прошу для нас с тобой убежища в Библиотеке.

— Звони ей сейчас же, — сказал главный Сын и указал пальцем на дверь в гостиную, где стоял видеофон.

Себастьян послушно пошел в гостиную.

— У неё есть квартира, — повернулся он, не дойдя до двери. — Рядом с Библиотекой. Вот туда она меня и приводила. Думаю, это место она мне и сейчас предложит.

— Да какое угодно, — махнул рукою Сын. — Лишь бы могли её сцапать и прикрепить наш зонд.

Подвинув к себе видеофон, Себастьян набрал номер Библиотеки.

— Тематическая публичная библиотека, — сказал безразличный голос телефонистки.

Себастьян повернул аппарат так, чтобы в поле зрения камеры не попал никто из четверых, сидевших у него на кухне.

— Я хочу поговорить с мисс Энн Фишер.

— Представьтесь, пожалуйста.

— Скажите ей, что её спрашивает мистер Гермес.

Экран потух и через несколько секунд снова зажегся. Теперь на нем было лицо Энн Фишер.

— Привет, Себастьян, — сказала она без малейшей тени эмоций.

— Меня собираются убить.

— Сыны Могущества?

— Да.

— Ну что ж, Себастьян, — пожала плечами Энн, — ты сам же во всем и виноват. Не смог разобраться с приоритетами. Ты пришел в Библиотеку, ворвался на наш этаж, а затем, вместо того чтобы попытаться вывести Анарха — а ведь юдиты дали тебе экипировку, мы её быстро опознали, — вместо этого ты…

— Послушай, — резко оборвал её Себастьян, — я хочу с тобой встретиться.

— Ничем не могу тебе помочь. — Голос Энн звучал безразлично, ей совершенно не хотелось входить в его положение. — После того, что ты натворил в…

— Мы хотим получить убежище, — сказал Себастьян. — В Библиотеке. Я и Лотта.

— Да? — Энн картинно вскинула брови. — Ну что ж, я могу запросить Совет, такое иногда бывает. Но только не питай больших надежд. Я очень сомневаюсь в положительном ответе, ты его ничем не заслужил.

Лотта вошла в поле зрения камеры, взяла из руки Себастьяна трубку и сказала:

— Мисс Фишер, мой муж хороший организатор. Я уверена, что он бы мог вам пригодиться. Мы с ним собирались обратиться в ООН, чтобы иммигрировать на Марс, но Сыны Могущества уже здесь, мы будем убиты, даже не успев получить паспорта и медицинские справки.

— А что, — заинтересовалась Энн, — Сыны Могущества уже как-нибудь на вас выходили?

— Да, — сказал Себастьян, забирая обратно трубку.

— А ты, случаем, не знаешь, — спросила Энн жестким, холодным голосом, — нет ли у них каких планов относительно Анарха?

— Они рассказали мне одну вещь, — осторожно сказал Себастьян.

— Да? И что же это за вещь?

— Я скажу, — твердо сказал Себастьян, — когда мы с тобою встретимся. Либо здесь, у меня, либо в твоей квартире.

Энн Фишер немного помедлила, прикинула что-то в уме и в конечном итоге решила:

— Через два часа я буду готова тебя принять. У меня. Ты запомнил адрес?

— Нет, — сказал Себастьян и вытянул руку; один из Сынов быстро вложил в неё блокнот и карандаш.

Энн задиктовала свой адрес и повесила трубку. Себастьян секунду посидел и встал, с трудом распрямив одеревеневшие ноги. Сыны смотрели на него и молчали.

— Устроено, — сказал Себастьян. «И это, — добавил он про себя, — даст мне хоть какое-то удовлетворение. Без различия, как там все получится, спасут они Анарха или нет». — Вот. — Он передал главному Сыну листок с адресом Энн. — И что я должен теперь делать? Я как, пойду туда с оружием?

— Скорее всего, её дверь оборудована стандартным сканером, — сказал главный Сын, читая адрес. — Так что оружие не пронесешь, сразу же поднимется трезвон. Нет, ты просто иди туда и о чем-нибудь там разговаривай. Мы закинем в окно газовую гранату или там что ещё… да ты на этот счет не беспокойся, мы сами как-нибудь справимся. — Он замолчал, размышляя. — Ну, может, дротики с тепловым наведением. Подстрелим вас обоих, но не насмерть, потом откачаем.

— А если мой муж для вас все это сделает, вы нас не станете убивать? — спросила Лотта.

— Если Гермес предоставит нам возможность освободить Анарха, — сказал главный Сын, — мы отменим смертный приговор, вынесенный Рэем Робертсом.

— Так это был официальный приговор? — спросил Себастьян, чувствуя, как по спине сбегают холодные струйки пота.

— Да, — кивнул главный Сын, — вынесенный специальным собранием Старейшин Юди. Его Могущество даже отвлекся на время от своего паломничества, чтобы принять участие в обсуждении.

— Ты думаешь, — спросила Лотта у Себастьяна, — тебе действительно удастся выманить мисс Фишер из Библиотеки?

— Она придет, — заверил её Себастьян.

А вот удастся ли Сынам что-нибудь с ней сделать — дело совсем другое. Себастьян глубоко уважал Энн за ум и изворотливость; скорее всего, она приготовится к чему-нибудь в этом роде. Что она — дурочка, или не знает, как он теперь к ней относится. «Им не удастся её допросить, — осознал Себастьян. — Каким-то там образом, который ни я, ни они и представить себе не можем, она их всех убьет. А заодно, возможно, и меня. Но умрет при этом и сама». Из всего, что виделось впереди, лишь это его и утешало. «Сам-то я не смог бы её убить, — сказал он себе. — Это свыше моих сил, я не так устроен. Другое дело — Сыновья, и Тинбейн был таким же; убивать — это их призвание».

Он чувствовал себя неизмеримо лучше. Он навел юдистских киллеров на Энн Фишер, огромное достижение.

Навел на Энн и отвел от себя и от Лотты!

Глава 20

Родившись и стремясь быть, прекрасное чем скорее растет, утверждая свое бытие, тем скорее торопится в небытие.

Блаженный Августин. «Исповедь»

Двумя часами позднее он сидел в своей машине, припаркованной на крыше дома Энн Фишер, перебирая в голове события своей жизни. Закрыв глаза, он представлял Анарха. Старался оживить в памяти недавно виденный сон. «Ты должен», — сказал ему Анарх. Должен? Что именно должен? Он пытался и не мог заставить себя проникнуть в сон дальше этого момента. Он словно воочию видел сухое сморщенное лицо, темные глаза и мудрый — и в земном, и в духовном смысле — рот. Ты должен снова умереть; так, что ли? Или жить? Сон ни в какую не хотел продолжаться, и в конце концов Себастьян оставил все попытки. Взглянув на часы, он открыл дверцу машины.

