Избранные произведения писателей Южной Азии

Такажи Шивасанкара Пиллэ КРЕВЕТКИ Роман

Кришан Чандар ЧИНАРЫ МОИХ ВОСПОМИНАНИЙ Повесть

Было утро полной луны. Как только я проснулся, мать искупала меня и дала белоснежное дхоти. Она до блеска вымыла веранду, постелила для меня коврик, а сама пошла звать брахмана[14].

В доме у нас держали пять человек прислуги, но в этот день мать всеми приготовлениями занималась сама, потому что я был единственным ребенком и потому что это был мой день. Слугам не разрешалось даже дотрагиваться до меня.

Примерно с час я читал «Гаятри»[15], смотрел, как подсолнухи поднимают головки, и разглядывал небо на востоке, где догорали последние звезды. Небо сверкало, чисто отмытое, как наша веранда. А солнце еще не выбралось на свою веранду. Может быть, солнечная мама еще не успела искупать его. Солнце, наверно, купают каждый день, думал я, иначе как бы оно могло каждый день появляться таким чистым и блестящим. У него есть мама, такая же неуступчивая, как моя, и она заставляет его мыться каждый день. Я иногда любил купаться, особенно в ручье за холмом. Переливаясь через запруду, ручей образовывал маленький, но все же водопад. Голубая вода пенилась там мириадами пузырьков, и, лопаясь, они приятно покалывали кожу. Щекотали, как Тарон.

Тарон — это дочка чамара[16] Мобу, она живет в маленьком домике на самом холме за нашим коттеджем. Тарон совсем бедная, она ходит в драной кофточке, и шальвары у нее все залатаны. Ее мама не мажет волосы маслом — у них дома масла для еды не хватает, а чтоб его на волосы переводить — об этом и речи нет. Моя мама терпеть не может этих людей, — они голодранцы, из низкой касты. И мне тоже родители Тарон ничуть не нравятся. Они какие-то черные, морщинистые, худые, и кажется, будто они вечно голодные. Моя мама их просто видеть не может, а они каждый день являются и что-нибудь клянчат. Все дело в том, что у Мобу нет никакой земли и он только тачает обувь.

А вот Тарон мне нравится; лицо у нее круглое, как у луны, и, когда она смеется во весь рот, она становится очень хорошенькой. Я обязательно женюсь на ней, когда вырасту, но это будет еще нескоро — мне восемь лет, а Тарон только шесть. Пройдет много лет, прежде чем мы станем такими же большими, как наши родители. Вообще неясно, почему взрослые не разрешают жениться маленьким мальчикам. Моя мама даже играть с Тарон мне не позволяет. Мы с ней играем тайком. Когда Тарон разозлится на меня, она всякий раз говорит, что не будет моей женой. Она хотела бы выйти замуж сразу за двоих. Несколько месяцев назад мимо нашего коттеджа проехал погонщик слонов нашего раджи, и Тарон тут же решила, что сначала выйдет замуж за погонщика-махаута, а уж потом за меня.

Я ответил, что два раза замуж не выходят, а она состроила гримасу и спросила, почему это не выходят? Вот пекарь Ганга Рам два раза женился, так почему же другим нельзя? Мне нечего было ответить на это, а когда я не нахожусь, что ответить Тарон, я ее луплю. Как начнет считать, сколько раз выйдет замуж, я ее луплю.

— Я тебе велела сто раз повторить молитву «Гаятри», а ты затих на своем коврике и подсолнухи рассматриваешь!

Я вздрогнул от неожиданности, — мамин голос нарушил ход моих мыслей, — и громко забормотал молитву.

— Странный ребенок, — вздохнула мама, подавляя раздражение, — вечно витает в облаках.

— Поэтому мои мантры[17] на него и не действуют, — вмешался Ганга Рам. — Он их даже толком не знает…

Мама замахнулась было на меня, но Ганга Рам поспешил сказать:

— Нельзя трогать ребенка в час благотворного воздействия планет!

Мать опустила руку, что-то ворча себе под нос.

— Готово семизерние?

В день полной луны меня взвешивают. Мама смешивает маш[18], горох, рис, пшеницу, просо, сезам, маис и готовит столько этой смеси, сколько я вешу. Это называется «семизерние». Когда смесь готова, на веранду приносят огромные весы, на которых мы обыкновенно взвешиваем дрова; на одну чашу стелют коврик и усаживают меня, другую — наполняют семизернием. Как только чаши весов выровнятся, меня отпускают, а крупу обычно отдают Ганге Раму, потому что, пока идет взвешивание, он все время читает мантры.

Делают это подряд вот уже восемь лет, потому что я единственный ребенок у моих родителей, мне восемь лет и я очень худой. Мама все время старается кормить меня, а папа говорит, что чем больше меня пичкают, тем худее я становлюсь. Папа считает, что, если б мама перестала со мной возиться и оставила бы меня в покое, я сразу бы растолстел и окреп. Но моя мама не хочет и слышать этого и всегда в таких случаях говорит папе:

— Какой ты черствый! Даже собственного ребенка не жалеешь!

Мне самому мой отец очень нравится, — он иногда даже играет со мной. Мама никогда этого не делает. Она может только наказывать и кормить. Если б кто знал, как мне надоело все время есть, до чего я хочу жить, как все дети! Их кормят один раз в день, никто их не пичкает никаким завтраком, им не дают фрукты, — они их в садах воруют, — они в глаза не видели яйца, а мне приходится есть их каждый день. И все равно — другие мальчишки сильней меня. Правда, я бегаю быстрей, чем они, но, если мы гребем наперегонки или меримся силой, другие ребята всегда выигрывают.

Когда Ганга Рам взвесил меня на дровяных весах и забрал крупу, мама сказала, чтоб я переоделся. Она принесла мне синие штаны и рубашку, голубую, как небо. Штаны были обшиты бархатом, а низ рубашки переливался совсем как край неба. Мое белое дхоти мама отдала Ганге Раму, новенькое, вчера только купленное дхоти. Еще она дала ему две рупии. Он торжественно поблагодарил ее и меня и пошел по дорожке к своему дому. Тогда открылась дверь, и отец вышел из своей комнаты.

— Кончилось наконец это брахманское жульничество? — спросил он.

— Кончилось, — сердито ответила мама.

— Может, теперь в гурдвару[19] пойдешь?

— Да! Схожу и в гурдвару! Непременно пойду, почему бы и нет?! Если тебя совершенно не беспокоит здоровье собственного сына, так я о нем думаю! Ты только посмотри, сколько жутких болезней вокруг, а я хочу уберечь от них мое сокровище!

Отец подмигнул мне и осмотрел с головы до ног.

— Беги играть, сынок, — сказал он с улыбкой, — не вижу я никаких признаков болезни. Плохо только, что один ты у нас. Я все думаю, не пора ли нам обзавестись еще ребенком…

— Тише ты, ради бога, тише! Ну что ты говоришь при сыне? И не стыдно тебе! — По маминому голосу не понять было — рассердилась ли она или радуется, боится или смущается. — Я молиться собираюсь, а ты со своими шуточками. Надо всем готов потешаться. Сказывается на тебе влияние Арья-самаджа[20]. Ни малейшего представления о том, как должен вести себя достойный человек.

Моя мать была ревностной индуисткой, а отец был воспитан в свободном духе Арья-самаджа, и это приводило к частым раздорам между ними. Нередко они и меня вовлекали в свои споры. Отец обнимал меня и громко, чтоб слышала мама, спрашивал:

— Мой сын на стороне Арья-самаджа, правда?

Я еще теснее прижимался к его коленям и отвечал:

— Конечно, я за Арья-самадж.

А иногда мама брала меня на руки и, целуя, приговаривала:

— Мой сыночек — верующий индус, не так ли, радость моя?

— Я — верующий! — подтверждал я, обнимая маму за шею, и приговаривал: — Я как мама, я верующий!

Мама украдкой показывала отцу язык, они оба начинали смеяться, и мне очень нравилась эта их игра!

В гурдвару вели две дороги — можно было пройти базаром или через сады за нашим домом. Мы с мамой решили идти через сады. Стоял погожий августовский день. Яблоки уже покраснели, груши стали золотистыми, как лицо Тарон, и кожица на них была как на ее лице — нежной и упругой. Листьев чинары будто коснулся огонь. К сентябрю чинара заполыхает факелом и листья начнут осыпаться, устилая землю. Мы с Тарон опять будем играть в эти листья, будем делать из них золотые короны и надевать друг другу на голову. Листья можно скреплять тоненькими камышинками, — тростник и камыш растут по берегам реки, — и делать из них лодочки, а потом пускать их по воде. Когда лодочка из золотых чинаровых листьев плывет по ручью, она похожа на распустившийся лотос в дворцовом пруду махараджи.

Утро полной луны было действительно чудесным. Весь этот день считался моим, и оттого он казался еще лучше.

Мама ступала неторопливо и с большим достоинством, а я то убегал вперед, то останавливался и оглядывался на нее, то бросался ловить бабочек. Мама подзывала меня и строго говорила: «Не убегай далеко».

Так трудно быть ребенком. Никогда не знаешь, что нужно взрослым: отстанешь — ругают, вперед забежишь — ругают. Смирно шагаешь рядом — говорят: «Ты что крадешься, как тень, за мной? Иди вперед». Трудно понять, чего хотят взрослые.

Хорошо идти в гурдвару утром полной луны. Там стучит барабан, поют флейты, толпится народ. В храмах такого не увидишь. В гурдваре раскрыта красивая книга и человек с белой бородой что-то из нее читает, изредка взмахивая опахалом. Читает он красиво, нараспев, мне это очень нравится, хотя я ничего не понимаю. Потом все встают и молятся, а я прячу радостный блеск в глазах, — после молитвы будут раздавать сладости. Вот он идет, человек с большим круглым медным подносом, накрытым белым муслином. Я протягиваю руки, и он наполняет мои ладони халвой. Халва такая горячая, что приходится подбрасывать ее на ладошках, иначе обожжешься.

Сегодня халва теплая, мягкая, пахучая, и я говорю маме, что, когда вырасту, обязательно пойду служителем в гурдвару, но мама качает головой:

— Ты не можешь стать служителем бога, сынок! Ты же наш единственный ребенок. Если бы был у тебя брат, разве стали бы мы тебя отговаривать.

В те времена, во времена моего детства, существовал обычай, по которому старшего сына отсылали на время в храм.

В нескольких шагах от выхода из гурдвары росло большущее дерево пипал[21], его ствол окружала невысокая приступка, а на ней, вперемежку с горшками для священных листьев тулси[22], лежали разбитые каменные фигурки. Они были такие красивые! Особенно одна, похожая на мою маму. Была там и другая — пляшущая фигурка, ей, правда, недоставало одной из каменных ног, но зато у нее сохранились все четыре руки. Была еще безголовая фигурка: одно только тело, красивое, как у тех девушек, которые по утрам проходят мимо нашего дома к роднику с кувшинами на головах.

Многие фигурки были намазаны синдуром[23]. Около приступки кто-то сделал соломенный навес на двух бамбуковых столбиках; к нему был подвешен колокольчик. Мама нарвала листьев тулси, разложила их перед фигурками и молитвенно сложила руки. Велела и мне молиться. Глаза у нее были закрыты, губы двигались. Я не стал закрывать глаза, чтоб можно было смотреть на красивые фигурки. Мама кончила молиться и звякнула в колокольчик. В колокольчик с удовольствием позвонил и я…

— Мама, — сказал я. — Я хочу остаться здесь! Стал бы служителем, каждый день звонил бы в колокольчик!

— Пойдем, мой дурачок! — засмеялась мама. — Служителями в храме могут быть только брахманы по касте, а мы из второй касты — мы кшатрии[24].

— Значит, кшатрий не может звонить в колокольчик?! — Ошеломляющая новость никак не укладывалась в сознании.

Я долго размышлял над этим, потом сказал маме:

— Тогда я, пожалуй, брахманом стану, когда вырасту.

— Ну в кого ты такой глупый у нас? — расхохоталась мама. — Кшатрий не может превратиться в брахмана. Так не бывает.

— Почему не бывает? — Это тоже не укладывалось в моем сознании. Если дети становятся взрослыми, так почему кшатрий не может стать брахманом?

Но дальше расспрашивать маму было бессмысленно. Мы, дети, задаем много вопросов. И очень редко получаем на них ответы. Взрослые ведут себя как боги: захотелось — ответили человеку, не захотелось — рассердились на него. В этом мире трудно быть ребенком.

Мама, по обычаю, обошла вокруг пипалового дерева и, взяв меня за руку, повела за собой. Я знал, куда мы сейчас пойдем, поэтому радостно зашагал по дороге — она вела за наш городок. Я знал, что дорога длинная, что вьется она среди рисовых полей и перелесков, что поведет она сначала вверх, потом вниз, что мы пройдем двумя деревянными мостками, под которыми страшно рычит вода, а по обе стороны растут сосны, похожие на зонтики. Когда дует ветер, сосны шумят, будто где-то далеко идет дождь.

Это была моя любимая дорога, и я, вырвавшись от мамы, вприпрыжку помчался вперед. Сначала я увидел целую толпу народа на холме под инжиром. Кто-то пригнул большую ветку, и на ней повис, раскачиваясь, пастушонок. Он пригоршнями рвал инжир и бросал его девочке, стоявшей под деревом. Они громко смеялись, и я подумал, что сегодня же позову Тарон рвать груши.

Радуясь этой мысли, я побежал дальше. На дорогу выскочил заяц, поставил торчком длинные уши, глянул в мою сторону и прыгнул обратно в кусты. Две серые белочки взбежали друг за дружкой на ореховое дерево. Я полез было за ними, но белочки оказались проворней меня, — взлетев на самую макушку, они уткнули мордочки в пушистые хвосты и смотрели на меня, будто дразнясь. Мне вдруг захотелось стать белкой, чтоб свободно и без забот играть в лесу, грызть орехи, забравшись высоко на дерево… Но у меня есть родители, и у нас есть дом и пятеро слуг, которые следят за каждым моим шагом. Ох, как трудно быть человеческим детенышем!

Тут подошла мама и приказала мне слезть с дерева. Мама тяжело дышала, лицо у нее было красное. Она долго отчитывала меня за мое несносное поведение, но ведь это же вообще манера всех взрослых: они быстро устают и так же быстро теряют терпение. Ни белки, ни зайцы их совершенно не интересуют. Они вечно хмурят брови, и можно подумать, будто они чем-то всерьез озабочены. Я часто слышу по ночам, о чем разговаривают мама с отцом: вот, мальчик уже совсем большой, пора откладывать деньги… Ни разу еще я не видел белок или зайцев, которые откладывают деньги!

Я слез с дерева и опять побежал впереди мамы. Дорожка круто свернула, и мы как-то сразу очутились высоко на склоне холма. А еще выше склон густо зарос сливой. Ветки самого большого дерева были увешаны сотнями грязных тряпичных куколок. Это был мазар[25] пира[26] Шахмурада, смотрителя мазара звали дядя Рамазани, а его сын Джура был моим лучшим другом. В день полной луны он всегда выходил на дорогу и ждал меня. Пока мама оставалась на мазаре, мы с Джурой играли в прятки среди сливовых деревьев, выискивали в сухой листве ярко-красные упавшие сливы и ели их, а в сочной зеленой чащобе пел соловей, ворковали горлинки и оглушительно трещали скворцы.

Мне нравилось приходить на могилу святого Шахмурада, я очень любил играть с Джурой, любил дядю Рамазани, поэтому, увидев мазар, я сразу же объявил маме:

— Мама, я решил, когда вырасту, стать мусульманином.

Я не понял, что произошло, что дурного я сказал, отчего мама, вздрогнув, схватила меня за руку и сильно ударила по щеке. Так ударила, что я заплакал от боли и ревел всю дорогу до дома. Белочки под деревом видели, что я плакал, пастушонок под инжиром и эта его девочка тоже видели, что я плакал, а моя мама много раз приказывала мне утереть лицо и прекратить рев. Но я заупрямился и плакал нарочно, чтобы весь мир видел, что я плачу. Моя мама бьет меня — и вот я плачу. Я превратился в серую белку, а мама повсюду ищет меня. Я стал зайцем и спрятался, а мама как безумная кружит по лесу. Я соловей в зарослях сливы, а мама бродит вокруг мазара. Так ярко я вообразил себе мамины злоключения, что мне стало мучительно жаль ее, — и я расплакался еще сильнее. Плакал я, пока мы не вошли в дом, и отец, чтоб я успокоился, разрешил мне поиграть в саду.

Именно этого мне и хотелось больше всего. Слезы мои мигом высохли, и я побежал в свой любимый уголок большого сада — там были вкопаны в землю большущие железные перекладины, которые поддерживали виноградные лозы, а вокруг все было оплетено пурпурными бугенвилиями. Я не сомневался, что Тарон ждет меня где-нибудь поблизости от железных арок. Я покричал немного, побегал, поискал и наконец увидел: она залезла на железную перекладину, спряталась там и тайком поедает виноград. Я стащил ее за ногу с перекладины, раскрыл ей рот и начал запихивать виноградину за виноградиной.

— Отпусти! — отбивалась Тарон. — Ты что делаешь? Отпусти же!

Я отпустил ее и объяснил:

— Мы в пастухов играли. Так пастух пастушку кормит инжиром.

— Глупости какие! Один другого за шею обнимает и кормит, так, что ли, по-твоему?

— Сам видел. Ну ладно, я тебя кормил, теперь ты меня!

— Нет, сначала ты меня еще покорми! — возразила Тарон.

— Нет, ты! — заупрямился я.

— Тогда давай считаться! — предложила Тарон. Быстро тыча пальцем то в свою грудь, то в мою, она начала считать нараспев:

— Икар-дхукар, волк пришел, и кого же он нашел? Тебя! Ты меня корми виноградом! Тебе выпало!

Я было задрал голову к высокой железной перекладине, но быстро передумал и сорвал спелую кисть винограда с самого видного места. Отрывая по виноградине, я начал класть их в рот Тарон и считать:

— Акар-дхакар, волк пришел, и кого же он нашел! Все. Теперь ты меня корми.

А Тарон вдруг выхватила у меня виноградную кисть и побежала. Бегать она умеет. И визжать тоже.

— Не буду! А я не буду! Не буду кормить!

Я погнался за ней. Тарон от меня. И никто не подумал, куда мы мчимся, — опомниться не успели, как оба, задыхаясь, стояли перед самой верандой. Мама схватила Тарон за шиворот и дала ей хороший подзатыльник, и еще, и еще!

— Мерзкая девчонка! Скверная неприкасаемая! Играть с моим сыном в день полной луны![27] Мальчик нездоров, и тебе сто раз было говорено не таскаться сюда! Смотри мне, я тебе все кости переломаю, если еще хоть раз увижу тебя здесь.

Моя мама так разошлась, что и вправду могла бы, чего доброго, переломать Тарон кости, если бы не отец, который пришел моей подружке на выручку.

Он взял Тарон на руки, — та ревела во весь голос, — и унес ее в сад. Потом он нарвал ей краснощеких яблок; при виде яблок Тарон сразу забыла про подзатыльники и заулыбалась сквозь слезы.

Отец после этого сказал маме:

— Если ты еще раз помешаешь мальчику играть с Тарон…

— Тарон неприкасаемая, она дочь сапожника!

— Неважно, чья она дочь. Тарон просто маленькая девочка.

— Можешь эти свои красивые идеи держать при себе! Я не допущу, чтоб мой сын сошел с пути веры, как ты! Правда, этого не будет, мой маленький?

Мама прижала меня к себе и тихонько спросила:

— Ты ведь мамин сын?

Мне было очень страшно, и я сказал:

— Да…

Но глазами я провожал Тарон по саду и видел, как она несет яблоки в подоле.

— Будешь маму слушаться?

— Буду, — прошептал я.

Но перед моими глазами все стояли краснощекие эти яблоки.

— Так какую ты веру выберешь, сынок, мою или папину?

— Яблоки я выберу! — ляпнул я.

Отец так и прыснул, а мама шлепнула меня и сердито сказала:

— Говори — тебе нравится моя вера? Или отцовская?

Отступать было некуда, и я с плачем подтвердил:

— Яблоки мне нравятся!

Эта история произошла давно. Сколько воды утекло с той поры. Я уж лет сорок не видел, как раскрываются почки на яблонях. Я иду тропой плененных надежд, неисполненных желаний, звериного эгоизма, темной, путаной тропой иду я. Когда я оглядываюсь сквозь прутья тюремной решетки, когда я вообще решаюсь взглянуть назад, мне всякий раз видится восьмилетний мальчик и мама, которая шлепает его и допрашивает:

— Говори — какая вера тебе нравится?

А мальчик упрямо тычет пальцем в краснощекие яблоки:

— Мне яблоки нравятся.

Если бы умели мы следовать нашим детским мечтам, насколько другим был бы наш мир.

Если бы…

С тех самых пор, как мама уехала к бабушке, отец ходит очень веселый: пять лет в доме шли разговоры об этой маминой поездке.

— …Да и не могут два человека провести столько времени вместе, — говорит отец советнику по финансам Сардару Крипалу Сингху. — Я что хочу сказать: мужчине и женщине трудно ладить, не разлучаясь годами. Просто необходимо иногда побыть одному… Да если б даже господу богу вздумалось прожить со мной столько лет, я и его возненавидел бы! А женщина есть женщина.

— Ну что вы. — Сардар Крипал Сингх будто даже испугался слегка. — Ну что вы. Моя супруга вот уже двадцать два года, как не навещала своих родных, а ничего, прекрасно живем. Нисколько друг дружкой не тяготимся.

— Вы совсем другое дело, Сардар-джи[28]. Вы советник по финансам, вы двадцать дней в месяц проводите в разъездах, значит, независимо от ваших желаний, вы на это время расстаетесь с женой, а после отлучки, конечно, приятно возвращаться домой. А тут — изволь возвращаться домой каждый день. Зато стоило госпоже моей супруге уехать к своей мамаше — и посмотрите, как сразу хорошо стало в доме. Чувствуешь себя свободным человеком — ни хлопот, ни забот. А месяца так через четыре, когда успею соскучиться по жене, до чего ж я буду рад ее возвращению! Я думаю, что жен вообще надо силой отправлять погостить месяца на три к родным. Радже бы надо издать такой указ.

— Будь это во власти раджи, — ответил Сардар Крипал Сингх, — так он бы всех рани[29] выставил из дворца, отправил бы их пожизненно гостить к родственникам и наполнил бы свой гарем новыми красавицами. Но жены это понимают и следят за раджей во все глаза. Кстати, меня жена прислала, говорит — сходил бы, пригласил бы к нам в гости доктора! Я, собственно, за этим и пришел к вам.

— Спасибо, но завтра я собрался в Кирман.

— Форель ловить? — в тоне Сардара Крипала Сингха прозвучали и разочарование, и зависть.

— Форель. Может, поедете с нами? — предложил отец.

— Да нет, куда уж мне, я ведь из поездки только вернулся. Надолго едете?

— На неделю. Если уж очень приглянется там — дней на десять останусь.

— Ну что ж, пойду, пожалуй. А вернетесь из Кирмана, непременно приходите к нам как-нибудь вечерком. Приходите, а то жена обидится.

— Кланяйтесь ей от меня. А я, как вернусь, сразу дам вам знать.

Когда Сардар Крипал Сингх ушел, я запрыгал от радости.

— Ага! — кричал я, хлопая в ладоши. — Мы едем в Кирман! Мы едем ловить форель!

По правде говоря, я должен был уехать с мамой и уехал бы, если бы отец потихоньку не распалил мое воображение рассказами о ловле форели. А тут еще Кирман! Все в один голос утверждали, будто это необыкновенно красивое место. Говорили, что там на высоте в шесть тысяч футов раскинулось озеро, называлось оно Ашман и было размером в две мили. На озере был охотничий домик.

Отец пообещал мне тогда:

— Останешься дома — возьму тебя с собой в Кирман. Потому-то я и отказался ехать с мамой.

— Хочу остаться с папой! — упорствовал я.

Мама обещала купить мне автомобиль, который работал на батарейках, но у меня уже были две заводные машины, — без батареек, правда, их заводили ключом, — поэтому поездка в Кирман казалась гораздо привлекательней и я не хотел променять ее на машину. Вот разве что меня повезли бы в большой город и показали там зоопарк, тогда еще куда ни шло. Я начал было внушать маме эти мысли, но она рассердилась и сказала:

— В таком случае можешь оставаться с отцом. Думаешь, счастье — таскать тебя за собой? Оставайся дома. Папе быстро надоест с тобой возиться, я-то уж знаю. Тогда ты что будешь делать?

— Я не буду надоедать папе, — решительно заявил я.

— Он не будет надоедать, — поддержал меня отец.

— Раз у папы с сыном такое согласие, так зачем мне вам мешать! — обиженно сказала мама.

Вдруг я почувствовал, что очень люблю маму и что мне жалко ее. Я слез с папиных колен и потянулся к ней:

— Не останусь с папой. Лучше поеду с тобой к бабушке. Будем в бабушкином доме жить! В бабушкином доме!

Мама сразу вытерла слезы, заулыбалась и посмотрела на отца:

— Мой маленький раджа, сыночек мой! Конечно, ты поедешь со мной, конечно, со мной!

Однако, когда все было готово к отъезду, и меня одели в коричневую бархатную курточку и штаны до колен, а ноги обули в сверкающие коричневые ботинки, и мама в последний раз перед дорогой зашла в свою молельню, отец шепнул мне на ухо:

— А я думал, мы с тобой в Кирман поедем.

— А в Кирмане есть зоопарк?

— Нету.

— А машина с батарейкой есть?

— Нет.

— Ну…

Отец медленно сказал:

— Я думал, мы поедем втроем рыбу ловить: ты, я и Тарон.

— И Тарон можно будет взять?! — взвизгнул я от радости.

— Ш-ш-ш! Тише ты! — Отец приложил палец к губам. — Мама услышит и тебя силой к бабушке увезет. Если ты пообещаешь остаться дома, я обязательно возьму Тарон с нами.

Я с великим трудом сдержался, чтобы не закричать от восторга; но согнать улыбку с лица было выше моих сил; да и глаза мои так и сверкали от счастья. Когда мама вышла из молельни, я тут же сказал:

— А я не поеду к бабушке, я с папой останусь.

Мама посмотрела на меня, потом на отца.

Тот опустил глаза.

— Ты ему что-нибудь говорил?

— Нет.

— Как нет? Наверняка что-то сказал. Иначе почему это он перед самым отъездом вдруг раздумал?!

— Не поеду к бабушке, — упрямо повторил я.

Отец сказал:

— Я ничего не говорил. Слово даю.

— Не поеду, не поеду, не поеду! — забубнил я.

Мама вспыхнула от гнева и занесла было надо мной руку, но отец шагнул вперед и дрогнувшим голосом проговорил:

— Рани, я и так места себе не нахожу оттого, что ты уезжаешь, а если ты еще и мальчика заберешь, право, не знаю, чем жизнь заполню без вас.

Отец говорил таким голосом, будто у него першило в горле.

Мамин гнев сразу улетучился. Она отвернулась от меня, подошла к отцу, положила руки на его грудь и спросила растроганно:

— Почему же ты мне раньше этого не сказал? Я бы не настаивала. Если ты против, я не поеду к своим.

— Нет-нет, — испуганно и торопливо заверил ее отец. — Непременно поезжай, я ведь не эгоист, тебе хотя бы раз в пять лет надо видеться с родными, разве я не понимаю? Тебе хочется увидеть мать, отца, братьев и сестер. Нет, обязательно поезжай, а я как-нибудь скоротаю время в разлуке!

— Хорошо! — повеселела мама. — Тогда я поеду, а ребенка оставлю с тобой. Только ты здесь хорошенько смотри за ним!

— Не волнуйся. Это же мой сын.

— Следи, чтоб он каждый день пил красный шербет.

— Я собственноручно буду поить его.

— И кальций ему давай. Пилюли.

— Хорошо.

— Шербет после еды.

— Сделаю, как ты просишь.

— И не давай ему так много гулять, если прохладно станет.

— Ладно.

— И не разрешай ему играть с этой чернорожей Тарон. У нее вшей полна голова. Еще на ребенка переползут.

— Да я эту грязнулю близко к дому не подпущу! — грозно пообещал отец.

Мама успокоенно вздохнула и, легонько проведя пальцами по широкой отцовской груди, сказала:

— Какой ты у меня хороший…

В Кирман мы собрались на восьмой день после маминого отъезда. Сначала отец попросил разрешения у мамы и папы Тарон, чтоб ее отпустили с нами.

Тарон не только отпустили — ей даже сшили два новых наряда: две пары густо-красных шальвар из хлопчатки и две рубашки к ним: одну из черного ситца, другую — из голубого в цветах. Сверху на них надевались шарфы — Тарон купили розовый шарф и голубой. А за день до отъезда наша служанка Бегиман хорошенько выкупала Тарон, частым гребнем вычесала ей волосы, намазала их душистым маслом и заплела в косички.

Теперь Тарон в своем новом наряде сидела верхом на осле и посматривала на меня с таким видом, будто я сын сапожника, а она дочка раджи. Я здорово разозлился и хотел ее стукнуть, но побоялся отца, который был с ней очень добр. Даже когда мы по дороге останавливались и заказывали еду, отец сначала давал все Тарон, а потом мне. С непривычки у нас от верховой езды затекали ноги, так отец сначала снимал с осла Тарон, а потом меня. Он протягивал одну руку Тарон, другую мне и вел нас пешком, но разговаривал больше с Тарон. Тарон была счастлива, а я старался не показать обиды и все думал, как в Кирмане обязательно ее отлуплю. Обязательно! Чем больше отец шутил и смеялся с ней, тем сильней становилась моя ненависть. Правильно говорила мама: ведьма Тарон, дрянь такая! Смотри ты: отец шутит — так она прямо исхихикалась! Дрянь! Грязнуля! Сапожникова дочка!

Мой осел вдруг оступился, я слетел с седла и оказался на шее у осла. Погонщик бросился ко мне и помог сесть снова в седло, а то я упал бы. Тарон захохотала и начала дразниться.

В Кирман мы прибыли на исходе дня. Было довольно холодно, дул сильный ветер. На высоте в шесть тысяч футов раскинулась широкая поляна, заросшая мягкой зеленой травой. Здесь обычно располагались пастухи со стадами коз. В низинке, как раз посреди поляны, лежало озеро Ашман. Со дна озера били ключи, вода размыла западный берег и выливалась речушкой вниз. Синяя эта речушка гремела синими камнями; именно в ней отец собирался ловить форель. Над самой речкой, в том месте, где она вытекала из озера, стоял охотничий домик раджи. Лестница ступенек в десять вела к воде, а к нижней ступеньке были причалены две лодки. За домиком росло огромное тунговое дерево, еще несколько таких деревьев, но поменьше, виднелось далеко на берегу, и пастухи ставили свои палатки в их густой тени. Перед палатками складывались каменные очаги, разводили в них огонь, и жены пастухов, сверкая тяжелыми серебряными серьгами, пекли кукурузные лепешки. Мне все это казалось странным, но очень нравилось.

Мы спешились с ослов перед домиком. Верховых ослов у нас было три, — на других привезли палатки, постельные принадлежности и провизию. Четверо слуг сразу же принялись хлопотать у деревянных кольев перед домиком, натягивая палатки и гамаки. Нас встретил смотритель домика и с поклоном пригласил войти.

Как-то очень быстро село солнце, и свежий ветер начал трепать занавески на окнах. От ветра дребезжали стекла, постукивали рамы, и отец закрыл окна. Потом затопили камин, постелили постели. За ужином отец по очереди давал лакомые кусочки то Тарон, то мне. Нам очень нравилось так есть. А после ужина отец усадил нас обоих на колени и рассказал нам интересную сказку. У нас начали слипаться глаза, и отец уложил меня и Тарон в большую двуспальную кровать. Тарон ухватилась рукой за мою шею и заснула, прижимаясь ко мне. Вскоре заснул и я, убаюканный теплой, ласковой темнотой.

Мне много пришлось поездить в жизни, я повидал немало красивых мест и в Индии, и за границей, но никогда больше не довелось провести такой нежный, чистый, сладостный вечер. Даже сейчас, спустя столько лет, когда я приезжаю в незнакомое мне место и один ложусь спать в непривычном гостиничном номере, я будто ощущаю маленькую крепкую ручку Тарон на своей шее. Сон вдруг исчезает, я вздрагиваю, сажусь в постели и начинаю разглядывать пустую комнату с удивлением и грустью. И снова гуляет ветер, постукивая в закрытые окна, а я даже не знаю, где теперь та девушка, не знаю, кого она выбрала себе в спутники. Быть может, она баюкает теперь другого мальчика — в колыбельке…

Когда мы проснулись, отца уже не было, окна были распахнуты настежь, а занавески легонько колыхались. Наша кровать была залита нежаркими лучами утреннего солнца; завтракать нам подали прямо в постель. Тарон так набросилась на еду, будто до этого никогда в жизни не ела. После завтрака слуга по очереди умыл нас теплой водой и вместо дорожной одежды надел на нас домашнюю. Я разыскал среди своих вещей резиновый мячик, и мы с Тарон побежали на берег. Отец ушел туда рано утром, чтобы не пропустить хороший клев.

Мяч скользил по траве, а мы с Тарон с криками носились по лужайке. Трава была густая, упругая, и мы бегали по ней, словно по пружинному дивану. Потом мы нашли целые заросли мелких голубых цветов. Я повалил Тарон, плюхнулся сам и начал кататься по траве. Зелень замелькала перед нашими глазами, закружилась верхушка тунгового дерева, то появляясь, то исчезая. Закружилось и небо, сливаясь с быстрой речной водой, речка смешалась с голубыми цветами, а надо всем висело золотое солнце.

Наш мячик закатился в гущу белых нарциссов, и мы побежали доставать его и увидели в цветах черного пса, неизвестно откуда взявшегося. Пес схватил наш мячик в пасть и бросился удирать с такой быстротой, что через мгновение мы увидели его по другую сторону поля нарциссов.

Стебли, которые помял на бегу пес, еще продолжали покачивать дремотными шапками нарциссов, и нарциссы смотрели на нас с такой грустью, будто и они жалели о пропавшем мячике.

Я взглянул на Тарон. Тарон — на меня. Мы взялись за руки и медленно пошли через нарциссы в ту сторону, куда удрала собака. Нам стало страшно — пес был черный-черный и такой огромный.

Сразу за нарциссами начиналась вода, а у воды сидел на берегу человек. Он держал в руках наш мячик и внимательно разглядывал его. Мяч был красивый, трехцветный: красно-желто-зеленый. Рядом с человеком сидел черный пес. Увидев нас, он весело залаял.

Человек поднялся и приказал собаке:

— Спокойно, Черныш!

Собака умолкла и завиляла хвостом.

Очень странным показался нам этот человек: голый до пояса, в узких черных штанах, доходивших ему до колен, на шее висел священный шнур[30] ослепительно-белого цвета; глаза у человека были ярко-синими, а лицо обросло рыжей бородой. Он подбросил мяч на руке, улыбнулся — наш страх как рукой сняло.

— Это мой мяч! — заявил я. — Отдай!

Человек разжал пальцы, мяч стукнулся о землю, подпрыгнул раз-другой, на третий раз пес опять схватил его зубами. При виде скачущего мяча человек так развеселился, будто в жизни не видел резиновых мячей.

— Отдай мой мяч! — настойчиво потребовал я.

Он испугался и бросил мне мяч. Я поймал его.

Он изумленно проследил за полетом мяча и спросил:

— Из чего эта штука сделана?

— Из резины.

— А что такое резина?

— То самое, из чего у тебя мозги! — нагрубил я.

— Ты сын господина доктора? — мягко спросил человек.

Я утвердительно кивнул.

— Где мой отец?

— Рыбу ловит, — ответил он. — Во-он там, видишь, за крайним тунговым деревом.

— Не вижу, — пробормотал я, изо всех сил вглядываясь в сторону тунгового дерева.

— Из-за дерева не видно. Пошли, я отведу тебя.

Он наклонился за вязанкой дров, лежавшей на берегу, поднял дрова на голову и зашагал вдоль берега. Мы с Тарон побежали впереди него. Отец сидел, прислонясь спиной к стволу, забросив свою удочку и глядя на реку из-под полуприкрытых век. Сразу не понять было, смотрит он или спит. Нам показалось, что спит, потому что он вздрогнул, когда мы подбежали, и проворчал:

— Ага, явились. Теперь рыбалке не бывать.

— Почему не бывать?

— Всю рыбу распугали своим шумом.

Я начал смотреть в воду, отыскивая рыбу, и действительно увидел рыбок на мелководье.

Тунговые листья бросали на воду колеблющиеся тени. Рыбки то появлялись в этом скользящем шелке, то исчезали в глубокой тени. Они то проскальзывали стайками по две и по три, то сбивались в кучки вокруг камней. Около большого синеватого камня закружились две рыбешки. Они неожиданно юркнули под камень и скрылись.

— Куда девались рыбки? — вырвалось у меня.

— У них под этими камнями домик. Камень — это крыша, а чистый песок на дне как ковер на полу. Рыбки целыми днями добывают себе пропитание в воде.

Тарон умоляюще сложила ладони:

— Ой, как мне хочется жить, как рыбки! Поплыть, поплыть по реке, как они, и уплыть куда-нибудь совсем далеко!

Отец собирался что-то сказать, но тут к нам подошел Черныш со своим хозяином. Рыжебородый полуголый человек с вязанкой дров на голове поздоровался с отцом. Отец посмотрел на его священный шнур и спросил:

— Ты брахман?

— Да.

— Как тебя зовут?

— Дола.

— Собака твоя?

— Моя.

— Чем занимаешься?

— Когда в домик приезжают господа, я рублю дрова в лесу и приношу наверх.

— А когда в домике никто не живет?

— Пастухам продаю дрова.

— А когда трава пересыхает и пастухи отгоняют стада?

Дола сделал жест в сторону горного склона:

— Видишь, дом стоит? Вся земля вокруг этого дома — моя. Река сильно размывает берег, но мне земли хватает.

— Здесь же одни камни! Что тут вырастет?

— Кукуруза растет.

Отец ничего не ответил — он старательно сматывал леску. Человек постоял еще немного, повернулся и зашагал к своему дому.

— Ты был когда-нибудь в крестьянском доме? — спросил отец.

— Ни разу!

— Пошли покажу.

В доме у Долы — глинобитные стены, глиняный потолок, укрепленный пучками соломы. В доме нет окон, только двери. В темном углу сложен очаг, над ним висит какая-то штука из камня.

— Что это? — спросил отец.

— Где? А, это… Сковорода.

— Сковорода из камня? — удивился отец.

Дола медленно кивнул:

— Я в ней лепешки пеку.

— В ней можно печь лепешки?! — переспросила Тарон.

— Можно. Медленно пекутся только, — ответил Дола.

Отец посмотрел на меня и спросил:

— Ну что, видел крестьянский дом?

— Но в нем же ничего нет! — воскликнул я.

— Крестьянский дом как раз и отличается тем, что в нем ничего нет.

Я не очень понял и хотел переспросить, но в это время снаружи послышался громкий лай.

Мы быстро вышли из дома и увидели, что у стены, где Дола сбросил вязанку дров, стоит девушка, а вязанка — у нее на голове. Черныш бросался на девушку и отчаянно лаял.

Дола отогнал собаку, но, отбежав в сторону, Черныш продолжал рычать. При виде Долы девушка изменилась в лице, бросила дрова на землю и хотела убежать, но Дола поймал ее за руку.

— Дрова явилась воровать? — спросил он.

Девушка молча кивнула. Глаза ее расширились от страха, лицо совсем побелело, узкие губы дрожали. Она обвела нас взглядом и тихонько заплакала.

— Ты чья? — спросил Дола. — Ты с пастухами? Девушка молча кивнула еще раз.

— Звать тебя как?

— Торуджа.

— Зачем же ты воруешь дрова? — вмешался отец.

— Лепешки печь.

— А сама почему из лесу не принесешь?

— Я в лесу боюсь.

— Брата послала бы! — сказал отец.

— Нет у меня братьев. Только мать, а она совсем старая. Я целый день стадо пасу. Мама еду готовит. Кому у нас в лес ходить?

— А до сих пор кто ходил?

— Мано ходил.

Кто такой был этот Мано, никто из нас не понял, но Дола спросил:

— А теперь почему Мано не пошел?

Девушка опустила глаза. Ее тонкие губы опять задрожали.

— Мано женился, — тихо сказала она.

Дола долго смотрел на Торуджу, потом поднял дрова, валявшиеся у ее ног, и сказал:

— Сегодня можешь взять дрова. А больше не воруй.

Когда мы ушли из дома Долы, отец снова уселся под тунговым деревом и, насаживая червяка на крючок, негромко заговорил:

— Четыре голые стены, голый пол, каменная сковорода… Ты видел все это, мальчик? Этот крестьянин владеет тем же, что и форель.