Рядом с машиной стоял Анарх в балахоне из легкой белой ткани. Стоял и ждал, пока он выйдет.

— Господи, — выдохнул Себастьян.

— Я крайне сожалею, — улыбнулся Анарх, — что наша предыдущая беседа была неожиданно прервана. Теперь мы можем её продолжить.

— Вы… вы смогли от них выбраться?

— Они все ещё держат меня в плену, — объяснил Анарх. — То, что вы здесь видите, не более чем галлюцинация. Капсула антидота против ЛСД, которую вы тогда прикусили, не до конца выполнила свою задачу; вот я и есть это самое «не до конца». — Его улыбка стала ещё шире. — Вы мне не верите?

— Конечно, этот газ мог на меня подействовать, — сказал Себастьян. — Немножко.

Анарх же выглядел вполне материальным. Себастьян поднял руку и осторожно его потрогал…

Его рука прошла сквозь тело Анарха, не встретив никакого сопротивления.

— Вот видите? — сказал Анарх. — Я могу уходить оттуда духовно; могу являться людям в их снах и в наркотических видениях. Но физически я все ещё там, и они могут убить меня в любой момент.

— Они что, хотят это сделать? — хрипло спросил Себастьян.

— Да, — кивнул Анарх. — Потому что я не хочу отбросить свои взгляды, свое знание, свою уверенность; я не могу забыть то, что узнал за время смерти. Не могу забыть точно так же, как вы не можете забыть ужас пробуждения в гробу. Есть вещи, которые не забываются.

— А что могу сделать я? — спросил Себастьян.

— Очень мало, — улыбнулся Анарх. — Сыны Могущества верно говорили, что у вас не было ни малейших шансов вывести меня из Библиотеки; на мне закрепили взрывное устройство, и я превратился в ловушку. Попробуй вы хотя бы поставить меня на ноги, мина взорвалась бы и убила нас обоих.

— А не говорите ли вы так, — усомнился Себастьян, — только чтобы мне было легче?

— Я говорю вам правду, — серьезно сказал Анарх.

— Ну и что же теперь? — спросил Себастьян. — Я сделаю все, что вы ни пожелаете. Все, что только смогу.

— Вы встречаетесь с мисс Фишер?

— Да, — кивнул Себастьян. — Сыны ждут этой встречи. Я вроде вас, я превратился в ловушку. Для неё.

— Оставьте её в покое, — сказал Анарх.

— Почему?

— Она имеет право жить. — Анарх был совершенно спокоен, он даже снова улыбнулся. — Меня все равно не спасти. Сыны могут взорвать Библиотеку, но все, чего они этим добьются…

— Но, — возразил Себастьян, — зато мы убьем и её.

— Возможно, они её и убьют, взрывая Библиотеку, — сказал Анарх, — но это ничего не меняет.

— Возможно, они её и убьют, — сказал Себастьян. — Но так в каком-то смысле её убью и я.

— Ведь в вас же нет ненависти к Энн Фишер, — сказал Анарх. — В действительности все как раз наоборот: вы страстно её любите. Потому-то вам так и хочется, чтобы её уничтожили: Энн Фишер отвлекает на себя огромную долю ваших эмоций, их большую часть. Её уничтожение ничуть не приблизит вас к Лотте. Вам следует встретить Энн Фишер, когда она здесь приземлится, и предупредить, чтобы она не шла в квартиру. Вы меня поняли?

— Нет, — сказал Себастьян.

— Более того, вы должны предупредить её не возвращаться в Библиотеку; расскажите ей о намеченной атаке. Пусть она организует эвакуацию из Библиотеки всего персонала. Атака начнется сегодня в шесть вечера; во всяком случае, Сыны назначили её на это время. И можно почти ручаться, что планы свои они выполнят; как вы тут успели подумать, убивать — это их призвание.

Себастьяна неприятно поразило, что мысли его читаются, он почувствовал себя словно голым, открытым со всех сторон.

— Я не думаю, — сказал он, запинаясь, — что судьба Энн Фишер имеет тут серьезное значение, гораздо важнее вы, вы и ваша безопасность. Юдиты абсолютно правы: есть смысл раскатать Библиотеку по камешку, если это даст хоть малейший шанс…

— Но шансов — то нет, ровно никаких шансов.

— И значит, все ваше учение, все ваше знание высшей реальности, ожидающей нас за гробом, все это бесследно исчезнет. Искорененное искорами.

Он снова остро ощутил усталость и бессилие.

— Я же являюсь в видениях мистеру Робертсу, — мирно сказал Анарх. — Я с ним активно общаюсь. До какой-то степени я его вдохновляю, а потому значительная часть моего нового понимания достигнет мира при его посредстве. А в распоряжении вашей секретарши мисс Вейл — масса материала, который я успел надиктовать.

Анарх ничуть не выглядел взволнованным; он был похож на святого, радостно принимающего любую судьбу.

— Я действительно люблю Энн Фишер? — спросил Себастьян.

Анарх не ответил.

— Ваше Могущество, — начал Себастьян уже более настойчиво.

Анарх вскинул руку к небу, и в тот же самый момент сквозь него стали видны пролетающие мимо машины; он задрожал, начал быстро бледнеть и вскоре совсем исчез.

А над крышей уже скользила машина, отыскивая место для посадки.

«А вот и она, — подумал Себастьян. — Кто же ещё?»

Ничуть не сомневаясь в своей догадке, Себастьян направился к севшей на крышу машине. Подойдя, он увидел Энн Фишер, ожесточенно старавшуюся освободиться от ремня безопасности.

— Пока, — сказал Себастьян.

— Пока, — раздраженно сказала Энн. — Чёрт бы побрал эту пряжку, вечно она клинит. — Освободившись наконец от ремня, она вскинула на Себастьяна пристальный взгляд синих, словно небо, глаз. — У тебя какой-то странный вид. Словно ты хочешь что-то сказать, но только не можешь.

— Давай поговорим прямо здесь, — предложил Себастьян.

— Здесь? — нахмурилась Энн. — Почему? Объясни мне, пожалуйста.

— Мне было видение, — сказал Себастьян. — Я видел Анарха.