— Но Дола же не рыба! — возразил я.

— Он никакая не рыба! — подтвердила Тарон.

— Правильно, девочка, не рыба, — печально сказал отец. — Просто иной раз я спрашиваю себя, зачем человек прошел тысячелетия и чем он отличается от рыбы?

Больше отец разговаривать с нами не стал, а поскольку он все равно начал говорить непонятно для нас, мы оставили его, взяли мячик и ушли играть в высокую траву.

Странный человек отец. Начинает вдруг говорить такие вещи, которые просто невозможно понять.

Дня через три после этой истории отец усадил нас в лодку и повез показывать озеро. На озере повсюду плавали широкие листья белых лотосов. При виде лотосов Тарон обомлела от изумления, и отец нарвал их для нее. Теперь мы сидели с охапкой цветов на берегу Ашмана, как раз в том месте, где из озера вытекала речка, и плели себе гирлянды. Тарон выпросила у смотрителя домика иголку, нитки и прилежно и ловко нанизывала лотосы на нитку. Одна гирлянда уже висела у нее на шее, другую она надела на меня. Выпавший из гирлянды большой лотос Тарон воткнула в волосы и стала похожа на какую-то озерную принцессу.

В это время к нам подошел Дола со своей собакой, увидел, что мы играем, и остановился. В руках у него была игрушечная водяная мельница. Дола уселся с нами, выбрал два камня и начал прилаживать мельницу. Хорошенько укрепив ее, он опустил свое сооружение в воду. Колесо завертелось так же быстро, как на той большой мельнице, куда люди возили молоть зерно.

— Дай мне эту мельницу! — завизжала Тарон. — Дай!

— Почему это тебе?! — возмутился я. — Я тоже хочу. Дола, дай мне мельницу!

— У меня их две, — объяснил Дола. — Каждый получит по мельнице.

— А где вторая? — недоверчиво спросил я.

— Потерпи. Ты мне за мельницу дашь другую, вещь.

— Какую?

— Резиновый мяч.

— Ну нет! — воскликнул я. — Мячик — ни за что!

Тарон между тем не могла отвести глаз от мельницы.

— Почему это ты не отдаешь мячик? Отдай! — повелительно сказала она, переводя взгляд на меня. — У тебя же целых два мяча!

— Не дам, сказал — не дам! — упорствовал я. — А мельницу все равно возьму.

— Ну как хочешь, — сказал Дола, доставая мельницу из воды.

— Ой, не надо, не надо! — заторопилась Тарон. — Пускай останется в воде. Отдай Доле мяч, а то я с тобой никогда не буду разговаривать, насовсем поссорюсь.

Мяч пришлось отдать, но я растерялся: тут тебе и сердитая Тарон, и мельница в воде крутится, и мячик такой красивый! Со вздохом я протянул Доле мяч. Дола достал вторую мельницу и укрепил ее между камешков. Когда она хорошенько раскрутилась, он взял мяч и заторопился уходить — боялся, наверно, что я раздумаю.

— А зачем ему мяч? Что он с ним делать будет? — спросил я Тарон. — Ведь только дети играют в мячик, а взрослые — никогда. Я, например, никогда не видел, чтоб папа в мяч играл.

— Ага! Ага! — радостно кричала Тарон, — а моя мельница быстрей крутится!

Она даже в ладоши захлопала, а про мой мяч уже успела забыть.

Мне стало так обидно, что я ухватил Тарон за косы и несколько раз хорошенько стукнул ее по шее. Очень уж я жалел свой мяч.

Мы были в ссоре целый день, но к вечернему чаю помирились снова. Мы пили чай на веранде охотничьего домика, когда появился Дола с тяжеленной вязанкой дров на голове. Он сбросил дрова на траву перед верандой, вытер потный лоб и уселся на ступеньки отдохнуть.

Отец предложил Доле чаю и завел с ним разговор. Отдышавшись и выпив чаю, Дола поднялся, сделал было шаг, чтобы уйти, но потом остановился и спросил:

— Господин доктор, а сколько может стоить сковорода из железа?

— Рупии две, наверное, две с половиной. А что?

— Ничего. Просто так.

Дола ушел, погруженный в какие-то свои мысли, а отец усмехнулся — непонятно чему.

Через два дня мы узнали, для чего понадобился Доле мяч.

Мы с Тарон играли в прятки в зарослях нарциссов и так хорошо скрывались среди их длинных стеблей, что со стороны нас никто не мог увидеть. Вдруг Тарон приложила палец к губам и прошептала:

— Смотри…

— Куда?

Тарон отвела в сторону высоченные стебли. Я увидел берег реки. На противоположном берегу сидела Торуджа, опустив ноги в воду, и играла нашим мячиком. Мячик отскакивал от песка и прыгал ей в руки. Торуджа улыбалась и что-то напевала, а мы в своем укрытии из нарциссов следили за ней.

— Как это мой мяч попал к Торудже?

— Фу, ну и глупый же ты! — фыркнула Тарон. — Дола дал его Торудже.

— А зачем же Дола отдал ей мой мяч? — рассердился я. — Вот возьму и отниму!

Я попытался встать, но Тарон опять зашипела на меня и дернула вниз. На нашем берегу реки показалась голова с вязанкой дров. Дола направлялся прямехонько к нашему укрытию.

При виде Долы Торуджа улыбнулась, спрятала мячик в карман и вынула ноги из воды. Быстро закатав шальвары до колен, она перешла речку, подбежала к Доле и остановилась возле него. Она так и не опустила шальвары, и ее голые мокрые ноги блестели на солнце. Дола уставился на Торуджу странным каким-то взглядом, а та стояла совсем рядом с ним и смотрела на него. Молча стояли, глядя друг на дружку.

— Почему они оба молчат? — спросил я у Тарон.

— Ш-ш! — Тарон сердито зажала мне ладошкой рот. Дола обеими руками взялся за вязанку дров и очень бережно переложил их на голову Торуджи…

Торуджа, придерживая дрова на голове, боязливо огляделась по сторонам, потом сказала Доле:

— Вечером я приду… под тунговое дерево… То, что на склоне.

— Смотри не забудь.

— Нет. Принесу тебе лепешку, масла, овощей. А сейчас мне пора. Еще увидит кто-нибудь.

— Подожди немного…

— Не надо, увидит кто-нибудь!

Торуджа торопливо перешла через речку. Дола сел на песок и долго смотрел ей вслед.

— А что будет, если их увидят? — спросил я у Тарон.

Тарон подумала и сказала:

— Тогда, наверное, тот, кто их увидит, отнимет мячик.

Шел восьмой день нашей жизни на озере, и оно нам совсем разонравилось. Когда мы только приехали, оно казалось нам огромным, берега просторными. Но стоило нам все вокруг облазить, как озеро в нашем представлении с каждым днем все сжималось и сжималось, пока не стало совсем маленьким, с мячик величиной. Я решил, что настало время ехать домой, и подумал, что Тарон будет на моей стороне.

А отец провел последние дни в компании финансового советника Сардара Крипала Сингха, — он разъезжал по делам и на два дня заехал к моему отцу. Отец сразу усадил его играть в шахматы, и оба они целыми днями просиживали за шахматной доской. Страсть к шахматам заставила отца забыть даже о форели.

Наутро третьего дня Сардар Крипал Сингх начал собираться в дорогу. Его вещи были уложены, он пожал отцу руку, к веранде уже была привязана его лошадь, слуги кончали навьючивать поклажу на ослов. Было довольно холодное утро.

Вдруг на веранду влетел запыхавшийся вестовой.

— Господин, — вестовой сложил руки, — господин, не хватает одного человека на бегар[31]. Ночью сбежал крестьянин, которого на бегар нарядили.

Финансовый советник огляделся по сторонам, его взгляд упал на Долу, — тот пришел из лесу с дровами и присел на ступеньку веранды перевести дух.

— Возьми вот этого! — распорядился финансовый советник.

Дола вскочил.

— Нет, господин! Я не могу уйти на бегар! У меня и здесь полно работы!

— Скажите пожалуйста, работничек! — мгновенно пришел в ярость советник и хлестнул Долу плетью по спине. — Пошевеливайся, свинья!

Дола сорвался с места и побежал, но за ним кинулись двое слуг. Они поймали и вернули его.

— Стукните по голове эту скотину! — закричал советник.

Удары посыпались на голову и плечи Долы.

— Не пойду! Не могу! — выкрикивал Дола, размазывая кровь по лицу.

— Не пойдет, вот мерзавец! — кричал в злобе советник. — Не пойдешь на бегар — чем же раджа жить станет?!

Слуги взвалили Доле на голову тюк и плетью погнали его перед собой. Дола оглядывался, спотыкался, снова оглядывался, но его гнали все дальше. Дола плакал, а у меня сердце разрывалось от жалости. Когда Дола скрылся из виду, я спросил отца:

— Папа, за что они так били его?

— Отказывался от бегара. Здесь все крестьяне обязаны отрабатывать бегар. Такой закон.

— А откуда берется закон?

— Раджа прикажет, вот и закон, — глухо ответил отец и пошел в дом.

Мне казалось, что отцу совсем не хотелось разговаривать со мной в ту минуту.

Вечером к сторожу подбежала дрожащая, заплаканная Торуджа.

— Где Дола? — спросила она.

— Здесь его нет, — буркнул сторож с неохотой. Он плел веревку.

Веревки сторож делал мастерски. Мы с Тарон часами наблюдали за движениями его рук.

— Куда он ушел? — спросила Торуджа.

— Туда. — Сторож неопределенно махнул рукой в сторону горной цепи на севере.

— А когда вернется, не знаешь? — робко спросила девушка.

— Откуда мне знать? — Сторож начал сматывать веревку. — Может, через десять дней, может, через двадцать. На казенный бегар ушел. Как начальство отпустит, так вернется.

Торуджа повалилась на землю и тихо заплакала. Сторож долго плел свою веревку, не произнося ни слова. Лицо у него было сердитое, хмурое.

— Пастухи перегоняют стада, — наконец выговорила Торуджа. — Завтра мы уйдем отсюда.

Сторож ничего не сказал.

— Они забирают меня с собой… Но если бы Дола был здесь…

И опять сторож ничего не сказал.

Торуджа тихо зашагала прочь. Она присела на берегу и долго играла нашим мячиком. Играла и плакала. Потом она прижала мячик к груди, размахнулась и с силой бросила мяч в реку. Долго видно было, как он плывет, чуть покачиваясь, по волнам, и, пока он не исчез из виду, Торуджа неотрывно следила за ним. Потом она тяжело вздохнула и бегом побежала к палаткам пастухов.

Отец был очень молчалив весь день. Вечером мы начали приставать к нему, чтобы он рассказал нам сказку, но он не стал ничего рассказывать, а велел поскорее засыпать.

— Спите, — сказал отец. — Утром мы возвращаемся домой.

Летние полдни в горах бывают удивительно чистыми, ясными и светлыми. В такие дни отец уходил к себе в комнату отдыхать после обеда. Мать одной рукой раскачивала панкху[32], а другой медленно массировала отцу ноги, пока он не заснет. Мне тоже строго наказывали спать, я честно жмурил глаза, жмурил так, что они начинали болеть. Бывало, я незаметно засыпал, а бывало, маму смаривал сон в изножье кровати, и тогда я потихоньку выскальзывал в сад. Я не понимал, зачем взрослые спят днем. Если спать можно ночью, зачем же тратить на это день?

В один из таких прозрачных ласковых дней я улизнул из дому и отправился к сторожке, где жил садовник. Пожалуй, этот день был жарче обычного, цветы в саду поникли, будто разморенные зноем. Не видно было ни одной бабочки. В тени у сторожки дремала собака садовника, а в сторожке спал сам садовник.

С кем же мне играть? Во что играть? Для ребенка этот вопрос так же важен, как для взрослых вопрос о своем месте в жизни. Совсем маленьким ребенком ощутил я впервые состояние раздвоенности. Сиял полдень, а все вокруг спали, и мне не с кем было играть. Мне показалось, будто люди своим сном оскорбляют и солнечный свет, и небо, и всю эту прекрасную зеленую землю. Когда еще вернется такая красота? Ароматный ветер летит с далеких синих гор и трепетно ласкает кожу… а люди спят. Только оставаясь детьми, мы, люди, можем смеяться и играть; даже когда мы одеты в лохмотья и сыты сухой лепешкой, нам все равно хорошо и мир расцветает от нашего беззаботного смеха. Но мы взрослеем и разучиваемся играть; мы плотно набиваем животы и бродим, отяжелев, будто ели не хлеб, а бруски железа. Я в детстве постоянно удивлялся этому. Теперь не удивляюсь: теперь я хорошо знаю, что половина страданий человека — от голода, а половина — оттого, что человек разучился играть.

Я обошел весь сад; остановился, печальный и встревоженный, под чинарами и стал смотреть на долину, раскинувшуюся внизу. Почти на середине склона выросло два шелковичных дерева, в их тени сбились в кучу овцы; прислонившись к стволу одного из деревьев, опал пастух, обняв козленка. У подножия холма расстилались поля, среди полей бежала к реке полузаросшая тропинка. Я мысленно пошел по ней.

Там, где тропинка кончалась, речка круто обрывалась вниз на несколько футов. Перед водопадом была построена запруда из камней. В дождливое время через нее переливалась вода, а летом и зимой большие камни высыхали. Тогда по ним проводили на другой берег лошадей и ослов, по ним перебирались и люди, а пастухи, перегоняя по вечерам свои стада с лесистого склона, проводили здесь через ручей скот. В вечернем воздухе далеко разносились пастушьи песни, позванивали колокольчики на шеях животных. Золотая пыль от их неспешных шагов облаком поднималась в персиковое небо и краснела от прикосновения закатного луча, как заливается краской молоденькая девушка, увидев незнакомого мужчину.

По обе стороны от запруды река образовала по озерцу, одно перед запрудой, другое за ней. Одно озерцо назвали Глубоким — в нем действительно было больше воды, и оно считалось опасным. В мелком озере купались женщины, в Глубокое ходили купаться мужчины. Их разделяла запруда. Хотя никто этого не запрещал, хотя не существовало на этот счет никаких законов, было твердо известно, что ни один мужчина не станет купаться в мелком озере, а ни одна женщина не приблизится к Глубокому. Малыши плескались вместе с женщинами. Посреди меньшего озера торчало несколько больших камней, прячась за которыми женщины могли подглядывать за мужчинами. Мужчинам же с Глубокого озера видны были только верхушки камней, которые скрывали от их глаз купальщиц. Женщины были очень этим довольны. В наших краях свободные нравы: женщины и мужчины едят вместе, а купаются хоть порознь, но голыми. Куда приятнее плескаться нагишом, чем в купальнике. Я хорошо помню, как рыбкой резвился в нашей речке, проворный, беззаботный и счастливый… Когда я теперь облачаюсь в пестрые нейлоновые плавки и резиновую шапочку в раздевалке бассейна, когда я спускаюсь в воду по мраморным ступенькам, мне кажется, что это не купанье, а званый обед в чинном ресторане.

В тот день, когда я стоял под чинарами и смотрел на поля, на тропинку, бегущую к реке, я был так переполнен беспричинным счастьем, что мне хотелось кричать. В обоих озерцах купались люди, которые казались сверху маленькими, как игрушки, брошенные на воду. Я вдруг почувствовал, как горит мое тело, и ощутил полуденную жару. Мне показалось, что воздух недвижим и все вокруг застыло. Нужно было скорей нестись к речке, скорей броситься в воду! При этой мысли я вскрикнул от счастья, раскинул руки и полетел вниз по склону к домику Тарон. Понятно, купаться в речке я мог только тайком от матери. Мама строго-настрого запретила мне даже близко подходить к воде. Но сейчас мама спала, спали и слуги, сад застыл в безмолвии, а речка была такой голубой и так манила к себе!

Подбежав к домику, я наткнулся на маму Тарон. Меня она встретила неприветливо.

— Тарон дома нет, — сказала она.

— А где она?

— Откуда мне знать?

Она говорила очень сердито, но тут на мой голос откуда-то выскочила Тарон и встала передо мной, держась за деревянный столбик веранды.

— Вот же Тарон! — воскликнул я, обращаясь к ее матери.

— Вижу. Но с тобой она играть не будет! — У женщины был очень злой вид.

— Почему не будет? — спросил я.

— Потому что твоя мамочка недовольна.

— Мама недовольна, но я же доволен. Отпусти Тарон играть со мной!

— Я пойду с ним… — Тарон тянула мать за подол.

— Никуда не пойдешь! — И Тарон получила хорошую оплеуху.

Мать толкнула ее в угол. Тарон шлепнулась на землю и громко разревелась. Я молча стоял у двери.

Ну почему нам не дают играть? Сначала моя мама, теперь ее… Во всем свете дети играют, а нам с Тарон почему нельзя?

— Я не буду рвать фрукты в саду, — сказал я маме Тарон. — К ульям я тоже подходить не буду. Я не поведу Тарон к птичьим гнездам, мы просто искупаемся в озере… у самого бережка…

Я старался говорить мягко и убедительно, а получилось еще хуже — мама Тарон совсем раскричалась:

— Купаться в реке я вообще не разрешаю! Никуда не пущу! Ни тебя, ни ее. Вот что, иди-ка ты лучше домой. А пойдешь на речку, я твоей маме скажу.

— Маме скажу! У-у!

Напрасно я передразнил маму Тарон. Она так разозлилась, что даже замахнулась на меня, но я удрал и побежал в поле. Она погналась было за мной, но, вскоре запыхавшись, остановилась, погрозила мне вслед, потом пошла обратно.

А я все бежал не останавливаясь. Я скорчил рожу взрослой тетке, и она хотела меня прибить, но я увернулся — это переполнило меня гордостью. Я скатился со склона и продолжал бежать по тропинке, пока не очутился у запруды.

Я направился к Глубокому — там купалось много взрослых из деревни. Я увидел самого красивого парня в нашей округе — Хамду и его брата Юсуфа, кривого Хамида и толстяка Мукхи, Сундара Гхатию с мельницы, Сардара Сингха, который делал украшения, однорукого Даулу, — даже с одной рукой он так хорошо плавал! Кашарбута увидел, — его брат был знаменитый разбойник и сидел в тюрьме; Датту-сапожника, пастуха Джалала, брахмана Манглу и ученого Мисру, еще каких-то людей, которых я не знал по именам, но лица их были мне знакомы. Все они весело перекликались, а ребята помоложе играли в мяч из сухой красноватой тыквы. Увидев меня, они зашумели.

— Гляньте, кто пришел! — завопил Сардар Сингх. — Докторенок!

— Гоните его отсюда! — откликнулся кто-то. — А то сейчас прибежит его мать и поднимет крик! Давай отсюда! Чеши домой!

— Не трогай малого, — заступился Кашарбут. — Ныряй в воду, парень!

Однорукий Даула удивился:

— Смотри-ка, один разгуливает! Может, мамаша наконец решилась еще одного родить, чтоб ему веселей было?

— Ну это ты зря! — расхохотался Хамду. — Он подрастет и еще даст жару! Как ни глянешь, он все с этой страшненькой чамаркой крутится, Тарон, что ли, ее зовут.

— Где твоя мама? — крикнул из воды мельник.

— Она спит, — растерянно ответил я.

— Ты ее ко мне пришли!

Он выставил из воды голое, сверкающее тело и под общий хохот опять нырнул.

Кривой Хамид первый перестал смеяться, брызнул в меня водой и серьезно сказал:

— Беги отсюда. А если уж очень искупаться хочешь, иди на то озеро, к женщинам. Там искупаешься на камнях. Ну что ты здесь уши развесил и похабщину слушаешь?

И похабщину, и ругань мне приходилось частенько слышать, — грязная брань с самого детства дала мне представление о тайной ненависти, которую испытывают эти люди ко всякого рода «чинам». Я видел, что, встречаясь с моим отцом или со мной, эти люди склоняются в низком поклоне. Меня часто звали «маленький господин доктор», брали на руки, сажали на плечи. Но сердца их кипели злобой. Моя мама ничего не подозревала, может быть, и отец не отдавал себе отчета в силе их ненависти, но я, росший среди этих людей, в полной мере испытывал ее на себе. Они никогда не позволяли себе ни одного грязного слова в отношении собственных жен или детей, но в их словаре не хватало достаточно крепких выражений, когда речь заходила о женщинах и детях нашего круга.

Я отвернулся от плескавшихся в воде мужчин и убежал к другому озеру. В тени тополя меня поджидала Тарон, запыхавшаяся, но веселая и очень довольная собой.

— Ты когда пришла?

— Да только что. Я прямо за тобой побежала.

— Тебя отпустили?

— Нет, просто когда мама за тобой погналась, я удрала во двор, за дом, потом в кусты и вниз.

Торопливо стаскивая с себя штаны и рубашку, я сказал:

— Пошли купаться.

Тарон тоже сняла рубашку и шальвары, и мы голышом плюхнулись в воду. Плавать меня научила Тарон, и, хотя плавал я прилично, мы все же старались держаться ближе к берегу. Мы вытаскивали из воды красивые разноцветные камушки и потом играли в них. Мы не стыдились своей наготы и вообще не замечали ее, может быть потому, что вокруг купалось столько взрослых женщин. Их тела не переставали удивлять меня — так сильно они отличались от мужских. Мужчины были устроены совсем по-другому. Другими были и маленькие мальчики и девочки. Женские тела казались мне странными и сильно интересовали.

Тарон начала давать мне пояснения:

— Смотри — вон там, видишь, с круглым лицом и с белыми ногами, да? Ее зовут Шадан, она первая красавица в наших местах. Это невеста Хамду… А вот купается, с длинными волосами, и глаза у нее большие, а сама смуглая, видишь? Это Нуран, она влюблена в Юсуфа, в младшего брата Хамду. А та, редкозубая, — вон она смеется, — это жена Сундара Гхатии. Ту вот, с толстыми бедрами и с губами толстыми, зовут Разия…

— Ой, какая некрасивая! — вырвалось у меня.

— Тише ты! — зашептала Тарон. — И не пялься на них так, а то прогонят… И вон та тоже некрасивая. У нее мужа нет.

— А почему нет мужа?

— Мама говорила, что она не выйдет замуж, потому что она уродка и ей уже почти тридцать лет. Кто на ней женится?

— Я на тебе всегда готов жениться, хоть бы ты стала совсем некрасивая, — сказал я.

— Так это потому, что ты дурак, — объяснила Тарон. — На некрасивых не женятся. Мама всегда говорит, что девочки, которые не слушаются, уродками вырастут.

— Неправда это.

— Нет, правда!

— Неправда.

— Правда!

Я ткнул два разика Тарон головой в воду, чтоб она поняла наконец, что я говорю правду. Когда она вынырнула, я спросил:

— А те две девушки — они кто?

— Какие?

— Которые тряпки сушат на камнях.

На камнях посреди озера две девушки расстилали покрывала. Капельки воды, как жемчужные росинки, сверкали под солнцем на их коже.

— Тощая — Амтуль, дочь старосты, она бегает за Кашарбутом, а та, у которой все лицо волосами закрыто, та, что ноги вытирает, — это сестра кривого Хамида, она скоро выйдет замуж за Датту-чамара.

— Откуда ты все это знаешь?

— От мамы.

— А мама откуда?

— Моя мама все знает! Она даже знает, в каком доме что варят.

Я нырнул и достал со дна красный камень.

— Это мне, это мне! — заверещала Тарон при виде камня. — Я возьму его себе! Я возьму его себе!

— А я тебе не дам.

— А я возьму.

— Не дам! — И я полез из воды на берег.

Тарон тоже выскочила на берег и побежала за мной. Мы добежали почти до самого тополя, как вдруг с озера послышались вопли женщин:

— Канг идет!

— Канг!

— Спасайтесь! Спасите! Канг!

Я увидел такое, от чего у меня дух перехватило: из-за горного уступа в озеро плеснула громадная волна. Вода, нагнанная горным ураганом, прибывала с каждой секундой. Женщины словно сразу разучились плавать, их швыряло волной, и в панике, вместо того чтоб выбираться на берег, они карабкались на большие камни посреди озера. Камни еще не залило, и женщины, забравшись повыше, кричали от ужаса:

— Канг! Канг! Помогите! Канг!

Наша речка часто разливалась, но это всегда бывало в сезон дождей, когда небо заволакивали тучи и в горах гремели грозы. Изредка канг приходил зимой, если в горах выпадало много снега. Его могли вызвать и ливни на равнине или ливни в предгорьях, и снег далеко в горах у истоков реки, когда они выпадали разом. Но ведь было лето, ни облачка на небе, ни тучки у вершин далеких гор. Откуда же эта стремительная волна в горячий, сухой полдень?

Мутная вода победно ревела в озере, быстро становившемся устрашающе глубоким.

Может быть, бушевал ураган где-то в далеких горных цепях, заслоненных от нашего местечка горами, где-то хлестали ливни, сбрасывая громадные камни в пересохшие расселины, а потом взбешенная вода ворвалась в нашу речку. Она стала кангом и, как бог смерти и разрушения, с воем закружилась вокруг камней, к которым прижимались голые женщины.

Мы с Тарон замерли на пригорке, не в силах отвести глаза от яростной стихии. В этот миг накатила новая волна и полилась водопадом в нижнее озеро.

Через мгновение снизу тоже донесся вопль:

— Канг! Канг идет!

Люди начали выскакивать на берег. Голыми бежали они на женские крики. Ревела вода, которая накрыла уже все камни, кроме одного, где, уцепившись за каждый выступ, почти слипшись телами, держались женщины:

— Помогите! Помогите, канг!

Первым подбежал Хамду. Он отыскал глазами Шадан и решительно прыгнул в воду.

За ним прыгнул Юсуф.

За ним — кривой Хамид.

За ним — Сундар Гхатия.

Потом — Датту-чамар, Мисра-грамотей и Кашарбут.

Однорукий Даула беспомощно стоял на берегу, — с одной рукой ему трудно было выплыть.

Первым выбрался на берег Хамду со своей Шадан; за ним появились Юсуф и Нуран. Потом Сундар Гхатия выволок свою жену, Кашарбут вернулся, таща на плечах Амтуль, Датту-чамар и Хамид вдвоем тащили на берег сестру Хамида. Каждый спасал свою жену, свою нареченную. На камне осталась одна Разия — у нее не оказалось ни родственника, ни возлюбленного. Кому же спасать ее?

Вода прибывала все так же быстро, она грозила вот-вот захлестнуть последний камень. Разия лежала ничком, вжавшись грудью в камень, ее ноги заливала вода, а глаза безнадежно и беспомощно смотрели на берег — у нее никого не было на берегу.

Эти люди только что спасли своих женщин, они дышали, как загнанные животные. В их глазах стыд странно сочетался с отчаянием: снова прыгнуть в ревущую воду было все равно, что прыгнуть в пасть смерти.

Вдруг Хамду двинулся с места. Шадан вцепилась в его руку:

— Что ты делаешь?

Дурнушка Разия молча прижималась к камню и с тоской глядела на людей. Вода быстро поднималась. Разию окатило большой волной, она вскрикнула.

Хамду отшвырнул Шадан и с размаху бросился в воду. Хамду был молод и не боялся ярости наводнения. Оно было безмозглой стихией, а Хамду — человеком, наделенным разумом и чувствами. Его сильное тело и разум одолевали волны. Он подплыл к камню в ту минуту, когда Разию уже почти смыло с него. Руки Хамду обхватили ее, секунду он задержался у камня, будто примеряясь к мощи волн.

Вдруг мутный поток изменил свое течение и ринулся к полям, к тому берегу, где стояли и только что спасенные женщины, и те, кто их спасал. Теперь вода снова угрожала им. Расстояние от камней до другого, крутого берега было меньше, чем до этого; вода не так сильно била в него. К какому берегу ни поплыл бы Хамду, он рисковал жизнью, но все-таки плыть к обрывистому берегу было безопасней. Хамду с трудом переводил дыхание, но он был мужчиной и не мог не выполнить своего долга.

Шадан застыла, плотно сцепив руки, и не отрывала глаз от Хамду.

— Хамду! — вдруг крикнула она, широко раскинув руки.

Между тем Разия схватила Хамду за шею и попыталась забраться ему на спину.

— Не бойся! Спокойно! — уговаривал ее Хамду, пытаясь высвободиться. — Я же тебя не бросаю! Выберемся с божьей помощью… До тебя добрался, так и обратно доберусь… Ты только не бойся… И за шею так не держи… Плыть трудно… Задушишь… Оба тогда ко дну… Ясно?

— Ясно, ясно, — всхлипывала Разия.

Хамду сильно оттолкнулся от камня и поплыл к противоположному берегу.

— О, ну что же ты делаешь?! — кричала с берега Шадан.

— Понимаешь, он старается к другому берегу выплыть, — объяснял ей кривой Хамид. — Там вода не так сильно бьет.

Шла схватка между жизнью и смертью, но в этой схватке участвовала и Разия — на стороне Хамду. Она поборола в себе панический страх и вместе с Хамду вступила в борьбу против стихии. Два раза их затягивало в водовороты, но они выныривали на поверхность, в первый раз с помощью Хамду, а во второй — Разии.

— Молодец! — подбодрил ее Хамду, увидев, как она плавает.

Вдвоем они выбрались на обрывистый берег, за которым начинался склон холма, заросший леском.

Вода все прибывала.

Наступали сумерки.

Близилась темнота, а вода не унималась.

Пришла ночь, и люди начали расходиться. Хамду и Разии сейчас ничто не угрожало — они были в безопасности.

Если вода не спадет за ночь, они могут найти приют в какой-нибудь из горных деревушек, а утром — должна же речка угомониться! — их переправят на другую сторону.

За ночь воды поубавилось, и утром Шадан пришла на берег ждать Хамду. А его все не было. Ни Хамду, ни Разии. Их никто не видел несколько месяцев. Целых несколько месяцев. А когда они вернулись, Хамду и Разия были уже мужем и женой. Разия ждала ребенка.

Канг промчался не только по полям, он затронул и сердца. Когда Хамду женился на Разие, разъяренная Шадан вышла замуж за Юсуфа, а Нуран, потрясенная неверностью Юсуфа, стала женой Кашарбута. Возлюбленная Кашара, дочь старосты Амтуль, убежала с чамаром Датту. Нареченная Датту, сестра кривого Хамида, с горя женила на себе шестидесятилетнего старосту.

…Прошел канг, пронеслась волна, все разрушая и смешивая на своем пути. Теперь это событие превратилось в наших краях в легенду. Когда к моей матери приходит гостья и начинается бесконечное гадание на картах о женихах для дочери, мать улыбается и говорит:

— Не бойся! И для твоей дочки придет канг!

Ниже почты, ниже полицейского участка располагалась длинная, чуть не в милю, площадь. Наши мальчишки утверждали, что это самая длинная площадь в мире. Вдоль нее выстроились сотни лавчонок, образуя торговые ряды. По обе стороны рядов тянулись вниз дома — кварталы бедноты и жилища самых богатых людей городка: двух- и трехэтажные дома, дома с каменными стенами, дома под цинковыми крышами. Между ними кружились улочки, на их перекрестках и в тупиках шумно возилась немытая детвора — играли в прятки, в шаха, вора и разбойника.

Выше всех, над почтой, разместились особняки, в которых жили чиновные люди. Чем ниже к подножию холма, тем беднее становился квартал. Детям из особняков не разрешалось спускаться в эти кварталы, а женщины и дети из бедных домов почти никогда не поднимались на гору. Хотя и непонятно было, кто и когда установил этот неписаный закон, но соблюдался он тверже писаных, и оба мира — верхний и нижний — неукоснительно следовали ему. Между ними было установлено сложное взаимодействие: чиновники никак не могли полагаться на местных жителей, а местные жители должны были полностью доверять чиновникам, но не могли. На практике взаимодействие становилось противодействием. О каком сотрудничестве может идти речь, если одни отдают приказы, а другие противятся им.

Верхние жители постоянно подозревали нижних в ужасных кознях, потому что в нижних кварталах не прекращались драки и поножовщина. Полиция разбирала сотни дел, в больницу на носилках приносили порезанных. Начальство ничего не могло поделать, хотя, с другой стороны, надо отметить, что именно драками и штрафами за них оно жило. Поэтому только обитатели горы полностью отдавали себе отчет в том, как необходимо и как трудно сохранить дистанцию между верхами и низами.

Однако верхи не могли существовать без низов. Низы поставляли нам и прачек, и поваров, и садовников, и домашних слуг. Снизу поднимались торговцы яйцами и птицей, те, кто продавал одежду, и те, кто содержал ее в порядке, те, кто шил обувь, те, кто делал украшения, и те, кто колол дрова. Если б не эти люди, наш домашний очаг оставался бы холодным. Но истина эта была так ужасна, что никто в округе не посмел бы признать ее. Мы считали и нам втолковывали, что наше место — на вершине. Никогда не говорилось о том, сколько низости на этой вершине.

В детстве у меня не было ясного представления обо всех этих вещах. О многом верхние жители только перешептывались, и этот шепот распалял мое любопытство. Мне постоянно твердили, что о людях снизу незачем так много говорить, что от них лучше держаться подальше, что в их кварталах нам нечего делать. Все они воры и негодяи, жулики и безобразники, и все они нас ненавидят. Эти люди не умеют жить, культура их не коснулась. Ну что у нас может быть общего с ними?

Однажды в больницу принесли двенадцать носилок, за каждыми из которых следовал полицейский. Говорили, что принесут еще, что внизу устроили страшное побоище — человек двадцать пострадавших.

Отец прибежал из больницы и сказал матери:

— Не пускай сегодня ко мне малыша. Больница полна раненых. Двое-трое с минуты на минуту могут умереть. Это не для ребенка, он перепугается.

Тогда мама достала книжку с красивыми картинками, подсела ко мне и начала читать волшебную сказку про фей из далеких стран. Но мои мысли были в больнице, с ранеными. Что это была за драка? Двадцать раненых — значит, в больнице сейчас человек сто крутится. Может, туда и мальчишки из нижних кварталов прибежали? Сейчас, наверное, в больнице такое творится! А мама тем временем читает мне про злую волшебницу, которая превратила принца в лягушку. Что я, дурак, чтоб заниматься сейчас лягушками? Если б мама отвлеклась на минутку, я бы сразу удрал в больницу. Прошло уже минут пятнадцать, а сказке не видно конца. И тут у меня вдруг заболел живот. Когда выяснилось, что от мяты с содовой мне не легче, мама позвала Крипу Рама и приказала ему:

— Беги наверх в больницу и возьми у господина доктора лекарство от живота. Скажи, что у ребенка заболел живот.

— Может, я сам схожу? — предложил я.

— Нет, — отрезала мама.

— У меня не просто болит живот, в нем как будто шарик катается!

— Что за шарик? — перепугалась мама.

— А в шарике будто что-то стучит: тук-тук-тук.

— В шарике?! — Мама была вне себя от ужаса.

— Наверно, комок. А в комке — волдырь. Катается — вот-вот живот лопнет.

Я изо всех сил сжал живот руками.

Мама от страха потеряла голову.

— Крипа Рам! Быстренько отнеси ребенка к господину доктору! И скажи ему, чтоб все бросил и немедленно осмотрел сына!

— Бегу!

Крипа Рам схватил меня на руки. Я продолжал держаться за живот, пока мы не завернули за угол веранды. Там я выскользнул из рук Крипы Рама и помчался прямиком в больницу, крикнув ему на бегу:

— Не скажешь маме — две аны получишь!

Крипа Рам просиял от счастья. Во-первых, он был очень жадным, во-вторых, я давал ему возможность провести часика полтора, как ему хочется. Совсем неплохо, почему бы не согласиться?

Я прибежал в больницу. На веранде яблоку негде было упасть — она была сплошь заставлена носилками, да еще несколько носилок разместили прямо в саду. Рядом стоял сержант Курбан Али и рассказывал про сражение. Я спрятался в толпе и начал слушать.

— Так вот, я и говорю, я и объясняю — не сегодня началась ссора. И не вчера. Это давняя история. С одной стороны — дом чаудхри[33] Хоши Рама, а с другой — сардара[34] Шахбаз-хана. А между ними земля вот эта, на которую оба права заявляют.

— А чья земля-то на самом деле? — спросил Кахар Сингх.

— Так из-за этого ж и драка! Я и говорю, я и объясняю: из-за земли драка. Тахсилдар[35] свое говорит, землемер — свое, староста — свое. Кто больше даст взятку, того и земля будет. Как выпадет. То земля эта Шахбаз-хана, то Хоши Рама. Ни на чье имя она не записана. Пока.

— Почему ж не запишут?

— Записать, так драки никакой не будет. Я и говорю, я и объясняю…

Курбан Али размахивал рукой, как заправский философ на диспуте:

— …На одной стороне сардар Шахбаз-хан драчливый, на другой — первый хитрюга среди брахманов, чаудхри Хоши Рам, к тому же он тоже подраться не дурак. Оба люди влиятельные — за одним мусульмане стоят, за другим — разный ученый народ.

— Ну, ладно! — перебил Пуран Мал-шах. — Поссорились чаудхри Хоши Рам и Шахбаз-хан. А Мулк Атта Мухаммад почему в это дело встрял? Он-то тут при чем?

— Я и говорю, я и объясняю. — Курбан Али не спеша, с удовольствием затянулся сигаретой. — Как-то ночью чаудхри Хоши Рам воззвал ко всевышнему и начал строить дом на спорной земле. Ночью поработают, стенку выведут, а Шахбаз-хан утром аллаха призовет в свидетели и стенку эту повалит. Опять чаудхри ночью работает, а утром сардар все это рушит. Целых двенадцать суток так продолжалось, а потом старший сын Хоши Рама, хавилдар[36] Атта Рам, не выдержал. Он взял отпуск на месяц и приехал домой. Прихватил с собой одного стервеца и давай как-то вечером у дома Шахбаз-хана кричать и задираться. А тот и член муниципалитета, и над всеми сардар, и в старые времена его предки всем нашим краем правили. Не вытерпел, словом, созвал домашних, и вышли на улицу драться. Ну, сами знаете, брахманы тоже — разойдутся, так кровь рекой течет. Они не зря себя зовут потомками Арджуны[37], а когда идут в английскую армию, до хороших чинов дослуживаются. И вот давай кричать: «Бей их, бей!» Тут Хоши Рам на помощь подоспел. Чуть до индо-мусульманской резни не дошло, да Мулк Атта Мухаммад вовремя вмешался.

— Ему-то что, этому Мулку Атте Мухаммаду? — опять спросил Пуран Мал-шах.

— Я и говорю, я же все объясняю. Он не один был, он двух сыновей с собой привел, Хана Мухаммада и Гуляма Мухаммада, и еще родственников захватил. Хоши Рама оттеснил и говорит: «Ты не встревай, чаудхри. Это наша драка». Отодвинул его, значит, и кричит Шахбаз-хану — ну давай, мол, давай! Все равно Хоши Рам будет на этой земле строиться. И не украдкой, не по ночам, а средь бела дня. Если не боишься помериться со мной силой, подкрути усы ловчее и выходи вперед. Ну как после этого не начаться драке? Шахбаз-хан пырнул ножом Мулка Атту Мухаммада. И пошла свалка.

— А полиция где была? — спросил Фату-горшечник.

Сержант Курбан Али уничтожающим взглядом осмотрел Фату-горшечника и сердито отчеканил:

— Я же говорю, я же объясняю, по-моему. Меня направили в Лалу-Гархи для поимки важного преступника; господин тханедар[38] с двумя полицейскими был в Чак-Килане на расследовании; у хавилдара Нияза Махмуда болел живот; еще четверо полицейских у нас сейчас в отпуске. Но я, кстати, как только вернулся, тут же взял дело в свои руки. А теперь и господин тханедар, бросивши свое расследование на половине, сюда возвращается.

— Так ты все же не сказал насчет Мулка Атты Мухаммада. Что с ним?

— Мулк Атта Мухаммад и старший сын его, Хан Мухаммад, оба тяжело ранены, и надежды, что выживут, никакой. Судья Лал-хан прошел в палату, а господин тханедар беседует с доктором. Может быть, что-нибудь узнали о Мулке Атте Мухаммаде, — они, наверное, о нем сейчас говорят.

Сержант затянулся сигаретой и начал подниматься по ступенькам на веранду. Я пошел за ним. На веранде было полно народу, но при виде сержанта все расступились. Вслед за Курбаном Али проник в больницу и я. У дверей стоял дежурный, но он знал меня в лицо и не стал останавливать. Курбан Али направился в операционную, я, прячась за его спиной, — за ним.

Сержант остановился, широко расставив громадные ножищи. Я заглянул в операционную и увидел на кровати Хана Мухаммада. На другой кровати, забинтованный с головы до ног, лежал Мулк Атта Мухаммад, над которым склонился судья Лал-хан. Возле, на стуле, сидел отец. В стороне стоял тханедар, рядом с ним поправлял гигантский тюрбан чаудхри Хоши Рам.