— Да уж, конечно. Ты обещал рассказать мне, что там задумали Сыны, так что перестань увиливать! — Её глаза нетерпеливо блеснули. — Нет, с тобой что-то явно не так. Он что, действительно тебе являлся? Это дикое суеверие. Анарх сидит в Библиотеке, окруженный полудюжиной искоров. Это что же с тобой сделали юдиты? Это же они считают, что он может им являться по первому своему желанию.

— Отпустите его, — сказал Себастьян.

— Чтобы этот псих и дальше подрывал устои? Бабуин восстал из мертвых и пошел изрыгать Священное Писание. Ты бы только послушал, что он там несет.

— И что же он говорит?

— Я пришла не для того, чтобы обсуждать с тобой всю эту дичь; ты говорил мне, что знаешь, что там делают эти юдистские фанатики.

Садясь в машину рядом с Энн, Себастьян сказал:

— Мне кажется, что Анарх — мыслитель уровня Ганди.

— Ну хорошо, — вздохнула Энн. — Он говорит, что смерти нет, что это всего лишь иллюзия. И время тоже иллюзия. Каждое возникающее мгновение никогда никуда не уходит. Более того, по его словам, оно даже не возникает, оно всегда присутствует. Вселенная состоит из концентрических колец реальности; чем больше кольцо, тем больше в ней от абсолютной реальности. В конце концов эти кольца приводят к Богу; Он — источник всех сущих вещей, и они тем реальнее, чем ближе к нему. Сколько я понимаю, это называется принцип эманации. Зло — это просто меньшая реальность, кольцо от Него удаленное. Это нехватка абсолютной реальности, а отнюдь не присутствие злого божества. А потому нет никакого дуализма, никакого зла, никакого дьявола. Зло — это иллюзия, подобно распаду. И он все время сыпал фразами из этих средневековых философов вроде блаженного Августина, Эуригены, Боэция и святого Фомы Аквинского — говорит, что впервые начал их понимать. Ну как, достаточно?

— Я с интересом послушаю все, что ты вспомнишь.

— С какой такой радости я стану излагать тебе его учение? Наша задача искоренить его, а никак не пропагандировать. — Энн подобрала в пепельнице окурок, закурила и стала быстро вдувать в него дым. — Попробую вспомнить. — Она прикрыла глаза. — Эйдос — это форма. Подобно платоновским категориям — абсолютная реальность. Он существует, Платон был прав. Эйдос оттиснут на пассивной материи. Материя не греховна, а просто инертна, подобно глине. Есть ещё антиэйдос, форморазрушающий фактор. Это то, что люди воспринимают как зло, распад формы. Но антиэйдос — это эйдолон, заблуждение; единожды оттиснутая форма становится вечной, она просто претерпевает постоянные изменения, и потому мы её больше не видим. Вот как ребенок исчезает в мужчине, или, как у нас теперь, мужчина съеживается в ребенка. Выглядит так, словно мужчина исчезает, но в действительности универсалия, категория, форма — это все остается. Проблема лишь в восприятии; наше восприятие ограничено, потому что мы всё и всегда видим лишь отчасти. Вроде лейбницевской монадологии. Примерно ясно?

— Да, — кивнул Себастьян.

— Ничего нового, просто все та же жвачка из Плотина, Платона, Канта, Лейбница и Спинозы.

— А мы и не ждали, что это непременно будет нечто совершенно новое, — сказал Себастьян. — Мы и вообще не знали заранее, на что это будет похоже.

— Вот ты же тоже умирал; ты испытывал нечто подобное?

— Это вроде как когда живешь. Каждый человек испытывает различные…

— Да, все те же Лейбницевы монады. — Энн засунула цельную сигарету в бумажную пачку, где лежали другие такие же. — Ну как, тебе достаточно? Ты доволен?

— И вот это учение вы хотите искоренить.

— Дело в том, — сказала Энн, — что, если учение верно, мы не можем его искоренить. Так что нет здесь особой причины поднимать шум и вой.

— Сыны Могущества приготовили для тебя ловушку, — сказал Себастьян, — и не где-нибудь, а в твоей квартире.

— Так ты за этим меня вызвал?

— Да, — кивнул Себастьян.

— А потом передумал?

Он снова кивнул.

Энн протянула руку и порывисто сжала его колено:

— Весьма благодарна. Хорошо, я снова спрячусь в Библиотеку.

— Эвакуируйте оттуда весь персонал. Весь, до последнего человека. Чтобы к шести никого там не было.

— Они обстреляют её из тяжелого оружия, полученного от СНМ?

— У них есть атомная пушка. Ядерные снаряды. И они знают, что им не выручить Анарха. Так что они готовы удовлетвориться тем, что сровняют Библиотеку с землей.

— Месть, — сказала Энн. — Это то, что всегда ими движет. Ещё со времен Малькольма Икс.

Себастьян опять кивнул.

— И что же ты можешь сказать об этом лично?

— Я в эти игры больше не играю.

— Вот уж взбесятся эти ребята, что ты меня остановил, — сказала Энн. — Уж если раньше они тебя ненавидели…

— Я знаю.

Он уже думал об этом. Ещё тогда, когда беседовал с Анархом. И потом такие мысли не оставляли его ни на секунду.

— Вы можете куда-нибудь уехать? Ты и Лотта.

— Может, на Марс, — пожал плечами Себастьян.

Энн снова сжала его колено.

— Я очень благодарна, что ты мне все это сказал. Удачи. А теперь вылезай; я уже начинаю дергаться и хочу улететь, пока ещё есть такая возможность.

Себастьян вышел из машины и захлопнул дверцу; в тот же самый момент Энн запустила двигатель, машина взлетела и мгновенно влилась в плотный поток воздушного движения. Себастьян стоял и смотрел ей вслед, пока было ещё что-то видно. Из лифта торопливо вышли двое в черных трико, с пистолетами наготове.

— В чем дело? — спросил один из Сыновей. — Почему вы с ней не спустились в квартиру?

Не знаю, хотел сказать Себастьян, но вместо этого сказал:

— Я её предупредил.

Один из Сыновей вскинул пистолет и направил его на Себастьяна.

— Потом, — осадил его другой. — Может, мы её ещё догоним.

Он побежал к их машине, стоявшей неподалеку; второй немного поколебался, оставил Себастьяна и бросился следом за первым. Секундой позднее они уже были в воздухе; Себастьян проводил их глазами и медленно пошел к своей машине. Он долго сидел там просто так, ничего не делая и ничего не думая, с головой пустой, как воздушный шарик.