— И все-таки, Мулк Атта Мухаммад, ты-то зачем ввязался в чужую драку? Из-за земли ссорились Шахбаз-хан и чаудхри Хоши Рам, при чем тут ты? Как тебя туда занесло? — допытывался судья.

Мулк Атта Мухаммад отвечал медленно, точно взвешивая каждое слово:

— Сардар помнит мор тысяча девятьсот пятого года… Сардара в те времена еще здесь не было… а кто был здесь в те времена… и кто здесь присутствует… те знают… худших времен не бывало в наших краях… Десятками люди умирали… каждый день… сотнями умирали… Повозки казенные присылали… трупы увозить… Разбегаться начал народ… Мать забывала о детях… сыновья о матерях, братья о сестрах… Каждый только за себя… Мне в ту пору двадцати не было… Я первым в доме заболел… Домашние, как увидели, что я болен, сразу из дому убежали… А я в горячке был… только никому до меня дела не было… никто ко мне не подходил… Повздыхали надо мной, и только… Потом все ушли — и мать… и брат… и сестры… и отец… Сразу дом опустел. Я сполз с постели, кричу: «Вы что же делаете, возьмите меня с собой!..» Даже не оглянулись, побежали, будто я не человек, был, а нечистый дух…

Двое суток я провалялся без сознания. Не помню, что дальше случилось. Знаю только, что меня беспамятного в казенную повозку для трупов бросили. Но в это самое время пришел отец чаудхри Хоши Рама, Сатья Рам покойный. Он как увидел, что у меня ноги судорогой сводит, так сообразил — я еще живой. Велел, чтоб сняли меня с повозки, и на собственных плечах потащил к себе домой. Сам за мной ходил, сам лекарства давал, и я поправился. Потом кончилась чума, и стали жители в свои дома возвращаться. И мой дом опять людьми наполнился. Я женился, зажил семьей, дети пошли, жил в чести, в мире. Но, сардар! Жизнь моя принадлежала чаудхри Сатье Раму покойному, а сейчас она его семье пригодилась. Я очень счастлив.

Мулк Атта Мухаммад замолк. Его лицо сразу пожелтело, а дыхание стало прерывистым. Глаза закрылись, но он с усилием открыл их, обвел взглядом комнату. Жестом подозвал Хоши Рама, вложив свою руку в его, сказал:

— Чаудхри Хоши Рам! Со времен чумы долг у меня перед тобой был — наша семья твоей задолжала жизнь человека. Сегодня я отдаю ее. Теперь за тобой жизнь. Верно говорю?

— Верно, — ответил чаудхри, заливаясь слезами.

Все молчали. Потом рука Мулка Атты Мухаммада выскользнула из руки чаудхри Хоши Рама. Глаза закрылись. Губы шевельнулись:

— С сыном… похоронить…

Послышалось хрипенье, в котором изредка можно было разобрать слова «Аллах», потом все стихло. Отец пощупал пульс больного и сказал:

— Скончался.

Судья, торопливо протоколировавший сказанное, выронил перо. Глаза его застилали слезы. Отец и начальник полиции тоже плакали, не стыдясь слез.

Чаудхри Хоши Рам громко рыдал.

Судья встал со стула и натянул простыню на тело Мулка Атты Мухаммада. Он крепко пожал руку моему отцу и промолвил:

— В сердцах даже этих людей есть место возвышенному!

В операционной начали читать мусульманскую заупокойную молитву.

У матери были больные почки. Раза два-три в году случались приступы. Иногда болезнь надолго приковывала маму к постели. Когда я слышал, как мама стонет, я тоже начинал плакать и не отходил от ее кровати. Шли дни, и папины лекарства снимали боль, однако маме все равно приходилось лежать. Тогда наступало время моей упоительнейшей детской свободы. Я был рад, что маме легче, но знал, что она еще не скоро начнет вставать, а значит, я могу хоть на голове ходить и никто меня не остановит! Взрослые не понимают, как важна ребенку свобода и как ненавистны ему ограничения взрослых. Дом, веранда, сад, ну еще склоны холма — и все. Или: улица, перекресток, тень от четырех стен и изредка путешествие на базар. Так проходят краткие годы детства, и мир кажется ограниченным, тесным и душным.

В последние полтора месяца за мной строго следили. Мы с Тарон бродили по лесистым склонам, объедались лесными ягодами, и кончилось все это тем, что у меня начался понос. Мама строго-настрого запретила мне играть с Тарон, пригрозив, что отшлепает и ее, и меня. Нас уже не раз шлепали и порознь, и вместе, но под такой неусыпный надзор я еще никогда не попадал. За мной постоянно приглядывал кто-нибудь из прислуги, и стоило Тарон показаться хоть издалека, ей тут же грозили кулаком. Тарон, боясь, как бы и вправду ее не побили, сразу убегала подальше. Один раз я предложил слуге пять груш в качестве взятки, но он, мерзавец, отказался наотрез. Другие слуги были еще того хуже — они брали взятки, а Тарон все равно прогоняли.

И вот теперь, когда у мамы опять разболелись почки, я начал потихоньку молиться: чтоб мама, конечно, выздоровела, но только пролежала бы в постели не два дня, а дней так пять или больше. Вот каким я был дьяволенком.

Теперь, став взрослым, я думаю про то свойство человеческой натуры, которое заставляет человека строить мосты через реки, пересекать океаны, совершать великие открытия, — нынче оно направляет человека к луне и звездам. Эти горение, огонь, страсть, неуспокоенность, неуемность начинают теплиться в нас с самого детства, и, если нет им возможности ярко разгореться, если затаптывают огонь в ребенке, он вырастает человеком, который бредет сквозь темный лабиринт жизни с потухшим светильником. Не только обстоятельства, но и родители повинны в том, что так скудна жизнь этих людей. Поэтому я так же люблю озорных мальчишек, как любил их мой отец.

В первые два дня боли донимали маму не больше обычного. Правда, она иногда стонала, но и это было не внове. За мной по-прежнему строго приглядывали. На третий день боли у мамы неожиданно усилились, и я не мог удержаться от слез. Отец был в это время в больнице, и слуга побежал за ним. Отец, придя домой, сделал маме укол. Боль стихла, и мама уснула. Отец сказал, что теперь она проспит несколько часов, что ее нельзя беспокоить и будить, пока она сама не проснется.

При этих словах отец заговорщически глянул в мою сторону и украдкой подмигнул мне, как бы разрешая воспользоваться моментом. Через минуту я выскользнул из дому и отправился на поиски Тарон.

Тарон косила высокую ярко-зеленую траву на склоне у своего дома. Я тихонько свистнул. Тарон не услышала меня и продолжала косить. Я подивился ее сноровке. И как это такая маленькая девочка сумела так быстро всему научиться? Я не только серп, но и ложку не смог бы так ловко держать в руках. Но предвкушение игры с Тарон взяло верх над завистью, я подскочил к ней сзади и закрыл ей глаза руками.

— Ой, кто это? — взвизгнула Тарон.

Я молчал.

— Ой, знаю, — протянула она. — Дас, сын Раму-метельщика.

Я отдернул руки и сердито сказал:

— Сама сапожникова дочка, так и других метельщиками зовешь.

Тарон покатилась со смеху:

— Я тебя сразу по рукам узнала! Я посмеяться хотела!

— Пошли играть.

— Нет.

— Почему это? — поразился я.

— Твоя мама прибьет.

— Не прибьет. Она больная лежит.

На миг лицо Тарон просветлело, но тут же она снова помрачнела.

— Все равно не могу, — рассерженно сказала она.

— Почему?

— Мама велела сена нарезать для Шамбху-брахмана. Она пошла к Датту, в поле работать, а мне велела травы натаскать.

— И сколько ты ее жать будешь?

— Не знаю.

— Долго тебе?

— До вечера.

Я разозлился:

— Выходит, до вечера нам не играть, а если я до вечера не вернусь домой, меня кинутся искать. Выходит, нам сегодня не играть совсем?!

— Не играть. Я тоже так думаю. — Тарон закатила глаза, как актриса.

Я выхватил у нее серп и отбросил в сторону:

— Пошли играть!

— Нет, — вздохнула Тарон.

— А то получишь от моей мамы!

— Невезучая я, даже странно! — размышляла вслух Тарон. — То моя мама дерется, то твоя. Только и знают, что детей бить.

Тарон склонилась над травой, подняла серп.

— Знаешь, что я придумал? — обрадованно сказал я.

— Все твои выдумки поркой кончаются, — ответила Тарон с отчаянием в голосе.

— Ну послушай же!

Мне самому все больше нравилось то, что я придумал.

— Бежим сейчас к Шамбху-брахману, отвяжем его корову и пригоним ее сюда пастись. Сено ведь для коровы нужно, так? Так если корова здесь, зачем тебе туда траву таскать? Лучше корову притащить к траве, чем траву таскать корове. Ну как?

— Вообще-то верно…

Неуверенность Тарон тут же сменилась радостью. Она бросилась мне на шею. Мы заплясали от счастья. Тарон спрятала серп в кустах на заднем дворике, и мы побежали отвязывать корову Шамбху-брахмана.

Тарон кивнула в сторону тяжелой виноградной лозы, которая свисала с инжирного дерева, как веревка от качелей, перекинутая через сук.

— Покачаемся? — предложила Тарон.

— А если лозу оборвем, тогда что? — спросил я.

— Выдержит. Знаешь, виноградные лозы какие крепкие! Смотри, как она инжир стиснула!

Правда, все знали, что виноградные лозы могут даже задушить деревья. Лоза росла у самых корней дерева и взбиралась вверх по его стволу. Что при этом испытывало дерево? Этого мне было не понять. Я знал только, что летом мы могли влезть на дерево и сразу нарвать и винограду, и инжиру.

— Первым качаюсь я! — сказал я торопливо.

— Нет, я!

— Нет, я! Когда спорили, кто раньше прибежит, я прибежал раньше, теперь я первый покачаюсь!

— А я тебе тогда груш не дам! — заявила Тарон.

— Ну и ладно!

Я залез на сук, с которого петлей свешивалась лоза, взялся за лозу обеими руками, уселся в петлю и начал раскачиваться. Лоза заскрипела, и с нее посыпались сухие листья. Я раскачался сильнее.

— Прыгай вниз, хватит, теперь моя очередь, — ныла Тарон.

Я еще немного покачался и прыгнул вниз, Тарон забралась на лозу. Она тоже сначала повисла на ней, потом нащупала ногами опору, встала во весь рост и начала изо всех сил раскачиваться. Лоза ужасно скрипела. Мне стало страшно, и я закричал:

— Потише, Тарон, потише! Оборвешь лозу!

— Не оборву! — весело отозвалась Тарон. — Я сильней тебя качаюсь, гляди! Хочешь, до той высокой ветки достану?

Я действительно не мог достать ее на качелях, сколько ни старался. Поэтому я проворчал:

— Достань, хвастушка!

Тарон раскачалась еще сильнее. Р-раз! Еще раз! Еще! Безуспешно.

На четвертый раз Тарон сумела ухватиться рукой за ветку. С радостным криком обломала она кончик ветки, но в тот же миг высоко взлетела в воздух, и я увидел, что она падает. Я в ужасе расставил руки, чтоб ее поймать, и подался вперед. Тарон хлопнулась прямо в мои объятия, и мы оба покатились по земле. Отшвырнуло нас сильно, и мы сумели задержаться только на самом краешке склона. Я стукнулся о камень головой, потекла кровь. Мы встали, перемазанные кровью, в пыли и в слезах.

— Это ты меня притащил сюда, — плача, кричала Тарон. — Я не хотела. Я траву резала для коровы Шамбху-брахмана!

— А кто придумал на лозе качаться? — огрызнулся я.

Если бы Тарон не плюхнулась в мои руки, а упала бы прямо на землю, она могла бы убиться. С другой стороны, падая, она бы меня пришибла, если бы не сбила с ног и мы не покатились бы вместе по земле. Голову я все-таки разбил, кровь текла вовсю, но, к счастью, мы оба были живы.

Когда мы с ревом заявились домой, нас хотели выдрать, но потом спохватились и начали осматривать. Выяснилось, что я чудом не расколол череп, а у Тарон сломана рука. Я пришел в себя дней через двадцать, а Тарон чуть не два месяца носила руку в лубке.

А нынче?

Нынче мое сердце исцелилось от многих ран. Шрам на лбу стал похож на темноватую бородавку. Когда я в забывчивости трогаю его рукой, настоящее вдруг ускользает от меня: я опять качаюсь на лозе, с лозы срывается еще не успевшая испугаться, радостная девочка и летит в мои руки.

То было тяжелое время для всей нашей семьи. Я, единственный ребенок в доме, лежал в постели с забинтованной головой. Мама мучилась, страдая от боли в почках. Папа давал ей лекарства, и боль стихала, а потом исчезала совсем. Мы постепенно поправлялись, но однажды маме вдруг стало так плохо, что она потеряла сознание.

Не помню своего отца в большей тревоге, чем в тот день. Его считали опытным и знающим врачом, однако, увидев маму в таком состоянии, отец растерялся. Весь день он просидел у маминой кровати, сам ухаживал за ней, а когда, придя в сознание, мама начала кричать от боли, он тут же сделал ей укол. Это не могло, конечно, вылечить маму, но на какое-то время позволило ей забыться сном. Мама проспала часов до семи вечера, проснулась, и отец дал ей другое лекарство, от которого боль немного унялась. Пока мама спала, отец что-то читал в своих книгах, лихорадочно листал страницы в поисках еще какого-то средства, как думал я. Он закрыл последнюю книгу, долго сидел над рецептом, потом сам пошел в аптеку и сам составил микстуру.

Ночью, когда отец уже ложился в постель, с маминой кровати послышался слабый голос:

— А как малыш?

Меня уложили в ту ночь в родительской спальне. Я смирнехонько лежал в своей постели и, как всегда, внимательно слушал, о чем говорят мать и отец.

— Все пройдет, — устало сказал отец.

Некоторое время в комнате было тихо, потом опять заговорила мама:

— Никак эта злополучная Тарон не оставит его…

— Что поделаешь — дети, они всегда стремятся играть со сверстниками.

— Но эта гадкая Тарон когда-нибудь погубит моего мальчика. Бог его уберег в этот раз. Только всемогущий. Ты же сам говорил, что ребенок чудом избежал гибели… Нет, выход один, я тебе уже говорила: его нужно отдать в интернат в большом городе.

— Это одни разговоры, а как наступает время отсылать мальчишку, ты противишься.

— Ну что поделаешь? Один он у меня, знаешь, материнское сердце… какая уж тут логика? Тебе не понять. Если б ты носил его девять месяцев в утробе, может быть, и понял бы…

— Я сейчас больше за тебя тревожусь, — ответил отец. — Боюсь, как бы у тебя не оказались камни в почках.

— Ты уж третий год об этом говоришь!

— И только теперь все больше в этом убеждаюсь.

— Давай тогда сделаем поскорее операцию. Если суждено, выживу. Хоть от болей избавлюсь, сил нет больше терпеть.

— Я сам тебя не могу оперировать. Даже подумать об этом страшно.

— Почему? Ты сделал столько операций на почках. В прошлом году приезжал староста из Маузу-Бага. У него тоже почки больные. Ты его прекрасно прооперировал, и он уехал здоровый. Помнишь?

— Помню. Но я и другие случаи помню. Я оперировал Лакшми, жену чаудхри Таты Рама, тоже по поводу почек. В нашей больнице она и скончалась.

— Значит, такова ее судьба. Если суждено, так и я умру. Хорошо еще, если от твоей руки умру.

— Ты о смерти, а я обдумываю, как тебя отправить в Лахор.

— В Лахор? — изумилась мать.

— В Лахор. Там живет полковник Бхатия, у которого я когда-то учился. Он крупный специалист по почкам и делает операции с такой легкостью, как я бреюсь. Если он возьмется тебя прооперировать, я буду спокоен.

— А как я доберусь до Лахора? — раздумчиво спросила мать. — Три дня пути на лошадях, потом день машиной и ночь в поезде. И где взять столько денег?

— Все упирается в деньги. — Отец, видно, что-то подсчитывал в уме. — Значит, примерно так: на дорогу в оба конца, на больницу, отдельно за операцию — меньше чем в две тысячи не уложишься.

— Ну, и где нам взять эти две тысячи? — Мамин голос звучал озабоченно. — Твоего жалованья только на месяц и хватает.

— Вот если бы твои драгоценности…

— Мои драгоценности?! — едва выговорила мама, будто ей вдруг приставили нож к горлу.

Расстаться ради собственной жизни с драгоценностями, которые она предназначала в дар жене своего сына?!

— Как тебе это в голову могло прийти?! Я думала, сыграем свадьбу сына, — дай, милосердный бог, ему вырасти поскорее, — станет взрослым, и я сама внесу в дом свадебный паланкин невесты и все свои украшения на нее надену…

Мама надолго замолчала, и очень странными показались мне ее глаза в мягком полумраке комнаты, освещенной затененной лампой. Счастливые глаза размечтавшейся матери… Вот уже вырос ее сын, вот он едет на коне впереди свадебной процессии. Громко играют флейты. К дому подносят свадебный паланкин, и она, мама, откинув покрывало с невестиного лица, любуется его прелестью… Изнемогающая от боли, истерзанная болезнью, которая могла оказаться смертельной, обессиленная мать… О чем ее материнские мечты? Ей ничего не надо для себя: она мечтает о счастье мужа и прежде всего сына, но никогда не думает о собственном счастье. Эта истина открылась мне в полутемной спальне в глазах, светившихся необычайной нежностью…

— Ты спишь? — нарушила мама молчание.

Отец ничего не ответил, а тихонько замурлыкал:

— «Когда ушко порвалось…»

— Опять эта песня! — сердито заметила мама. — Ночь, лучше бы ты помолился или что священное спел.

— «Когда ушко порвалось», — продолжал напевать отец.

Мне уже давно мучительно хотелось спать, и я заснул под папину песню.

Вот уже три недели, как мама слегла. Боль то отступала, то возобновлялась с новой силой. Мама очень исхудала, а на лице отца тревога проложила морщины. В доме поселилась пугающая печаль. Мама настаивала на операции, отец упорно оттягивал сроки, — он понимал, к каким опасным последствиям она может привести. Его терзала мучительная неуверенность, он никак не мог решиться.

Однажды ночью, когда он думал, что я уже сплю, а слуги ушли к себе, он встал с постели, тихонько подошел к своему халату, висевшему на стене, достал что-то из кармана и положил в изголовье маминой кровати:

— Спрячь.

— Что это?

— Кошелек с двумя тысячами.

Мама рывком села в постели и зажгла свет. В руках у нее оказался голубой полосатый кошелек, она открыла его и заглянула внутрь. Из кошелька торчала пачка денег. Взглянув на отца, мать пересчитала деньги. Две тысячи рупий.

— Где ты их взял?

Отец не ответил.

— Я спрашиваю — где ты их взял?! — настаивала мать.

— Взятку дали! — сказал отец, понурив голову.

Мать молчала, пачка денег подрагивала в ее ослабевшей руке. Отец медленно заговорил:

— Подрались раджпуты[39], что живут возле озера. В поле схватились два родных брата: тхакур[40] Чайн Сингх и тхакур Найн Сингх. Известные люди и очень богатые. Денег у них куры не клюют, им раджа джагир[41] пожаловал. И поле это им не нужно, но, видишь ли, это для них вопрос престижа. Оба за ножи схватились, обоих вчера привезли в больницу с ножевыми ранениями…

— Ты вчера рассказывал…

— Чайну Сингху стало хуже, а у Найна Сингха легкие ранения. Если они не поладят миром и дело дойдет до суда, Найн Сингх наверняка получит три года. Вот он и хочет, чтоб я в медицинском заключении написал, что он тяжело ранен. Тогда три года рискует получить Чайн Сингх. А Чайн Сингх хотел бы, чтоб я написал, как он сильно пострадал, и уж тогда Найну Сингху от тюрьмы не уйти. И тот и другой со вчерашнего дня предлагают мне деньги. Ну, Чайн Сингх действительно в тяжелом состоянии, поэтому он предложил мне пять сотен, а Найн Сингх сегодня уже поднял цену до двух тысяч. Я согласился.

— И за две тысячи рупий ты напишешь ложное заключение? — в ужасе спросила мать.

— Напишу, — отрезал отец. — Но я напишу не то, что хочется Найну Сингху, и не то, что хочется Чайну Сингху.

— Что же ты напишешь?

— Напишу, что Чайну Сингху нанесены не тяжелые ранения, а легкие. Они же родные братья, и, если в заключении будет сказано, что ни один из них сильно не пострадал, будет проще заставить их помириться.

— Получается, будто ты еще и доброе дело делаешь? — В мамином голосе послышалась насмешка.

Но я видел ее лицо: она колебалась. Мама то тянулась к кошельку, то отдергивала руку. Наконец она решилась:

— Ты стал взяточником из-за меня. Чтобы спасти мою грешную жизнь, человек, равный по благородству богам, согласился взять взятку! Человек, в жизни не касавшийся нечистых денег! Боже мой!

Мама рыдала, ругала себя и снова принималась рыдать. Отец не проронил ни слова. Мать спрятала деньги обратно в кошелек, положила кошелек под подушку и собралась тушить свет, но перед этим взглянула в сторону отцовской кровати. Отец лежал отвернувшись, накрывшись одеялом с головой.

Мать потушила лампу. Прошло несколько минут, и она спросила:

— Ты спишь?

— Нет.

Отец откинул одеяло.

— О чем ты думаешь? — спросила мама.

Мне показалось, будто я слышу слезы в голосе отца.

— В книгах написано, в очень священных книгах написано, что Адам, наш праотец, от которого мы все ведем наш род, изгнан был из рая за то, что раз посмел нарушить запрет бога. Вот я и думал о том, что не один Адам познал горечь изгнания из рая. Так уж повелось, что каждый человек хоть раз в жизни должен испытать, что это такое — быть изгнанным из рая.

Отец опять натянул на себя одеяло.

Вспоминая ту ночь почти через полстолетия, я представляю себе лицо отца, залитое слезами, и думаю, что он был изгнан из рая только раз. О, сколько раз на протяжении жизни изгоняли из рая меня и сотни тысяч мне подобных!

Так жить нельзя. Во сне и наяву я страстно мечтаю о новом мире, где человека никто не сможет лишить счастья.

Однажды разнесся слух, что убили Фаджу-разбойника и что полиция везет его труп в больницу для вскрытия.

Этот Фаджа давно уже сеял смуту в княжестве, и раджа, не в силах больше терпеть его грабежи и беззаконие, объявил, что тот, кто доставит во дворец отрубленную голову Фаджи, получит в награду десять тысяч наличными, придворную одежду и надел земли. Фатехгархский сардар Муса-хан давно выслеживал Фаджу и даже ухитрился подослать к нему своих людей. И вот как-то в полночь, когда Фаджа, обходя сторонкой Фатехгархскую крепость, пробирался через деревню Муса-хана, тот подстерег его и всадил в него шесть пуль. Теперь Муса-хан вместе со свидетелями его отваги и героизма вез мертвого разбойника, чтобы получить за него придворную одежду, земельный надел и десять тысяч рупий.

Сардар Муса-хан несказанно гордился ловкостью, с какой он провел эту операцию. Фаджа, — его настоящее имя было Фаиз Мухаммад-хан, — много лет подряд был грозой Фатехгарха и его окрестностей. Самим Фатехгархом управлял раджа, а округ Дохала подчинялся британской администрации. Но люди говорили, что лет сто назад всеми этими землями правили разбойники и было у них свое царство. Прошло время, и начали это свободное царство теснить с одной стороны англичане, а с другой — дедушка нынешнего раджи; захватили они царство и поделили между собой. Не могли разбойники одновременно воевать со всеми и решили сдаться, хоть были бесстрашны и воевали отважно. Но и после разгрома их войска не стали спокойными наши места, и народ здесь и по сей день живет независимый, воинственный и притеснений не терпит. И по сей день в наших местах нет-нет да и вспыхивают бунты. Поэтому английское правительство держало в Дохале большое войско, да еще всегда стояла в крепости Фатехгарха и Кот-Балерхан треть армии раджи на случай, если понадобится усмирить бунтовщиков.

Фаджа никогда не трогал людей из своей округи. Он совершал налеты на полицейские посты, но потом в дело вмешалась английская полиция, окружила Фаджу своими осведомителями, и он, переправившись через реку Соан, ушел в княжество. Районом его действий стал Фатехгарх. Английские власти назначили за его голову пять тысяч, но когда Фаджа среди бела дня ограбил кассу налогового управления в Фатехгархе, раджа стал его смертельным врагом и не пожалел награды в десять тысяч. Однако прошло полтора года, а Фаджа по-прежнему разгуливал на свободе и совершал неслыханные по дерзости налеты. В Дохале и Фатехгархе трудно вылавливать бандитов, — они укрываются в неприступных горах, в высоких долинах, где нет ничего, кроме голых скал и колючего кустарника. Лишь кое-где на склонах сеют просо, ячмень и кукурузу. Люди там живут в тяжких трудах и в нищете, но согласны скорей терпеть нищету, чем пойти хоть на малейшее ущемление своей свободы. В каждой деревне в горах тайно делают оружие и потом нелегально продают в районах, где правят англичане. Этой торговлей, собственно, живут горцы.

Фаджа был сыном кузнеца из Кот-Балерхана. Сам он хорошо знал ремесло и мастерил ружейные стволы. Оружие, сделанное руками Фаджи, славилось далеко за пределами его деревни. На торговле оружием он и попался однажды. Схватили его недалеко от Дохалы и посадили на три года. Но Фаджа был человеком ловким и характером обладал неукротимым. Через полтора года он умудрился бежать из английской тюрьмы, долго скрывался в горах на родине, потом начал разбойничать.

Может быть, Фаджа остался бы в живых, если б не любовь его к Ханум, дочери сардара Муса-хана, который был старостой Фатехгарха и земли имел больше, чем все другие крестьяне в округе. Ханум — его единственная дочь, и говорили, будто была она такой красавицей, что из самого Равалпинди и Гуджархана приезжали к ней свататься. Фаджа не на шутку влюбился в Ханум.

Впервые увидел он красавицу Ханум на ярмарке в Суне. Ярмарка устраивалась каждый год в сезон дождей на берегу Соана, речки, отделявшей княжество от областей, которыми управляли англичане. Каждый год шумела ярмарка всегда на одном и том же месте — возле мазара, на берегу реки, как раз напротив Фатехгархской крепости. Из Фатехгарха и из Дохалы приходили на ярмарку разбойники. Оставив оружие, забыв о распрях, собирались они, чтоб погулять на мазаре Шаха Назира. Говорили, что за все время существования ярмарки на ней ни разу не было больших драк и что нога полицейского туда никогда не ступала. Это было нечто вроде национального праздника разбойников, на который они стекались из самых отдаленных мест. Исчезало неравенство между высоким и низким происхождением, забывались кастовые различия — все помнили только о единстве.

По случаю ярмарки устраивалось катание на лодках, выступали борцы и фокусники, но самое главное было в конце — состязание пловцов. Река Соан так же строптива, как люди, живущие по ее берегам, а между крепостью и мазаром ее течение особенно ненадежно. Берега там голые и каменистые, мимо них стремительно катит вода, через реку перекинут мост. Мост одним своим концом упирается в Фатехгархскую крепость, на другом его конце — таможенная будка, символизирующая начало английских владений. Нигде не течет Соан быстрее, чем здесь, а в сезон дождей, когда бывает ярмарка, по реке идут страшные валы мутной воды. Кажется, если обрушить в воду тысячетонную скалу, то и ее унесет, как пучок травы. Переплывать реку в эту пору все равно, что смерть призывать на собственную голову. И все-таки каждый год молодежь с радостью принимала участие в состязаниях. Было несколько случаев, когда пловцы, обессилев в борьбе с бешеными волнами, не могли ни переплыть на другой берег, ни возвратиться назад, и их трупы находили потом в десятках миль вниз по течению. Но это не останавливало молодых пловцов, и состязания были самым главным событием ярмарки, потому что их победителя награждали званием первого героя разбойничьего царства. Каждый год семеро юношей выстраивались на берегу под крепостной стеной, готовясь переплыть реку к мазару, а семеро юношей из Дохалы готовились переплыть ее в противоположном направлении. Давали сигнал, и обе команды бросались в воду. Кто приплывал первым, получал в награду кинжал с серебряной рукояткой. По обычаю, приплывший первым подходил к старейшему из тех, кто встречал на берегу, и низко ему кланялся. Тот обнимал пловца, целовал в лоб и подносил ему почетный разбойничий кинжал. Пловец принимал кинжал, отступал на два шага и салютовал кинжалом старейшине.

Тогда старейшина возглашал:

— Говори! Чего еще желаешь, юноша?

Победитель должен был ответить:

— Покровительства Шаха Назира и добрых пожеланий старейшины.

При этих словах он низко склонял голову.

Старейшина поздравлял его и набрасывал на плечи победителя расшитое покрывало. Тот должен был снять его, растянуть обеими руками за концы, а старейшина сыпал в покрывало деньги — всегда сто одиннадцать рупий.

Церемония повторялась из года в год: традиционные вопросы и ответы, поклоны старейшине, поцелуй старейшины, разбойничий кинжал и салют. Потом следовал вопрос:

— Говори! Чего еще желаешь, юноша?

И ответ:

— Покровительства Шаха Назира и добрых пожеланий старейшины.

Затем растягивалось покрывало, которое победитель придерживал обеими руками, в молчании склонив голову. Старейшина кидал на покрывало сто одиннадцать рупий. Начинали бить барабаны, к победителю бросались друзья с шумными поздравлениями. Героя подхватывали на плечи и торжественно несли сквозь толпу.

Столетиями не менялся ритуал.

В тот год, когда в состязании принял участие Фаджа, за неделю до ярмарки начал лить дождь, и лил он не переставая. Самые древние из стариков не могли припомнить такого потопа в наших краях. Соан вздулась, ее волны почти касались моста и, поднявшись вровень с каменистыми берегами, колотились о подножие крепостных стен. На другом берегу вода подмывала надгробие Шаха Назира.

В ту пору Фаджа бежал из английской тюрьмы и скрывался в окрестностях своей деревни. Он уже совершил несколько налетов на полицейские посты и начал приобретать известность среди молодых разбойников.

Тогда-то Фаджа и увидел на ярмарке Ханум. Высокая, черноглазая, длиннокудрая Ханум всех поражала своей ослепительной красотой, и, куда бы она ни шла, ее всюду провожали мужские глаза.

Но и Фаджа был тоже красавец парень: высокий, кожа золотистая, как зерно, широченная грудь и сильное, будто из скал высеченное, тело. Однако при виде Ханум он побледнел и дыхание в его груди остановилось. Ханум посмотрела на него, не скрывая равнодушия, и прошла мимо с подругами. А Фадже вдруг почудилось, будто густая тень наползла на яркое солнце.

Вот в ту минуту Фаджа и решил, что ему необходимо принять участие в состязании по плаванию. Пусть на ярмарке полно осведомителей, пусть те, кто прятал Фаджу, запретили ему показываться на состязаниях и он дал им слово. Увидев Ханум, Фаджа, — он и сам не знал почему, — загорелся желанием переплыть реку первым. Как только забили барабаны, созывая всех на берег, он потуже стянул набедренную повязку и вышел на площадь. Команды уже были готовы. Фаджа оттолкнул своего друга Шаха Наваз-хана и занял его место среди пловцов. Шах Наваз только рот раскрыл от удивления, но Фаджа был его вождем, старшим в банде, и он покорно отступил в толпу.

Река так разбушевалась в тот день, что ни один из пловцов с фатехгархского берега не сумел достичь мазара, и только два пловца с другого берега приплыли к крепости, где их ожидал сардар Муса-хан, избранный старейшим и готовый, по обычаю, оказать почести победителю. Чуть поодаль за его спиной стояла его дочь Ханум, толпились односельчане. По мосту уже спешил на церемонию народ с дохалского берега, уже захлебывались барабаны, подгоняя отстающих.

Первым приплыл Фаджа. Его ноги кровоточили, грудь вздымалась, как кузнечные мехи. Он выбрался из воды, потуже затянулся и, со смехом обтирая мокрыми руками мокрое лицо, легко побежал к сардару Муса-хану. Фаджа встал перед ним и почтительно его приветствовал, как того требовал обычай.

Муса-хан обнял Фаджу и поцеловал в мокрый лоб, затем, вынув из-за пояса кинжал, вручил его Фадже.

Фаджа сделал два шага назад и поднял кинжал над головой, салютуя старейшине.

Сардар Муса-хан громко возгласил:

— Говори! Чего еще желаешь, юноша?

— Покровительства Шаха Назира и руки красавицы Ханум! — раздался неожиданно ответ.

Прямой и ясный взгляд Фаджи был обращен прямо к Ханум.

Ханум вздрогнула, но ее глаза внимательно осмотрели стройное тело Фаджи. Она застенчиво потупилась, и ярко запылала оливковая кожа ее щек.

Гул изумления прокатился над тысячной толпой. Это что же за смельчак, который, не задумавшись, нарушил стародавний обычай?! В один миг взял и опозорил самого знатного из сардаров, собравшихся на фатехгархскую ярмарку! При всем честном народе стал его дочки домогаться!

— Как ты посмел, Фаджа? — проговорил Муса-хан в ярости. — С каких пор разбойник смеет глаза поднимать на сардарскую дочку! Дурное семя! Бесчестный, при всей ярмарке нарушил обычай предков! Ты будешь изрезан в куски!

Люди Муса-хана плотно окружили Фаджу, но Фаджа словно прорезал толпу и помчался обратно к реке. Никто не сообразил сразу, что происходит, а Фаджа уже взлетел на берег и прыгнул в воду.

Толпа замерла.

В этот раз Фаджа не сумел пересечь бурную реку и выплыть обратно к надгробию Шаха Назира. Его снесло вниз по течению и швырнуло о берег. Фаджа выкарабкался на утес, распрямился, поднес ладони раструбом ко рту и прокричал во всю мочь:

— Муса-ха-ан! Помни, Муса-хан! Моя теперь Ханум!

И вот он мертв, и труп его доставлен в больницу под охраной полиции. В больнице полно народу. Я в жизни не видел в ней столько людей: просто как на ярмарке. Любопытные валом валили посмотреть на разбойника, за голову которого раджа назначил целых десять тысяч. Уже послали телеграммы в районы, управляемые англичанами, и шли разговоры, что дня через два прибудет английское начальство, чтоб опознать труп. До того времени труп должен был храниться в больничном морге. Морг находился на склоне холма пониже больницы. Я до дрожи боялся этого места и никогда к нему не приближался. Да и мама не разрешала. Она порассказала мне столько историй о привидениях и духах, что вконец запугала меня. Я всегда поражался отваге отца — и как только он может хладнокровно вскрывать трупы. Все это было в пору моего детства. Теперь, когда я стал взрослым, покойники не вызывают у меня ни страха, ни удивления. По-прежнему удивляют меня живые — они покорно мирятся с безжалостной судьбой, безропотно сносят удары жизни.

Мне недостало храбрости взглянуть на мертвеца. Я спустился с больничной веранды, замешался в притихшую, испуганную толпу и стал прислушиваться к разговорам людей, которые уже видели труп. Они выходили в сад и, разбившись на небольшие группки, переговаривались приглушенными голосами. Никто не придавал значения присутствию маленького мальчика. Я переходил от одной кучки людей к другой. Говорили, что Муса-хан упорно преследовал Фаджу, что, когда, спасаясь, Фаджа обратился в бегство, Муса-хан лично выпустил вслед ему пулю и она поразила его. Муса-хан предпочел бы захватить Фаджу живым и доставить его к радже, но раджа все равно похвалил Муса-хана за героизм. Теперь ждали приезда английского чиновника. Он опознает труп, потом подпишут бумагу на выдачу вознаграждения Муса-хану, а Фадже отрубят голову, наденут ее на пику и будут возить по городу для устрашения всех, кто не чтит закон.

В больницу пожаловал и сам Муса-хан в окружении четырех десятков своих людей: пучеглазый, с кожей почти медного цвета, приземистый, уже в годах. Его сухой смех показался мне еще страшней, чем его глаза. Разговаривая, он все время машинально оттягивал патронташ на поясе, и я все сильней и сильней пугался. Глянув на него еще разок издалека, я убежал домой. Мне попало от мамы за то, что я ходил в больницу, и весь этот день меня больше не выпускали из дому.

Вечером, совсем поздно, из больницы возвратился усталый отец, но мама сразу же увела его на веранду. Она всегда так делала, если в больнице кто-то умирал, — не пускала отца в комнаты, не сбрызнув его водой из Ганга, жестянку с которой запирала в молельне. На веранде она побрызгала на отца священной водой, потом заставила его переодеться в новое, шуршащее дхоти, и только после этого отец вошел наконец в дом. Мама потащила его в ванную, где его уже ждала горячая вода. Когда господин доктор, вымытый и распаренный, явился из ванной, мама успокоилась. Поговорив немного о пустяках, мы все втроем уселись ужинать. После ужина отец пошел в спальню и улегся с большой книгой в руках. Листал он ее долго — часа три, не меньше. Когда он решил, что я заснул, он обратился к маме:

— Не спишь?

— Нет, — испуганно отозвалась мама.

— А что ж ты молчишь?

— Что тут скажешь… Страшно мне, этот разбойник, что в морге…

— Не был он разбойником.

— Не был? А кем же он тогда был? — удивилась мать.

Отец медленно ответил:

— Такой же человек, как мы с тобой. Хотел людям добро делать.

— Ах, перестань, пожалуйста! — Мама начала сердиться. — Как ты все умеешь запутать! Всем известно, что Фаджа был подлым грабителем и что раджа назначил награду за его голову, потому что во всей округе никому покоя не было. Господи, не оставь милостью своей этого Иса-хана, который убил негодяя.

— Не Иса-хан, а Муса-хан.

— Ну, не все ли равно! У этих мусульман все имена похожи, я их не запоминаю.

— А индусские имена не похожи? — Отец улыбнулся. — Индра, Махендра, Гаджендра, Раджендра — все Индры, Ендры какие-то!

— Ты вечно защищаешь мусульман, о чем бы ни заговорил. Сейчас у тебя Фаджа-разбойник уже не разбойник, завтра скажешь, что этот Иса-хан…

— Не Иса-хан, а Муса-хан, — опять поправил ее отец.

— Хорошо, хорошо! Пусть будет Муса-хан! Так ты все равно…

— Дело в том, что Муса-хан убил Фаджу не в бою, — сказал господин доктор.

— Так я и знала, что ты до этого договоришься! — возмутилась мама.

— Говорят, Фаджа полюбил Ханум, дочь Муса-хана. Ханум тоже понравился красивый парень. Но Муса-хан слышать об этом не хотел, а Фаджу искала полиция и в княжестве, и у англичан, так что пришлось им с Ханум назначать тайные свидания. Целыми днями он скрывался в горных пещерах, в болотах, совершал налеты на почтовые конторы, изводил своими вылазками полицию и войска и таял в ночи, как блуждающий огонек. Вся окрестная молодежь преклонялась перед Фаджой и тайком помогала ему. Девушки слагали о нем песни. Фаджа стал настоящим героем, и Ханум не могла устоять перед его любовью. Фаджа и Ханум встречались темными ночами у крепостных стен. Перед рассветом Фаджа уходил либо к скалистым горам Фатехгарха, либо через реку в Дохалу. Поймать Фаджу никто не мог.

— Как же он все-таки попался? — недоверчиво спросила мама.

— Ханум посвятила в тайну свою тетку, которая сначала помогала ей, а потом вдруг взяла и выдала всех Муса-хану.

— Вот мерзавка! Старая женщина, родная тетка… и не стыдно ей?! — Теперь мама уже всей душой была на стороне Фаджи и Ханум. — За грехи потерявшая своего мужа… Подумать только!.. — Мама говорила так, будто обращалась непосредственно к самой тетке: — Нет, не будет тебе в жизни радости — ведь ты погубила любовь двух сердец! — Она повернулась к отцу: — И что же дальше?

— Как только Муса-хан узнал об этом, он стал готовить засаду Фадже. Однако войска, что были в крепости, он ни о чем не известил, чтобы они не могли потом потребовать часть награды. Каждую ночь ждали в засаде Фаджу, ждали почти все люди Мусы. Только несколько человек следили за Ханум на тот случай, если девушка выйдет из дому ночью.

— И что же? — У мамы перехватило дыхание.

— Первые три ночи прождали зря. Ханум спокойно спала в своей постели. На четвертые сутки, только полночь миновала — Ханум встает. Она причесалась, надела голубые могольские шальвары и куртку, на голову покрывало набросила и вышла навстречу любимому.