А потом взял трубку видеофона и набрал свой собственный номер.

— Гуд бай, — сказала задыхающаяся от волнения Лотта; потом она узнала мужа, и глаза её расширились. — Все кончилось, все в порядке?

— Я её предупредил.

— Почему?!

— Я её люблю, — сказал Себастьян. — Видимо. И то, что я сделал, это подтверждает.

— А Сыны, они очень разозлились?

— Да, — сказал Себастьян, не вдаваясь в подробности.

— Ты правда её любишь? Настолько сильно?

— Я сделал так, как сказал мне Анарх. Он явился мне в видении.

— Глупость какая-то. — Как и всегда, Лотта заплакала; по её щекам покатились слезы. — Я тебе не верю. В наше время видений больше не бывает.

— Ты почему плачешь? — спросил Себастьян. — Потому, что я люблю Энн Фишер, или потому, что юдиты обязательно нами займутся?

— Я… я не знаю.

Лотта продолжала плакать. Жалко и беспомощно.

— Сейчас я лечу домой, — сказал Себастьян. — Это не значит, что я тебя не люблю; я люблю тебя, только иначе. Я просто на ней зациклился — мне бы не надо, но так уж вышло. Со временем это пройдет. Это же просто невроз, навязчивая идея. Переболею, и все кончится.

— Подонок, — сказала Лотта, захлебываясь слезами.

— О'кей, — вяло согласился Себастьян. — Ты совершенно права. Но все равно Анарх мне так сказал, сказал, какие чувства я испытываю к ней, если разобраться. Так можно мне вернуться домой? Или я должен…

— Возвращайся домой, — сказала Лотта, размазывая слезы кулачками. — Тут мы решим, что делать. Привет.

Она осторожно положила трубку.

Себастьян запустил мотор и кинул машину в небо.

Лотта встретила его на крыше.

— Я тут подумала, — сказала она, когда Себастьян вышел из машины, — и поняла, что не имею права ни в чем тебя обвинять, ведь и ты мог обидеться за Джо Тинбейна. — Она нерешительно шагнула вперед, и Себастьян её обнял. — И ты, наверное, прав, говоря, что все это какая-то болезнь, — бормотала Лотта, уткнувшись ему в плечо. — Именно так мы к этому и должны относиться. И у тебя это скоро пройдет. Как и я оправлюсь после смерти Джо.

Взявшись за руки, они направились к лифту.

— Поговорив с тобой, — продолжила Лотта, — я позвонила здешним, лос-анджелесским, представителям ООН и спросила их, как нам с тобой иммигрировать на Марс. Они сказали, что вышлют все нужные бумаги и бланки прямо сегодня.

— Прекрасно.

— Потрясающее будет путешествие, — сказала Лотта. — Если мы и вправду полетим. Как ты думаешь, полетим?

— Я не могу себе представить никакого другого выхода, — пожал плечами Себастьян.

Войдя в свою квартиру, они остановились, не совсем уверенные, что делать дальше.

— Я очень устал, — сказал Себастьян, массируя заболевшие вдруг глаза.

— Во всяком случае, теперь нам не нужно бояться агентов Библиотеки, так ведь? Они же тебе, наверно, благодарны, ведь ты же, считай, их спас.

— Библиотека нам больше ничего не сделает, — кивнул Себастьян.

— Ты находишь меня очень скучной?

— Да что ты говоришь, ничего подобного.

— Эта самая Фишер, она же такая активная. Прямо агрессивно активная.

— Теперь для нас главное — это надежно спрятаться, пока все бумаги не будут готовы и мы не сядем на космический корабль, — сказал Себастьян. — Можешь предложить какое-нибудь место?

В данный момент сам он был не в силах что-нибудь придумать. Было даже не ясно, сколько у них есть времени. Возможно, совсем немного. Сыны могли вернуться с минуты на минуту.

— А может, в витарии? — загорелась надеждой Лотта.

— Нет ни малейшего смысла. Сперва они заглянут сюда, а потом в витарий.

— В гостиницу. Первую попавшуюся.

— Возможно, — сказал Себастьян и стал думать над этим.

— Анарх и правда явился тебе в видении?

— Да вроде бы да. А возможно — он сам мне так сказал, — я просто надышался этой ЛСД. И то, что со мной говорило, было частью моего же собственного мозга.

Возможно, он этого так никогда и не узнает. Да и какая, собственно, разница?

— Мне бы тоже такого хотелось, — сказала Лотта. — Иметь религиозное видение. Но мне всегда казалось, что в видениях являются только мертвые, а он ведь живой.

— Они могли его и убить, — сказал Себастьян.

Так что он, наверное, мертвый. Так что все по закону. Sum tu, как говорил Рэй Робертс. Я это ты, и если ты умер, я тоже умер. А пока я живу, ты тоже живешь. Во мне. Во всех нас.

Глава 21

Ты позвал, крикнул и прорвал глухоту мою; Ты сверкнул, засиял и прорвал слепоту мою… Ты коснулся меня, и я загорелся о мире Твоем.

Блаженный Августин. «Исповедь»

Вечером они с Лоттой сидели у телевизора.

— Весь день, — возбужденно кричал репортер, — сюда стекались толпы юдитов, верных последователей Его Могущества Рэя Робертса. Они вели себя очень беспокойно и, похоже, еле сдерживали гнев. Полиция, следившая за поведением толпы, не пытаясь, однако, вмешиваться, выразила недавно, незадолго до пяти часов, серьезные опасения, что в самое ближайшее время Библиотеке угрожает опасность. Мы обратились к нескольким из пришедших сюда людей с вопросом, что привело их сюда и что они намерены делать дальше.

На экране замелькали кадры бурлящей толпы. Множество людей, преимущественно мужчин, кричат и размахивают руками.

— Мы побеседовали с мистером Леопольдом Хаскинсом и спросили его, почему он пришел сюда, к Библиотеке. И вот что он нам ответил.

На экране появился дюжий, мрачного вида негр лет сорока без малого.

— А как же ещё? — прохрипел он. — Они же там держат Анарха.

— Сэр, — переспросил репортер, — вы считаете, что Анарх Томас Пик находится в Библиотеке?

— Да, они его там держат, — сказал Леопольд Хаскинс. — Сегодня утром часов в десять мы прослышали, что они не только схватили Анарха, но ещё и задумали его кончить.

— То есть, сэр, убить?

— Так точно, именно так.