— Боже мой! — выдохнула мама.

— Тетка с ней, — продолжал отец.

— Негодница старая, чтоб ее тело стало обителью червей! — Мамин голос дрожал от негодования.

— …Встретились они, как всегда, у крепостных стен. Ханум и Фаджа. Перед рассветом Фаджа заставил себя расстаться с Ханум и пошел прочь в сторону гор. Там находился его лагерь. Туда и пробирался Фаджа низовыми тропинками. А Ханум — и тетка с нею — возвращались верхней тропинкой домой. Они едва видели друг друга в темноте, но радовались и этому.

— Ну?

— Когда Фаджа добрался до места, откуда ему нужно было сворачивать к реке, из-за скалы ему выстрелили в спину. Целый залп дали. У него шесть пуль в спине. Фаджа закричал: «Ханум!» Ханум сверху услышала залп и задрожала от ужаса. Прямо по камням сбежала она вниз — там в пыли, окровавленный, лежал ее любимый. Он был мертв. Рядом с трупом, зажав пистолет в руке, стоял ее отец Муса-хан и смеялся…

Мама долго лежала не двигаясь. Потом стало слышно, как она сморкается и вытирает глаза.

— Ты рассказываешь, будто сам при этом присутствовал…

— Меня там не было, — ответил отец. — Но человек, от которого я слышал это, действительно был там.

— Кто это?

— Ханум.

— Ханум здесь?! Ханум в городе?!

— На веранде сидит, — прошептал отец.

Мама вскочила с постели и шепотом спросила:

— Зачем она явилась в твой дом? Что ей надо?

— Ей надо еще раз взглянуть на Фаджу.

Мама опять надолго замолчала.

— А если ее отец узнает, что она здесь? — наконец спросила она.

— Не думаю. Ханум скрывается. Она попросила, чтоб я ей разрешил посмотреть на мертвого.

— Но он же в морге!

— Ключ от морга у меня.

Маму начало трясти от страха:

— И ты пойдешь в морг в полночь?

— Ну и что?

— А если кто-нибудь узнает? А если на тебя донесут? А если до самого раджи дойдут слухи?

— Кто меня увидит в такой темноте?

— Я тебя не пущу! — решительно заявила мама. — Ты совсем рехнулся и не понимаешь, что говоришь. Я сейчас выйду и сама поговорю с Ханум.

— Не смей! — испугался отец. — Не терзай ее больше! В конце концов она просит о малом!

— Ого! Лучше бы попросила, чтоб я к ней в прислуги пошла. Мертвец уже все равно на том свете, зачем же теперь живых за собой тащить?

Мать выбежала из комнаты. Отец бросился за ней, а за ними на цыпочках крался я. Выйти на веранду я, конечно, не решился и спрятался за приоткрытой дверью. На веранде сидела девушка. Свет фонаря, висевшего между двух деревянных столбов, падал на ее измученное лицо. Увидев маму, девушка встала, и мне показалось, что она еще выше мамы. Ее черные волосы были распущены и спускались чуть не до колен. Ни разу в жизни я не видел таких длинных волос. Лицо было бледно, а глаза черные-черные. Девушка ни слова не сказала, увидев маму. Просто молча встала.

— Уходи! — приказала мать.

— Нет-нет, ну что ты такое говоришь… — вмешался было отец, но мать на него прикрикнула:

— Замолчи!

Мать нацелила указательный палец в грудь Ханум:

— Немедленно убирайся прочь, не то я позову полицию!

— Хоть раз дайте мне посмотреть на него, — прошептала Ханум.

— Зачем это тебе? — спросила мать.

— Мне очень нужно сказать ему одну вещь, — просто произнесла Ханум.

— Ты сошла с ума! Разговаривать с мертвым?!

— Я поговорю с ним, — уверяла Ханум. — Дайте мне еще разок на него посмотреть. Только раз!

Мама расплакалась:

— Ой, да уходи ты, несчастная, уходи! Если б мертвые могли нас слышать, ни одна женщина на свете не была бы вдовой, ни один ребенок сиротой не остался бы. Не слышат нас мертвые, не слышат!

Ханум долго смотрела на мою маму, переводила взгляд на господина доктора, опять смотрела на маму.

— Все правильно, — сказала Ханум безнадежно. — Мертвые не слышат. Может быть, и ты меня поэтому не слышишь. И доктор не слышит. Здесь никто не слышит. Неужели тут одни мертвецы?

Что-то вспыхнуло в бездонных глазах Ханум. Она повернулась и сбежала по ступенькам веранды в сад.

На следующий день Ханум подала заявление судье Лал-хану о признании ее законной вдовой Фаджи и о выдаче ей — в этом качестве — тела Фаджи для похорон. Когда Ханум вошла с заявлением в переполненный зал суда, люди начали перешептываться и оглядываться, так что судье пришлось потребовать удаления зевак из зала. Тем не менее зал был полон — слушать заявление собрались все чиновники, чаудхри и почтенные люди города. В зале сидел и Муса-хан.

Судья прочел заявление и спросил:

— Кем тебе приходится Фаиз Мухаммад?

— Свет очей моих, владыка головы моей, — бесстрашно ответила Ханум.

— Ты была за ним замужем? — продолжал судья.

— Нет.

— Ты была с ним в близких отношениях?

— Нет. — Голос Ханум дрожал. — Я девственница. Он не коснулся моего тела, но все равно он муж мне. Я прошу, чтоб мне разрешили его похоронить.

Вперед вышел Муса-хан и, почтительно сложив руки ладонями вместе, начал:

— Сардар! Это моя дочь. Она убежала из дому и явилась сюда без моего ведома. Я прошу вас разрешить мне забрать ее домой.

— Не дочь я этому предателю! — громко и отчетливо заявила Ханум. — Я вдова Фаджи и прошу выдать мне его тело.

— Ханум, ты дочь уважаемого сардара и старосты. Твой отец убил опасного преступника, за голову которого была назначена награда в десять тысяч рупий. Он сделал важное дело для нас всех. Английское правительство выдаст твоему отцу пять тысяч рупий, а его величество раджа — десять тысяч и дарует ему земельный участок. Неуместны такие слова в устах дочери столь почтенного человека…

Ханум оборвала плавную речь судьи тихим, но решительным голосом:

— Сегодня перед всеми, кто собрался в суде, я заявляю, — и пусть это слышит мой отец, — не получить ему той награды, ради которой он это совершил! Он никогда ее не получит, потому что предательство не вознаграждается. За предательство карают. Я прошу суд вынести решение по моему заявлению…

— Отказать! — рявкнул судья.

Выйдя из здания суда, Ханум исчезла так быстро, что никто не успел понять, куда она девалась. Муса-хан разослал своих людей на ее поиски. Рьяно взялась за дело и полиция, но Ханум как в воздухе растворилась! По городу поползли самые невероятные слухи. Говорили, что Ханум пригрозила отомстить отцу. Утверждали, что жизнь Муса-хана в опасности, что дочь убьет его, поэтому он почти не выходит из дома и его все время охраняет вооруженная полиция. Раджа вызвал Муса-хана к себе, похлопал его по плечу и пообещал, что, как только английский чиновник, заместитель комиссара, приедет из Дохалы и подпишет бумагу об опознании трупа, он, раджа, на следующий же день назначит дворцовый прием и собственноручно вручит Муса-хану кошелек с десятью тысячами, придворную одежду и указ на владение землей.

Муса-хан вернулся к себе довольный.

Через два дня, когда в город прибыл заместитель комиссара и пожаловал в больницу, чтобы осмотреть труп, произошло странное событие: английский чиновник и его свита увидели, что с морга сорван замок и голова Фаджи исчезла. Оставался только труп, опознать который было невозможно.

Голова ценою в десять тысяч рупий исчезла.

Английский чиновник бросил взгляд на изуродованный труп и отказался подписывать документы об опознании. А как только отказался англичанин, радже стало ясно, что давать Муса-хану десять тысяч рупий нет никакого смысла. В результате пришлось Муса-хану возвращаться к себе в деревню не солоно хлебавши. Прошло несколько дней, и под крепостной стеной был найден его труп.

В тот день, когда был сорван замок и пропала голова Фаджи, в тот самый день, но уже к вечеру, отец вернулся домой и мы увидели, что он так и сияет от счастья. Даже песенку какую-то мурлычет себе под нос.

— Кто сорвал замок?

Отец не отзывался.

— В один прекрасный день тебя посадят в тюрьму.

Песенка продолжалась.

— А мне придется просить милостыню. И что тогда станется с твоим сыном?

Отец уже не мурлыкал, а пел в полный голос. Позднее, сидя в столовой, он спросил у матери:

— Ты знаешь, что дороже всего ценится на свете?

— Золото! — буркнула мать.

— Нет, милая, нет. Свобода. Самое дорогое на свете — это свобода. Человек готов что угодно отдать за нее.

Я шел в мамину комнату взять мячик, как вдруг через неплотно прикрытую дверь услышал ее голос:

— Уходи и не трогай меня.

— Почему? — Это спросил отец.

— Потому что сегодня санкранти[42].

— Ну и что?

— Нельзя в этот день! — Это опять мама.

— А завтра?

— Завтра? Завтра ведь день Ваман-аватары![43]

— А послезавтра?

— Ты что? Послезавтра день Шахмурада, ты забыл? И тебе надо будет пойти на мазар. Миян Рамазани и так уж говорит: «Что это господин доктор никогда на мазар не придет?» Ну! Уходи, уходи… Не надо… Говорят тебе, не надо… Рукой дотронешься — второй раз омовение делать придется!

Спустя некоторое время отец злой вышел из комнаты. Хорошо, что я затаился за дверью и он меня не видел, а то мне наверняка попало бы. Мама и отец все время повторяли, что дети не должны слушать разговоры взрослых. Я не мог понять, почему взрослые могут слушать все, о чем мы говорим, а если ребенок что-то разок услышит, ему за это попадает.

Когда отец ушел, я побежал в мамину комнату и, обхватив ее ноги руками, радостно закричал:

— А я дотронулся! А я дотронулся! Все равно дотронулся!

Я думал, мама рассердится, начнет меня отчитывать, но ничего подобного не произошло. Мама готовилась что-то строчить на швейной машине, когда я ткнулся ей в колени. Она взяла меня на руки и, целуя, стала спрашивать:

— Уже позавтракал, малыш?

— Да, мама.

— И красный шербет пил?

— Пил.

Мама расцеловала меня в обе щеки, поставила на пол и сказала:

— Иди играть в сад.

Столько нежности в ней было в эту минуту, что я решился использовать случай:

— Мама, я хочу спросить…

— Что, маленький?

— Вот я до тебя дотронулся, ты ничего не сказала, а папа хотел, так ты почему стала ему говорить — уходи, уходи?

Мамино лицо, еще секунду назад улыбавшееся, покраснело от гнева. Она встала, выпрямилась, потом вдруг упала в кресло.

— Ты подслушиваешь наши с отцом разговоры? Гадкий мальчишка! — Мама схватила меня за плечи.

Мне стало страшно, а мама все трясла меня — так отец встряхивал свои пузырьки с лекарствами, перед тем как дать больным.

— Я за дверью стоял… Но я ничего не слышал… Я не подслушивал, ма… Само нечаянно услышалось… за мячиком шел…

Мама не пожелала узнать, что было дальше: раз, р-раз! Я получил две оплеухи.

— Тебе сотни раз говорили — не слушай разговоры взрослых, не слушай, не слушай! Тебе говорят — а ты все по-своему! (Оплеуха!) Будешь еще подслушивать? (Оплеуха!) Будешь? (Оплеуха!) Мерзкий мальчишка!

Сколько мне досталось бы оплеух в тот раз — сказать трудно, если б не вбежала в мамину комнату Бегиман-метельщица. Она насилу оторвала маму от меня.

— Да вы что, убить его хотите? — задыхалась Бегиман. — Что вы, хозяйка! Бьете так, будто разума лишились!

Служанка вытерла мои слезы и повела умывать. Потом она долго целовала меня, прижимая к своей мягкой груди, а когда я перестал всхлипывать, понесла на руках на задний двор. У нее там жили в голубятне голуби.

Бегиман подманила одного и дала его мне подержать.

— Играйте пока вместе. — Она оставила меня на заднем дворе, а сама отправилась по своим делам.

Я занялся голубями, потом явилась и кошка с котятами, и я потерял счет времени. Мне почудилось, будто чьи-то глаза следят за мной из-за дровяника, два громадных глаза. Я поднял голову.

Она была очень красивая: кожа медного цвета, глаза совсем зеленые, волосы густые, спутанные. На ней была надета алая рубашка, такая тесная, что ткань туго стягивала грудь, на шее висели серебряная цепочка и несколько ниток разноцветных бус, в уши были вдеты большие серебряные кольца. Когда она говорила, кольца очень славно раскачивались, иногда ударяясь об ее щеки, — такие эти кольца были большие. Она засмеялась. Я увидел, что зубы у нее мелкие, как жасминовые бутоны, и ослепительно-белые. Мои зубы никогда так не блестят, хотя мама два раза в день заставляет меня тереть их щеткой.

На ней была широченная сборчатая юбка, сшитая из великого множества разных лоскутков, составлявших занятный узор. Ноги — босые, через плечо перекинуты узелок и корзинка.

Когда она засмеялась, я опомнился и спросил:

— Ты кто?

Она ловко почесала левой ногой правую.

— Я хожу со змеями. У меня много красивых змей. Хочешь посмотреть?

— Покажи! — обрадовался я, но тут же спохватился: — Врешь, наверное. У тебя даже дудки нет.

— Почему нет?

Девушка дернула плечом и перекинула со спины на грудь плетеную корзинку:

— Смотри!

Я захлопал в ладоши:

— Поучи сначала на дудке играть!

— Нет, сначала ты мне денежку дай!

У меня екнуло сердце.

— Нет у меня денег, — сказал я в полном отчаянии.

— Пойди возьми у мамы.

— Не даст. И змею смотреть не даст. Она змей боится.

— У папы возьми, — втолковывала мне змеиная девушка.

— Это можно! — опять обрадовался я и подскочил к девушке: — Пойдем, отец даст тебе ану.

Я понесся через сад, а девушка пошла следом. Только мы вышли на дорогу, как нам повстречался отец. Он возвращался из больницы и задержался у скотного двора поговорить с садовником. Они разговаривали возле густых зарослей аниса, садовник опирался на мотыгу. Анис был высоченный — раза в два больше меня, из-за него отцу меня не было видно. Отец, наверное, только и видел, что копну спутанных волос да ярко-зеленые глаза, приближавшиеся к нему из зарослей душистого аниса. Он на полуслове оборвал свой разговор с садовником и спросил:

— Ты кто такая?

— Я ловлю и приручаю змей.

— Этим занимаются мужчины.

— Мой отец этим занимался. Он умер, и пришлось заняться мне.

— А братьев нет у тебя?

— Нет. Только слепая мать. Совсем старая.

Отец и змеиная девушка внимательно осматривали друг друга. Обо мне она, кажется, просто забыла. Сперва я собирался крикнуть и тем самым напомнить о своем присутствии, но детям нельзя встревать в разговоры взрослых, а они уже начали беседу.

— Сама ловишь змей?

Девушка утвердительно кивнула, не сводя с отца немигающих глаз.

— А ядовитых? — Отец усмехнулся, глаза его искрились.

— Самые опасные змеи слушаются мою дудочку, — засмеялась девушка. — От меня не уйдешь. Заслушаются и делают, что я велю.

— У нас в саду полно змей, можешь их вывести?

— Могу. А что дашь?

Отец помолчал, неотрывно глядя на девушку.

— А если ничего не дам? — тихо спросил он.

Девушка чуть не вплотную подошла к отцу, почему-то она тяжело дышала. Она хотела что-то сказать, но, встретив напряженный взгляд отца, смутилась. Опустила вдруг глаза и неожиданно тихим голосом произнесла:

— Хорошо…

Мне так не понравилось это ее «хорошо»! Мне послышались скрытые слезы в ее голосе, ну, просто будто какой-то невидимка подкрался к нам из сада, всхлипнул и исчез. Так бывает в нашем саду, когда в полуденной тишине вдруг пронесется порыв ветра. Я несколько раз спрашивал садовника, что это такое, но он только пожимал плечами и говорил:

— Ты что-то выдумываешь, малыш. Это ветер. Ветер и есть ветер, он не плачет, не поет — шумит себе в деревьях, и все.

И сейчас прошумел ветер?

— Где ты живешь? — спросил мой отец.

— Я только сегодня пришла сюда, пока нигде не остановилась. А вообще мы с матерью живем в деревне Балепур.

— Так и бродишь одна? Мужчин не боишься?

— Змеи охраняют, — ответила змеиная девушка. — Я мужчин не боюсь, они — боятся.

— У меня в саду есть большая змея. Никого не боится.

Отец смотрел прямо в глаза девушке.

— Где живет эта змея? Ты мне расскажи, как ее найти, или сам покажи. Знаешь, у меня дудочка какая — никто не устоит. Самая большая змея поддается.

— Я прикажу садовнику, — сказал мой отец, — и он устроит тебя в своем доме. Будешь у него жить, пока всех змей в саду не переловишь. За каждую змею я буду давать тебе по полрупии. Только учти — не ходи в саду возле моего дома. Там тебя так ужалят — никакие заклинания не помогут.

— Да ну тебя!

Змеиная девушка показала моему отцу язык — маленький дразнящий язычок. Потом, помахивая дудкой, спросила:

— Ну, правда, где эта твоя змея?

— Пойдем со мной, увидишь.

Отец не подозревал о моем присутствии, он не мог видеть меня за высоким анисом, хотя я стоял совсем рядом с девушкой. А девушка что же, неужели вовсе обо мне забыла? Даже не глянув в мою сторону, двинулась она за отцом. Я выждал, пока они пройдут вперед, и пошел следом, прячась за деревьями.

Они прошли подлеском и вышли к персиковой рощице. Миновали ее и остановились на пригорке под орешником. Отец сказал:

— Здесь полоз живет.

— Под холмом?

— Да. Говорят, в этом холме похоронена Сайдан Би.

— А кто она такая?

— Никто не знает, кто такая эта Сайдан Би. Говорят только, что она была красавицей и жила в те времена, когда не было тут ни сада, ни больницы, ни дворца раджи. Однажды остановился здесь на ночевку караван, а с караваном шел могольский принц. Сайдан Би увидела принца и сразу в него влюбилась. А принц, как выяснилось, убежал из дворца и скрывался от преследований. И вот он полгода прожил в доме Сайдан Би.

— А потом?

— Через полгода разыскали принца посыльные от шаха и вручили ему письмо. В письме было сказано, что шах его простил и зовет вернуться во дворец.

— А он?

— Он же был принц, вот он и уехал. А Сайдан Би он сказал, что пришлет за ней людей из дворца. Сайдан Би не ела, не пила — все ждала посыльных из дворца… Здесь ее и похоронили.

Змеиная девушка промолчала. Она присела у холмика на корточки, сняла с плеч узелок и корзину и положила их рядом. Достала дудку и, закрыв глаза, негромко заиграла.

Правда, такая странная музыка лилась из ее дудки — она будто звала кого-то, плача; будто молила, чтоб ей помогли.

Девушка долго играла, но никакие змеи не выползали на призывы дудки. В глазах отца стояли слезы.

— У садовника живет девушка, которая выводит змей, — сообщил я маме.

— Девушка?

— Да. Она умеет ловить змей, и папа нанял ее на работу. Она будет получать полрупии за змею.

— Мне он ничего не сказал! — И мама быстро добавила: — Впрочем, неважно. Покажи мне, где эта змееловка.

Я повел маму к садовнику. В глинобитном доме садовника было всего две комнаты. В первой комнате мы увидели девушку. Она сидела, распустив волосы, перед треснутым зеркалом и расчесывалась. При виде мамы она опустила руку с гребнем и ее ярко-зеленые глаза заискрились, как глубокая вода, в которую с силой швырнули камень. Девушка медленно опустила ресницы.

Мама окинула ее взглядом и вышла. Во дворике она остановилась возле садовника, который растирал ноги своей больной жене:

— Эта змея будет ловить других?

Я не мог понять, почему мама так сердится, почему она сказала, что змея будет ловить змей. Разве эта девушка змея? Она такая же, как мама, женщина, а совсем не змея. Я отнес эти слова к числу необъяснимых глупостей, которые иногда слышал от взрослых, и сказал маме:

— Мама, она не змея, она просто женщина, как все. Ты напрасно про змею подумала.

— Ты не понимаешь! — раздраженно ответила мама. — И сколько раз нужно повторять, чтоб ты не вмешивался, когда говорят взрослые!

Я решил помолчать и отойти в сторонку — на всякий случай. Мама велела мне поторапливаться, и мы с ней чуть не бегом вернулись домой.

Поздно вечером, когда мама думала, что я сплю крепким сном, она взялась за отца:

— Ты что, с ума сошел — нанял на работу эту мерзавку?!

— А в чем дело?

— Зачем это она тебе понадобилась?

— Змей выведет.

— Мужчины выводят змей!

— Мужчина не нашелся. Какая разница?

— Я тебе не верю!

— Не веришь — иди сама нанимай змееловов. Найдешь — я ее сразу рассчитаю.

— Да нам вообще не надо выводить змей. Я ни одной змеи в саду не видела.

— Пока не кусали… А могут укусить.

— Тебе и сказать нечего! Я все понимаю, не думай! Чтоб этой змеи завтра тут не было!

— Никуда она не уйдет.

— Нет, уйдет!

— Не уйдет.

— Я ее метлой выгоню! — Мама расплакалась.

— Ты совсем сошла с ума! — Отец рассердился. — Я ее всего на несколько дней нанял: переловит змей и пойдет себе своей дорогой. Ребенок с утра до вечера играет в саду, я ведь исключительно ради него затеял все это…

Мама при этих словах перестала рыдать. Она спросила недоверчиво:

— А ты правду говоришь?

Отец вытирал мамины слезы и утешал ее, как маленькую.

— Глупенькая, ну как можно так расстраиваться? Неужели ты до сих пор не знаешь, что я тебя люблю?

Мама удовлетворенно вздохнула.

Однако вскоре после этого мама опять поссорилась с отцом: она увидела, как отец тайком пробирался за могилу Сайдан Би. Вынести этого мама не могла и раскричалась на весь дом:

— Или я остаюсь здесь, или змея зеленоглазая!

А отец ее увещевал:

— Тише, не кричи ты, ради бога! Ребенок услышит, ребенка разбудишь.

Мать отвечала:

— Ну и пусть проснется ребенок! Ну и пусть знает ребенок, пусть все знают! Пусть все знают, какие на свете бывают развратники. Отправь меня к маме, я тут ни минуты не останусь больше! Если завтра же она не уберется, я уеду!

— Ты посмотри, она за эти три дня штук двадцать змей в саду поймала!

— Хоть сотню! Я ее завтра за косы вытащу из моего дома!

— В жизни не видел женщины ревнивей тебя. Уж не знаешь что и выдумать!

— Если я все выдумываю, зачем ты держишь ее в доме?

— Хорошо! Через неделю я дам ей расчет. А ты перестань терзать себя. Все, что я делаю, я делаю ради сына.

— Значит, через неделю?

— Ровно через неделю.

— Ни на день больше.

— Ни на минуту! — обещал отец, обнимая маму.

Мама удовлетворенно вздохнула.

— Когда ты так говоришь, — сказала она, — мое сердце успокаивается.

Отец предупредил змеиную девушку, что через семь дней ей придется уйти и что за эти дни она должна постараться переловить как можно больше змей. Змеиная девушка выслушала все молча и только пристально посмотрела на отца. Должно быть, она не нашла в его лице того, что искала, и понурила голову. Отвернувшись, она быстрыми шагами ушла к могиле Сайдан Би, села на корточки и громко заиграла на своей дудке.

Не было в ее музыке ни нежности, ни боли, ни муки — одна печаль.

На седьмой день, в тот самый день, когда змеиная девушка должна была от нас уйти, маму укусила змея.

Мама поливала вьюны у самой стенки веранды, как вдруг рядом с ней скользнула змея, быстро обвилась вокруг ее ноги и укусила в икру. Мама вскрикнула и упала.

Наш повар Амарик Сингх тут же стянул веревочкой мамину ногу выше укуса и помчался звать отца. Отец прибежал со скальпелем в руках. Он сделал разрез в месте укуса, выдавил кровь и тщательно промыл рану марганцем. В те времена люди не ведали еще, что такое инъекции змеиного противоядия, и это было все, что мог сделать мой отец. Он знал, что бывали случаи, когда укушенные змеей выживали. Но чаще они умирали.

Мама лежала без сознания. На ее губах вздувалась пена. Я в ужасе смотрел на маму и тихо плакал.

Отец резко встал и быстро зашагал к домику садовника. Змеиная девушка уже собрала свои пожитки. Она выстирала рубашку и сборчатую юбку и выглядела чистенькой и нарядной. Волосы были подколоты гребнем, серебряные украшения блестели, начищенные мелким речным песком. Она накрасила губы соком зеленого ореха и приколола к волосам огромную розу.

— Пойдем, Рано, — позвал ее отец.

— Куда?

— Она умирает, спаси ее.

— Пусть умирает.

— Не уходи, Рано, спаси ее!

— Дай ей свои лекарства.

— Послушай, Рано, не уходи! Мои лекарства не помогут!

— А у меня нет лекарств. Я ловлю змей, а лечить от их укусов не умею.

— Ты мне сама говорила, что у тебя есть прекрасное средство.

— Не помню, куда я его подевала.

Отец схватил Рано за руки и стал умолять:

— Рано, спаси ее! Как хочешь, только спаси. Если она умрет, я не смогу жить.

Рано отвернулась и, глядя на меня, тихо проговорила:

— Из-за нее плакать готов, а для меня и слезинки не нашлось.

Отец виновато опустил голову и молча стоял перед девушкой.

Она вздохнула и взяла свои узлы.

— Будет так, как ты хочешь.

Отец привел ее в мамину комнату. Она припала ртом к ране и долго отсасывала кровь. Ощупав один из своих узлов, девушка нашла в нем черную коробочку, достала из нее зеленоватое снадобье и положила на рану. Потом она выбежала в сад и долго там что-то искала. Нашла растение с удлиненными сочными листьями, вырвала его, выдавила в ложку сок из листьев, накапала немного соку на мамины губы.

Часа через два с губ исчезла пена, потом постепенно пропала синюшность, и наконец мама медленно открыла глаза. Змеиная девушка тихонько отступила от кровати, а отец подошел поближе, взял милое мамино лицо в свои ладони и спросил:

— Ну, как ты себя чувствуешь?

Мама слабым голосом ответила:

— Мне кажется, я выздоровею. А где мой мальчик?

Я прижал свое заплаканное лицо к маминой руке. Нам было так хорошо в ту минуту втроем — маме, папе и мне. Вдруг отец что-то вспомнил и сказал:

— Джанаки, ты знаешь, кто спас тебе жизнь?

Мама отрицательно качнула головой.

Отец обернулся и позвал:

— Рано, иди сюда!

Но змеиная девушка исчезла.

Больше никогда не появлялась она в наших краях. Правда, зимними ночами, когда снег укутывал землю, с другого берега реки доносились звуки дудки и, услышав их, отец выходил из своей комнаты и начинал неспокойно расхаживать по дому. А голос дудки, донесенный порывом ветра через речные воды, звал, будто голос ребенка, потерявшегося в снегах и ищущего, ищущего дорогу…

Из всех лиц, которые я видел в детстве, отчетливей всего мне запомнилось лицо Шано. Шано была тогда худенькой женщиной лет тридцати. Маленькая и грациозная, тонкий и яркий рот, огромные, но запавшие глаза, кожа белая, как мрамор. Шано почти всегда закрывалась покрывалом до самых глаз и одевалась в белое. У Шано была чахотка.

В те времена от туберкулеза обычно умирали. Изредка попадались счастливчики, которым удавалось каким-то образом спастись.

Люди ограничивают свою жизнь крохотным замкнутым мирком, и только отец мой горел желанием вырваться из этого круга. Он использовал все свои познания и возможности в медицине и брался лечить самых трудных больных, и если хоть один из них поправлялся, он бывал по-настоящему счастлив.

В больнице было женское отделение, но отец не хотел помещать туда Шано. В сотне ярдов от больницы стояло строение барачного типа под жестяной крышей. Внутри оно делилось на шесть смежных комнат. В двух размещались санитары, в третьей были свалены сломанные кровати и всевозможный больничный хлам. Четвертую комнату занял господин смотритель и предназначил ее для дружеских встреч и карточной игры. Пятую садовник использовал под свои инструменты. В шестую можно было бы класть больных, если б не поверье, что тот, кто попадает туда, обязательно умрет. Отец, понятно, не верил в это, но после нескольких смертельных случаев он стал считаться с желаниями своих пациентов, и комната пустовала. Отец не хотел помещать Шано в эту комнату, поэтому он отобрал у смотрителя его карточный салон — лучшее помещение в бараке — и перевел туда Шано. Смотритель попробовал воспротивиться, но отец сказал, что ему предоставили для жилья коттедж и там он может принимать своих гостей — и мужчин, и женщин. Смотритель был в ярости, но ослушаться отца не посмел. Комнату он освободил, но стал заклятым врагом Шано.

Обыкновенно больных женского пола привозили родственники, которые оставались при больнице, чтоб за ними ухаживать. Пока шло лечение, они устраивались на какой-нибудь из больничных веранд. С Шано получилось иначе: ее привез старший брат мужа, оставил в больнице, а сам уехал. Он был очень богатым человеком, и если бы пожелал, для Шано могли бы отдельно готовить еду и дать ей сиделку, — многие богатые больные так и делали. Но он отказался от этого.

Шано вставала с первыми лучами солнца, выносила свою постель на свежий воздух и грелась в косых утренних лучах. Потом поднималась и начинала готовить себе завтрак. Была она молчалива, очень вежлива и благожелательна. Никто от нее ни разу не слышал резкого слова. А меня всегда удивляло покрывало Шано, в которое она вечно укутывалась до самых глаз.

Только раз увидел я Шано без покрывала — увидел лишь на мгновение и замер, пораженный.

А вышло так: как-то я мчался из дому в больницу звать отца обедать. Было тепло и солнечно, только время от времени налетал прохладный ветер. Шано сидела на корточках у клумбы и осторожно разрыхляла землю. Внезапный порыв ветра отбросил с ее головы легкое покрывало, и я с изумлением увидел, что на ее голове нет ни единого волоска. Голова лоснилась, как папино лицо после бритья.

Когда я спросил отца об этой поразительной штуке, отец поморщился и сказал:

— Шано девушка-вдова.

— У нее не растут волосы, потому что она девушка-вдова?

— Волосы у нее растут, как у всякой женщины. Она бреет голову. Но не по собственной прихоти. Есть такой обычай у брахманов: если девушка помолвлена, а ее жених умер, ее называют девушкой-вдовой и выбривают ей голову.

— А как может девушка и стать вдруг вдовой? — спросил я, подумав.

Отец усмехнулся.

— В день свадьбы Шано прямо под свадебным навесом умер ее муж. Вот она и стала девушкой-вдовой.

— А почему она не выйдет замуж за кого-нибудь другого?

— Нельзя.

— Почему нельзя?

— Нельзя, потому что такой обычай.

— Что за обычай?

Я не собирался оставлять отца в покое, пока он мне толком все не объяснит.

Мама бы уж давно отшлепала меня за назойливость, потому что все считали, что это еще одна моя дурная привычка. Отец никогда не мешал мне задавать бесконечные «почему?», наоборот, даже бывал доволен. Но, видно, на этот раз и отец не знал, как мне ответить. Он начал напевать свою любимую песенку, а это всегда было верным признаком — либо отец не может ответить на вопрос, либо не хочет продолжать разговор.

— Были бы у нее волосы на голове, она бы еще лучше стала, — сказал я задумчиво.

Не знаю, как оценил отец вкусы своего сына, потому что он опять ничего не сказал и всю дорогу, пока мы не пришли домой, что-то напевал себе под нос. Дома мы сразу сели за стол и разговор не возобновляли.

Но в тот же день я услышал, как смотритель Моти Рам говорил своему другу Паримал-шаху:

— …Господин доктор начали очень уж интересоваться этой Шано.

— Да не может быть!

— Почему же? Собственными ушами слышал, собственными глазами видел. Сегодня как раз он уговаривал Шано отрастить волосы. Та все отказывалась, а он настаивал. И что ты думаешь? Уговорил. Согласилась она, а что ей не соглашаться? И как она согласилась, господин доктор меня в сторонку отозвал и давай: бритье головы плохо отражается на психике этой женщины, она перестает воспринимать себя как женщину, мне необходимо пробудить в ней женственность, с этим связан интерес к жизни и стремление побороть болезнь, это характерно для женщин, Моти Рам! — и пошел, и пошел.

— Господин доктор решили специализироваться по проблемам женственности, не иначе! — фыркнул Паримал-шах.

— Поживем — увидим, в чем именно проявится его мастерство!

Оба захихикали.

Мне не понравился их разговор, а уж издевательское хихиканье — и вовсе. Что плохого сделал отец, если он уговорил Шано отрастить волосы? Даже ребенку ясно, что у женщины на голове должны быть волосы. Когда моя мама как следует расчесывала волосы, разделяла их пробором и вкалывала цветок, она нравилась мне еще больше. Неужели Моти Раму это непонятно?

Увидев, что я стою неподалеку и прислушиваюсь к разговору, Моти Рам смутился, схватил меня за ухо и сказал:

— Беги, парень, дай маме телеграмму, чтоб возвращалась, а то ускользнет доктор из ее рук. — Он отпустил меня и повел своего друга Паримал-шаха к себе в коттеджик.

Я был вне себя от злости. Но я был маленьким мальчиком и ничего не мог сделать. Мамы не было дома — она уехала в Лахор лечиться. Отец брал отпуск на месяц, чтобы отвезти ее в Лахор и договориться насчет операции. Я тоже ездил с ними. Операция прошла хорошо, но тамошние доктора решили, что маме надо еще месяца три находиться под их наблюдением. Отцу отпуск не продлили, поэтому он оставил маму в Лахоре, поручив ее заботам своего младшего брата, забрал меня и вернулся домой. Дома отец с головой ушел в больничные дела, а мама писала нам раз в неделю и в письмах справлялась обо мне. Один раз от нее пришла посылка с кандагарскими гранатами, — у нас такие гранаты не растут. Тарон очень удивилась, когда ела кандагарские гранаты, — она думала, что крупнее наших гранатов и на свете-то не бывает. Потом Тарон вынуждена была поверить и другим вещам, которые я ей рассказывал про Лахор. Кандагарские гранаты сразили ее наповал. Она согласилась после этого выслушать все мои рассказы и даже решила выйти замуж только за меня. Когда мы поженимся, мы уедем жить в Лахор. Зато я раздумал жениться на Тарон, потому что теперь я хотел жениться на самой младшей дочке той сестры, которая ухаживала за мамой в Лахоре. Она играла со мной в мяч и одевалась в красивые платья, а волосы повязывала лентой. Но та девочка была далеко, а Тарон — рядом, и кроме Тарон мне не с кем было играть. Поневоле я начал понемножку забывать ту девочку в красивых платьях и играл с Тарон, будто ничего и не произошло.

Я всегда боялся усатого Моти Рама, поэтому ничего не рассказал отцу. Моти Рам был человеком подлым: он часто жаловался на меня родителям без всякой причины, и мне попадало от мамы. Моти Рам ненавидел не только меня, он вообще детей терпеть не мог. Своих детей у него не было, он был женат на ссохшейся, сморщенной и сварливой женщине, которая с утра до ночи скандалила то с женами санитаров, то с женой рассыльного, то с садовницей. Мы с Тарон старались обходить их дом стороной, но все равно Моти Рам и его жена не могли упустить случая, чтоб на нас не пожаловаться.

Появление Шано в больнице опять зажгло отца огнем поиска. Помимо аллопатии, отец занимался еще и гомеопатией. Он принялся лечить Шано травами. Шано как будто начала поправляться.

Мне показалось, что ей стало лучше с того самого дня, как она начала отращивать волосы, теперь они уже доставали ей до плеч — как у европейских женщин в Лахоре. Бледное лицо, полускрытое черными вьющимися волосами, было малоподвижным и делало Шано похожей на восковую куколку, таких я тоже видел в Лахоре. По утрам и вечерам Шано сама готовила себе еду, сама мыла посуду. Отец привез голубую ткань и дал ей сделать занавески на оба окна ее комнаты, а она вышила их цветочным узором. Мало-помалу Шано расчистила землю под своими окнами, где раньше рос бурьян, разбила клумбы и посадила цветы. Вскоре они зацвели.

После затхлого, душного, тягостного одиночества своего дома девушка нашла в больнице покой и внимание со стороны мягкосердечного доктора. Сначала у нее появилась надежда на выздоровление, потом надежда стала желанием, а желание — жизненной силой. Шано ехала в больницу, чтобы умереть, — Шано, ничего не видевшая в жизни, в пятнадцать лет ставшая девушкой-вдовой, Шано, близкие которой денно и нощно молили бога о ее смерти. Смерть была для нее единственным выходом.

Шано знала, что старший брат мужа оставил ее в больнице, чтобы она умерла подальше от глаз соседей и знакомых, подальше от родной деревни и полей, чтоб никому из семейства не пришлось возиться с умирающей. А когда ее не станет, брат мужа захватит себе ту землю, единственной наследницей которой она могла бы считаться. Потому он и хотел, чтоб она поскорей умерла. И Шано желала себе смерти. В первое время в больнице она тоже думала, что чем скорее умрет, тем лучше будет для всех. Девушка-вдова живет семье на горе, обществу в укор и себе в тягость. Чем скорее окажется она на погребальном костре, тем лучше.

А тут этот странный доктор, — он уверяет ее, что жизнь всякого человека священна, что неважно, вдова она или замужем, богата или бедна. Говорит, что проклята не она, а те, кто не дает пятнадцатилетней вдове выйти вторично замуж, что позор для общества лишать бедных женщин самых естественных прав, что хуже всех те, кто не выносит зрелища человеческого счастья.

Шано смотрела в глаза этого странного человека, слушала его ласковые слова, ощущала прикосновение его рук, когда он при осмотре выстукивал ее, и затеплился в ее сердце огонек надежды — ей захотелось жить. Моему отцу казалось, будто он подрисовал свежими красками потускневшую картину. Он чувствовал себя реставратором самой жизни.

Когда у Шано отросли волосы по плечи, она, краснея и смущаясь, попросила у доктора зеркальце и гребень.

Господин доктор сказал:

— Я привезу и зеркало и гребень, но с условием — ты смажешь волосы душистым маслом!

— О, боже! Но я вдова — и вдруг косметика! Не могу…

— Можешь. Придется. — Доктор стоял на своем. — Если ты хочешь жить, тебе придется полюбить все ароматы жизни, всю ее красоту. Как ошибаются те, кто думает, будто со смертью мужа умирает и тело его вдовы. Так бывает, но очень редко.

На глаза Шано навернулись слезы.

— Когда он умер, я ничего не понимала. Я даже не успела рассмотреть мужа как следует. Встретила бы случайно — не узнала бы. А люди мне сразу стали говорить: «Теперь ты вдова». Да что я вам рассказываю, господин доктор! Никакой вдовой я себя не чувствовала. А потом поверила — вдова. Пятнадцать лет мне это втолковывали: и голодной оставляли, и насмешками изводили, и били. С утра до ночи топтали меня ногами. Что же делать, так в святых книгах написано.

— Жизнь — самая мудрая из святых книг.

— Что вы, господин доктор! Нельзя так говорить: беду на себя накличете.

— Я это каждый день твержу — и ничего!

Доктор засмеялся и вышел из комнаты, а перепуганная Шано долго стояла, молитвенно сложив ладони перед изображением Рамы, которое она повесила в своей комнате.

— Всемогущий бог, прости его, — повторяла Шано дрожащим голосом, — он же просто так это сказал, не подумав. Меня накажи за его прегрешения, его не трогай!

С того дня, как доктор распорядился доставить Шано зеркальце, гребень и душистое масло, по больнице поползли слухи. Моти Рам рассказывал своим друзьям:

— Ну, это уж чересчур! Выходит сегодня Шано из своей комнаты, причесанная, гребешок в волосах, а доктор тут как тут и своими руками вот такую вот красную лилию ей к волосам прикрепляет.

— Да, но и девица недурна, надо сказать, — заметил Паримал-шах. — Поправилась, налилась, как спелая груша.

— Так ее же всем лучшим кормят, во все лучшее одевают, в самой лучшей комнате живет, только и дела, что в саду гулять — тут не то что как груша нальешься, тут как яблочко закраснеешься. Что ж удивительного?

Оглянувшись, он заметил меня. Крепко схватив меня за ухо, Моти Рам проговорил:

— Вот что, парень! Я тебе дело говорю: зови свою мать обратно, а то доктор — тю-тю!