— Если предположить, что это действительно так, что вы тогда намерены делать?

— Ну, мы планируем туда зайти. Вот так мы, значит, планируем. — Хаскинс, непривычный к репортерам и микрофонам, смущенно отвел глаза. — Нам сказали, что будем его вытаскивать, что сделаем все, что только возможно, потому я сюда и пришел. Я здесь, чтобы не дать Библиотеке сделать с ним эту ужасную вещь, какую они там задумали.

— А полиция вам будет в этом препятствовать, как вы думаете?

— Да нет, — сказал Леопольд Хаскинс и глубоко, хрипло вздохнул. — Полиция Эл-Эй, она же ту Библиотеку прямо ненавидит — не меньше, наверно, чем мы.

— И в чем же причина этой ненависти?

— Они же прекрасно знают, что это Библиотека замочила вчера этого копа, этого офицера Тинбейна.

— Но нам же тогда сообщили…

— Я знаю, что там вам сообщили, — возбужденно перебил репортера Хаскинс, его голос странным образом срывался на фальцет, — но никакие религиозные фанатики совершенно тут ни при чем, что бы они там ни говорили. Они знают, кто это сделал, и мы тоже знаем, кто это сделал.

В кадре показался смущенный, очень худой негр в белой рубашке и темных брюках.

— Сэр, — сказал репортер, повернув к нему микрофон, — вы не откажетесь назвать нам ваше имя?

— Иона Л. Сойер, — скрипучим голосом сказал тощий негр.

— Почему вы пришли сюда сегодня?

— Причина того, что я здесь, — сказал Сойер, — состоит исключительно в том, что Библиотека не желает слушать никаких доводов и не хочет отпустить Анарха.

— Значит, вы здесь собрались с целью его освободить.

— Именно так, сэр, именно так, — закивал головою Сойер. — Мы пришли, чтобы его освободить.

— И как же конкретно вы намерены это сделать? — спросил репортер. — Есть у юдитов какие-нибудь планы?

— Дело в том, что у нас есть элитная организация, называемая Сыны Могущества, и вот они-то всем и командуют; именно они призвали нас прийти сюда сегодня. Я не знаю, конечно же, всех их планов, но…

— Но вы думаете, они с этим справятся.

— Да, — кивнул Сойер, — я думаю, все у них выйдет.

— Огромное спасибо, мистер Сойер, — сказал репортер и тут же принял другую свою ипостась. Он уже сидел в прямом эфире за своим столом, листая толстую пачку новостных бюллетеней. — К шести часам, — продолжил он, — толпа числом в несколько тысяч, собравшаяся у Тематической публичной библиотеки, возбудилась уже до предела, словно предчувствуя, что что-то сейчас случится. И дальнейшее развитие событий подтвердило их ожидания. Словно ниоткуда появилась пушка и начала беспорядочную стрельбу, швыряя снаряд за снарядом в большое серое здание Тематической публичной библиотеки. В этот момент толпа словно взбесилась. — Камера показала «взбесившуюся толпу» — восторженные лица, кричащие рты. — Несколько раньше мне удалось побеседовать с шефом лос-анджелесской полиции Майклом Харрингтоном, и я задал ему вопрос, обращалась ли Библиотека в полицию за помощью. И вот что ответил мне шеф Харрингтон.

Теперь на экране был белый — с толстой, как у быка, шеей, рябым лицом и рыбьими глазами, одетый в полицейскую форму и хитро поглядывавший по сторонам.

— Тематическая публичная библиотека, — начал он зычным уверенным голосом, — не обращалась к нам ни с какими просьбами. Мы много раз пытались с ними связаться, однако, как я понимаю, сегодня, примерно к четырем тридцати, весь персонал Библиотеки покинул здание, каковое сейчас совершенно пусто ввиду крайней подозрительности этой беспорядочной, противозаконной толпы и её дальнейших намерений. — Он на пару секунд замолк. — У меня также есть информация — достаточно надежная, хотя и не имеющая официального подтверждения, — что боевая фракция юдитов планирует использовать против Библиотеки атомные снаряды с целью пробить в неё вход, чтобы ворвавшаяся толпа могла освободить их бывшего вождя Анарха Томаса Пика, который, по их мнению, находится именно там.

— А как вы считаете, шеф Харрингтон, он и вправду находится там? — спросил телевизионщик.

— Это вполне возможно, — сказал шеф лос-анджелесской полиции. — Ничто из того, что мы знаем, этому не противоречит, но все же мы не уверены. — Он говорил уже как-то неотчетливо, словно думая о чем-то другом, и все время искоса поглядывал на что-то или на кого-то. — Нет, мы ни в чем тут толком не уверены.

— Но если, — снова начал ведущий, — Анарх действительно там, во что, по всей видимости, верят юдиты, будет ли это достаточным основанием для попытки грубого взлома, которую, по всей видимости, они намерены предпринять? Или вы склонны считать…

— По нашему мнению, эта толпа представляет собой незаконное сборище, — твердо сказал Харрингтон, — и мы уже произвели несколько арестов. В настоящее время мы пытаемся убедить их разойтись.

И снова на экране появился стол с сидящим за ним диктором.

— Однако, — сказал он, — толпа не вняла убеждениям шефа Харрингтона и даже не подумала разойтись. Согласно сообщениям, поступающим с места событий, атомная пушка, упомянутая им ранее, действительно появилась и, насколько мы понимаем, в настоящее время наносит зданию Библиотеки значительный ущерб. Следите за нашей программой. Мы будем прерывать свои обычные передачи, чтобы постоянно вас информировать о ходе этого сражения, разразившегося между сторонниками культа Юди, представленными здесь этой крикливой озлобленной толпой, и…

Себастьян выключил телевизор.

— А ведь это хорошо, — сказала Лотта, — что Библиотеки не будет. Я рада, что она исчезнет.

— Никуда она не исчезнет. Разрушат, так отстроят наново. Весь персонал из неё выведен, тем более — все искоры. Ты же слышала, что сказали по телевизору. Так что и не надейся.

Он встал с диванчика и стал расхаживать по гостиной.

— Зато мы, — заметила Лотта, — можем какое-то время не слишком бояться. Сыны там очень заняты, штурмуют Библиотеку, а о нас, наверное, временно позабыли.

— Ничего, ещё вспомнят, — хмуро сказал Себастьян. — Как только покончат с Библиотекой.

«А вот бы свершилось чудо, — подумал он, — добрались бы они до Анарха, прежде чем того убьют. Ведь, вообще говоря, это возможно».

Однако он и сам прекрасно понимал, что ничего такого не будет. Что Анарха никто уже не увидит живым; и он это знал, и Анарх это знал, и юдиты это знали. Рэй Робертс и юдиты — эти уж точно знали.

— Включи, послушаем новости, — попросила Лотта.

Себастьян включил телевизор.

И увидел большое, во весь экран, лицо Мэвис Магайр.

— Миссис Магайр, — говорил ведущий, — об этом нападении на вашу Библиотеку… пытались ли вы разъяснить толпе, что не держите в заточении их духовного лидера? Или вам кажется, что такое, вполне откровенное обращение не возымело бы желаемого эффекта, отнюдь бы их не успокоило?

— Сегодня утром, — бесстрастно начала миссис Магайр, — мы созвали представителей масс — медиа и зачитали им подготовленное нами заявление. Если желаете, я его снова зачитаю, а если это сделает кто-нибудь другой — спасибо. — Получив из чьих — то рук лист бумаги, она начала его читать своим резким деловым голосом, свойственным сотрудникам Библиотеки. — Приезд мистера Рэя Робертса в Лос-Анджелес раздул постоянно тлевшие угли слепого фанатизма в буйное пламя насилия. Нас ничуть не удивляет, что Тематическая публичная библиотека стала едва ли не главной целью планируемого насилия, так как Библиотека бдительно стоит на страже общественных и духовных институтов современного общества — подорвать и разрушить которые издавна мечтают так называемые юдиты. Что же касается обращения за помощью в полицию, мы с радостью примем любую поддержку, какую сможет оказать нам шеф Харрингтон, однако инциденты этого рода, начиная с Уоттского мятежа шестидесятых, и их регулярное повторение…

— Господи, — застонала Лотта и закрыла уши ладонями, глядя на Себастьяна с выражением полного ужаса. — Этот голос, этот кошмарный голос, который талдычил мне и талдычил…

Она передернулась всем телом.

— Мы побеседовали также с мисс Энн Фишер, дочерью заведующей Библиотекой Мэвис Магайр. И вот что она нам сказала.

Теперь на экране была Энн, сидевшая за столом своей квартиры, хорошенькая и невозмутимая, словно все происходящее очень мало её касалось.

— …признаков, что это планировалось уже давно, — сказала Энн. — Я думаю, что идея стереть Библиотеку с лица земли возникла не один месяц тому назад, именно ею объясняется визит Рэя Робертса на Западное побережье.

— Значит, вы думаете, — сказал ведущий, — что нападение на вашу библиотеку…

— …было и остается главной целью, намеченной юдитами на этот год, — продолжила Энн. — Все очень просто, намеченный момент наступил.

— Значит, это нападение не было спонтанным.

— Нет, нет и ещё раз нет. Все признаки говорят, что оно было тщательно спланировано, и задолго. Одним из доказательств является наличие у них пушки.

— Пыталась ли Библиотека связаться с Его Могуществом Рэем Робертсом напрямую? Дабы уверить его, что вы не удерживаете Анарха?

— В настоящее время с Рэем Робертсом невозможно связаться, — сказала Энн ровным голосом. — Причем он сам, своими силами, создал такую ситуацию.

— Так что все ваши усилия…

— Не привели ни к какому результату. И не могли привести.

— Значит, вам кажется, что юдиты преуспеют в разрушении Библиотеки?

— Полиция даже не пытается их как-нибудь остановить, — пожала плечами Энн. — Обычная история. А у нас нет оружия.

— А как вы думаете, мисс Фишер, почему полиция не хочет присмирить юдитов?

— Полицейские боятся. Они боятся со времени Уоттского мятежа, разразившегося в шестьдесят пятом году. Вопящий и воющий сброд контролировал Лос-Анджелес, да и вообще большую часть ЗСШ, не день, не два, а несколько недель. Можно только удивляться, что это не случилось много раньше.

— Но вы же отстроите Библиотеку? Потом, когда все закончится.

— Мы построим вместо старой Библиотеки здание куда побольше и посовременнее. чертежи уже полностью готовы; мы привлекли к исполнению заказа одну из лучших строительных фирм. Работа начнется прямо на той неделе.

— На той неделе? — изумился ведущий. — Похоже, Библиотека давно ожидала эту вспышку насилия.

— Как я уже говорила, удивительно, что этого не случилось раньше.

— Мисс Фишер, а вы не боитесь юдитских фанатиков, так называемых Сынов Могущества?

— Нет, не боюсь. Ну разве что самую чуточку. — Энн улыбнулась, блеснув белоснежными изумительными зубками.

— Благодарю вас, мисс Фишер.

И снова ведущий сидел за своим столом; он глядел прямо в камеру, на лице его была нарисована подобающая озабоченность.

— Разнузданная, бушующая толпа, проклятие, незримо нависавшее над нашим Лос — Анджелесом со времени, как верно сказала мисс Фишер, Уоттского мятежа. Древнее здание, памятник старины, прямо сейчас, в эту секунду разносится по кирпичику, и все же загадка местопребывания Анарха Пика — если, конечно же, он действительно ожил — остается неразрешенной. — Ведущий поперекладывал новостные бюллетени и снова вскинул глаза на зрителей. — Так что же, — вопросил он риторически, — Анарх действительно находится в Тематической публичной библиотеке? Или он…

— Я не хочу больше слушать, — сказала Лотта и выключила телевизор.

— Им бы нужно поговорить с тобой, — сказал Себастьян. — Ты бы рассказала зрителям, какими достойными методами действует Библиотека.

— Я и думать не могу оказаться перед камерой, — испугалась Лотта. — Я бы не сумела сказать ни слова.

— Шучу, — успокоил её Себастьян.

— А почему бы тебе самому не позвать корреспондентов газет и телевидения? — спросила Лотта. — Ты же видел там Анарха своими глазами, ты мог бы оправдать юдитов.

Себастьян задумался, переваривая эту мысль.

— Может, я так и сделаю, — сказал он наконец. — Через день или два. Какое-то время новость останется горячей. — «Я непременно это сделаю, — подумал он, — если меня не угробят раньше». — А заодно я могу рассказать кое-что про Сынов Могущества. Вот только боюсь, что эти откровения погасят одно другое.

«И я, — подумал он, — восстановлю против себя обе стороны. Так что лучше, наверное, в это дело не лезть».

— Уйдем отсюда, — сказала Лотта, — нельзя нам здесь больше оставаться. Я… я больше так не могу, сидеть и просто ждать.