Мой отец заходил к Шано четыре раза в день: во время утреннего обхода, перед обедом, часа в четыре, прежде чем уйти из больницы, и вечером, после ужина. По вечерам отец просиживал у нее часа по полтора, а то и больше. Шано будто только и жила, что ожиданием его прихода; когда он появлялся, она трепетала, как молодое деревце. Несколько раз Шано просила разрешить ей накормить господина доктора едой собственного приготовления.

— Пока держится температура, думать ни о чем не смей. Поправишься — будешь угощать меня.

А Шано посмотрела на доктора огромными искрящимися глазами и ответила:

— И на это согласна.

Прошло месяца два. Шано больше не температурила, и отец согласился, чтобы она его угостила. Правда, всю провизию отец прислал из нашего дома, но готовить должна была Шано. Она была безмерно счастлива. Но еще больше она обрадовалась, когда, поев, доктор разрешил Шано помассировать ему ноги. Обыкновенно этим занимались санитары, которые дивились странным прихотям доктора.

Потом Шано начала вязать для доктора свитер. Как-то раз она сделала замечание старшей сестре, и та взорвалась. До сих пор старшая сестра сочувственно относилась к Шано, но мысль о том, что Шано многому научилась в больнице и может теперь попытаться занять ее место, не давала ей покоя. Она начала распространять слухи, будто Шано нечиста на руку.

Против Шано ополчилась вся больница. А она ничего не замечала вокруг, кроме улыбки доктора.

Неожиданно вернулась мама. Она уже поправилась и рассчитывала побыть еще месяц-другой у своих родственников в Лахоре. Мама и осталась бы там, если б не письмо Моти Рама. И отец, и я, оба мы так обрадовались, что просто слов не могли найти. Я запрыгал от счастья вокруг мамы. Она схватила меня на руки и целовала без конца. С отцом мама держалась подчеркнуто холодно, но он на радостях не обратил на это внимания. Ему пора было в больницу, и он ушел, а мама сразу занялась домашними делами. Она отругала слуг, которые, по ее мнению, совершенно забросили хозяйство.

Вечером, перед сном, мать вдруг спросила отца:

— Кто такая эта Шанти?

— Какая Шанти? А, Шано…

— Может быть, для тебя она Шано, а для меня — мадам Шанти. Когда же это она успела тебе в душу влезть?

— Слушай, ну о чем ты говоришь?

— Я знаю, о чем говорю. Я все знаю. Боже, дай ты счастья Моти Раму, сына пошли ему, светлого, как луна, жене его даруй свершение желаний! Этот святой человек обо всем мне написал.

— Моти Рам?!

— Да, Моти Рам! И Моти Раму незачем было скрывать от меня то, о чем уже все говорят! Над тобой вся больница смеется, вся округа! Во дворце уже знают о твоих выходках.

— Я же ничего не сделал…

— «Ничего не сделал»! — ядовито передразнила его мать. — Ты никогда ничего не делаешь! Сначала была эта отвратительная змееловка, а теперь еще Шано неизвестно откуда взялась. Я тебя спрашиваю, до каких пор я буду все это терпеть? Неужели тебе самому не стыдно?!

— Почему я должен стыдиться? Разве стыдно лечить людей?

— Лечить? Цветочки к волосам прикалывать — лечение?! Ужинать у нее — лечение?! По полдня сидеть у ее ножек, приятно беседуя, — лечение?! Если это лечение, тогда что такое любовные шашни?!

— Выбирай все-таки выражения!

Мать вскочила с постели и затопала ногами:

— Нечего мне выбирать выражения! Нечего меня одергивать! Не замолчу, пока она с белым светом не расстанется!

— Она выздоровеет и уедет отсюда сама.

— Куда это она уедет, интересно? Не затем она сюда приехала, чтоб уезжать. Конечно, она теперь тут останется. Выучится на сестру, потом начнет вместо сестры работать, а ту подсидит. Потом мое место займет — на это ей немного времени понадобится. Своего мужа загубила, теперь мою семью губит, ведьма несчастная! Но я не собираюсь скандалить с ней — я тебе в последний раз говорю: или завтра же ты выставишь вон эту ведьму, или ноги моей в этом оскверненном доме не будет!

Наутро мать объявила голодовку. За весь день она два раза выпила воды с лимоном, которую ей принесли из дома Моти Рама, — и все. Больше она ничего не ела и не пила, а я в этот день ревел не переставая. Я все старался уговорить отца, чтоб он не обижал маму, но его трясло от негодования, и я понял — он не собирается выписывать Шано из больницы. Так прошел первый день. Потом второй… третий… На четвертый день мама сильно ослабела, она даже говорила с трудом. Она ведь перенесла тяжелую болезнь, путешествие из Лахора тоже было утомительным, а дома сразу все это началось.

Отец ни с кем не разговаривал. Я вынес на веранду мячик для пинг-понга и пытался играть в пинг-понг об стенку. В это время вошел слуга и объявил, что Шано желает поговорить с мамой.

Мама слова не успела сказать в ответ, как, наклонив голову, вошла заплаканная Шано, в помятом дхоти с черной каймой. Губы ее пересохли, руки дрожали. Она припала к маминым ногам и сказала:

— Во многих жизнях была я грешницей. Иначе почему погибло мое счастье? Зачем я только приехала сюда! Под твоим домом я разводила огонь… Прости меня! Я уезжаю, я больше никогда здесь не появлюсь.

Мама не встала с кровати, она только откинула легкое покрывало Шано и всмотрелась в ее бледное, измученное лицо: бесцветные щеки, потрескавшиеся губы, ввалившиеся глаза — красота Шано опять померкла.

Шано с усилием развернула сверток, спрятанный до тех пор в ее одежде, и достала свитер.

— Я для него вязала… — с трудом выговорила она. — Для того, кто всегда будет для меня выше бога. Если появится в твоем сердце желание понять боль другой женщины, довяжи своими руками. Больше я ни о чем тебя не прошу.

Шано положила недовязанный свитер на мамину кровать. Плотно сжав губы, она вышла из комнаты, но споткнулась о порог и чуть не упала. От резкого движения край дхоти соскользнул с ее головы — голова была выбрита. Я ни разу раньше не плакал из-за Шано, но тут, снова увидев ее бритую голову, разрыдался.

После отъезда Шано отец ни с кем почти не разговаривал и замкнулся. Казалось, в нем что-то угасло. Много месяцев после этого я не слышал его любимой песенки. Мама, которая раньше терпеть не могла этой песенки, теперь многое бы отдала, чтоб услышать ее снова, но когда она пробовала заговорить об этом, на лице отца появлялось выражение отчужденности, и мама быстро меняла тему разговора. Всем своим видом отец показывал, что не желает вспоминать об истории с Шано.

Через полгода после отъезда Шано мы узнали, что она умерла от чахотки у себя в деревне. Старший брат ее мужа приезжал в наши края по своим делам, заехал в больницу и сообщил об этом господину доктору.

В тот же вечер у господина доктора началась лихорадка, да такая сильная, что температура держалась выше сорока. Мама всю ночь не ложилась спать, ухаживала за больным, а ему не становилось лучше. На другой день установили, что у отца тиф. Температура упала только через одиннадцать дней. Отец ослабел, страшно исхудал — кожа да кости. Тиф дал осложнение на печень. Глаза у него стали желтыми-желтыми. Мать не отходила от него ни днем, ни ночью. Ее будто приклеили к отцовской постели. Это сильно сказывалось и на мамином здоровье, но о себе она не думала.

Раджа повел себя любезно по отношению к господину доктору и распорядился прислать нового врача. Тот лечил отца и подменил его в больнице. Новому доктору помогала старшая сестра. Из Лахора прислали множество лекарств, но отец все не поправлялся — желтуха продолжала мучить его. Отец буквально таял у нас на глазах.

Мать перепробовала на нем все народные средства, все наговоры, заговоры и мантры, давала ему лекарства, присланные хакимом[44] Шамсуддином, поила настойками Шивы Рама. Но все впустую.

Доктор Гирдхари Лал, присланный в больницу вместо отца, делал все, что мог, однако отцу становилось хуже и хуже. Резко обтянулись ребра, глаза, когда-то яркие, живые, запали, стали тусклыми, как стоячая вода, на ногах появились отеки.

Каждую свободную минуту мать проводила в домашней молельне. Она часто плакала, прячась в покрывало, но я ни разу не видел слез на ее глазах, когда она была в комнате отца, — там она улыбалась.

Она по часам кормила отца, растирала ему ноги и находила время для своих молитв. Ночью, стоило отцу шевельнуться — мама была уже на ногах. Непонятно, когда она умудрялась спать.

Отец все видел, но ничего не говорил. С его пожелтевшего, изможденного лица не сходило выражение какой-то муки, глаза погасли, пересохшие губы и пальцы дрожали. У него началась бессонница. Он молча лежал на спине и неотрывно глядел в потолок. Казалось, жизнь постепенно оставляла его.

Доктора Гирдхари Лала все это приводило в отчаяние. Наш дом погрузился в густую тень уныния. Мы жили как во сне, говорили, двигались, что-то делали. Потом вдруг, будто заслышав поступь смерти, вздрагивали. А если ночью раздавался собачий вой, мама в ужасе прижимала руки к бешено стучащему сердцу, закусывала край покрывала и давилась беззвучными рыданиями. Пролившиеся слезы облегчают страдания, потаенные же рыдания рвут душу.

Как-то раз перед нашей верандой появился йог. В одной руке он держал ритуальные щипцы, а в другой — трезубец[45]. За плечами его была подвешена большая сумка. Йог просил милостыню. Мама чуть не доверху наполнила его сумку мукой и рассказала ему о нашей беде. Она и деревьям готова была рассказать о нашей беде, если б только умела. Она всем и каждому сообщала, как тяжело болен отец, и бросалась добывать всякое новое лекарство, о котором только услышит.

Йог терпеливо выслушал ее длинный рассказ и сказал:

— Я посмотрю на больного. Есть у меня кое-какие травы. Если они помогут, поблагодаришь Шиву-махадева[46].

Йог осмотрел пальцы на руках отца, осмотрел ногти сначала на руках, потом на ногах. Потом благословил отца и вышел из комнаты. На веранде йог покачал головой и сказал маме:

— Я не властен над его болезнью.

Мама залилась слезами и упала ему в ноги:

— Сделайте хоть что-нибудь! Хоть что-нибудь, йог-махарадж![47]

— Я не властен над его болезнью, дочь. Если бог захочет спасти его, он спасет. Я видел вестника смерти в его глазах.

Мама вскочила и бросила на йога горящий взгляд.

— Пусть явится этот вестник смерти! — выкрикнула она. — Я ему ноги вырву. Я сама из касты кшатриев! Я тоже поклялась! Пока я жива, смерть не коснется его!

— Как ты можешь остановить смерть? — спросил йог.

— Прежде чем ему умереть, я собственную жизнь отдам. А пока я живу — смерть не сможет коснуться его! Клянусь — не сможет!

Лицо матери пылало от гнева и яростной решимости. Я никогда в жизни не видел ее такой.

Йог внимательно посмотрел на нее, улыбнулся и сказал:

— Я хотел знать меру твоей решимости, дочь. Есть способ излечить его болезнь, но это так трудно, что тебе понадобится много храбрости и терпения.

— Я сделаю все, что прикажете, махарадж! — твердо сказала мать. — Если нужно, я продам все мои драгоценности, лишь бы вылечить его. Жизнь отдам, если нужно.

— Тебе не придется тратить деньги. Будет это тяжким для тебя трудом, но я вижу, ты готова к нему. Так слушай: есть такая лиана, называется она пхапхано. Она иногда растет и на полях, но обычно — в лесу. Все крестьяне ее знают. У нее некрупные плоды, на огурцы похожие. На вкус — сладковатые, но немножко рот вяжут…

— Да-да, я знаю, много раз на поле видела! — В мамином голосе снова зазвучала надежда. — Дети их еще любят!

— Правильно. Но в это время года их на поле не найдешь. Только в лесу, на тенистых склонах, где солнца нет. Этот плод холодок любит. Лечить мужа будешь сама. Никому другому этого не поручай. Встань утром пораньше и иди в лес, собирай утреннюю росу с плодов в какую-нибудь посуду. Отдельно сложишь плоды. Росой напоишь мужа, но только смотри, чтоб до восхода солнца успела. Из плодов выжмешь сок и дашь ему через полчаса. Но все это ты должна успеть до восхода солнца. Сорок дней так будешь делать, и, с благословения Шамбху[48]-махараджа, поправится твой муж.

Мама молитвенно прикоснулась к ногам йога и достала десять рупий. Йог от денег отказался:

— Дважды мне подали в твоем доме. Больше я не могу принять. Мне пора.

И он ушел, звеня щипцами и распевая мантры.

На другое утро мама взяла с собой Крипу Рама — одного из наших слуг — и отправилась в лес. Еще не начинало светать, когда она с Крипой Рамом вышла из дому, и не рассвело еще как следует, когда они возвратились с полной чашей росы и с плодами пхапхано. Мама была осмотрительна и, прежде чем давать отцу новое лекарство, всегда спрашивала у доктора Гирдхари Лала. Поэтому она тут же послала за доктором. Бедняга еще спал, но, узнав, в чем дело, немедленно явился. Разбуженный ни свет ни заря, он был не в духе, а при виде пхапхано и вовсе взорвался:

— Да это ж дикий огурец; его вечно жуют деревенские мальчишки, когда коз гоняют в горы!

— Знаю, — с большим хладнокровием ответила мама. — Мне у вас нужно выяснить другое: не повредит ему, если он выпьет этот сок?

— Ни вреда от него, ни пользы! — горячился Гирдхари Лал. — Пусть выпьет, и вы увидите.

— Хорошо.

К этому времени Гирдхари Лал потерял надежду вылечить отца и предоставил матери делать все, что она захочет. Он по-прежнему назначал отцу лекарства, но у него не осталось никакой уверенности, что отец выздоровеет.

Мама заставила отца выпить два глотка росы. Потом она дала ему сок за час до восхода солнца. И ей стало спокойнее.

На заднем дворике, на большом камне у забора, сидел Крипа Рам, выковыривая здоровенной иглой занозы и бурча себе под нос:

— Колючек в лесу — ужасное дело! Опасно… На ровном месте они не растут почему-то… На горах, на обрывах, на круче… козам туда не пробраться… там вот и растется им в тени. Все ноги ободрал, штаны порвал, замерз, рано утром холод ужас какой! Я уж и так завернувшись в одеяло ходил, все равно все дорогу зубами дробь выбивал. Тигрица твоя мамаша. А мой, говорит, сын не боится в лес ходить, ни в какие овраги не боится спускаться! Так куда я не мог спуститься — она сама лазила. Неужели сорок дней она меня с собой будет таскать?! Черти на твоей мамаше ездят! Я так не могу, я от места откажусь…

Крипа Рам ворчал весь день, но наутро опять отправился в лес. И на третий день тоже. И еще. На пятый день он взмолился. Тогда мама потащила с собой Джагата Сингха, но того тоже хватило только на пять дней, и маме пришлось взять в лес санитара Фироза.

В нашем доме установился порядок: мама вставала затемно и с кем-нибудь из слуг шла в лес. Возвращались они за полчаса, за час до восхода солнца. Мама не допускала никаких отклонений от этого правила, и каждое утро, до восхода солнца, отец пил росу и сок. Слуги уже несколько раз говорили, что ей нет никакой надобности самой ходить в лес, что они и без нее соберут росу. Она только головой качала в ответ.

— А если не найдете? — спрашивала мама. — Или принесете с опозданием? Или поленитесь собирать росу и принесете мне речной водички, тогда что? Нет уж, чем другим доверять, я лучше сама.

На одиннадцатый день мама долго не возвращалась из лесу. Не видно было и Фироза.

Мы ждали их. Солнце уже поднялось над горами, а мамы все не было. Отец несколько раз смотрел на дверь, потом опять молча устремлял глаза в потолок. Расстояние между солнцем и горами все увеличивалось. Слуги бродили с растерянным видом, перешептывались, потом начинали поговаривать, что надо сообщить в полицию. Мы все стояли на веранде и смотрели в сторону леса, куда ушла мама, как вдруг вдалеке из-за перелеска показался Фироз. Маму он нес на руках.

Все побежали навстречу Фирозу, а я с плачем кинулся за взрослыми.

Фироз запыхался под тяжестью ноши. Маджид с Крипой Рамом внесли маму в спальню и уложили на кровать.

Отец услышал мой плач и медленно отвел глаза от потолка.

— Что случилось? — спросил он.

— Ваша жена сорвалась с обрыва, господин доктор, — ответил старик Фироз. — Очень опасный спуск, скользкий. А овраг глубокий, да к тому же темно было. В самом низу росли плоды. Их теперь мало в лесу. Я уговаривал госпожу не спускаться, а она — нет, да и только! А сам я уже стар стал, господин, не мог решиться в этот овраг лезть. Я ей говорил, но она не послушала и начала спускаться. Спускалась, спускалась и поскользнулась, господин! На счастье, жива осталась, но сильно расшиблась, господин доктор…

Отец каким-то чудом ухитрился встать и подойти к кровати, на которой лежала мама. Мама была без сознания, волосы ее растрепались, в них не было ни шпилек, ни гребня, на лбу засохла кровь, щеки перепачканы глиной, лицо измученное. Тонкие, худые руки в синяках и ссадинах, ноги в крови. Она выглядела такой несчастной, что и каменное сердце не выдержало бы.

— Джанаки! — позвал отец. Но мама не слышала его.

Отец опустился на колени перед ней и заговорил хриплым, срывающимся голосом:

— Какой я негодяй, Джанаки! Джанаки, прости меня! Прости меня, Джанаки! Клянусь, я больше никогда… никогда… я…

Мама открыла глаза, с трудом подняла пораненную руку и коснулась густой щетины на отцовском лице.

— Я виновата, не ты, — с трудом выговаривала она. — Я должна просить прощения, не ты. Я думала, ты Шано отдаешь свою любовь, а ты ей хотел только жизнь дать. Я поздно почувствовала это… она умерла… Я виновата в ее смерти и в твоем горе. Может ли виноватый вымолить прощение…

Мама захлебывалась от слез. Слуги, опустив головы, один за другим вышли из комнаты.

Отец обнял одной рукой меня, другой маму и сказал:

— Надо постараться забыть о тех днях. Больше никогда… никогда так не будет. Никогда ты не была мне ближе, чем сегодня. И отныне так будет всегда.

Мама спрятала на отцовской груди счастливое, смущенное лицо и опять расплакалась. Плакал отец. Плакал и я, — индийцы ведь народ чувствительный. В наших глазах много слез, и мы готовы плакать где угодно и когда угодно. Иностранцы приписывают это нашей слабости и делают неправильные выводы.

И тем не менее наши сердца не скудеют чувствами, а глаза — слезами. Может быть, когда мы очень далеко уйдем по пути прогресса, мы станем с ненавистью относиться к слезам.

Полдень. Мама сидит, поджав ноги, на своей кровати с рукоделием. Доктор Гирдхари Лал придвинул стул к отцовской кровати. Отец полулежит в постели, обложенный огромными подушками, и тихонько мурлычет свою песенку.

— Что сейчас назначим из лекарств? — прерывает его Гирдхари Лал.

Отец смеется.

— Сейчас можно речную воду назначать — все равно поможет!

Лицо его светится надеждой.

Гирдхари Лал удивленно смотрит на отца. Мама низко склонилась над рукоделием, погрузившись в работу.

— Что это у вас в руках? — спрашивает ее Гирдхари Лал.

Мама поднимается, показывает отцу мотки шерсти и говорит:

— Я думаю довязать свитер, который начала Шано. Отец не спеша берет в руки незаконченный свитер.

— Да, — говорит он. — Пришло время его довязать.

В голосе отца нет печали — словно он вспоминает о прекрасном.

Мелкий чиновный люд недолюбливал Бхаду. В платежной ведомости он именовался Бахадуром Али-ханом, но все звали его просто Бхаду, потому что еще вчера он набивал трубки для видных людей округи, бродил почти голым, кормился то в одном доме, то в другом и ночевал то у одних, то у других соседей. Но Бхаду был грамотным, поэтому мой отец договорился с раджей, и тот издал указ, согласно которому Бхаду должен был ехать в Лахор и сдавать экзамены на диплом учителя. Когда он вернулся, раджа в минуту помрачения ума и вопреки советам своих чиновников-индусов назначил Бхаду директором начальной школы. Вчерашний Бхаду превратился в Бахадура Али-хана и приготовился к стычке с низшими чиновниками, потому что он не только привез из Лахора диплом, но набрался там еще идей Мусульманской лиги[49]. Мусульманская лига вызывала раздражение у многих, включая и моего отца, который уже раскаивался, что рекомендовал Бхаду радже.

Но дело было сделано — теперь Бхаду был директором начальной школы и первым мусульманином нашей округи, получившим диплом в Лахоре. Вернувшись, он женился на Гульнар — дочери покойного чаудхри Дина Мухаммада. Гульнар была вдовой. Она славилась на всю округу своей красотой и изяществом. После чаудхри не оставалось наследников мужского пола, и, умирая, он завещал все свое имущество — землю, сад, два участка для застройки и мельницу — двум дочерям. Младшей сестре Гульнар, Лейле, исполнилось шестнадцать лет, и уж начинали поговаривать и о ее красоте. Многие сватались к Гульнар, но Гульнар отдала предпочтение двадцатидвухлетнему Бхаду и через два года сама предложила ему жениться и на младшей сестре — Лейле. И вот вчерашний сирота Бхаду нынче стал Бахадуром Али-ханом, директором начальной школы и полновластным владыкой двух юных и прелестных жен. Он владел землей и домом, стал уважаемым человеком в округе. Разве всего этого было недостаточно, чтобы вызывать зависть у мелких чиновников?

Все было бы ничего, если б дело ограничивалось только мелкими чиновниками, но своевольный Бхаду настолько разошелся, что начал задирать и отца.

Началось все с мамы, которая завела разговор о том, что ребенок уже большой и пора бы отдать его в школу. Отец послал за Бахадуром и попросил, чтобы тот зашел к нам после уроков. Я проревел весь день, — мне совсем не хотелось идти в школу, я хотел бы и дальше играть в саду, лазить по деревьям, купаться в речке и разорять птичьи гнезда. Школа казалась мне тюрьмой, а кому хочется в тюрьму! Но когда отец по маминому настоянию пригласил Бахадура к нам, я тоже вышел на веранду, чтоб посмотреть, какой он. До этого я видел его только издали, и он мне совсем не понравился. У него было широкое скуластое лицо с запавшим ртом и надменно торчащим подбородком, огромные руки и ноги, густо поросшие черными волосами. К тому же у него была странная манера ходить, вздернув одно плечо, и подозрительно посматривать на собеседника.

Он и сейчас вошел с настороженным видом. Отец встал ему навстречу, пожал руку, усадил в кресло. Я стоял, прислонившись к ручке кресла, в которое сел отец.

— Это директор твоей будущей школы, сынок, — сказал отец. — Поздоровайся.

Вместо приветствия я почему-то улыбнулся бессмысленной улыбкой и искоса посмотрел на директора.

— Ну!

Меня пот прошиб, и я еще крепче ухватился за ручку отцовского кресла, будто она была моей последней надеждой на спасение. Отец нахмурился и повторил:

— Ну поздоровайся же!

Я торопливо приложил руку ко лбу, поклонился и выбежал вон. Бросившись к маме, я расплакался.

— Не пойду в школу! — рыдал я. — Не хочу в школу! Ни за что не буду учиться у черного учителя!

Мама успокаивала и утешала меня, а я все плакал, размазывая грязными руками горячие слезы. Мама приказала подать чай на веранду, откуда доносились громкие голоса. Оставив свои дела, мама подошла послушать у полуприкрытой двери. Я встал рядом с ней. Говорил отец.

— Я знаю, знаю все это… Ты завышаешь отметки мальчикам из мусульманских семей и всеми силами выдвигаешь их, чтоб они потом могли рассчитывать на работу в государственных учреждениях.

— Неправда. Мусульманские дети прилежнее учатся, поэтому лучше сдают экзамены.

— Почему же раньше этого не было? — спрашивал отец.

— Где их вообще раньше учили? Школа была полна индусских детей. Прежний директор был ортодоксальным индусом и намеренно не принимал в школу мусульман.

— Неправда. Все эти идеи Мусульманской лиги, которые ты вывез из Лахора, не дают тебе ясно мыслить.

— Не Мусульманская лига повлияла на мой образ мышления, а индусы, господин доктор! — возразил Бахадур. — Вы всего не видите. Девяносто пять процентов населения нашей округи — мусульмане. Но раджа у нас — индус, чиновники — индусы, кругом одни индусы, начиная с дворцового советника и кончая деревенским старостой. Во всем княжестве нет ни одного врача-мусульманина.

Отец вспыхнул:

— Уж и мое жалованье стало колоть тебе глаза!

— Дело не в жалованье, а в принципе.

Бахадур Али-хан на миг опустил глаза.

— И раджа тебе колет глаза, хотя в Лахор тебя отправил он!

— Никакого благодеяния он мне этим не оказал. Просто выполнил свой долг.

— Индусский раджа тебя, как заноза, раздражает, зато хайдарабадский низам тебе всем хорош, хотя он и угнетает индусов. Но за это ни ты его не осуждаешь, ни твои газеты.

— Наш низам — монумент справедливости. И то, что газеты пишут против него, — это измышления клеветников-индусов. Наш долг — разоблачать их.

— Измышления! Измышления! Какие измышления? Очень много ты читал на урду в Лахоре! Я тебе говорю — политика Мусульманской лиги для нашего княжества не подходит. Если когда-нибудь раджа узнает, что ты вытворяешь, он возьмет тебя за одно ухо и вышвырнет вон из княжества.

— Другие придут на мое место! Я не намерен обманывать нацию. Вы много сделали нам зла, но теперь ваш конец близок.

Отец дрожал и задыхался от гнева. Вскочив с кресла, он выкрикнул:

— Мерзавец! Готов разбить блюдо, с которого ешь!

— То блюдо, о котором вы говорите, уже давно все в трещинах. Ни кусочка пищи на нем не осталось — одни трещины.

— Предатель! Предатель из Мусульманской лиги!

Бахадур тоже вскочил, и теперь они стояли вплотную друг к другу. Завязалась драка. Отец был очень сильный, но Бахадур Али не слабее, к тому же он был намного моложе отца. На каждый удар отца он успевал ответить двумя. Мама закричала, на ее крик сбежались слуги и развели дерущихся.

— Вон из моего дома! — рявкнул отец.

Бахадур скрежетал зубами. Он огляделся по сторонам в поисках палки, не нашел, схватил поднос с чайной посудой и грохнул его об пол.

Зазвенели осколки. Бахадур сбежал со ступенек веранды.

Отец был вне себя от злости.

Успокоившись, он отправился в больницу. Но обедать не пришел, сказав посланному за ним слуге, чтоб его не ждали. Мама ходила расстроенная и ругала Бахадура на чем свет стоит.

Когда отец пришел домой с работы, мама все еще не могла успокоиться.

— Чуяло мое сердце, что мы докатимся до этого! — сказала она отцу. — Пригрели змею.

— Какая уж тут змея, — невесело возразил отец. — Рос мальчик сиротой, хотелось помочь ему. Кто ж мог подумать, что до драки дойдет. Все, что я ему сегодня сказал, я говорил для его же блага.

— Мусульмане не понимают, что такое дружеские чувства… Скажи радже, пускай его прогонят. И побыстрей!

— Нет. Нельзя отбирать у человека работу.

— Как я устала от твоего прекраснодушия! — Мама даже ногой притопнула от возмущения. — Хорошо. Тогда скажи, что ты намерен предпринять?

— Что-нибудь придумаю. Но сына своего, конечно, в эту школу не отдам. Слишком много ненависти в сердце этого человека.

Отец поежился и замолчал, задумавшись.

— Опять ты со своей философией! — безнадежно вздохнула мама и вышла из комнаты.

Почти тотчас к нам пожаловал в гости ходжа Алауддин, до блеска чистенький белобородый старичок. Зубы у него были очень белые и мелкие, беличьи, маленькие, ярко блестевшие глазки так и стреляли во все стороны. Алауддин был одним из приближенных раджи, человеком очень льстивым, дипломатичным, обходительным и велеречивым. Когда он приходил к нам, он всегда сажал меня на колени, гладил по голове и, достав из кармана рупию, давал ее мне. Ходжа мне очень нравился.

Поговорив немного о ничего не значащих вещах, ходжа Алауддин вдруг изрек:

— Если вы пожелаете, то это дойдет до ушей его высочества раджи…

Отец торопливо прервал его:

— Нет-нет, увольте. Я тоже был неправ. Мне следовало принять во внимание его молодость, а я наговорил резкостей. Даже выбранил его.

— Если младшие отказывают старшим в праве на это, их принято полагать дурно воспитанными, — произнес ходжа. — Один ваш знак… если…

— Нет-нет! — опять прервал его отец.

— Не устаешь поражаться тому, что происходит на свете, не правда ли? — меланхолично изрек ходжа. — Его высочество наш раджа — правитель справедливый. Под его оком тигры и козы пьют из одного источника. И мусульмане и индусы одинаковы в его глазах. Можно сказать, что у него один глаз индусский, другой — мусульманский!

— Бесспорно, бесспорно.

Ходжа плавно продолжал:

— Когда приключился голод в прошлом году, его величество простил народу четвертую часть налогов и роздал еду двум тысячам мусульман. Когда прокладывали дорогу в город, он в течение шести месяцев платил жалованье сотням крестьян.

— Бесспорно, бесспорно.

— Оскорбить такого просвещенного, широко мыслящего и доброго человека, как вы, — вы ведь понимаете, чью сторону примет раджа, узнав об этой недостойной истории? Просто удивительно — почему вы молчите? Будь я на вашем месте, я бы его живым в могилу закопал! Этот низкий человек осмелился руку на вас поднять! Да ему следовало бы отрубить руку за то, что он замахнулся на вас! Поверьте мне, доктор, я говорю это не потому, что хочу польстить вам, — за семьдесят лет моей жизни я встречал великое множество приятных и достойных индусов, но ни разу не встречался с более благородным и справедливым ученым, чем вы.

— Вы слишком добры ко мне! — смущенно проговорил отец.

— Не встретить ли нам вместе рассвет? — подмигнул отцу ходжа. — От щедрот господина раджи я получил бутылку шотландского виски и подумал — в наше подлое время вы единственный приятный человек, с которым можно провести время и забыть об огорчениях.

— С удовольствием! — Отец сразу поднялся и кликнул слугу: — Хамид, скажи повару, чтоб зажарил две курицы и послал их к нам наверх.

Ходжа Алауддин и отец ушли, взявшись под руки. Тут-то мама и вспылила.

— Свиную печенку можешь им зажарить и отнести![50] — бросила она Хамиду. — Кто в этот дом ни придет, будь они неладны, одни неприятности от них!

Хамид был озорником и любимцем всего дома.

— Госпожа тоже будет есть свиную печенку? — невинно осведомился он и бросился в дверь, увидев, как мама ищет, чем бы в него запустить.

— Ох, уж эти мне шутники! — ворчала мама.

Если кто и остался доволен случившимся, так это я. После драки никто меня, конечно, в школу не отдаст. Я был на седьмом небе от счастья, а когда я рассказал Тарон, она тоже очень обрадовалась. В те времена в нашей округе не было школы для девочек, а раз Тарон не собиралась ходить в школу, она была довольна, что и я не пойду. Подумать только, если б я стал школьником, она лишилась бы верного товарища по играм, поверенного в самых секретных делах. Тарон была счастлива. Порывшись в кармане, она достала половину кукурузного початка и дала мне. Кукуруза была прошлогоднего сбора. С самого прошлого года этот початок вместе с другими хранился, перевязанный веревкой, в доме Тарон, и теперь он был таким сладким! Обгрызая початок, я так и сыпал своими новыми познаниями:

— Ты знаешь, в Хайдарабаде мусульманин правит!

— Врешь. — Тарон взяла початок из моих рук. — Все раджи всегда бывают индусы, а мусульмане все бедные.

— А он вот мусульманин. И еще он — монумент справедливости.

— Опять врешь. Монумент — это просто фигурка, а их из глины делают, глупый ты!

Вдруг большие глаза Тарон загорелись любопытством, и она спросила:

— А справедливость что такое?

— Глина такая бывает, — поучительно ответил я, отбирая у нее початок. — Еще черный учитель сказал: «Я не буду обманывать нацию».

— Нацию, сказал? А это что? — спросила Тарон.

— Ну вот, например, ты мне считаешься нацией.

— Как это? Почему это я — твоя нация?

— Потому что я не могу тебя обмануть.

— Ты не можешь? Как же! В тот раз, когда сливы мы рвали, ты двадцать штук съел, а мне дал всего семь… И после этого я — твоя нация? Нет уж. Не буду я твоя нация. Никогда, ни за что. Можешь не просить.

Тарон всерьез разобиделась и даже отсела подальше от меня. Сидела она, отвернув лицо, а когда я взял ее за шею, чтобы повернуть к себе, то увидел слезы в ее глазах… У меня дрогнуло сердце, и я сказал:

— Ну, ладно, пойдем сегодня на обрыв. Сколько слив нарвем — я все тебе отдам. Тогда ты станешь моей нацией.

Тарон даже рассмеялась от радости, захлопала в ладоши и первая побежала к обрыву.

Я побежал следом.

Чтобы добраться до сливовых деревьев, которые росли под обрывом, в тени, нужно было долго спускаться крутым склоном через колючий кустарник. Сливы будто улыбались нам — одни почти черные, другие желто-красные, а совсем еще неспелые и кислые были бледно-желтыми, как первые солнечные лучи. Сквозь тоненькую кожицу просвечивали косточки. На кустарниках попадались ягоды, маленькие и золотистые, которые можно, как сережки, навешивать на уши.

Я догнал Тарон под большим кустом черной смородины, росшим между двух здоровенных камней.

— Ты что? — спросила Тарон.

— Один поцелуй! — ответил я.

— А что такое «поцелуй»?

— Вчера я видел, как Хамид поймал Бегиман на заднем дворе и так ей сказал.

— А Бегиман что?

Тарон куда больше интересовала усыпанная ягодами ветка, которую она пыталась пригнуть.

— А Бегиман говорит: «Иди отсюда, а то закричу. Ничего не получишь».

— Ну ясно, — сказала Тарон. — Кукурузный початок, значит.

— Да нет же! Хамид ее схватил и давай ртом к ее рту прижиматься. А я за голубятней был и все видел. Хамид ее очень долго не отпускал, а потом сказал: «Очень сладкий был поцелуй».

— Сладкий? — спросила Тарон.

— Не знаю, так Хамид сказал. Попробуем?

— Давай!

Тарон вплотную подошла ко мне, а я, как Хамид, обхватил ее обеими руками и приложил губы к ее губам. Тарон дернулась, будто ее молния ударила, вывернулась из моих рук и начала плеваться.

— Тьфу… Сладко называется… противно, и все…

Я тоже плюнул от разочарования и сказал:

— Правда противно… И у тебя изо рта кукурузой пахнет.

— А из твоего, думаешь, не пахнет?

Тарон никак не могла отплеваться.

— Взрослые все-таки вруны и обманщики, — заявил я, разочаровавшись в поцелуе.

— Правда? — ехидно спросила Тарон.

— И затеи у них грязные. А еще детей грязнулями обзывают… На, ешь смородину!

Я пригнул ветку к земле, начал обирать ягоду и бросать ее в подставленный подол Тарон. Когда подол был полон, Тарон важно приказала:

— Достаточно. Теперь будем есть.

Положила первую ягоду в рот и сказала:

— Ну ешь.

Я с той поры ел много ягод, сочных и сладких, касавшихся губ нежно, как розовые лепестки, ел ягоды, утопающие в сливках, сервированные на тонком фарфоре, — ягоды светились, как рубины, но и по сей день я храню вкус и сладость той лесной смородины.

После драки Бахадур Али-хан и мой отец перестали здороваться и разговаривать. Через неделю в школе устроили вечер, на котором вручали премии лучшим ученикам, но отец на вечер не пошел. Раньше он бывал на вечерах и брал меня с собой.

Они всегда проходили очень торжественно. Во дворе натягивали оранжевый тент, развешивали разноцветные флажки. Полицейские и солдаты выстраивались по обеим сторонам улицы, а с приближением кортежа раджи начинал громко играть оркестр, солдаты становились навытяжку и отдавали честь начищенной, сверкающей коляске раджи. Коляска была очень красивая. Но еще красивее был кучер. Набекрень надетый раджпутский тюрбан, сверкающий кафтан, отделанный серебром, хлыст в руках. Когда он появлялся, возвышаясь на высоком сиденье коляски над четверкой гнедых коней, казалось, что он гораздо важнее раджи.

Раджу торжественно встречали во дворе, и первый ученик пятого класса нараспев читал стихи в его честь. В этих стихах обязательно прославлялись сам раджа и семь поколений его предков. По обычаю, раджа давал двадцать пять рупий в награду ученику, прочитавшему стихи. После стихов директор школы зачитывал свой отчет, через слово благодаря раджу за его милости. В начале и в конце отчета директор возносил молитву о счастье и благоденствии правящей фамилии, просил бога способствовать благоволению к радже английского правительства, дать ему право на салют из двадцати трех орудий, а также всяческое процветание. Затем раджа оглашал послание к подданным, выписанное золотыми буквами на бумаге, сбрызнутой шафраном. Голос у раджи был тонкий и писклявый и невольно вызывал смех. Но школьники сдерживались и слушали, смиренно опустив головы. Когда кончалось чтение, раджа собственноручно вручал награды. Порядок их вручения был такой: старший учитель читал одно за другим имена мальчиков; услышав свое имя, мальчик выходил к большому столу, директор брал со стола награду, передавал ее радже, мальчик принимал награду и бормотал:

— Джаядева[51].

Он прижимал награду к груди и, счастливый, возвращался на свое место.

После раздачи наград опять играл оркестр — провожали раджу. Раджа усаживался в свою коляску и торжественно отбывал. После его отъезда школьникам раздавали сладости. К этому времени во двор прибегали даже те дети, которые не учились в школе, и плотным кольцом окружали тент, и им тоже перепадало сладкое. Ребята обрывали разноцветные флажки и в несколько минут превращали празднично убранный двор в подобие поля битвы. Для нас, мальчишек, это была самая веселая минута церемонии. Мы ждали ее целый год.

И вдруг в этом году отец решил не ходить на вечер. Значит, и мне туда не попасть… Я долго капризничал, ныл, плакал, катался по земле, отказывался мыться — все впустую. А когда я совсем развоевался, мама увела меня в спальню, привязала к ножке кровати и сказала, что я могу плакать, сколько мне влезет. Я действительно наплакался до изнеможения и заснул прямо на полу рядом с кроватью. Маме стало меня жалко — она тихонько отвязала веревки, взяла меня на руки и с поцелуями перенесла на свою кровать, где я погрузился в сладкий сон, который всегда приходит после слез.

Отец ни на что не жаловался радже, но поползли слухи, будто радже стали известны некие подстрекательские разговоры, поэтому раджа назначил охоту в большом лесу Шекхудакки сразу после церемонии вручения наград.

Лес начинался с западного берега реки Ангры и простирался до Датарских гор. Никто, кроме раджи, не имел права охотиться в этом лесу, никто не имел права рубить в нем деревья. Поэтому там было полно всякой живности. Гепарды, пантеры, медведи, кабаны и олени водились в изобилии и даже порой совершали набеги на крестьянские поля, вытаптывая урожай, унося скот. Но поскольку лес был охотничьим угодьем раджи, жаловаться не имело смысла. На восточном берегу реки стояла мельница, которая принадлежала Бахадуру Али-хану, — единственная на всю округу и поэтому работавшая безостановочно. Зерно привозили обычно женщины: они ставили мешки из козьих шкур на головы и несли их на мельницу. Мельнику платили либо зерном, либо мукой — как договорятся.

За мельницей шли рисовые поля Бахадуровых чуть поодаль, на возвышении, стоял его дом. Перед домом росли два ююбовых дерева, а между ними — груши и абрикосы. За домом высились две орешины, в тени которых в полдень отдыхал скот, а за овражком опять шли охотничьи угодья раджи.

К вечеру того дня, когда раджа отправился на охоту, в больнице поднялся шум. Я со всех ног бросился к большим больничным воротам, чтобы узнать, в чем дело.

У больницы собралась целая толпа охотников — их легко отличить по ружьям, закинутым за плечи; несколько человек держали зажженные факелы, — в горах быстро темнеет. В ворота прошли пастухи с носилками, и по толпе прокатился приглушенный гул. Я не понимал, что происходит. Пастухи с носилками двинулись по темной аллее, которая сначала шла вдоль больничной ограды, а потом сворачивала к главной веранде. Они поднялись по ступенькам на веранду, поставили носилки на пол и вытерли потные лица. Пробравшись поближе, чтобы взглянуть, кто на носилках, я увидел Бахадура Али-хана.

Тем временем вызвали отца, он подбежал к веранде и, едва бросив взгляд на Бахадура, приказал:

— В операционную!

Четыре санитара подхватили носилки с Бахадуром, который был без сознания, и унесли их в больницу. Я тоже решил проскочить в операционную, но отец, заметив меня, погрозил пальцем и приказал немедленно уйти из больницы.

Как мне ни хотелось остаться, я понимал, что в такую минуту с отцом лучше не связываться, и потому поплелся домой.

Отец не выходил из операционной до глубокой ночи. Домой он вернулся часов через пять, не меньше. Я уже поел и прикорнул на маминой кровати. Мучительно хотелось спать, но я изо всех сил тер глаза, прогоняя сон. Наконец я услышал, как вернулся отец. Он долго мылся горячей водой, ужинал, закурил трубку после еды. Потом разделся и только тогда вошел в спальню. Он неторопливо, не говоря ни слова, укладывался в постель. Мама тоже молчала. Она хорошо знала отца и ждала, когда он сам начнет разговор.

Мне показалось, что прошло много времени, прежде чем отец заворочался на своей кровати и тихонько спросил маму:

— Ты спишь?

— Нет. А что?

— А мальчик? — прошептал отец.

— Он, бедняжка, так набегался, что давно уж заснул!

Сон с меня как рукой сняло. Я тихонько стянул одеяло с головы, чтоб оно не мешало мне слушать, и застыл как каменный, не двигаясь и почти не дыша.

— Ты знаешь, что в больницу привезли раненого Бахадура?

— Правда? — притворно изумилась мама, которая давно все знала.

— Он тяжело ранен… Его состояние безнадежно.

— Это возмездие, — сухо сказала мама.

— А ты знаешь, что с ним случилось?

— Я всего лишь женщина, мое дело — дом. Откуда же мне знать? — сказала мама.

Отец придвинулся ближе и еле слышно проговорил:

— Это дело рук раджи.

— Тише! — забеспокоилась мама.

— Хорошо… Да, впрочем, кто нас слышит? — заговорил отец чуть громче.

— А что раджа сделал?

— Говорят, оказалось мало загонщиков. Раджа распорядился, чтоб все молодые мужчины из окрестных домов шли загонять дичь. Капитан Гаджендра Сингх получил этот приказ, взял четырех солдат и пошел с ними по близлежащим домам. А Бахадур в это время как раз собирался идти в школу. Он пытался втолковать капитану, что он государственный чиновник, директор школы, и что не ему быть загонщиком. Никогда в жизни он этим не занимался и не будет заниматься такой унизительной работой. Но капитан и слышать ничего не желал и в конце концов пригрозил ему оружием.

— Харе Рам! Ты всех защищаешь, все во власти твоей! Так что же дальше?

— Капитан и солдаты вывели Бахадура на улицу, согнали всех деревенских парней и повели в лес. Там их ждали настоящие загонщики. Капитан Гаджендра Сингх приказал одному из солдат приглядывать за той группой загонщиков, где был Бахадур Али-хан, и, если только Бахадур вздумает удрать, сразу бить его прикладом по голове.

— Ну?

— Бахадуру пришлось оставаться с загонщиками. Да, Гаджендра Сингх ему даже обуться не дал, босиком выгнал из дому. Бегал он по лесу — через кусты, колючки разные — все ноги в кровь сбил. Начал хромать, еле шел, а солдат его все не отпускает. Потом раджа убил гепарда, и все начали кричать «ура!». Солдат, естественно, отвлекся. Бахадур решил воспользоваться этим, отделился от толпы загонщиков и — бежать. Спохватился солдат, выстрелил.

— Харе Рам! Харе Кришна! Боже всемогущий, на все воля твоя, на все воля твоя… Ты всего охранитель, ты всего повелитель… И что же дальше?

— Видишь, говорят, что, даже раненный, Бахадур продолжал бежать… А еще говорят, будто не солдат стрелял, а сам раджа. Но как бы там ни было, одно ясно — в него стреляли и прострелили ногу. Похоже, будто действительно он некоторое время бежал с простреленной ногой… А тут на тропинку выскочил дикий кабан — загонщики гнали его в сторону помоста раджи. Кабан, видно, мчался так, что раненый Бахадур не успел увернуться — кабан сбил его с ног и пропорол ему живот и грудь, до плеча рана.

— Боже, милосердный боже! Мать Дурга[52], храни моего сыночка, оборони мою семью… Что же будет?!

— Теперь он в больнице. Я сделал все возможное… Может, выживет… Хотя, я думаю, будет лучше, если он умрет…

— Боже мой, ну как у тебя язык поворачивается говорить такие грешные слова?!

— Раджа распорядился выселить из дому обеих жен Бахадура и взял их к себе.

— Не может быть! Ты… ты правду говоришь?!

Отец промолчал.

Потом заговорила мама:

— Но ведь это же произвол. Дикость какая-то.

Отец опять ничего не ответил.

— Каменное сердце и то разорваться от этого может. Неслыханное самодурство.

Мама нежно прижала меня к себе и долго тихонько плакала.

Отец думал, что Бахадур не выживет, но Бахадур словно зарок дал остаться в живых. Первую неделю он был между жизнью и смертью. Сознание лишь изредка возвращалось к нему, а когда он ненадолго приходил в себя, то начинал кричать по-звериному от нестерпимой боли. Тогда отец делал ему укол, и он снова погружался в небытие.

История с Бахадуром быстро облетела всю округу. Каждый день в больницу приходили мусульмане, одетые в драные домотканые рубахи и грязные штаны, накинув на плечи грубые, толстые шерстяные одеяла, — приходили справляться о здоровье Бахадура. Кто приносил для него молоко, кто фрукты, кто приходил с пустыми руками, но с молитвами о его выздоровлении. Сначала являлось в день человек по десять, потом по двадцать, потом по пятьдесят, и число это все росло и росло. Крестьяне стояли молча. Никто ничего не говорил… Однако все знали, что в каждом доме каждый день молят бога о спасении Бахадура.

Прошла еще неделя, но состояние Бахадура не улучшилось. Потом наступил кризис, и наконец стало ясно: Бахадур будет жить. Он стал понемногу есть, начал разговаривать с отцом. Первый вопрос, который он задал, был о Гульнар и Лейле. Отец, зная, как он любит своих жен, понимал, что он спросит о них, едва придет в сознание, поэтому отец подготовился к беседе:

— Когда бедная Гульнар узнала, что произошло, с ней случился сердечный припадок. Она до сих пор в постели. Я не разрешаю ей вставать, а Лейле поручил за ней ухаживать. Ты же не хочешь, чтоб я позвал сюда совсем больную женщину?

— Конечно, нет, доктор. Но ведь Гульнар поправится?

— А как же. Обязательно… Я за ней наблюдаю. А тебе нужен покой. Тебе пока нельзя разговаривать. Ты должен бороться за жизнь.

Лицо Бахадура будто окаменело. Он закрыл глаза и тихо проговорил:

— До последнего вздоха буду бороться.

Временами его одолевала подозрительность, и тогда он смотрел на моего отца как на убийцу. Когда отец приближался к нему с ланцетом или со шприцем или забирал его на перевязку в операционную, в глазах Бахадура мелькало недоверие. Он, наверное, вспоминал все, что наговорил отцу в тот день, когда они подрались, и эти воспоминания не давали ему покоя. Он начинал пристально и подозрительно следить за каждым движением отца.

Бахадура каждый день возили в операционную, и каждый день он представлял себя покойником. Отец понимал состояние Бахадура, понимал, но молчал.

Прошло больше месяца.

Однажды отец вернулся из больницы сильно расстроенный. Отказывался от еды, даже мыться не захотел, — заявил, что у него болит голова, и лег в постель. Мама сразу поняла: что-то неладно. Она несколько раз спросила, не передумал ли отец и не будет ли он ужинать, а потом замолчала. Никто не проронил ни слова, пока не пришло время ложиться спать. Часы пробили одиннадцать. Послышался голос отца:

— Ты уже спишь?

— Нет еще.

— А малыш?

— Давным-давно заснул.

Отец помолчал будто в нерешительности. Потом сказал:

— Сегодня заходил ко мне ходжа Алауддин.

— Что говорил?

— Да он, собственно, пришел по поручению раджи…

— А что раджа?

— Раджа приказал передать, что Бахадур должен умереть.

Мама вздрогнула, как от удара. Я почувствовал, как гулко забилось мое сердце, и зажал себе рот ладонью, чтоб не вскрикнуть.

Мама не проронила ни слова. После долгого молчания отец опять заговорил:

— Ходжа Алауддин передал так: есть основания думать, что, если Бахадура посадить в тюрьму или пристрелить, может начаться бунт. Поэтому скажи господину доктору, чтобы он перерезал ему вену.

У мамы перехватило дыхание.

— Ходжа Алауддин сказал, что Бахадуру лучше умереть естественной смертью. Тогда это не вызовет шума. Одно легкое движение скальпеля — и не артерия, так вена… Кто что потом докажет?

— Но ведь ты врач. Твой долг возвращать жизнь, а не отнимать ее.

— Я главный врач княжества. Я принят при дворе раджи. Мне дали большой дом. С садом. Десять акров земли. Двух садовников. Пять человек прислуги. Уважение. Положение в обществе. Достаточно высокое положение. Одно движение скальпеля — и все останется без перемен. Вот так.

Сдавленным голосом мама спросила:

— Что ты ответил?

— Попросил месяц сроку.

Мама дрожала всем телом, будто ей стало холодно под теплым одеялом или будто ее била лихорадка. Потом она резко встала. Ни слова не сказав отцу, она вышла из спальни, открыла запертую дверь молельни и прошла туда, бормоча на ходу мантру.

Я забыл обо всем на свете и, зная, что мама простерлась сейчас на полу в молитве, горько заплакал.

Вдруг я очутился в объятиях отца, но когда он стал целовать меня, успокаивая, я почувствовал, что и у него лицо мокрое от слез.

До истечения срока оставался один день. Когда отец вошел в палату Бахадура, чтобы перевязать его, он застал там смотрителя и двух санитаров. Но в этот день, прежде чем приступить к перевязке, отец выслал всех из палаты. Он запер дверь и начал снимать бинты. Многие из ран Бахадура уже подживали. Тщательно обработав раны, отец взял в руки скальпель и позвал:

— Бахадур.

— Да?

— Тебе известно, где Гульнар и Лейла?

Бахадур опустил голову и долго молчал. Отец сказал:

— Я обманул тебя.

— Знаю.

— Как ты узнал? Кто тебе сказал?

Отец был поражен, — он строго запретил персоналу больницы рассказывать об этом Бахадуру.

— Кто тебе сказал?

— Никто не говорил, — медленно ответил Бахадур. — Но я знаю.

— Но ты еще, наверное, не знаешь, что раджа приказал прикончить тебя в больнице?

— Нет!

Бахадур сел в кровати, от слабости придерживаясь обеими руками за ее края.

— Это приказ раджи… Сегодня последний день твоей жизни.

Не сводя глаз со скальпеля в докторской руке, Бахадур проговорил:

— Вы не можете это сделать…

Теперь на скальпель смотрели оба.

— Ходить можешь? — тихо спросил отец.

— Не знаю, доктор.

— Брюшная полость почти зажила, правая нога тоже. С левой хуже… И рваная рана левого предплечья… Можешь ходить, Бахадур?

— Я не знаю, доктор! Я совсем обессилел от того, что вы мне сейчас сказали.

— Это твоя последняя возможность, — сегодня ночью ни один человек не войдет в твою палату. Я скажу, что дал тебе снотворное и ты проспишь до утра. Дежурного санитара я под каким-нибудь предлогом вызову к себе домой. Если ты сумеешь выбраться из больницы и добраться до западной стены сада, тебя там будут ждать с конем.

Глаза Бахадура наполнились слезами. Он схватил отца за руку.

— Доктор! — бормотал он. — Доктор, что вы говорите?

— Надо положить конец подобной власти. Сегодня между индусами и мусульманами существует такая же вражда, как между нами в тот день, когда мы подрались. Но я и сегодня повторяю: ни один индус не имеет права угнетать мусульман, как ни один мусульманин не имеет права угнетать индусов. Ни один человек не имеет права угнетать другого. Наши отцы учили нас уважать человека. Ты вправе любыми средствами бороться с произволом, жертвой которого ты стал.

Отец спрятал скальпель и с поклоном тихо вышел из палаты Бахадура.

Наутро я позавтракал и, взяв английский букварь, пошел в сад.

— Пойду под алычовое дерево учить урок, — сказал я маме.

Отец уже целый месяц учил меня читать по-английски. Разговорному языку меня давно научили: отец спрашивал меня о чем-нибудь по-английски, а я должен был отвечать. Когда к нам в гости приходили чиновники, то в числе прочего гостей развлекали моими познаниями в английском. Услышав, как я говорю, гости ахали, а я от смущения засовывал палец в рот.

Но, выучившись бойко болтать по-английски, я тем не менее не мог прочитать ни слова. И вот месяц назад отец принес мне красивую книжку. На каждой странице были цветные картинки, подписи под которыми я должен был читать.

— Только чтобы ты под этим алычовым деревом и сидел. Смотри, никуда не уходи!

И мама пригрозила мне пальцем. Я успокоил ее:

— Нет, мама! Никуда не уйду, буду сидеть и учить урок. У меня были свои причины сидеть под этим деревом.

Алычи в нашем саду было много, даже японская алыча росла. Но на этом дереве плоды были самые крупные, самые сладкие, а поспев, становились самыми красными. Правда, поспевали они гораздо позднее, чем на других деревьях, но зато ими можно было лакомиться, когда алыча уже сходила. Сейчас наступило время листопада. Листья чинар стали совсем багровыми.

В книжке мне больше всего нравилась одна картинка. На ней было нарисовано гнездо какой-то птички, а в нем три маленьких яичка — белоснежные, в голубую крапинку. Точно такие же яички в крапинку я нашел в гнезде на алычовом дереве. Увидев это гнездо, я вздрогнул от счастья. Достал одно яичко, положил его на ладонь, — до чего ж оно было красивое! Мне пришло в голову, что его можно спрятать в карман, но я вовремя вспомнил о маме. Она однажды поймала меня, когда я воровал из гнезда соловьиные яйца, и сильно напугала.

— Кто крадет птичьи яйца — на свой дом навлекает беду! — сказала она. — Птицы с криками летают и жалуются, а бог их слышит и наказывает обидчика. Может так случиться, что ты заблудишься и не найдешь дорогу домой, или потеряешься в дремучем лесу и не будешь знать, как выйти из него, или схватит тебя орел и унесет в далекие страны…

Мама сочинила целую сказку, чтоб запугать меня хорошенько. И действительно, я и думать забыл о том, чтоб лазить по птичьим гнездам и разорять их. Но иной раз соблазн был велик, и я, подобравшись к гнезду, раздвигал ветки и долго его разглядывал…

А эти яички были так красивы — я в жизни ничего подобного не видел! Нежные, в голубую крапинку… Так и хотелось побыстрее сунуть их в карман. Но страшная мамина сказка крепко засела в памяти. Я долго упоенно любовался ими, а потом побежал к дереву.

Под деревом я застал Тарон, — она явилась туда раньше и ждала меня, держа в руках кукольную чашку.

— А в ней что? — спросил я.

— Сладкий рис. Тебе, — ответила Тарон.

— У вас сегодня сладкий рис варили?

— Ага.

— Сегодня разве праздник?

— Нет. Просто пришла мама Мухаммада к моей маме и принесла рис и сахар. Свари, говорит, и ешьте. Сегодня наш Бахадур убежал из больницы.

— Бахадур сбежал из больницы?! Почему?

— А я откуда знаю? Ты должен знать. Ты докторов сын, не я же!

— Ничего я не знаю…

Я даже расстроился.

— Мне никто ничего не рассказал. Они мне никогда ничего не говорят.

— Сбежал. Вчера ночью. А сегодня по всей округе сладкий рис едят.

— Он сбежал, и поэтому сладкий рис готовят?

— Ага. Готовят сладкий рис и молятся, чтоб бог дал беглецу долгих лет жизни… Ешь!

— И ты тоже!

— Я уже наелась. Это я для тебя немножко у мамы стащила.

Я занялся рисом, который и вправду был очень сладкий. Пахло от него настоящим басмати[53], и каждая рисинка была как золотая. Тарон увидела, как я ем, и у нее тоже слюнки потекли. Она присоединилась ко мне. Вдвоем мы в минуту очистили чашку.

Тарон отерла губы и сказала:

— А теперь полезли на дерево. Яички посмотрим.

Раскачавшись на нижних ветках, мы, точно птицы, взлетели на сук. Со всех сторон нас укрывали густые ветви.

— Какие хорошенькие! — взвизгнула Тарон и непроизвольно потянулась к гнезду.

— Руками не трогай!

— Я только одно яичко на минутку возьму! Птица даже не узнает…

— Нельзя! Это английской птицы яички, — начал объяснять я. — Английские птицы все знают, и она узнает, что мы ее яйца воровали. Тогда бог так сделает, что мы забудем дорогу домой, и забредем в дремучий лес, и нас схватит огромный орел, и утащит в чужие страны, и там швырнет на землю.

— Ой! — ахнула Тарон. Она все-таки успела схватить яичко, а когда я подошел в рассказе к самому страшному, от испуга уронила его. Я потянулся, пытаясь поймать его на лету, но яйцо скользнуло в листву, упало на землю и разбилось.

Несколько минут мы молчали, в отчаянии глядя друг на друга. Что же теперь будет? Что будет? Притихшие и расстроенные, мы слезли с дерева, подобрали скорлупу разбитого яйца и долго смотрели на нее.

Тарон в страхе озиралась по сторонам, явно собираясь заплакать. Она ухватилась за мою руку и тоскливо спросила:

— Что же теперь будет?

Я начал храбриться, чтоб успокоить ее:

— Что будет, что будет! Придется все рассказать маме. Она позовет брахмана, брахман прочитает мантры. Взвесит меня семизернием. Потом мама поведет меня в храм, в гурдвару и на мазар… А там у меня друг есть, Джура…

— А мне что делать? — Тарон совсем пала духом. — Моя мама бедная. Не будет она меня семизернием взвешивать. Просто отлупит.

— Не отлупит. Я договорюсь с моим другом Джурой, и он завяжет у мазара узелок на твое имя. Твой грех тогда не в счет будет.

— Ладно!

Тарон сразу повеселела. Она засмеялась и потянула меня за руку.

— Не будем сегодня в саду играть! — предложила она. — Пошли в чинаровую рощу. Наделаем корабликов из чинаровых листков и будем их на речке пускать!

Мы пускали кораблики, когда к нам, запыхавшись, подбежал Хамид — один из наших слуг.

— А ну иди домой! — крикнул Хамид. — Иди, мама зовет!

— Ты не уходи, — сказал я Тарон. — Делай пока кораблики, а я сейчас вернусь.

Тарон наморщила нос:

— Только приходи скорей.

— Мигом!

Я вприпрыжку побежал впереди Хамида, потом не выдержал и помчался со всех ног.

Отец с матерью были на веранде в окружении всей прислуги. Мама выглядела растерянной, слуги стояли понурившись. Подбежав ближе, я увидел, что мать плачет, утирая слезы концом покрывала, а отец взволнованно шагает взад и вперед.

Выяснилось, что раджа винит моего отца в побеге Бахадура и отдал приказ о выдворении доктора за пределы княжества в двадцать четыре часа. Около вьюков стояли, переминаясь с ноги на ногу, бледные и удрученные носильщики, чуть поодаль — посыльный от раджи с княжеским указом в руках, а рядом с ним — ходжа Алауддин. Потупившись, он говорил отцу:

— Его высочество раджа чрезвычайно разгневан. Он требовал вашей казни, но мне удалось его разубедить. Затем он предложил, вымазав вам лицо черным, возить вас по базару на осле, после чего бросить в пруд. Я отговорил его и от этой мысли. Стоило немалых усилий убедить его высочество выслать вас из княжества. Я употребил все мое влияние. Вам известно, что я остаюсь при дворе в одиночестве всякий раз, когда выступаю в защиту законности. Все остальные лишь льстиво поддакивают его высочеству…

— Вы поборник справедливости, — спокойно сказал мой отец каким-то ледяным тоном. — Он повернулся к маме и объяснил: — Надо укладывать вещи.

Вся в слезах, мама прошла в комнаты и позвала слуг.

— Его высочество указал, — продолжал ходжа Алауддин, — чтоб с сегодняшнего дня прислуга больше не служила вам. Иначе слуги тоже будут изгнаны.

— Хамид, Бегиман, Амарик Сингх, Датта! — звала мама из комнат.

Слуги молча стояли с опущенными головами. Никто из них не двинулся с места.

Отец с ненавистью посмотрел на ходжу Алауддина:

— Не беспокойтесь. Мы сами уложимся. Я прошу вас только об одной любезности — пришлите грузчиков за багажом и прикажите, чтоб за моей женой и ребенком прислали паланкин с носильщиком.

Ходжа Алауддин церемонно поклонился:

— Я ваш слуга, господин доктор! Вы дважды спасли мне жизнь — теперь можете башмаки себе шить из моей кожи! Что поделаешь? Надо мной довлеет высочайший указ, иначе не появился бы я перед вами носителем дурных вестей. Только волей его высочества я оказался здесь. Не извольте тревожиться, через полчаса у вашего почтенного дома будут и грузчики, и паланкин.

Ходжа Алауддин взглядом дал понять посыльному раджи, что им пора уходить.

Мама начала укладываться. Отец пошел помогать ей.

— Не нужно все укладывать, — сказал отец. — Возьмем только самое необходимое и ценное. Граница княжества в пятнадцати милях, а мы должны через двадцать четыре часа быть по другую ее сторону.

Мама не отвечала, она плакала и собирала вещи. Я все еще стоял в оцепенении. И тут, вспомнив о гнезде, я вскрикнул.

— Что с тобой, сынок? — участливо спросил отец.

— Это я во всем виноват! Я украл яйцо английской птички, и поэтому в нашем доме беда. Но, папа, я не собирался разорять гнездо, когда полез на дерево. Мы с Тарон просто смотрели на яички, взяли в руки и смотрели, а яйцо выскользнуло и упало на землю.

Захлебываясь слезами, я торопился рассказать отцу все, что произошло. Мама на минуту оторвалась от своей работы и, подойдя ко мне, взяла меня за руку.

— Да нет, маленький! — сказала мама. — Ты здесь вовсе не виноват. Это судьба. Плоды нашей кармы[54].

Внезапно отец вспылил:

— Так я что, должен был его зарезать? Плоды кармы, плоды кармы! Если тебе нужен святоша, который только об этом и думает, зачем тогда выходила замуж за врача! Вышла бы за палача, который по знаку раджи головы рубит!

Мама испугалась:

— Разве я тебя упрекаю? Я просто успокоила сына…

Мама теснее прижала меня к себе, и мы заплакали вместе. Рассерженный отец быстро вышел из комнаты.

Мама упаковала все, что мы должны были взять с собой, а грузчики не появлялись. Мы прождали часа два. Потом пришел человек от ходжи Алауддина и заявил, что нигде не смог найти грузчиков и свободного паланкина. Сообщив нам это известие, человек удалился с такой поспешностью, будто за ним гнались волки. С его уходом исчезла и вся прислуга. Дом опустел.

— Ну ладно! — решился отец. — Оставим багаж здесь. Придется идти так.

Отец поднял меня на руки и посмотрел на маму, взглядом приглашая ее покинуть дом.

Мужчина связан с жизнью многими нитями. У него есть друзья. У него есть работа. У женщины есть только ее дом. Мама растерянно смотрела на отца. Потом она сказала:

— Если вот сейчас ты пойдешь к радже и припадешь к его ногам, он, может быть, простит тебя…

— Пошли! — бросил отец.

Мама обвела взглядом стены своего дома. Ее дом — ее жизнь. Она его украшала. Здесь была ее молельня. Здесь была ее уютная кухня. Здесь была комната, в которой она родила меня. В этом доме были ее диваны, ее кровати, ее шкафы, ее зеркала, ее занавески, ее настольные лампы. Каждый кирпич этого дома был освящен ее любовью, ее преданностью, ее домовитостью. Трудно женщине расстаться со всем этим.

Прощаясь со своим домом, мама плакала так горько, словно оплакивала близкого человека.

Отец молчал. Взяв меня на руки, он медленно вышел из комнаты. Прошел на веранду. Сошел по ступенькам в сад. Миновал сад и вышел на улицу, которая вела к реке. Мама выбежала из дому как безумная и заторопилась за нами. Ее сари путалось между ног, и она поминутно роняла свой чемоданчик. Отец остановился, посмотрел на мать и продолжал свой путь. Мама с плачем шла за нами.

Улица была безлюдна. Обычно в это время дня она полна прохожих, но сегодня не видно было ни души. Под большим деревом на углу стоял пастух с коровами и буйволицами, но, завидев нас, направился в поле. Мы спустились по склону на нижнюю дорогу и увидели человека, гнавшего перед собой трех ослов. Отец спросил:

— Не довезешь нас до границы?

— Отчего ж не довезти, господин! — беззаботно ответил тот.

Потом он всмотрелся в лицо отца и сразу изменил тон.

— Нет, господин, — испуганно забормотал он. — Нет! Ослов моих… уже наняты эти ослики… И через реку я переправиться не могу… Я только на этой стороне…

Он поспешно взобрался на осла и затрусил по дороге.

По берегу тянулись рисовые поля, а чуть поодаль, на пригорке, стояло несколько крестьянских домов. Приблизившись к ним, мы увидели, что крестьяне запирают двери. Немощеная узкая улочка была пустынной. Один-два человека, не успевших, видимо, спрятаться, отворачивались от нас.

Когда мы проходили мимо, кое-кто все же кланялся отцу, но никто не решался произнести ни слова. Люди молчали, потому что их время еще не настало. Пока они ничего не могли сделать.

Подойдя к реке, отец посадил меня на плечи, взял маму за руку, и мы стали переходить реку вброд. Стояла осень, и река сильно обмелела, но в ней оставались еще глубокие места, и течение было быстрым. К тому же дно в нашей речке было галечное, скользкое. Мама два раза падала в воду, поскользнувшись на гальке. Вся ее одежда промокла.

На другом берегу мама сразу ушла за большое дерево и, хорошенько отжав мокрую одежду, опять натянула ее на себя. Теперь мы быстрым шагом поднимались на холм, который назывался Кудрат-шах.

Я старался идти сам, а когда сильно уставал, отец брал меня на руки, потом меня брала мама, а потом я опять шел сам.

Когда мы взобрались на холм, солнце было в зените. Вся наша долина открывалась взгляду с этой высоты — красивые рисовые поля, ясная речка, что вилась между ними. Противоположный берег реки зарос персиками с прозрачной листвой, а за ними в глубине тенистых деревьев был наш дом. И сад. Там росли чинары, под которыми я оставил Тарон и наши кораблики. Тарон! Она ведь сидит под пылающими осенними чинарами и ждет меня! Я потянулся обеими руками к долине и заплакал.

— Мама! — рыдал я. — Отведи меня домой! Я хочу домой, мама!

Еле сдерживая слезы, мама повернулась к отцу. Отец обвел взглядом долину — будто всю ее в сердце спрятал — и сказал маме:

— Не время отдыхать. Уж полдень, а нам до вечера надо перейти границу. Еще целых десять миль идти.

Отец повернулся к той дороге, по которой нам предстояло идти. Дорога вела к Пир-Панджалу, где кончались владения раджи. Но теперь мы должны были идти все время в гору. Дорога была прямая и голая, впереди — ни рощицы, ни деревца. Все было залито горячим солнцем.

— Вставайте, вставайте, не время отдыхать! — заторопил нас отец.

Мама поднялась на ноги. Она с такой тоской глянула на ласковую долину, будто хотела унести ее с собой. Потом она перевела взгляд на отца и сердито спросила:

— А куда мы, собственно, идем? В том княжестве, где ты раньше работал, ты не поладил с английским резидентом, и тебя выгнали. В этом княжестве ты поссорился с раджей. С англичанами ты не в ладах, с раджами ты ссоришься. Так куда мы сейчас идем? Кто нам даст пристанище?

— Идем! — проворчал отец. — А не хочешь — тоже можешь оставаться у раджи во дворце. Ему всегда нужны женщины…

С этими словами отец отвернулся и зашагал в гору.

Мама распрямилась, с силой плюнула в сторону долины и, ни слова не говоря, потянула меня за руку.

Отец шел впереди, за ним, спотыкаясь о камни, шла мама, за ней с ревом плелся я.

— Мама, — ныл я не переставая. — Папа! Я домой хочу! Домой хочу…

Я ведь был тогда ребенком и не знал, что у того, кто идет дорогой правды, не бывает дома, не бывает пристанища, не бывает тени на пути. Он несет на себе груз своей решимости и оставляет позади чинары воспоминаний, которые пламенем поднимаются над землей, свидетельствуя об увиденном.

Перевод с урду М. Салганик.

Мулк Радж Ананд ЦЕНА БАНАНОВ Рассказ

В прошлом году, когда я странствовал по древним городам Индии, мне довелось много повидать и прекрасного, и уродливого, да и самому пережить немало такого, о чем надеюсь рассказать единственным доступным мне языком, языком отточенного карандаша, пастели и кисти художника. Но один особенно запомнившийся случай вынуждает меня взяться за перо, ибо тут простой зарисовки недостаточно. Попытаюсь описать этот случай, — быть может, он окажется и занимательным, и вместе с тем характерным для нравов нашей обширной страны.

Я ехал поездом из Фаизабада в Лакнау. Фаизабадом, как известно, назвали во времена Империи Великих Моголов древний город Айодхью, столицу царства махараджи Дашаратха, отца божественного Рамы, героя эпической поэмы «Рамаяна». Однако многие, вероятно, знают, что после того, как Рама с помощью обезьяньего полководца Ханумана и его полчищ мартышек, лемуров и горилл одержал блестящую и заслуженную победу над злым демоном Раваной, царем Цейлона, обезьянья армия обосновалась в Айодхье под покровительством великого Рамы. Правда, со временем потомки обезьяньего рода, как и потомки самого Рамы, разбрелись во все концы страны. Но многие из тех и других прошли через века, сохранив наследственные черты, и остались верны преданиям, идеалам и обычаям и даже буйным причудам древних предков. Следует отметить, что обезьяны сохранили свои природные свойства, и в том числе уменье предаваться веселью, в значительно большей мере, нежели люди. И сейчас можно наблюдать, как тысячи обезьян показывают всякие чудеса или фокусы, — смотря по тому, как вы предпочтете назвать их проделки, — почти с тем же проворством, которое помогло полководцу Хануману выполнить свою благородную миссию помощи Раме. Правда, в последующие века, с появлением все более высоко организованных армий и усовершенствованных видов оружия, боевое мастерство обезьян несколько упало вследствие отсутствия регулярной тренировки, и только дерзновенные планы Пентагона подготовить горилл и мартышек для участия в будущих войнах помогут им вновь обрести былую воинскую доблесть. Но зато обезьяны не потеряли способности к развлечению и проявляют и сейчас такое же удивительное инстинктивное умение найти повод для забавы или драки, как и в былые времена.

Придя на станцию Фаизабад за полчаса до отхода поезда, я присел на скамейку и стал наблюдать за стаей обезьян, резвящихся на ветвях деревьев и на платформе. Обезьяны-матери, нежно прижимая к себе детенышей, спускались время от времени на платформу, чтобы подобрать недоеденный плод манго или другие остатки пищи. Пожилые обезьяны сидели, с наслаждением почесываясь, — эту столь успокоительно действующую в полуденный зной привычку они, очевидно, переняли от одетых в дхоти городских купцов. Меньшая братия ловко примостилась на тонких ветвях тамариндовых деревьев и, полускрытая листвой, настороженно ждала, готовая мгновенно пуститься в погоню за любой жалкой добычей, которая показалась бы на фоне скудного пейзажа Уттар-Прадеша.

Станционный колокол возвестил о прибытии поезда, и пассажиры бросились к вагонам, занятые одной мыслью — как бы захватить место. По моим наблюдениям, в эволюции, проделанной нами от стадии четвероногого животного до двуногого, мы стали не только более неуклюжими, но и гораздо менее вежливыми в обхождении друг с другом. Если пассажирам третьего класса с тяжелыми тюками на головах еще простительно толкаться и тесниться в погоне за местами, то когда представители мелкой буржуазии с бранью и скрежетом зубовным дерутся за свободные места в комбинированном вагоне, на это просто омерзительно смотреть. Я на этот раз попал в разряд буржуазии благодаря тому, что имел возможность тратить деньги, полученные от выставки моих картин в Дели, и потому легко нашел оставленное для меня место в вагоне второго класса. Место было удобное, у окна, выходившего на платформу. Моими соседями по купе оказались два сикха и три индуса, по виду чиновники, в костюмах английского покроя. Все мы тотчас же принялись обмахиваться чем попало, пытаясь осушить обильный пот, вызванный зноем летнего утра. Жара в купе показалась мне невыносимой, и я вышел на платформу. Чиновники последовали моему примеру. В тени, отбрасываемой двумя деревьями, мы обрели поистине райское блаженство. Некоторое время я смотрел, как пассажиры третьего класса наполняют водой из колонки небольшие глиняные кувшины. Затем меня увлекла проделка ловкой мартышки, утащившей набедренную повязку набожного индуса, вздумавшего совершить омовение у колонки. Веселое оживление, вызванное этим происшествием, перешло в бурный хохот, когда в ответ на смиренные мольбы индуса обезьяна с дерева великодушно швырнула набедренную повязку к его ногам. Можно было подумать, что начальник станции нарочно выдрессировал обезьян для поддержания порядка на платформе.

Пока все это происходило, мое внимание привлек к себе некий господин, сетх[55] с виду, в белом муслиновом дхоти, изящной куртке, какие носят в Лакнау, и расшитой шапке. Он подошел к моему купе второго класса и стал рассматривать белую карточку, на которой указывается, для кого оставлено место. Увидев свое имя, он повернулся и жестом позвал кули, который нес за ним его багаж — большой, окованный железом сундук, портплед, несколько корзинок и кувшин. Согнувшись под тяжестью поклажи, кули не мог видеть сетха. Тогда тот закричал: «Эй, иди сюда! Ты что, ослеп, что ли? Сюда!»

Кули не слышал, так как был еще далеко. Сетх заорал снова, с беспокойством размахивая руками:

— Да иди же скорее, поезд может тронуться!

— Иду, хузур[56], иду! — откликнулся кули, ускоряя шаг.

Но сетх уже не услышал этих успокаивающих слов, ибо в эту минуту произошло нечто взволновавшее его куда больше, нежели медлительность кули: то была ловкая выходка обезьяны, которая спрыгнула с крыши нашего вагона, сорвала великолепную расшитую шапку с головы пассажира и взобралась на дерево.

— О, о, отец отцов! Что ты сделал! — завопил сетх в полной растерянности. Его круглое, самодовольное лицо сразу взмокло от пота.

Тут подоспел кули с багажом и остановился, ожидая дальнейших приказаний. Но сетх подбежал к дереву и стал угрожать обезьяне кулаками и осыпать ее бранью. Однако чем больше он ругал обезьяну, тем выше она забиралась. Видно, это была та самая ловкая мартышка, которая сыграла шутку с индусом у колонки. Замешательство сетха еще усиливалось тем, что зрители не проявляли к нему ни малейшего сочувствия; они улыбались или даже громко смеялись, слушая его угрозы и проклятия.

— Поглядите, люди! — взывал сетх, простирая руки к толпе, и выражение его украшенного очками лица было самое жалобное. Он полагал, что потеря головного убора, этого символа человеческого достоинства в Индии, вызовет чувство сострадания, найдет отклик в сердце каждого.

Но люди просто отворачивались от него или стояли с застывшими, каменными лицами.

А кули еще подлил масла в огонь, закричав:

— Сетх-джи, куда? Куда сложить багаж?

Я показал кули, где место сетха, так как знал уже, что оно в нашем купе, и помог ему разместить багаж.

Выйдя снова на платформу, я увидел, как к сетху подошел продавец фруктов, толкая перед собой маленькую тележку, и вызвался выручить его шапку.

Но это великодушное предложение, казалось, даже не обрадовало пострадавшего.

Продавец подошел к дереву и, взяв в правую руку пару бананов, стал ими помахивать перед обезьяной, в то же время приготовившись левой рукой схватить шапку.

Обезьяна заколебалась; ее соблазняли бананы, но под деревом собралось слишком много людей, — все они смеялись, разговаривали, подавали свои советы, и мартышка, вероятно, не решалась спускаться вниз, опасаясь наказания.

— Ну, ну, иди сюда, — уговаривал продавец обезьяну, поднимая бананы все выше, к ветке, на которой она сидела.

Обезьяна, словно послушавшись, осторожно спустилась на ветку, свисавшую почти на уровне вытянутой правой руки продавца. Вся платформа замерла, и люди, до этого смеявшиеся, перебрасывавшиеся шутками, затаив дыхание ждали невозможного.

И невозможное случилось.

Продавец продолжал помахивать бананами, сопровождая свои движения ласковым, воркующим призывом — эйо, эйо! — и обезьяна, поглядев во все стороны, пошла на сделку, — взяла правой рукой бананы и выпустила из левой великолепную, правда слегка помятую вышитую шапку.

— Да! Вот это здорово! Да будет моя жизнь жертвой за твою! — раздались возгласы в толпе.

А владелец шапки, которого мартышка столь неожиданно лишила знака его достоинства, грубо протянул к продавцу фруктов руку за своей собственностью. Глаза его при этом были опущены вниз, ибо сетх, видно, чувствовал себя весьма неловко оттого, что жестокая судьба сделала его жертвой неуместной шутки обезьяны. Он торопился водворить свой головной убор на место и укрыться в купе.

Продавец фруктов подошел, смиренно подал шапку сетху и сказал:

— Эти негодницы голодны. Оттого и беспокоят пассажиров. Обезьяне просто хотелось бананов…

— Ладно, — угрюмо сказал сетх и повернулся к вагону.

— Уважаемый сетх, пожалуйста, уплатите мне две аны за бананы, которые мне пришлось отдать мартышке!

— Ах, ах! Какая наглость! Две аны, скажите пожалуйста! За что?.. — Сетх выкрикивал каждое слово со смешанным чувством злости от только что испытанного унижения и отвращения к продавцу фруктов.

— Но, уважаемый сетх, — запротестовал продавец.

— Иди, иди, оставь меня в покое! Занимайся своим делом, — шипел сетх, брызгая слюной, и отвратительная уродливая гримаса перекосила его лицо.

— Надо бы еще прибавить ану за услугу, сетх-джи, — сказал я ему прямо.

— О сахиб[57], вы не знаете этих негодяев! Они в сговоре с обезьянами! Бананы стоят по пайсе за пару! Подумать только! Запрашивать целую ану за один банан!

Эта мелкая расчетливость показалась мне столь возмутительной, что я просто потерял дар речи от негодования.

Тем временем поезд тронулся. Продавец фруктов сначала бежал рядом, потом вскочил на подножку и припал к окну, то умоляя сетха, то угрожая ему. Но купец отвернулся, глядя в противоположное окно, на товарный поезд, проходивший мимо.

Когда поезд миновал платформу, отчаявшийся продавец соскочил с подножки, предварительно осыпав сетха отборной руганью.

Только после того как Фаизабад остался далеко позади, купец повернулся к нам лицом и принялся проверять свой багаж. Я пытался пристыдить его взглядом, как только мне удавалось встретиться с ним глазами. Но купец — отчасти из трусости, отчасти догадываясь о моем враждебном отношении к нему, избегал смотреть в мою сторону.

Гнев кипел в моей груди, а сетх, казалось, остыл и принял небрежно-равнодушный вид. Я чувствовал, что все пассажиры на стороне бедного продавца; забавное происшествие оставило после себя чувство раздражения против купца, — судя по чистой одежде, это был человек состоятельный, и тем не менее он подло поступил с великодушным продавцом фруктов.

Единственно, чем я мог отомстить этому низкому человеку, — нарисовать на него карикатуру. Я изобразил его в тот момент, когда он, стоя под деревом, умолял обезьяну вернуть ему шапку. Затем я показал карикатуру другим пассажирам. Чиновники заулыбались, а сикхи начали громко смеяться, всем хотелось показать карикатуру сетху, чтобы пристыдить его. Но я удержал их. Думаю, он догадался, что мы смеялись именно над ним.

Перевод с английского С. Кругерской.

Ахилян ЗАОЧНАЯ ЛЮБОВЬ Рассказ

— Алло! Это тируччурский узел связи?