— Хочешь в гостиницу? — резко спросил Себастьян. — А Джо Тинбейн, много он от этого выиграл?

— Может Сыны Могущества и не такие ушлые, как агенты Библиотеки.

— Они друг друга стоят.

— Ты меня любишь? — робко спросила Лотта. — Все ещё любишь?

— Да, — сказал Себастьян.

— Я думала, любовь побеждает все, — сказала Лотта. — Наверное, это неправда.

Она побродила немного по комнате и направилась к кухонной двери.

И отчаянно закричала.

В тот же момент Себастьян схватил из камина перемазанный сажей совок, вскинул его над головой и оттолкнул Лотту от двери.

В дальнем конце кухни стоял старый, тщедушный высохший Анарх Пик, стоял и придерживал полы своего балахона. Вокруг него, как аура, висела скорбь, скорбь словно делала его ещё миниатюрнее, но отнюдь не лишила его сил: он приподнял в приветствии правую руку.

«Они его убили», — подумал Себастьян, и его захлестнула жалость. Конечно же убили, и потому он ничего не говорит.

— Ты его видишь? — прошептала Лотта.

— Да, — кивнул Себастьян и опустил совок.

Значит, видение на крыше у Энн Фишер — оно было не от ЛСД, оно было настоящее.

— Вы можете с нами говорить? — спросил он у Анарха. — Хорошо бы, если б могли.

— Один из Сынов Могущества покинул Рэя Робертса, с которым до того совещался, и сейчас направляется сюда, — прошелестел Анарх, как сухой одинокий осенний лист. — Этот человек их лучший киллер.

Наступило молчание, а затем Лотта, как всегда, стала плакать, сперва тихонько, а потом навзрыд.

— Так что же нам делать, Ваше Могущество? — беспомощно спросил Себастьян.

— Трое Сыновей, приходившие раньше, разместили на вас, мистер Гермес, следящее устройство, которое постоянно информирует их о вашем местоположении, — сказал Анарх. — Его невозможно удалить, оно срослось с вашей кожей.

— А мы-то хотели улететь на Марс, — только и смогла сказать Лотта.

— Ещё улетите, — успокоил её Анарх. — Когда придет Сын, я буду ещё здесь. Если смогу. Я очень ослаб. — Анарх повернулся к Себастьяну. — Это так трудно… просто не знаю.

Его лицо исказилось — как от страшной, невыносимой боли.

— Они вас убили, — сказал Себастьян.

— Они ввели мне токсин, органический, почти не выявимый на фоне моего общего болезненного состояния. Но он подействует не сразу, через несколько минут… медленно.

«Ублюдки», — подумал Себастьян.

— Я лежу на кровати, — сказал Анарх. — В темной узкой комнате. В одном из филиалов Библиотеки, я не знаю в каком. Теперь со мной никого нет. Они ввели мне токсин и ушли.

— Смотреть не хотели, — сказал Себастьян.

— Я чувствую ужасную усталость, — сказал Анарх. — Никогда ещё не был таким усталым, за всю свою жизнь. Когда я очнулся в гробу и не мог пошевелиться, это меня испугало, но тут много хуже. Ладно, несколько минут, и все закончится.

— Если учесть ваше состояние, вы поступили очень благородно, подумав, что будет с нами.

— Вы меня оживили, — еле слышно сказал Анарх. — Этого я никогда не забуду. И вы много со мной беседовали, и вы, и ваш персонал. Я это тоже помню, мне было очень приятно. И даже ваш торговец, я его тоже помню.

— А не можем ли мы что-нибудь сделать для вас? — спросил Себастьян.

— Продолжайте со мной разговаривать, — сказал Анарх. — Я не хочу засыпать. «Все то, что сейчас живет, умрет потом непременно». — Он на секунду смолк, словно о чем-то думая. А затем сказал: — «Плева за плевою он к душе прирастает, как лепесток к лепестку бутон становится розой. Плева за плевою в конце отгнивает и исчезает, как радужный блеск пузыря, который лопнул»[169].

— Вы ещё в это верите? — спросил Себастьян.

Ответа не было. Тщедушный Анарх задрожал и плотнее завернулся в балахон.

— Он ум-мер, — заикаясь, выдавила Лотта.

«Пусть бы нет, — подумал Себастьян. — Ну ещё две минуты. Одну минуту».

Анарх заколебался и стал расплываться. И совсем исчез.

— Да, они его убили, — сказал Себастьян.

«Покинул нас, покинул, — подумал он, — и на этот раз не вернется, это полный конец. Это был самый последний раз».

— Он уже не сможет нам помочь, — прошептала Лотта, глядя на Себастьяна расширенными глазами.

— Может, это и не имеет значения, — сказал Себастьян.

«Живые умирают, — подумал он. — Они это должны, в том числе и мы. И он. Даже киллер, который сюда подходит, даже он в конце концов исчезнет — медленно, постепенно, в течение долгих лет, или мгновенно, сразу».

В наружную дверь постучали.

Прихватив по дороге тяжелый совок, Себастьян открыл дверь.

На пороге стоял человек в черном трико и с холодными глазами; он не стал входить, а забросил в гостиную что-то маленькое. Себастьян уронил совок, схватил Сына за шею и втащил его в помещение.

Гостиная взорвалась.

Себастьяна, а вместе с ним и Сына оторвало от пола и швырнуло в дальнюю стену, убийца извивался у него в руках. Всю комнату затянуло дымом. Когда дым немного рассеялся, оба они лежали у разбитой двери. Из спины убийцы торчали крупные щепки. Он уже не шевелился. Умер.

— Лотта, — пробормотал Себастьян, высвобождаясь из-под чужого, неожиданно тяжелого тела; в гостиной разгорался огонь, лизавший стены, поглощавший мебель и занавески. Даже пол и тот горел. — Лотта, — повторил он и начал её искать.

Она так и была на кухне. Даже её не трогая, не поднимая с пола, он понял, что она убита. Осколки бомбы буквально изрешетили её голову и тело. Видимо, смерть наступила сразу.

Огонь трещал все громче, все увереннее; воздух снова стал мутным от дыма. Себастьян поднял тело жены, вынес его из квартиры на площадку. Туда уже повыскакивали люди. Они наперебой галдели и хватали его, но он отталкивал их руки и нес Лотту дальше. Вдруг оказалось, что по лицу его стекают струйки крови. Как слезы. Он не стал вытирать лицо, а прямо направился к лифту. Какой-то сосед или какие-то соседи вызвали ему лифт; он вдруг обнаружил себя в кабине.