— Слушаю.

— Алло! Примите заказ из Бангалура.

— Вы что, не знаете, говорить «алло» запрещено?

— Почему?

— Запрещено, и точка.

— Как же прикажете говорить?

— Как угодно — сар[58], или господин.

— Вот еще. Откуда мне знать, кто у вас там — господин или госпожа. У меня ведь тут не видеотелефон.

— Чтобы отличить мужской голос от женского, не надо иметь видеотелефона, достаточно иметь хороший слух.

— Не волнуйтесь, с плохим слухом в телефонисты не берут.

— Что ж вы не можете отличить, с кем говорите — с мужчиной или женщиной?

— Есть сколько угодно женщин с мужскими голосами и мужчин — с женскими.

— Тогда кто же вы — дама или господин?

— А вы?

— Разве не ясно? Женщина не посоветует обращаться к себе «сар».

— Вы правы. А о моем голосе что вы можете сказать?

— Весьма миленький. Честное слово, впервые слышу такой нежный голос, ну прямо серебряный колокольчик.

— Ладно, хватит заливать. Выполните-ка сначала мой заказ. Тут у меня важный абонент.

— Какой же у вас номер?

— Четверка три…

— Вы уверены? Именно так?

— Да, да, и не рассуждайте.

— Что ж, соединяю. Пусть треплется.

— Сар, сар! Что вы наделали? Он ужасно сердится… Сар! Тируччур! Я вас спрашиваю! К кому вы там его подключили?

— Как вы и просили, четыре три. А что, разве не так?

— Не четыре три, четверка три раза. Поняли? Четыре, четыре, четыре…

— Вы же сами сказали: четверка три!

— Ну да, такой и был заказ: четверка три раза!

— При чем тут я? Сами не знают, что заказывают. Сказали бы, четыре сорок четыре, а не четверка три раза.

— Что же мне теперь делать? Он важная птица в нашем городе.

— Тоже мне птица! Номер толком назвать не может. И вы тоже хороши. Заказывают черт-те что, а потом расхлебывай за них.

— Никуда не денешься: влез в собачью шкуру, так и лай.

— Иные так себя и ведут — только и гавкают по телефону.

— Уж не меня ли вы имеете в виду, сар?

— Тю-тю-тю… Вы — пташка певчая, попугайчик сладкоголосый.

— Кому было сказано — хватит?! Давайте поскорей номер!

— Даю, даю. Скажите этой деревне, сейчас соединю.

— Можно подумать, у вас там столица!

— Не сердитесь, пташка. Бангалур — ваш родной город?

— Нет, я родом из-под Танджавура.

— У-у-у-у!

— Что вы сказали?

— Я говорю, мы с вами почти что земляки. Я-то сам из Кумбаконама. Забавно получается: оба мы с берегов одной реки, да только языки у нас разные, у вас — каннада, у меня — малаялам. Вы не обидитесь, если я кое о чем спрошу?

— Смотря что.

— У вас есть дети?

— Я сама еще ребенок для своих родителей.

— Извините, если что не так. Мне захотелось узнать о вас побольше. Видите ли, я сейчас совсем одинок, ни отца, ни матери, ни родных. Питаюсь где придется, обычно по столовкам, а заводить семью все как-то не решаюсь.

— Хи-хи-хи!

— Что вы смеетесь, амма?[59]

— Так просто.

— Ничего в этом смешного нет. Я — холостяк, вы не замужем…

— Предположим.

— Удивляюсь, куда смотрят ваши родители.

— Что же им делать? Если я выйду замуж, кто их прокормит?

— Тот, кто станет вашим мужем.

— Ищи дураков.

— Зачем же так сразу и называть будущего мужа дураком?

— Потому что он не просто дурак, а набитый дурак.

— Не говорите так. Нехорошо. Первая глупость — давать женщине образование. Вторая глупость — позволять ей работать.

— Ну, если уж на то пошло, есть еще бо́льшая глупость — жениться на ней.

— Что? Что?

— Ничего! Проехали! И вообще некогда мне с вами лясы точить.

— Алло! Бангалур? Тируччур на линии.

— Не вы ли, сар, учили меня вчера не аллёкать?

— Я самый. А сейчас я позвонил, чтобы еще раз услышать ваш голос.

— Какой вам нужен номер?

— Никакого. Я просто хочу…

— Просто, да не просто. У меня работы выше макушки.

— Скажем точнее, по самые ушки. Как у всей нашей телефонной братии.

— Вот еще выдумал шутки шутить! Мешают тут… всякие…

Дзинь, дзинь, дзинь… Тр-р-р-р-р… Дзи-и-и-и-нь!

— Амма! Бангалур! Алло! Почему вы швыряете трубку?

— Вот еще навязался на мою голову… Некогда мне с вами болтать!

— Вам очень неприятен мой звонок?

— А вы как думали? Чего вам, собственно, надо?

— Хочу потолковать с вами об одном важном деле.

— Давайте, только покороче!

— Вчера я совершил одну оплошность. Не узнал ваше имя.

— Ишь, чего захотели. Зачем оно вам?

— Мало ли зачем. У вас, видать, плохое настроение. Не хотите назваться, так я сам представлюсь. Меня зовут Раджан.

— Какая мне разница, раджа вы там или министр…

— У меня есть один приятель. Вчера я рассказал ему о вас.

— Никто вас не просил об этом.

— Послушайте. Вы мне нравитесь, он тоже нравится. Он как раз из тех, кого вы называете дураками. Просто набитый дурак!

— Ну и что?

— Ничего. Я вам говорю, что есть такой человек. Подумайте. Может быть, у вас есть какая-нибудь подруга?

— На работе?

— Он ищет как раз такую девушку — с образованием и чтобы работала. И хорошо бы, она жила с родителями. А после свадьбы он бы поселился у них в доме.

— Как вы стараетесь для своего дружка!

— Что поделаешь, амма… Вчера я говорил о вас…

— Ваш приятель, видимо, такой же, как и вы.

— Разумеется! Золотой человек!

— И зовут его Раджан?

— Угадали. А как ваше имя, амма?

— Если я скажу, вы передадите своему другу?

— В тот же миг.

— Меня зовут Раджам.

— Ну и ну! Вот так совпадение! Я — Раджан, вы — Раджам. А если я признаюсь, что этот друг и есть я сам?.. Если скажу, что ваш голос…

— Алло! Алло! Раджам! Мисс Раджам! Почему вы рассердились?

— Раджам!

— Раджан!

— Сегодня ровно три месяца, как мы знакомы. Так хочется отпраздновать эту дату! Подумать только, прошло уже три месяца с того дня, как я впервые услышал твой нежный голос. Благотворным дождем пролился он на мое иссохшее сердце. Отныне оно — цветущий сад, а ты в нем — поющая кукушечка, пташка моя милая, Раджам…

— Мистер Раджан! Прошу вас быть сдержаннее! Если такой слащавый монолог произнесет герой фильма, все зрители тотчас же покинут зал. Да еще потребуют вернуть деньги за билеты.

— Пусть покидают. Разве есть в этом мире что-нибудь прекраснее любви?

— Пища.

— Неужели для жаворонка пища важнее песни? Разве ласточки работают телефонистками?

— Вижу, вы совсем с ума спятили!

— То-то и оно. Чтобы отметить нашу дату, я велел принести сюда сладости. Хочешь халвы? А вот свежие лепешки, кофе. Раджам, позволь налить тебе чашечку по телефону. Выпьешь?

— Пока еще не изобрели такого телефона. Как только изобретут, передадите мне немного халвы, хорошо?

— Что там халва! Я сам понесусь к тебе по проводу.

— Тс-с-с… Я кладу трубку. Сюда идет наш старший. Нужен он тут, как медведь в молельной. До завтра.

— Раджам! Я больше так не могу! Слышать только твой голос…

— И за то скажите спасибо. Надо мной и так уже все смеются. Вы совсем не соображаете, когда можно звонить, а когда нет.

— Что же прикажешь делать?

— Стать поскорее зятем моего отца. Приезжайте к нам…

— . . .

— Что же вы молчите?

— Думаю. Пожалуй, будет лучше тебе сюда приехать. Видела бы ты, как у нас празднуется пурам![60] Стадо слонов, фейерверки. Залюбуешься — и про голод забудешь. И то слава богу! В наших столовках все равно ничего приличного нет.

— Бедняжка! И некому вас покормить хорошим обедом.

— Ты еще и вкусно готовишь?

— Это для вас важно?

— Еще бы! Такую дрянь приходится есть, что не знаю, как душа в теле держится. А уж твоя еда, наверное, сама во рту тает.

— У меня и в самом деле неплохо получается.

— Восьмое чудо света!

— Так когда же вы приедете?

— Лучше ты приезжай.

— Одна?

— А что такого? Никто тебя здесь не обидит.

— Одна — не могу.

— Тогда приезжай с отцом. Пусть он захватит с собой астрологический календарь. Здесь же и купим кое-что для свадьбы.

— Ах, Раджан! Какой вы милый! Теперь я вижу, что вы и в самом деле мечтаете о нашей свадьбе, пожалуй, даже больше, чем я.

— Сразу после свадьбы я возьму отпуск на три месяца. А после отпуска буду хлопотать о переводе в один город с тобой, чтобы нам всегда быть рядом.

— О, боже! Как я счастлива! Я чувствую, как плавится мое железное сердце. Мы не видели друг друга, даже не переписывались, а стали такими близкими… Раджан! Когда я думаю о вас и о нашей скорой свадьбе, счастью моему нет предела.

— Раджам… ш-ш-ш… Я слышу, идет мой шеф. Вот принесла нелегкая.

— Ну и плевать! Не могу я сейчас молчать! Чего вы так напугались?

— Он уже здесь. Кончаем разговор, Раджам.

— А я вот не желаю! Не думала, что вы такой трус. Он что, вас укусит, этот начальник?

— О-о-о-о! Раджам, не говори так. Он у нас ужасно строгий.

— А хоть бы и предок вашего шефа явился! Где же ваша гордость, сар? Сначала бегает за девушкой, умоляет подарить хоть взгляд, а стоит оглянуться — его уже и след простыл. Никакого достоинства у человека!

— Раджам! Значит, все решено: ты выезжаешь завтра почтовым. И утром в пятницу будешь здесь…

— Да.

— И мы наконец-то увидим друг друга?

— Да. Любовь заочная, а свадьба — срочная.

— Точно! Только как я тебя узнаю при встрече?

— Голубое жоржетовое сари, розовый шелковый жакет, цепочка на шее, букет жасмина и зонт в руке. Двадцати лет, смуглая… Рядом — отец… Что еще?

— Достаточно, достаточно.

— А вы?

— Шелковая рубашка, муслиновое вешти[61], пондишерийская[62] белая накидка, темные очки в золотой оправе, перстни, на ногах — сандалеты. Я буду стоять в конце платформы, с газетой в руке.

— Возраст, прическа?

— Приедешь — увидишь…

— Хорошо. Воображение мне рисует вас в облике поющего Кришны. Кстати, вы умеете петь? Ну-ка, спойте что-нибудь.

— Обычно просят петь женщин.

— Но не для того, чтобы слушать. Чтобы смотреть на них. Так ведь бывает на смотринах.

— Значит, петь тебе, птичка?

— Так и быть.

— Скорей же приезжай.

— Не волнуйтесь, прилечу, как на крыльях. Встречайте обязательно.

— Уже бегу!

— Ей-богу, вы ведете себя, как пятнадцатилетний мальчишка. Сколько же вам на самом деле? Двадцать пять уже есть?

— Раджан! Раджан! Ладно, приеду, тогда и поговорим!

— Почему ж ты меня обманула, Раджам? Это нехорошо!

— Что нехорошо? Никто вас не обманывал.

— Я тебя ждал, ждал. Два дня торчал на станции!

— Я и приезжала, как мы условились.

— Неправда! Не лги!

— Я говорю правду.

— Ложь!

— Вы даже смяли и отбросили газету, сняли очки и уставились прямо на меня. Неужели не помните? Я была в предпоследнем вагоне.

— Голубое сари, розовый жакет? Ничего похожего! И отца твоего не было рядом.

— Когда поезд еще только шел вдоль платформы, я успела вас разглядеть. И тотчас сменила одежду, а отцу велела отсесть. Тем же поездом, что и приехали, мы укатили обратно. Даже не вышли из вагона.

— Но почему?!!

— И вы еще спрашиваете? Да потому, что увидела вас, миленький!

— Что?

— А то! И морщинки ваши увидела! И плешку разглядела!

— Раджам!..

— Недолго длилась любовь заочная. Лишь взгляд один — умерла, худосочная.

Перевод с тамильского А. Ибрагимова.

Раджендар Сингх Беди «МИТХУН»[63] Рассказ

То ли базарная улица стала длиннее, то ли торговля пошла не так бойко, — размышлял Маган Лал Такле, сидя у порога своей антикварной лавки.

Казалось, там, на западе, где улица, поднимаясь, сливалась с небом и внезапно круто падала вниз, и был край света. Всего один прыжок… и ты уже в другом мире…

После целого дня поисков Магану попались всего две вещицы: флорентийская статуэтка и небольшая картина Джамини Рая. Статуэтку еще, может быть, и возьмет напрокат какой-нибудь взбалмошный продюсер, а вот Джамини Рая? Ну, да ничего, пока он припрячет картину, а там, глядишь, его внуки заработают на ней миллионы. Вот как сейчас на Западе. За какой-нибудь эскиз Леонардо да Винчи знатоки на аукционе сотни тысяч дают. От этой приятной мысли о тысячах и миллионах рупий перед глазами Магана Лала поплыли радужные круги, и он тотчас забыл, что ему уже больше сорока и что он, несмотря на изрядную лысину, все еще холост, поэтому о внуках пока и говорить не приходится.

Что еще мог делать Маган, как не торговать? Он был истинным индусом, которые, как известно, создали великую философию, но в душе остались торговцами. На словах они отвергают богатство, ибо оно всего лишь иллюзия, а на деле жаждут его всей душой. Кто, как не индусы, поклоняются деньгам? И сейчас, в праздник Дивали[64], они кладут под поднос со светильниками омытую молоком и окрашенную синдуром рупию, чтобы умилостивить богиню Лакшми. В праздник Душера[65] они украшают повозку с изображением богини гирляндами из белых цветов и идут в ее храм молиться. Однако за деньги они готовы продать великую богиню, как некогда продали Иосифа Прекрасного его братья.

Напротив антикварной лавки Магана была лавчонка Сираджа, агента фирмы по продаже электрических фонариков. Она пряталась за огороженным решеткой баньяновым деревом, которое эти мошенники-индусы поливают не как положено — неразбавленным молоком, а пополам с водой. Вот почему перед лавкой вечно стояла непросыхающая лужа грязи. Но мусульманин Сирадж, который после раздела страны остался в Индии, вынужден был мириться с обычаями презренных индусов, почитающих баньян священным деревом. А вот кто мог позволить себе не уважать индусскую святыню, так это бродячие дворняги, которые поминутно подбегали к дереву и непочтительно поливали его ствол. Но ведь это про баньян сказал всевышний: «И среди деревьев я буду баньяном». Конечно, в своем следующем рождении нечестивые собаки станут мусульманами, которым уготована та же участь, что постигла их единоверцев, погибших от рук чистых индусов во время резни 1947 года.

Сирадж вечно жевал инжир. Не по причине его дешевизны или своего голода. А только потому, что безмерно заботился о приумножении своей мужской силы. У этих обрезанных одна забота: есть, пить да похоть свою тешить. Точно бродяги, что носят свой дом на плечах, не знают они ни к чему привязанности. Легко бросают одно пристанище, спеша к другому. В Индии плачут о Пакистане, в Пакистане молят: «О мой пророк, позови меня в Медину». Маган Лал Такле часто думал: «Вот у мусульман Аллах сам живет в свое удовольствие и правоверным позволяет иметь по четыре жены… А нашему богу до нас дела нет. Сидит себе на небесах… А может, Сирадж, сам того не ведая, ищет путь к всевышнему, лишь возжигая курения и благовония? Такие берегут свою мужскую силу даже в объятиях женщины, не думая о том, каково приходится бедняжкам. Разве могут они достичь мокши[66], обрекая женщину на любовный голод, на муки неудовлетворенных желаний? Разве воздержание поможет им обрести бога? Да и кому нужно избавление от плотской любви? Мужчине? Женщине?..

Песчинка и раковина порознь не породят жемчужины. И только попав в раковину, песчинка станет бесценным перлом…

Спустилась ночь. И вместе с темнотой будто еще больше приблизился край земли. Закрылся магазин шелков Вилаяти Рама и дешевая харчевня Кашмири Бадшаха, где к вечеру раскупили даже дешевые закуски, — наверное, потому, что в эту вторую субботу месяца все работали и некогда было самим готовить еду. И только лавка Сираджа была открыта. Кто знает — почему? Возможно, фонарики нужны именно ночью? (Он и открывал свою лавку очень рано, едва начинал брезжить рассвет, так что это время еще можно было назвать ночью.)

Но, может быть, Сирадж просто поджидал своего дружка — Майкла, агента по туризму, чтобы вместе обдумать план поездки в Агру или Кхаджурахо, где можно немного подзаработать? Впрочем, Сирадж не гонялся за деньгами. Его гораздо больше привлекали западные туристки, изголодавшиеся по любовным утехам. В Индии они жаждали познать любовь с каким-нибудь здешним «Шахом Джаханом»[67] или обучиться любовным позам, высеченным в храмах Кхаджурахо.

Раздумья Магана прервал голос Сираджа:

— Хэлло, дарлинг!

Сирадж был почти неграмотным, но благодаря общению с туристами довольно хорошо говорил по-английски. Услышав его приветствие, Маган понял, что пришла Кирти[68]. Она и в самом деле была чем-то необыкновенной; небольшого роста, коренастая, с грубыми чертами угрюмого лица. Темнокожая Кирти носила сари густо-лилового цвета, и когда она входила в лавку Магана, ему казалось, будто перед ним появлялось живое воплощение тьмы. Девушка обычно приходила поздно вечером, словно прячась от людских взоров.

Сирадж, игриво насвистывая, стоял на пороге своей лавчонки, но Кирти, как всегда, проскользнула мимо, не удостоив его ни взглядом, ни словом.

Да и вообще, разве Кирти когда-нибудь с кем-нибудь разговаривала? Она и на вопросы-то отвечала безмолвно, лишь утвердительно или отрицательно качая головой.

Магана раздражало, что Сирадж, подсмеиваясь над ним, не раз язвительно спрашивал: «Уж не влюбился ли ты ненароком, дружок? Девушка молодая… Смотри, упорхнет от тебя голубка».

На самом же деле Кирти приходила к Магану потому, что была резчицей по дереву и приносила антиквару свои изделия на продажу. Жадный торговец всегда находил в них уйму недостатков. То он говорил, что тематика их устарела и они не пользуются спросом, то заявлял, что фигурки выполнены недостаточно умело. Тогда лицо Кирти мрачнело больше обычного. Однако все разглагольствования Магана имели одну-единственную цель: купить вещь, стоившую добрую сотню, за пять — десять рупий, а потом при случае продать втридорога.

Кирти не училась резьбе ни в какой художественной школе. Она выросла в семье мастера-резчика. Отец ее, Нарайан, вместе с такими прославленными мастерами, как Бхаваджи и Джамин Баргас, исколесил всю Индию в поисках древнего наследия своей страны. А его нужно было разыскивать в музеях Лондона и антикварных магазинах Нью-Йорка и Чикаго. Ежегодно из наших храмов пропадают сотни скульптур, чтобы появиться в антикварных лавках за тысячи километров от нашей страны.

Нарайан возвращался из этих поездок за утраченными шедеврами усталым и разочарованным и принимался создавать новые.

Кирти была равнодушна к работе отца, но между делом иногда брала инструмент и начинала помогать ему, выполняя наиболее простые операции. За работой Нарайан забывал о том, что вновь созданное куда менее ценно, нежели утерянное, и что стоимость последнего все возрастает. И не в два, не в четыре, а в сотни раз. А может быть, он и помнил об этом. Но Нарайан принадлежал к тем немногим чудакам, которые, хотя и признают необходимость денег, не в них видят смысл жизни. Он вырезал свои фигурки и тем с трудом зарабатывал семье на кусок хлеба, пока однажды не настал его час. Он поранил руку, вырезая фигурку кровожадной Джагдамбы[69]. Началось заражение крови. Его отправили в ближайшую казенную больницу, где он и скончался. «Умер как бездомный пес, — говорили люди, — такова уж, видно, была его судьба».

Создавая фигуры богинь, резчик Нарайан особенно долго, многие дни, а иногда и месяцы, вырезал груди и бедра. У маленьких фигурок груди были похожи на конусообразные волчки. А у больших, — с торсами, словно грубо отесанная скамья для кувшинов, — они напоминали огромные сосуды с молоком. Бедра у богинь были крутыми, как скулы слонихи, а ноги — точно два хобота.

Разве мог старый мастер, вырезавший фигуры великих богинь — самой богини войны Дурги — умереть обычной смертью, как вы или я?..

— Ну, что принесла? — спросил антиквар девушку.

Кирти развязала конец сари, вынула деревянную скульптуру и осторожно поставила ее перед Маганом на конторку, в яркое пятно света, отброшенного лампой, висевшей под потолком. Прежде чем взглянуть на работу, Маган подвинул Кирти полированный стул и спросил:

— Как мать себя чувствует?

Кирти не ответила. Лишь взглянула через дверной проем на улицу, туда, где она круто сбегала вниз. А когда снова повернулась к Магану, в глазах у нее блестели слезы.

Мать Кирти лежала в больнице, где совсем недавно умер отец девушки. У старушки был рак почки. После операции ей сделали наружный вывод и присоединили к нему пузырек для выделений. Однако искусственный проток засорился, и теперь нужны были деньги на повторную операцию. Если бы Кирти обо всем этом рассказала Магану, может быть, разговор повернулся бы по-иному. Но она молчала, и Маган, взглянув на ее работу, вспылил:

— Опять одно и то же! Опять этот Вишну с коброй над головой и Лакшми, растирающая ему ноги!.. Сколько раз я тебе говорил, что сейчас на такие вещи нет спроса!

Широко раскрытые глаза Кирти будто спрашивали: «Но что же еще я могу делать?»

— А то, на что сейчас есть спрос.

— А на что сейчас спрос? — еле слышно выдавила наконец Кирти. Она походила на канарейку, которая беззвучно раскрывает клюв.

— Ну, если ничего другого не можешь,; — запинаясь произнес Маган, — то вырезай фигурки Ганди или Неру. — И поспешно добавил, словно поправляя себя: — Или обнаженных женщин.

— Обнаженных?

— Да. Сейчас покупателю нравятся такие фигурки.

Кирти задумалась. Ей следовало бы устыдиться подобных слов. Но стыд слишком большая роскошь для нее. Мысли девушки занимало лишь одно: купит ли Маган ее изделия, заплатит за них или нет?

— Но… но я не умею, — произнесла она нерешительно.

— Пустяки! Твой отец делал такие десятками.

— Это были изображения богинь.

— Какая разница? Богиня — ведь тоже женщина. Сделай и ты такую же. Только, ради всего святого, не вешай ей на шею гирлянду, а на талию — шнур. Это-то и погубило твоего отца. Так почитать богинь и умереть, словно пес без роду, без племени!

Кирти заглянула себе в душу, и ее охватил ужас перед одной ей ведомой опасностью. И хотя девушка дрожала всем телом и едва могла стоять на ногах, она не села на предложенный ей стул, а лишь оперлась рукой о его спинку, застыв, словно прекрасное изваяние, но не божественного Нарайана[70], а земного.

В душе Магана Лала боролась твердая решимость с нерешительностью. Он не знал, что подобные же чувства обуревают и стоящую рядом Кирти. Во рту у нее пересохло. С трудом проглотив комок в горле, она прошептала:

— Я… у меня нет натурщицы.

— Натурщицы? — переспросил Маган. — Да ты только помани какую-нибудь молоденькую, хорошенькую девчонку деньгами, и она сразу согласится.

Хотя Кирти не произнесла ни слова, Маган явственно услышал: «Деньгами?»

— Без расходов не получишь больших доходов, не так ли? — пошутил он.

Угрюмое лицо Кирти стало еще сумрачнее. Жизнь не баловала девушку радостями. Глаза ее наполнились слезами. Бывают моменты, когда беззащитность женщины пробуждает в мужчине самые чистые помыслы и чувства. Маган с отцовской нежностью протянул к Кирти руки, чтобы обнять ее и сказать: «Не тревожься, дитя мое… Все образуется…»

Но Кирти отстранилась. Маган смутился и судорожно вздохнул. Дрожащими руками он взял с конторки принесенную Кирти фигурку и протянул ей:

— Возьми. Она мне не нужна.

Кирти молча глядела в пол. А потом вдруг подняла голову и сказала:

— В следующий раз принесу обнаженную. А пока возьмите эту.

— Ну что ж, только смотри не обмани. — Маган уже улыбался.

Кирти кивнула. Маган думал, что и она наконец улыбнется. Но лицо девушки стало еще унылее. Маган открыл конторку, достал оттуда старую замусоленную десятку и протянул ее Кирти.

— Вот, возьми.

— Всего десять рупий?!

— Хватит и этого. Я уже говорил тебе, что эта вещь мне не нужна. Больше я дать не могу.

— Но… — начала было Кирти и умолкла. Слова застряли у нее в горле. Да и без них все было ясно…

— Конечно, тут на лечение и на хлеб маловато… «Зато это заставит тебя подумать о том, что ждет бедняков, у которых от голода живот подводит…» — уже про себя сказал он. И, посмотрев на Кирти, добавил: — Ну, хватит. Принесешь, что я сказал, дам хорошие деньги.

Он прищелкнул пальцами и ободряюще подмигнул ей, как это делают бродячие музыканты, подбадривая танцовщицу.

Кирти вышла из лавки. Губы у нее дрожали, она тяжело дышала. Обычно, возвращаясь домой, девушка делала крюк мили в полторы, чтобы не встречаться с Сираджем. Но сегодня, словно назло всем, она смело пошла напрямик. Майкл, приятель Сираджа, уже явился к нему. Они ужинали, когда Кирти, не таясь, с гордо поднятой головой прошла мимо. Сирадж крикнул ей что-то, но Маган не расслышал что. В душе у Кирти все бушевало, однако она ничем не выдала своего волнения. Может быть, она принадлежала к числу тех несчастных, которые не решаются высказать все начистоту даже своему врагу, думая: «Вдруг судьба снова столкнет меня с ним?» А может быть, как всякой женщине, Кирти было лестно, что мужчина, пусть ей и безразличный, при встрече вздыхает, приложив руку к груди, или восторженно свистит ей вслед.

Сирадж, конечно же, ел что-то возбуждающее. Может быть, его дружок принес ему мясо? Они бы, наверное, пошли к Магану Лалу и рассказали ему о том, что слышали его разговор с Кирти. Но антиквар уже закрыл свою лавку. Запирая изнутри дверь, он случайно взглянул на принесенную Кирти деревянную скульптуру. Она показалась ему превосходной. Изящно и тщательно вырезанная священная кобра сверху была покрыта пятнышками краски. Изображение Вишну воплощало собой тот идеал мужской красоты, который каждая любящая женщина ищет в своем любимом. Лакшми же сидела у ног Вишну бесформенной грудой. Линии ее тела были расплывчаты. Может быть, Кирти просто не представляла себе, как выглядит богиня богатства? Ведь так просто было подчеркнуть всю соблазнительность женских форм в этой сидящей на полу фигуре. Когда женщина сидит, подняв руки, линии ее тела обрисованы особенно четко. Недаром в такой позе она кажется мужчине более соблазнительной.

Если вы думаете, что Кирти предпочла бога прекрасной богине потому, что сама была женщиной, то вы ошибаетесь. Во всем, что касается собственной красоты, женщина предельно эгоистична. Она влюблена в свою красоту и готова славить ее всегда. И только пресытившись самовосхвалением, она начинает прославлять себя устами мужчины.

Маган взял в руки изделие Кирти и складным ножом вырезал на нем «Столикий». Затем он прошел в каморку с земляным полом и закопал там скульптуру, предварительно вынув из ямки другую, давно купленную у девушки. Потом заровнял землю и полил ее водой, настоянной на плодах акации катеху[71]. Вынутая из земли и очищенная от грязи скульптура была покрыта крупными трещинами и выглядела так, будто ей не одна сотня лет. На следующий день он уже предлагал ее туристам, уверяя, что о таких фигурках упоминается еще в поэме Калидасы о династии Рагху.

— Царь Рагху, — рассказывал он, — основал город Таркуд, что в округе Кункан. Там и нашли эти изображения богини. Несколько таких фигурок находятся у Майсорского раджи Дарьяла, а несколько у меня.

Он продал работу Кирти за пятьсот пятьдесят рупий, заплатив ей всего пять.

Через неделю девушка принесла Магану фигурку обнаженной женщины. Как обычно, Кирти смущалась. Но ее мать была очень больна, да и сама она чувствовала себя плохо. У нее начиналось воспаление легких. Девушка кашляла, всякий раз поднося руку к горлу, обвязанному рваной тряпкой.

Она поставила скульптуру перед Маганом. На этот раз фигура была сделана не из дерева, а из камня. Кирти смотрела на Магана со смешанным чувством надежды и страха. Подчеркнутое недовольство было бы сегодня слишком явной ложью. Поэтому антиквар не только признался, что работа ему понравилась, но и похвалил за нее девушку. Он лишь выразил сожаление, что фигурка чересчур мала. Будь она в рост человека, она принесла бы большие барыши не только резчице, но и ему.

Он взял в руки высеченную Кирти лесную нимфу Якши. Кирти, конечно, не посмела изобразить женщину совсем голой, но одежда на ней была мокрой и плотно облегала тело. Работа была выполнена так мастерски, что казалось, с покрывала женщины еще капает вода. Прилипшая к телу ткань лишь подчеркивала линии груди и бедер.

Оторвав взгляд от скульптуры, Маган взглянул на Кирти, и его вдруг осенило:

— Ах!.. — вырвалось у него.

Кирти принялась стыдливо оправлять свое темно-лиловое сари. Но антиквар все понял: она высекла фигурку, глядя на себя, нагую, в зеркале и время от времени накидывая на тело мокрое покрывало. Так вот почему она кашляет! И все это было сделано не только ради денег. В каждой женщине живет страсть к самовыражению.

— Как мать? — спросил Маган притворно равнодушным тоном.

Кирти вспыхнула и закашлялась. Она долго не могла побороть приступ кашля. Маган почувствовал беспокойство и стыд. Но, помолчав, задал вопрос, который не следовало бы задавать:

— Ну как? Нашла себе натурщицу?

Кирти потупилась, а потом стала смотреть через дверь в ту сторону, где улица, коснувшись неба, внезапно падала вниз.

Магану было жалко девушку, хотелось приободрить ее, заплатить столько, сколько она заслуживает. Ведь она, наверное, ждала этого. Правда, он опасался, как бы после она не вышла у него из повиновения. Про себя он уже решил, что даст Кирти сто рупий. Конечно, операция и все прочее обойдется дешевле, но он все же даст сто. Однако в душе у него гнездилась тревога, как бы Кирти не потребовала больше.

— Сколько же заплатить тебе? — спросил он безразличным тоном.

— Меньше пятидесяти я не возьму.

— Пятидесяти?

— Да, ни пайсы[72] меньше.

Маган неспешно подошел к конторке, достал из нее сорок рупий и протянул Кирти.

— Ладно, пусть будет так, — сказал он. — Только сейчас у меня больше нет. Десять получишь потом.

— Хорошо, — ответила Кирти, забирая деньги. Она уже собралась идти, но Маган остановил ее.

— Послушай…

Кирти остановилась и с надеждой взглянула Магану в глаза.

Но когда антиквар спросил: «Ну, как, тебе хватит этих денег, чтобы продолжать работу?» — на лице у нее появилось привычное выражение угрюмого разочарования. Она молча кивнула головой, а затем махнула рукой, словно говоря: «А что делать?»

— Маме необходима операция, — произнесла она, — а на это нужно столько денег! Я думаю… — Она запнулась. — Я думаю, чем скорее она умрет, тем лучше, — наконец прошептала девушка, опустив голову и водя по земле большим пальцем ноги. — Уж лучше смерть, чем такие страдания, — с отчаянием произнесла она.

Когда Маган взглянул на девушку, ему показалось, будто она в один миг стала вдвое старше.

— Хочешь, я дам тебе совет, — сказал Маган, подходя к Кирти. — Вырежи скульптуру «Митхун», и я оплачу все расходы по операции.

— «Митхун»? — повторила Кирти, вздрогнув.

— Да, а что? На нее большой спрос. Туристы прямо с ума сходят.

— Но…

— Я понимаю, — сказал Маган, наклоняя голову. — Сама ты еще не знаешь, что это такое. Съезди разок в Кхаджурахо, посмотри… Я дам тебе на поездку деньги.

— Ты? — спросила Кирти, с отвращением глядя на него. — Ты же говорил, что у тебя нет больше денег, — добавила она, чуть помолчав.

— Действительно, нет, — нашелся Маган. — Но я отложил на аренду помещения.

Он хотел достать деньги, но Кирти презрительно отказалась и вышла из лавки.

Оставшись один, Маган внимательно рассмотрел «Якши». Потом взял небольшой молоточек и отбил у нее нос, пальцы на ногах, а на покрывало и голову нанес несколько легких царапин. Он перевязал фигурку бечевкой и опустил ее сначала в соляную кислоту, а затем в воду. То, что антиквар вынул из воды, лишь смутно напоминало высеченную девушкой «Якши». На теле нимфы зияли темные выбоины. Теперь за нее дадут не меньше тысячи рупий.

И вот наконец наступил день, когда Кирти привезла Магану скульптуру «Митхун». Она была в рост человека. Завернутую в мешковину, ее доставили на тележке. Несколько рабочих подняли огромную скульптуру и внесли в лавку антиквара. Получив за работу, они ушли. Маган, тяжело дыша от волнения, поспешно разрезал веревки и в радостном нетерпении сорвал мешковину. Перед ним была «Митхун»… Неужели это не сон?..

Маган был уверен, что Кирти не позволит при ней смотреть на свое произведение. Но она не ушла, она по-прежнему стояла посреди лавки. А напротив нее в позе полного удовлетворения застыла женщина, утомленная ласками мужчины, который в порыве страсти все еще сжимал ее плечи.

— Сколько тебе нужно, чтобы заплатить за операцию?

— За операцию?.. Мне самой нужны деньги.

— Самой? А мать?..

— Умерла. Около недели назад.

Маган попробовал изобразить на лице нечто вроде сочувствия, но понял, что Кирти в нем не нуждается. Ее губы были плотно сжаты; лицо полно безысходной тоски…

— Я хочу тысячу рупий за скульптуру, — сказала она. Ошеломленный Маган растерянно пробормотал:

— Разве кто-нибудь даст за нее тысячу рупий?

— Да, — твердо ответила Кирти. — Я узнавала. Предлагают и больше. Но я обещала тебе…

— Я… я… могу дать только пятьсот.

— Нет, — ответила Кирти и пошла было за рабочими, но Маган остановил ее.

— Ну, возьми еще сотни две…

— Только тысячу и ни пайсы меньше!

Маган с удивлением смотрел на Кирти. Он не узнавал ее. Уж не была ли она в Кхаджурахо? А может быть, разговаривала с туристами?.. Нельзя ни в коем случае допускать ее к покупателям… Ну, что ж… Он подошел к конторке и, отсчитав восемьсот рупий, протянул их Кирти. Она быстро пересчитала деньги и швырнула обратно.

— Я сказала — тысячу!

— Ну, хорошо, возьми девятьсот.

— Нет.

— Девятьсот пятьдесят?.. Девятьсот семьдесят пять?..

Увидев, что девушка непоколебима, он быстро отсчитал десять банкнот по сто рупий, вложил пачку в руку Кирти и, точно пьяный, уставился на «Митхун». Кирти стояла тут же, словно пораженная собственным творением. Маган же смотрел на высеченную из камня женщину и видел перед собой Кирти. Но почему в глазах у нее застыли слезы? Что переполняло ее? Радость или страдание? Разве в человеческой жизни счастье и горе, боль и блаженство не слиты воедино?

Потом он взглянул на мужчину. Под внешней утонченностью его страсти крылась животная похоть. Почему Кирти изобразила его таким? Почему подчеркнула в мужчине животное начало?.. Что-то отличало эту скульптуру от простого изображения любовной позы. В ней было нечто большее, чем акт соития… Но она прекрасна, подумал Маган, и он продаст ее намного дороже, чем она обошлась ему.

Маган осветил фигуру мужчины и внимательно всмотрелся в его лицо.

— Так ведь я где-то видел его! — воскликнул антиквар.

Кирти не отвечала.

— Ты… — догадался Маган, — ты ездила с Сираджем?

Вместо ответа Кирти, подавшись вперед, ударила Магана по лицу и, зажав в руке деньги, выбежала из лавки.

Перевод с урду Л. Кибиркштис.

Буччибабу ХАШИМА БИ Рассказ

Хашима Би понравилась мне при первой же встрече. Я увидел ее в доме моего друга в Хайдарабаде. Не красавица, но живая, яркая, как огонек. Улыбка открывала белые зубы. Брови — ровные, как нарисованные. Волосы, разделенные прямым пробором, крыльями ласточки спускались на лоб! Над переносицей мусульманский знак «тату». Одета она была в цветастую юбку; две длинных косы ниспадали вдоль худенького стройного тела. Она двигалась быстро, порывисто, как беспокойный лучик, и когда резко поворачивалась, косы обвивались вокруг ее шеи. Она ни перед кем не робела — ее золотисто-карие, как листья бетеля, глаза смотрели смело, весело, с любопытством разглядывая все вокруг.

Хашима Би принесла охапку цветов, положила ее на стол в передней и встала в дверях, улыбаясь. Я поманил ее рукой. Она не вошла.

— Как тебя зовут?

— Би.

Теперь она переступила порог и посматривала на меня, оглядывая в то же время комнату.

— Хочешь вплести эти цветы в свои косы?

— Нет.

И она затрясла головой, а косы заплясали за ее плечами.

— Ты где-нибудь работаешь?

Она молча улыбнулась. Ее внимание привлек настольный вентилятор. Движение пропеллера заворожило девочку, ее глаза буквально кружились вместе с ним.

— Тебе нравится? — спросил я.

— Можно мне его выключить и самой включить?

— Можно.

Она выключила его и включила снова. Это был простой вентилятор, без защитной сетки. Не успел я и глазом моргнуть, как Хашима Би сунула в него палец, пытаясь остановить пропеллер.

Раздался крик, и тотчас же палец был во рту — для оказания первой помощи.

— Ты не сломала палец? Дай посмотрю.

Отрицательное движение головой.

— Нельзя так делать.

Быстрый утвердительный кивок. В комнату вбежал мальчик-слуга, разругал ее и довольно грубо вытолкал. Но в дверях она все так же безмятежно улыбнулась мне.

Хашима Би была дочкой мясника, который держал лавку на углу против дома моего хайдарабадского друга. Мать ее подрабатывала шитьем, так как доходы мужа были скудными. Хашима Би помогала в лавке, разносила покупки и за небольшую плату бегала по поручениям соседей.

Дети любят быстрое движение, и движущиеся предметы их привлекают. Хашиму Би особенно.

На другой день после нашего знакомства я увидел Хашиму Би около мясной лавки. Она стояла рядом с чьим-то велосипедом и, приподняв колесо, раскручивала его и останавливала. Колесо ударило ее по пальцам, она огляделась вокруг — не видит ли ее кто-нибудь, узнала меня, засмеялась и убежала.

Почему эта девочка привлекла мое внимание? Я почувствовал в ней родственную душу. Взрослым тоже иногда хочется остановить движение. Пусть психологи строят теории о причинах таких желаний, — я знаю только то, что они существуют. Как это необыкновенно — испытать удар электрического тока! Приятно ли это? Конечно, нет, больно. И все же иногда мы не в силах удержаться от искушения вообразить себе это ощущение. Или, стоя у края крыши, мысленно делаем шаг вперед — вниз! Мы закрываем глаза, задерживаем дыхание, представляем этот шаг, падение — и отступаем назад.

А в Хашиме Би была неудержимость юности; и она могла стремительно, не раздумывая, сделать этот шаг. Вот что притягивало меня к ней, вот что создавало родство душ при всей несхожести нашего образа жизни.

Но скоро я покинул город и перестал вспоминать Хашиму Би. Только через четыре года я вновь навестил моих хайдарабадских друзей. Я спросил про Хашиму Би юношу-слугу, того самого, что когда-то вытолкал ее из комнаты.

— Она вышла в прошлом году замуж за Махбуба и уехала с ним в другой город.

— А кто ее муж, что он делает? — спросил я.