— Мы отвезем её в больницу, — предлагали какие-то голоса, совершенно незнакомые, и все время его дергали чьи-то руки. — Да и вы тоже сильно поранены, взгляните на свое плечо.

Левой рукой — правая его не слушалась — Себастьян нащупал кнопки лифта и нажал верхнюю.

Потом он бродил по крыше, не в силах найти свою машину. Найдя, положил Лотту на заднее сиденье, захлопнул дверцу, немного постоял рядом с машиной, снова открыл дверцу и сел за руль.

А затем машина летела сквозь вечерний сумрак. «Куда?» — удивлялся Себастьян. Он не знал, а просто вел машину дальше. Он летел и летел, небо темнело и темнело. Он буквально ощущал, как и его, и всю землю проглатывает ночь. Ночь, которая продлится вечно.

С фонариком в руке он бродил между деревьями; он видел могильные плиты и увядшие цветы и понимал, что пришел на кладбище, только не знал на какое. Какое-то старое, маленькое. Почему? Из-за Лотты? Он огляделся по сторонам, но машина и Лотта исчезли: он отошел от них слишком далеко. Впрочем, это не имело значения. Себастьян пошел дальше.

В конце концов узкий желтый луч уперся в железную ограду, дальше хода не было. Тогда Себастьян повернул назад, следуя за лучом, как за чем-то живым и вполне самостоятельным.

Разрытая могила. Себастьян остановился. Когда-то здесь лежала миссис Тилли М. Бентон. А где-то тут рядом шикарное надгробие, под которым когда-то покоился Анарх Пик. Да это же кладбище Форест-Ноллс. Себастьян сел на влажную траву и начал думать, что привело его сюда; он чувствовал холод ночи и ещё один холод, внутренний, гораздо более холодный. Холодный, как могила.

Посветив тусклым лучиком на надгробие Анарха, он начал читать эпитафию. «Sic igitur magni quoque circum moenia mundi expugnata dabudt lamem putresque ruinas», — прочитал он, ничего не понимая. Что же это такое значило? Он не помнил. Да и значило ли хоть что-нибудь? Возможно, и нет. Себастьян отвел луч фонарика в сторону.

А потом он долго сидел и слушал. Он ничего не думал, думать было не о чем. Он ничего не делал, делать тоже было нечего. В конце концов батарейка в фонарике села, его луч словно съежился, а затем и совсем исчез. Себастьян положил безжизненную трубку из металла и стекла на траву, потрогал израненное плечо, почувствовал боль и вяло удивился, что бы это такое значило. Как и латинская надпись, это вроде бы не значило ровно ничего.

Тишина.

А затем он стал слышать голоса. Они доносились из многих могил, свидетельствуя о прорастании в жизнь тех, кто был погребен. Чей — то голос звучал очень отчетливо, а чей-то едва — едва. Но все они двигались к жизни. Он слышал, как они приближаются, их голоса становились все громче.

«Прямо подо мной, — подумал Себастьян. — И очень близко». Он почти разбирал слова.

— Меня звать Эрл Б. Квинн, — проговорил голос. — Я здесь, внизу, наглухо запертый, и я хочу отсюда выбраться.

Себастьян даже не шелохнулся.

— Есть там кто-нибудь, кто меня слышит? — озабоченно спросил Эрл Б. Квинн. — Пожалуйста, кто-нибудь, услышьте меня. Я хочу отсюда выйти, мне не хватает воздуха.

— Я не смогу вас оттуда достать, — решительно сказал Себастьян.

— М-можно же выкопать. — От возбуждения голос даже стал заикаться. — Тут же совсем неглубоко, я слышу вас очень ясно. Пожалуйста, начните копать или попросите кого-нибудь другого; у меня много родственников, они меня с радостью выкопают. Ну пожалуйста!

Себастьян пошел прочь, прочь от этой могилы. От этого навязчивого голоса. В сплошную болтовню многих других.

А потом, через много времени, его осветили фары воздушной машины. С утихающим ревом мотора машина опустилась на парковочную площадку кладбища. А потом звук шагов и яркий луч большого переносного фонаря. Луч размеренно раскачивался из стороны в сторону. Как огромный бесплотный маятник. Себастьян сидел не шевелясь, но в конце концов приблизившийся свет его коснулся.

— Я так и думал, что ты здесь, — сказал Боб Линди.

— Лотта… — начал Себастьян.

— Я нашел твою машину. Я знаю. — Линди присел на корточки и ощупал его ярким белым лучом фонаря. — А ты серьезно ранен — вон же, весь в кровище. Вставай, я отвезу тебя в больницу.

— Нет, — сказал Себастьян. — Нет, я никуда не поеду.

— Да почему? Даже если она умерла, ты все равно обязан…

— Они хотят выйти наружу, — сказал Себастьян. — Они, их много.

— Мертвяки? — Линди обхватил его за талию и рывком поставил на ноги. — Это потом. Идти — то ты можешь? Ты тут, похоже, ходил, ботинки сплошь в глине. И одежда порвана, но это мог сделать взрыв.

— Выпустите Эрла Квинна, — сказал Себастьян. — Он совсем близко к поверхности, ему не хватает воздуха. Он лежит вон там, — добавил он и указал на могильный камень.

— Ты сам тут умрешь, — сказал Линди, — если я не отвезу тебя в больницу. Кой чёрт, да ковыляй ты, и побыстрее, а я буду тебя поддерживать. Моя машина совсем рядом.

— Позвони в полицию, — сказал Себастьян, — и скажи им, пусть тот коп, что патрулирует этот участок, пробурит экстренную скважину. Чтобы было чем дышать, пока мы вернемся и начнем копать по-настоящему.

— О'кей, Себастьян, я так все и сделаю.

Они подошли к машине; Боб Линди распахнул дверцу и затащил Себастьяна внутрь, крякая от натуги и обливаясь потом.

— Им нужна помощь, — сказал Себастьян, когда машина взмыла в воздух и Боб Линди включил передние фары. — Он же там не один, их много, и я всех их слышал.

Он никогда ещё не слышал ничего подобного. Никогда. Чтобы так много сразу, и все вдруг вместе.

— Всему свое время, — сказал Боб Линди. — Сперва мы выкопаем Квинна; ну, я звоню в полицию.

Он, почти не глядя, взял трубку видеофона.

Машина бесшумно скользила в сторону центральной городской больницы.

Загрузка...