— Он мотогонщик. Возит ее вместе с собой на заднем сиденье. — И он расхохотался.

Я представил себе ее мужа, вообразил красочную мусульманскую свадьбу, конное шествие, ароматы курений, ослепительную улыбку невесты…

— Воображаю, как она носится с ним на мотоцикле, обняв его за плечи, — снова засмеялся слуга.

Вскоре после того, как я уехал из Хайдарабада, мой друг Рао написал мне, что муж Хашимы Би погиб. Его мотоцикл на бешеной скорости налетел на дерево, и гонщик разбился. Хашима Би была с ним, она вылетела из седла и отделалась небольшими ушибами.

Грустная история, но мысленно я представлял ее по-своему. Стремительная юность, которая не терпит препятствий. Жизнь, подобная вспышке молнии. Юноша обезумел в тесном объятье любимой и, охваченный неистовым желанием, понесся на огромной скорости. Она, наверно, попыталась просунуть ногу между спицами, остановить движение колеса, как тогда — вентилятор. На мчащемся к гибели мотоцикле, с бешено бьющимся сердцем, Хашима Би пережила, наверно, самые значительные мгновения своей жизни.

Я снова представлял себе ее свадьбу, воображал Хашиму Би прелестной мусульманской невестой — в белых шальварах, длинной зеленой шелковой юбке и оранжевом шарфе; с двумя косами, падающими на грудь, с дразнящей улыбкой, зажатой в уголках маленького рта, с прямым взглядом больших глаз.

Мне трудно было представить Хашиму Би вдовой. Она казалась мне воплощением победоносной молодости, импульсивной силы, бурного ритма жизни; она казалась мне деревом, горящим в пламени алых цветов; волной, вздымающейся к небу в нетерпеливом желании коснуться луны.

Я не хотел или боялся увидеть ее вдовой — в черной юбке и белом шарфе, с лицом, бледным, как бутон белой розы.

Вдовой я ее не увидел и через некоторое время с радостью узнал, что она снова вышла замуж — за летчика-испытателя Хафиза из Аурангабада. Читатель готов окончить за меня рассказ: «Они жили долго и счастливо, и у них было много детей».

Но через некоторое время я встретил Кайрунису, подругу детства Хашимы Би.

— Хашима Би умерла, — сказала она.

— Как это случилось?

Девушка рассказала. Оказывается, у мужа Хашимы, Хафиза, была подружка на аэродроме, где он работал, стюардесса. Хашима Би догадывалась об этом.

Однажды Хашима Би попросила мужа взять ее с собой на аэродром. Она захотела полетать вместе с ним, но он отказал. Тогда она бросилась на взлетную полосу, когда самолет Хафиза уже набирал скорость. Хашима уцепилась за пропеллер, ее отбросило в сторону, и она разбилась насмерть. Хафиза и стюардессу арестовали, подозревая, что они хотели отделаться от Хашимы, но вскоре выпустили.

Нет, Хафиз не виноват, думал я, размышляя о судьбе Хашимы среди рыночного шума и звуков популярных песен, доносящихся из лавок.

Хашима Би, как и прежде, стремилась остановить движение — движение вентилятора, велосипедного колеса, самолета. Остановить на миг неудержимое движение Вселенной — вот для чего Хашима Би родилась в этом мире…

Я очнулся от своих раздумий и снова услышал шум рынка, увидел заполненные народом улицы, над которыми вздымал пыль порывистый ветер.

Перевод с телугу З. Петруничевой.

Нони Бхоумик ОТВЕТ НА ВОПРОС Рассказ

Всем было ясно, что он обречен. Жить ему оставалось считанные дни.

Это будет обычная, ничем не примечательная смерть, которая вряд ли привлечет к себе большое внимание. Человек живет, делает свое дело, но его жизненные силы постепенно подтачивает недуг, и вот уже он оказывается лицом к лицу с небытием.

Он лежал в больнице, на одной из тех коек, которые отводят для бедняков, не имеющих денег, чтобы заплатить за лечение. Товарищам стоило больших усилий устроить его сюда. Они знали, что он должен умереть. На последние свои жалкие гроши они покупали для больного фрукты, навещали его. Пытались утешать, хотя видели, что он понимает всю бессмысленность их утешений. В душе они уже прикидывали, как справиться с делами, когда не станет одного из них. Но вслух они говорили о другом. Как организовать митинг у фабричных ворот перед утренней сменой, сколько подписей собрали в поселке, кто пойдет выполнять ответственное поручение в воскресенье, — все это, и многое другое, они без смущения обсуждали у постели умирающего, а затем уходили, подгоняемые неотложными делами.

Но даже когда уходили все, оставался один человек — мать. В палату входил привратник и однообразно звенел колокольчиком, напоминая, что время посещения кончилось. Появлялись санитары и няни, наводили всюду порядок, поправляли постели, а в иные дни отгораживали умершего красной тряпкой. Свет зажигали рано, когда на улице было еще светло. Глухим унылым стуком по каменному полу отдавались шаги сестер и врачей.

А старая мать все сидела у изголовья, всматриваясь в такое родное, такое знакомое, но иссохшее и изможденное страданиями лицо сына. Иногда она привставала и склонялась над покрытым одеялом почти безжизненным телом, словно пытаясь что-то рассмотреть, что-то услышать. А он знал, хотя и лежал с закрытыми глазами, что мать порывается спросить у него, спросить ласково, но настойчиво: «Ну вот. Чего же ты добился в конце концов?» А ему так не хотелось отвечать на этот вопрос.

Когда дело стало совсем плохо, друзья сказали ему:

— Надо предупредить твою мать.

— Нет, нет. — Он содрогнулся.

Он не хотел оставаться один на один с матерью. Он должен ответить на ее вопрос. Но что он ей скажет? Что он ей может сказать? Всю свою жизнь он думает, как ответить на ее неотвязный вопрос, но даже теперь, доживая свои последние дни, он не может открыть ей всю правду.

Когда-то, давным-давно, подобно многим другим интеллигентным юношам, он ушел из своей семьи, принадлежащей к среднему сословию. В те дни он был горд своей смелостью, полон воодушевления. Разумеется, он не задумывался над тем, к чему приведет его поступок, — главное, знать, от чего отрекаешься. Да, он отрекся от старого мира. С презрением отверг привычные удобства, мелочные заботы, ненавистное ему сострадание.

— Чем же ты хочешь заняться? К чему стремишься? — упорно допрашивала его мать. Ее слова полны были любви и участия, тревоги и сомнений, свойственных старому миру.

— Хочу заняться настоящим делом, — отвечал он, чувствуя, что в его душе зреет какая-то мечта, настолько еще смутная, что он не в силах выразить ее в словах.

Этот ответ не удовлетворял ни ее, ни его самого. Но что он мог сказать, когда еще сам не знал, как ему поступить?

Шло время. Пути старого мира и его собственный расходились все дальше и дальше, но вопрос матери преследовал его с прежней неотвязчивостью.

Кое-когда старый мир напоминал о себе посещениями матери, которая участливо и в то же время испытующе смотрела на сына, а потом спрашивала:

— Чем же ты все-таки занимаешься? Какими делами?

— Да как тебе сказать, — уклончиво говорил он. — Вот завтра утром, к примеру, надо расклеивать плакаты и продавать газеты.

— А что еще?

— Еще? Есть и другие дела, все больше пустяковые.

— И на это ты тратишь свою жизнь?

Мать недоверчиво и разочарованно смотрела в молодые, полные задора глаза сына.

— Что они тебе дают, твои дела? Чего ты добьешься?

— Чего-нибудь да добьюсь. Непременно добьюсь. Подожди немного.

И он улыбался, чувствуя, как в нем вызревает смутная мечта.

Но вопрос матери так и остался без ответа. А время отсчитывало год за годом. Один… два… три… десять… одиннадцать.

Когда мать появилась снова, голова у нее была совсем белая, тело одрябло, около глаз — сеть морщин.

«Боже, как она состарилась!» — поразился сын.

Мать долго-долго смотрела на него, потом тихо, как бы про себя, уронила:

— А ты, я вижу, уже немолод.

— Немолод?

— Да. И здоровье у тебя неважное, это сразу заметно.

Как трудно было вынести ее бесконечно добрый и в то же время пронзительный взгляд! Он боялся дать волю своей слабости. Мягкая ласка оказывается иногда тверже несгибаемой воли.

— Зачем ты так переутомляешься? Опять дела?

— Какие там дела? Завтра утром надо расклеить несколько плакатов; в пять часов митинг у фабричных ворот. Все больше пустяки.

Он уже забыл, что десять лет назад говорил матери те же самые слова.

— Зачем же ты растрачиваешь свои силы на пустяки? Чего тебе удалось добиться?

Чего удалось добиться? Как бы это объяснить попонятнее? Ты взваливаешь себе на плечи тяжелую ношу и начинаешь восхождение на высокую вершину. Пускай ты ушел еще недалеко, но главное, что ты уже в пути. Все это и сказал бы своей матери сын, если бы его не остановил ее недоверчивый взгляд.

— Чего же ты все-таки достиг?

— А что я, по-твоему, должен был бы делать?

— Многие твои сверстники уже разбогатели. Конечно, богатство не самое важное в жизни. Но разве так уж плохо быть человеком известным, пользоваться влиянием в обществе? На что только потратил ты свою молодость!

Вздрогнув, он отвел взгляд, боясь увидеть в глазах матери свое собственное отражение, — вот он, постаревший, ссутулившийся, — и сказал:

— Погоди, мама! Ты еще увидишь!

И улыбнулся — усталой, вымученной улыбкой. В его глазах по-прежнему светилась мечта.

И вот его жизнь на исходе. Мать еще может ждать, но у него уже не остается для этого времени.

Его смерть, он знает, не привлечет к себе большого внимания. Одни умирают потому, что свершили все возможное, другие от непомерно сильных переживаний, третьи просто захлебываются в собственной крови. Он же умирает потому, что отдал всего себя своему делу. Это будет обычная, ничем не примечательная смерть, — одна из многих.

Он не хотел, чтобы его мать приходила. Боялся встречи с ней. Знал, что в ее ласковом и пытливом, хотя и потускневшем взоре будет все тот же вопрос:

— Чего же ты в конце концов добился?

Но она пришла.

— Ради чего он так переутомлялся? — шепотом спрашивала она у его товарищей. — Чем вы занимаетесь? Какими делами?

Товарищи, собравшиеся у ложа умирающего, отвечали, переглядываясь:

— Какие у нас могут быть дела? Устраиваем митинги, продаем газеты, ведем агитацию.

— Только и всего? И на это он потратил шестнадцать лет своей жизни?

Она начинала рыдать.

Товарищи снова переглядывались и продолжали разговор о том, как справиться с делами, когда не станет одного из них.

Однажды, проходя мимо его койки, сестра задержалась, пощупала его пульс и, не сказав ни слова, вышла. Санитар, который принес утку для больного, ни с того ни с сего принялся утешать старую мать:

— Да нет, он еще не помер. Когда помрет, сразу видно будет.

Потом санитар вышел из палаты, поставил утку за дверью и начал играть с кем-то в багхбонди[73].

Мать склонилась над сыном и еле внятным шепотом в последний раз задала все тот же вопрос:

— Чего же ты достиг в конце концов?

Неожиданно он разомкнул веки, посмотрел сперва на мать, потом на золотисто-розовые в лучах заходящего солнца облака, видневшиеся сквозь полуоткрытую дверь, и, собрав последние силы, тихо, но без всякой уклончивости ответил на вопрос матери:

— Я же коммунист, ма.

И впервые, дрогнув, старуха опустила свои пытливые, недоверчивые глаза. Сын смежил веки. Он хотел было улыбнуться, как улыбался раньше, но не смог. И все же на его лице мать уловила отражение мечты, которая все это время жила в его сердце.

Теперь она знала, что это за мечта. Хорошо знала!

Перевод с бенгальского Б. Карпушкина.

Нарайон Гонгопаддхай НОВЫЕ ПЕСНИ Рассказ

Рай-мошай[74] возвращался с рынка злой и расстроенный: несмотря на все старания, ему не удалось купить гашиша. Сегодня в городе стачка. И не просто стачка, а то, что в последнее время стали называть всеобщей забастовкой. В такой день ни один торговец не повезет товар на рынок, не откроется ни один табачный ларек, даже булочные и продуктовые лавки, которые до недавних пор не закрывались ни при каких обстоятельствах, будут заперты.

Все в городе бездействует. Забастовка продлится до четырех часов дня. Оставшись без гашиша, Рай-мошай шел стремительной походкой, стараясь дать выход своему негодованию. Когда возбуждение постепенно улеглось и Рай оказался в состоянии трезво взглянуть на происходящее, оно представилось ему нелепым.

Раю было под шестьдесят. Чего только не повидал он за свой долгий век! Вспомнилось, как несколько десятков лет тому назад в этот восточнобенгальский город приезжал Шурен Банрудже[75]. Его зажигательные речи воодушевили народ, начались сильные волнения. Рай никогда не забудет, как полиция избивала дубинками всех без разбора.

Один за другим налетали вихри движения свадеши[76], сметая все на своем пути. Зал имени Ошшиникумара Дотто[77] сотрясался от горячих дискуссий. Накал страстей все возрастал, грозя воспламенить сами небеса. Никто не мог предугадать, где вспыхнет всепожирающее пламя. В Кулкатхи дело дошло до резни — кровь там лилась рекой.

Сорок седьмой год принес новое бедствие: Бенгалию рассекли надвое. Впрочем, поначалу раздел родины не очень тревожил Рай-мошая. Он ведь человек простой, в политике не разбирается. Какая ему разница — Индия или Пакистан. «Я не заминдар[78], не талукдар[79], — говорил Рай, — на государственной службе не состою. О чем мне беспокоиться? Мне, собственно, терять нечего, был бы только мой баркас цел да не перевелись бы пассажиры с деньгами, а до остального и дела нет. Не все ли равно, кого перевозить, — индусов, мусульман или христиан. Деньги — всегда деньги, а красуется на них арабская вязь или английские буквы, меня мало трогает. Я твердо знаю одно: в рупии шестнадцать ан, а остальное меня нисколько не волнует».

Однако пришлось и Раю поволноваться, да еще как! Деревни Мадхобпаша, Лакхутия, Хиджла стали свидетелями невиданной по жестокости резни. Оттуда приходили вести, от которых кровь стыла в жилах. Перепуганный насмерть страшными событиями, Рай-мошай не отваживался выйти на улицу даже за гашишем. Его баркас целый месяц стоял без движения. Рай натерпелся таких ужасов, что боялся хоть чем-нибудь выдать свою принадлежность к индуизму. Впору было отказаться от обязательной ежедневной мантры. Не успел он однажды приступить к молитве, как снаружи послышался громкий шум, топот. Душа у Рая ушла в пятки, сердце отчаянно заколотилось, а мантра в один миг вылетела из головы. Но, к счастью, оказалось, что это всего лишь гнались за хорьком, удушившим цыпленка.

Поначалу многие жители города твердо решили не покидать родных мест, какими бы невзгодами это им ни грозило, но со временем события приняли такой оборот, что людям пришлось бросить все и спасаться бегством на пароходах-экспрессах. Рай-мошай метался, не зная, как ему поступить, но в конце концов решил никуда не ехать. Как он расстанется с родным городом, с рекой, где ему знакома каждая излучина и где в изобилии водится рыба илиш, любимое лакомство бенгальцев? Куда ему бежать, в какую броситься пучину? Его нигде никто не ждет.

…Рай получил классическое индусское образование в Коталипаре. Лет сорок тому назад он весьма успешно сдал выпускные экзамены, был удостоен почетного звания знатока санскритской филологии и получил должность учителя школы, однако занимал ее недолго. Один из его учеников, сын секретаря школьной канцелярии, шалопай и бездельник, курил на глазах у всех, и никто, даже директор, не осмеливался одернуть его. Рай-мошай терпел подобное безобразие неделю, другую, но однажды не выдержал и исхлестал мальчишку розгой. В тот же день молодой учитель был уволен из школы.

Так закончилась его преподавательская карьера. Теперь Рай-мошай и сам не помнит толком, как и почему он обзавелся пассажирским баркасом, но только вот уже четыре десятка лет все его радости и печали связаны с этим судном. Не счесть, сколько народа перевез он за долгие годы. Были среди пассажиров и важные бабу, и известные адвокаты, и мусульманские сановники, и участники движения свадеши, и простые крестьяне, и ремесленники. Случалось ему перевозить и каких-то подозрительных типов, смахивающих на преступников. Пассажиры радовались и печалились. Одни, бывало, сраженные тяжким горем, всю дорогу плакали, другие громко распевали веселые песни или играли в карты. На смену одним пассажирам приходили другие, одна пристань сменяла другую, — вся жизнь хозяина баркаса была вечным движением, неизменным оставалось одно: всякий раз за проезд пассажиры платили деньги. И что касается денег, то здесь нужно было держать ухо востро и особенно осторожным приходилось быть с важными господами. Чаще всего именно они норовили подсунуть Раю фальшивые монеты.

За десятки лет он всем своим существом сжился, сросся с рекой. Сеть каналов и протоков, казалось, стала переплетением его вен и артерий. А сам баркас — душой, жизнью Рая. В баркасе, только в нем счастье и огорчения старика, его удачи и невезения, и ничто другое в мире не представляло для Рая ни малейшего интереса. Так как же он бросит свое детище? Как решится уехать в Индию, в этот край выжженных солнцем, пыльных земель (а то, что Индия именно такова, Рай-мошай слышал от надежных людей, на мнение которых можно положиться). Что ему там делать? Если в тех краях нет протоков, бегущих сквозь тенистые заросли пальм, хиджола и бетеля, если нельзя в любое время года сорвать с дерева приглянувшийся плод, наловить под камнями раков и креветок и, самое главное, если там нет широких водных просторов, которые можно вольготно бороздить на баркасе, значит…

Значит, в этой безводной пустыне он будет чувствовать себя, точно рыба, вытащенная на берег. Одним словом, после долгих и мучительных раздумий Рай-мошай остался в городе. И правильно сделал, считал он. Вот пятнадцать лет тому назад уехал его единственный сын, так с тех пор о нем ни слуха ни духа. Почитай, и в живых-то уже нет. А полуслепой жене Рая (у нее на обоих глазах бельма) в Индии будет ничуть не светлее, чем в Пакистане.

Со временем волнения утихли, и жизнь вошла в свою колею, однако сегодня творится что-то небывалое. Всеобщая забастовка. Раньше мусульмане продолжали торговать, хоть весь город ходуном ходи, а сегодня они первыми заперли свои лавки и магазины.

И подумать только, из-за чего пошла вся эта кутерьма! Требуют, чтобы бенгали был объявлен государственным языком. Рай-мошай миновал Новый базар и вышел к берегу реки. Когда-то индусы сжигали здесь покойников. Теперь на этом пустыре темнеют лишь замшелые развалины храма. Неподалеку от них причал, где стоит баркас Рай-мошая.

Баркас отчалит лишь вечером, с наступлением прилива, а до того часа Раю предстоит томительное ожидание. Перед отплытием следовало бы перекусить, но это не к спеху.

Вдруг откуда-то послышались выкрики: «Наш язык — бенгали! Да здравствует бенгальский язык!»

Рай-мошай посмотрел в ту сторону, откуда неслись крики. Вдали от здания колледжа двигалось шествие.

«Требуем объявления бенгали государственным языком! Да здравствует бенгальский язык!»

Рай-мошай во все глаза глядел на шествие. У него голова шла кругом, происходящее не укладывалось в его сознании. Кто выкрикивает эти лозунги? Старик напряженно всматривался в демонстрантов — есть ли среди них хоть один индус. Разве могло бы случиться что-нибудь подобное еще два года назад?

Была у Рая одна слабость: ему доставляло огромное удовольствие упомянуть при случае о том, что юношей он изучал в Коталипаре санскрит и имеет даже почетное звание знатока этого языка. И тогда кто-нибудь из пассажиров обращался к хозяину баркаса:

— Спойте нам какие-нибудь шлоки[80], Рай-мошай!

Он не заставлял себя долго упрашивать, и над недвижной гладью реки в тишине душной ночи раздавался гимн Ганге или великому Шиве. А если порция гашиша была особенно велика, а среди пассажиров оказывались тонкие ценители санскритской поэзии, Рай-мошая было не остановить.

Некоторые, однако, возражали:

— Божественные гимны скуку наводят, Рай-мошай. Давайте что-нибудь повеселее.

Повеселее так повеселее, за чем дело стало? Каких только стихов не написано на санскрите! Древняя поэзия что дворец раджи — всему найдется место: и строгой молельне, и зале, где зрителей услаждают наемные танцовщицы. И Рай-мошай затягивал «Амару-сатаку»[81] или же шлоки неизвестных сочинителей, где любовь воспевается со всей откровенностью.

— Нам непонятно, Рай-мошай, — кричали пассажиры. — Объясните по-бенгальски!

Ну, что ж, если вы так настаиваете — пожалуйста. После первых же фраз наиболее стыдливые зажимали уши ладонями, а остальные разражались дружным хохотом, звонко раздававшимся в сонной тишине.

Однажды полуночной порой Рай-мошай, подогретый гашишем, по обыкновению, затянул санскритский гимн, как вдруг оказавшийся среди пассажиров мауляви[82] недовольно прервал его:

— Не те времена пошли, Рай-мошай! Если не знаешь газелей на урду или персидском, лучше помолчи.

И Рай замолчал. После этого случая он много недель ничего не пел. Да и кто отважится при нынешнем повороте событий просить его спеть санскритские шлоки? Что верно, то верно: времена переменились.

Был у Рая друг, мауляви, преподававший языки в начальной мусульманской школе. Старик отправился к нему излить душу.

— Да, встречаются еще фанатики, — огорченно заметил мауляви, — стоит ли так сокрушаться из-за этого?

— Да нет, я не сокрушаюсь, — тяжело вздохнул Рай-мошай. — Только придется и мне приноравливаться к переменам — учить на старости лет персидский и урду. Невмоготу мне молчать во время плавания!

Делать нечего, отобрав несколько газелей и бейтов[83], мауляви помог другу выучить их. Трудно давались Рай-мошаю новые стихи, — непривычный лад, незнакомый язык, сложное произношение. Газели в его исполнении были очень похожи на санскритские шлоки. Ну да ладно, пусть несовершенно его пение, зато не отстал он от времени.

Баркас по-прежнему совершал свои обычные рейсы. Знакомый, многократно хоженный путь, и все же когда глухой ночной порою баркас скользил под темным пологом склонившихся над водой густых зарослей хиджола, душа цепенела от ужаса, наполняясь неодолимым желанием избавиться от страха, сковывавшего тело. Рай-мошай в такие минуты призывал на помощь песню. За четыре десятка лет это вошло у него в привычку, которая поистине стала второю его натурой. И вот, нарушая гнетущее безмолвие, Рай-мошай вдруг затянет, на удивление сонным пассажирам:

Поначалу новый репертуар Рай-мошая забавлял пассажиров, но потом стал казаться им нелепым. Они прозвали хозяина баркаса «Рай-мауляна», а кто-то даже в шутку сказал ему: «Раз уж вы научились петь газели, Рай-мошай, почему бы вам не перейти в мусульманскую веру? Стоит ли останавливаться перед такой малостью?»

В первое время такие разговоры удручали Рая, но теперь он притерпелся ко всему. Раньше он пел гимны Ганге, а теперь так же легко и свободно распевает газель на урду:

Рай не юноша, которого ничего не стоит переубедить словами. Он человек в годах, убеленный сединами, умудренный опытом, и не так-то легко меняет свои убеждения. Он понимает, что все в жизни развивается по незыблемым законам. В силах ли Рай-мошай противиться им? Нужно обладать достаточно здравым смыслом, широтой души и взглядов и не препятствовать тому, что имеет право на существование и все равно рано или поздно непременно утвердится в мире. Когда-то пришлось отдать предпочтение английскому перед санскритом, точно так же теперь приходится осваивать урду и персидский, — что ж из этого? В жизни постоянно что-то отмирает и нарождается вновь, и если пришла пора новых песен, почему Рай-мошай должен отвергать их?

Но все-таки, что это значит: «Да здравствует бенгальский язык!»

Рай-мошай вынул из полуразвалившейся стены храма кирпич и сел на него. Бенгальский язык! Кто и когда думал, заботился о нем? Недавно Рай-мошай пытался читать сочинения мусульманских авторов, так у него глаза на лоб полезли от удивления. Судя по шрифту, книги написаны на бенгали, но понять что-либо было почти невозможно. Незнакомые слова и обороты не давали проникнуть в смысл написанного, подобно тому как стоящие у ворот казенного склада часовые с винтовками наизготовку преграждают путь окриками: «Назад! Пускать не велено!»

И вот сегодня…

Заметив сидящего Рай-мошая, к нему неслышно подошел Кедар Гхош, вернувшийся из Кауния.

— Как дела, Рай-мошай? Баркас тоже бастует?

Рай-мошай вздрогнул и повернулся к подошедшему.

— Мой баркас отчалит с наступлением темноты. Ведь в четыре забастовка кончится?

— Как знать. Обстановка неспокойная.

— Что такое?

Кедар Гхош тоже вынул из стены кирпич и сел рядом.

— Только что из Дакки пришли скверные новости. Стреляют там.

— Стреляют? — вздрогнул Рай-мошай.

Опять как в Хиджле, Лакхутии, Мадхобпаше! Люди там теряли человеческий облик и бросались друг на друга, точно дикие звери. А вдруг и здесь начнется такое? Не случайно же небо над городом озарилось огнем пожарищ.

— Неужели стреляют? — переспросил охваченный паникой Рай-мошай. — Опять резня и погромы?

— Да нет. Этого больше не будет. Огонь открыла полиция.

— По индусам?

— В том-то и дело, что по мусульманам.

Полиция расстреливает мусульман?! Раскрыв от изумления рот, Рай-мошай ошеломленно смотрел на собеседника. Где уж Раю угнаться за всеми теми переменами, что происходят в жизни, которая, точно паровоз, несется на всех парах. Мыслимое ли дело, чтобы в Пакистане полиция стреляла в мусульман? Рай-мошай отказывался верить в это.

— Так, наверное, стреляли в бандитов?

— Да не в бандитов, а в студентов и прохожих.

Рай-мошай продолжал остолбенело смотреть на Кедара Гхоша. Стреляли в студентов! Но ведь это они — молодость страны, ее ударная сила, благодаря им стало на ноги Пакистанское государство. Рай-мошай не раз видел, как они шествовали по городу твердой поступью, расправив плечи и высоко подняв головы. Они маршировали по улицам, и, казалось, в руках у них не флаги, а заряды молний.

— Даешь Пакистан! — требовали они.

И вот теперь полиция открывает огонь по тому самому племени громовержцев, которое под сенью пакистанского знамени заряжало неистощимой энергией юности всю страну. Да не сон ли все это?

— Просто не понимаю, что происходит, — тяжело вздохнул Кедар Гхош. — Раньше мой магазин назывался «Сварадж бхандар», потом я переименовал его в «Пакистан сторз», а как теперь назвать придется, никто не знает!

Недвижно сидел Рай-мошай возле разрушенной стены. Ему показалось, что приближается еще одно шествие, а может быть, это та же самая толпа, пройдя по городу, вернулась на прежнее место. До пустыря докатывались громовые возгласы:

— Прекратить полицейский произвол! Да здравствует бенгальский язык!

— Наведаюсь-ка в свой магазин, — сказал Кедар Гхош, напуганный тем, что по улицам ходят толпы демонстрантов. — Лавку я, конечно, запер, но нелишне навесить еще пару замков, — вдруг начнутся погромы.

Рай-мошай остался в одиночестве на безлюдном пустыре, усеянном старыми, замшелыми памятниками. Редкие деревья отбрасывали темные тени на влажную почву. Он оглядел полуобвалившуюся стену храма, стараясь прочесть остатки надписей, но сумел разглядеть лишь крупно изображенный символ «ом»[86]. Все вокруг казалось ему подернутым дымкой, словно у него помутилось в глазах. В эту минуту старику вдруг представилось, будто рядом с памятниками поднимаются тени людей, сверлящих его острыми, как наконечники копий, взглядами. А на вершине храма стоит один из легендарных последователей Ошшиникумара Дотто, еще юношей начавший служить родине и проведший потом за решеткой целых двадцать лет. Он, чудилось Раю, хмуро смотрит на него и спрашивает глухим голосом: «Что же происходит, Рай-мошай? Что все это значит?»

У Рай-мошая не было ответа. Он видел, как упал, обливаясь кровью, Читторонджон Гухо[87], не раз был свидетелем стачек, резни и погромов, слышал свадешистские песни Мукундодаша. Почему последующее поколение не сумело постоять за свою родину? Бенгальцы научились любить свой язык, проливать за него кровь уже после того, как страна была разделена надвое. Где же были раньше те, кто способен поднять народ на борьбу не ради хлеба насущного, но ради родной речи? Почему они до сих пор не откликались на зов родины, кто виноват в этом?

Рай-мошая била дрожь. Издалека доносился возбужденный гул толпы, а он сидел здесь, на заболоченном пустыре, окруженный сонмом теней, восставших из прошлого, и не мог ответить на их настойчивые вопросы.

Старик в ужасе посмотрел по сторонам. Идущая от Нового базара дорога безлюдна и пустынна, на ней лишь столбом стоит рыжая пыль, поднятая смерчем. На обочине Рохмотпурского шоссе, там, где была большая стоянка рикш, валяется одинокая повозка со сломанным колесом. Все словно вымерло, все безмолвно, как бывает лишь в часы глубокой ночи.

Страх заставил Рай-мошая встать на ноги. Тело у него будто ватное, в висках стучит. С самого утра он не выкурил ни щепотки гашиша, однако охватившая его странная истома сильнее привычного опьянения.

Старику захотелось побыстрее добраться до баркаса, там ему полегчает, там он будет в безопасности.

Возвращавшиеся на баркас гребцы приносили из города новости одну тревожнее другой:

— В Дакке людей убивают почем зря.

— У нас в городе разогнали демонстрацию. Арестована уйма народа. Кто знает, чем кончится вся эта заваруха!

Рай-мошай застыл в оцепенении и не принимал участия в разговоре. У него было единственное желание — немедля бежать отсюда. Город словно бочка с порохом, готовая взорваться в любую минуту, и тогда его баркас разнесет в пух и прах, так что потом и щепок не соберешь.

— Мерзавцы, выродки! — отчаянно ругал кого-то один из гребцов.

Нынешний день был похож на те страшные дни резни, когда смертельная опасность подстерегала людей на каждом шагу. Достаточно было малейшего шороха, чтобы сердце сжималось от тошнотворного страха.

— Ну погодите, мы с вами рассчитаемся! — оглушительно кричал кто-то.

Рай-мошай зажал уши ладонями. Неужели все начинается снова? Неужели в городе опять поджигают дома? Что там плывет по реке — дохлая собака или труп человека?

На соседних баркасах и лодках люди яростно спорили, слышались резкие слова. Но Рай-мошай был глух ко всему на свете. Лишь бы побыстрее выбраться из города, оказаться подальше от этого вулкана.

В голове по-прежнему стоял туман, тело охватила непреодолимая слабость, веки налились свинцом.

— Вставайте, хозяин, вставайте! Хватит спать!

Рай-мошай очнулся. Уже стемнело, пора было отплывать.

— Хозяин, харчевня открылась. Сходили бы подкрепиться, скоро в путь.

Рай-мошай с трудом открыл мутные глаза. Все его гребцы уже были в сборе и поторапливали старика.

— Что в городе? — с трудом проговорил Рай-мошай.

— Скверно, хозяин. В деловом квартале схватки не на жизнь, а на смерть. Вы бы пошли поели, отправляться пора.

Старик мрачно молчал.

— Никуда я не пойду, у меня есть немного жареного риса, тем и обойдусь, — наконец ответил он и нерешительно добавил: — А не открылись ли табачные ларьки?

— Они же государственные, — улыбнулся один из гребцов, — там сегодня все бастуют.

Рай-мошай обхватил руками голову, раскалывавшуюся от боли. Предстоит долгая мучительная ночь. Чем она кончится? Этого никому не дано знать. Тяжкие думы терзали старика: в чем искать опору, кто укажет средство, которое помогло бы забыться? Сердце щемило от страха и тревоги.

— Бей рынду, начинай посадку, — наконец распорядился Рай-мошай хмуро.

Раздались звонкие удары баркасного колокола.

— Кому до Шахебер-хата, кому до Шахебер-хата, садитесь, садитесь!

Рай-мошай напряженно присматривался и прислушивался ко всему вокруг. В ударах колокола чудилось что-то незнакомое и неестественное, небо над городом казалось затянутым тяжелыми грозовыми тучами. Кое-где в лавках на базаре горел свет, но там не было заметно ни малейшего движения. В гнетущем безмолвии, нависшем над городом, баркасный колокол прозвучал особенно громко и вызывающе.

Рай-мошай не ожидал, что в такой день наберется столько пассажиров. По одному, по два, проскользнув, словно тени, по темному пустырю, они поднимались на баркас. Рай-мошай пристально всматривался в них. Одни были хорошо знакомы, другие не очень, третьих он видел впервые.

Сегодня все не так, как всегда. В другие дни пассажиры, едва поднявшись на баркас, начинали знакомиться друг с другом, и через несколько минут палуба уже представляла собой живописную картину оживленно беседующих людей, а сейчас каждый словно затаил в душе частицу тревоги, охватившей весь город. Люди обменивались ничего не значащими фразами, да и то боязливо, с оглядкой.

Да, город можно было сравнить с пороховой бочкой, и с наступлением темноты, казалось, близилось мгновение взрыва. Рай-мошай метался, торопливо отдавал распоряжения. Отплывать, отплывать нужно, и как можно скорее.

— Бей рынду, отдавай концы!

В последний раз прозвенел колокол, в последний раз выкрикнули: «До Шахебер-хата, до Шахебер-хата!»

Баркас снялся с якоря, гребцы уперлись длинными шестами в дно залива и оттолкнули судно от берега, а затем сели на весла — по два с каждого бока — и вывели баркас на быстрину. Теперь он пойдет ходко, как настоящий корабль, обгоняя маленькие и большие лодки, лишь вода будет плескаться в борта. Минут через десять скроется из вида город с его домами, тюрьмой, исполинскими смоковницами.

В ожидании этого момента Рай-мошай сидел, опустив веки. Прошло и десять, и тридцать минут, и час, и полтора, а Рай-мошай все сидел в прежней позе. Опять на него напала сонная одурь.

— Вы спите, Рай-мошай? — кто-то спросил его.

— Нет, нет, — встрепенулся он, внимательно вглядываясь в пассажиров.

Старик сразу узнал того, кто окликнул его. Это был Абу из Шахебер-хата, студент местного колледжа. Как же он попал на баркас? Почему Рай-мошай при посадке не заметил его?

— Не спится, Рай-мошай, — сказал Абу. — Спели бы что-нибудь.

— Спеть? — изумился старик и даже рот открыл от удивления.

Оказывается, даже в такую ночь есть охотники развлечься! Но разве он может петь сейчас?

— Начинайте, Рай-мошай, начинайте, — настаивал Абу. — На душе тяжко, хоть немного развейте тоску.

Рай-мошай огляделся по сторонам. Город остался далеко позади. Мрак окутал землю. На одном берегу глухой стеной стоял лес бетеля, вдоль другого раскинулись рисовые поля. Прочистив горло, Рай-мошай затянул:

— О, не это, не это, — перебил его Абу. — Люди нам действительно нужны, но петь об этом надо не на урду. К соотечественникам мы хотим обращаться на родном языке.

— Вот именно, на родном, — дружно поддержали Абу сидевшие рядом с ним несколько парней, видимо, тоже студентов.

На родном языке? Рай-мошай вглядывался в темноту, словно пытаясь найти там ответ. Неужели колесо истории поворачивается вспять и все будет по-старому?

Неужели он зря потратил столько сил и времени, чтобы выучить урду и персидский? Больше года Рай-мошай не вспоминал санскрита, а сейчас освежил в памяти несколько строк и запел:

— Нет, нет, Рай-мошай, — тотчас же запротестовали студенты. — Санскрит нам тоже не подходит.

Так что же в таком случае вам подходит? Ничего больше Рай-мошай не знает, других песен в его репертуаре нет. Старик был обескуражен.

— Рай-мошай, — обратился к нему Абу, — санскрит вы выучили по традиции, урду — по необходимости. Спойте нам что-нибудь из бенгальских песен, которым вы научились по велению сердца. Санскрит — атрибут индуизма, урду — принадлежность ислама. Но бенгалец — индус ли он или мусульманин, прежде всего бенгалец. И песни на бенгальском языке — наши общие песни.

Шутка ли сказать — бенгальские песни! Рай-мошай сидел молча и смотрел на темный лес, прислушиваясь к ударам весел и журчанию воды.

— Чего вы опасаетесь? — продолжал Абу. — Мусульмане когда-то помогли освободить бенгальский язык от оков санскрита — об этом свидетельствует история. Так неужели вы думаете, что теперь они закуют этот язык в новые кандалы? Этого не может быть. Не тревожьтесь, Рай-мошай, если вы сами не решаетесь петь по-бенгальски, подтягивайте нам.

И Абу громко запел:

Товарищи Абу вторили ему молодыми звонкими голосами:

Остальные пассажиры разом вскочили. Баркас накренился так сильно, что один из гребцов уронил весло в воду. Вздрогнул темный лес, потревоженный песней, а она мощной волной неслась над просторами полей:

— Пойте же, Рай-мошай, — едва не приказывал старику Абу, — пойте вместе с нами!

Несколько мгновений Рай-мошай колебался, а затем запел, заглушая всех остальных:

— Чей это баркас? Приказываю замолчать! — раздался вдруг громкий окрик с пристани Куд, к которой тем временем приблизилось судно.

Вспыхнул слепящий луч карманного фонаря. Его направил на баркас полицейский инспектор, совершавший обход в сопровождении двух патрульных. Рай-мошай побелел, от страха у него перехватило дыхание.

— Я спрашиваю, чей это баркас? — снова прогремел голос полицейского инспектора.

— Мой, — пролепетал в ответ Рай-мошай.

— Твой? Так, значит, это ты пел? — процедил полицейский инспектор. — Прекрасно, выходи на пристань, пойдешь с нами в участок.

Рай-мошай похолодел. Он слишком хорошо понимал, что значит оказаться в полицейском участке, особенно сегодняшней тревожной ночью.

С баркаса спрыгнули Абу и его товарищи. Глаза Абу горели решимостью.

— Почему он должен идти в участок? Это мы пели и уговорили его присоединиться к нам. Что в этом преступного?

— Такие песни петь не положено, — снизил тон полицейский инспектор.

— Почему не положено? Разве петь песни запрещается?

— Нет, но вот такая песня…

— Разве эта песня запрещенная? — Абу сверлил горящим взглядом явно оробевшего инспектора. — И если не бывает запрещенных песен, то по какому праву, позвольте вас спросить, вы осмеливаетесь мешать нам?

— Верно, верно, — дружно поддержали студента остальные пассажиры. — Ты ему правильно сказал.

Полицейский инспектор нерешительно посмотрел по сторонам. Против него встали два десятка людей. В их голосах грозный гнев, в глазах — жгучая ненависть. Инспектор в бессильной ярости скрежетал зубами.

— Ладно, так и быть, поезжайте, — наконец бросил он.

Заработали две пары весел, баркас снова вышел на стремнину и помчался вперед. На радость всем, откуда-то налетел прохладный ветерок и унес с собой томящую духоту. Шелест леса и журчание вод слились в гармоничную мелодию.

Далеко позади осталась пристань, померк резкий свет карманного фонаря.

— Так что же вы остановились, Рай-мошай? — спросил Абу. — Продолжайте!

На этот раз песню подхватили все, кто был на баркасе. Она звучала торжественной симфонией, с красотой которой слилась красота реки, рисовых полей, ночного неба.

неслось над водными просторами. И в мощном хоре человеческих голосов уже нельзя было различить голоса Рай-мошая.

Перевод с бенгальского Б. Карпушкина.

Шубодх Гхош СОВСЕМ КАК ЧЕЛОВЕК Рассказ

Странности старика Бимола столь же неисчерпаемы, сколь велика его привязанность к своему такси, допотопному «форду», весь вид которого свидетельствует о предельной нищете владельца.

Обычно пассажиры обходят его стороной. Исключение составляют лишь те, кто вообще никогда в жизни не видел автомобиля, да еще те, кто опаздывает. Однако, несмотря на свою неприглядность, этот «фордик» необычайно вынослив. Грузы, которые не под силу большим машинам, для него — игрушка. В ураганные ливневые ночи, когда все таксисты дружно отказываются ехать, такси Бимола отважно пускается в путь по опасным, раскисшим дорогам этого края.

А так, в обычные дни, среди новеньких, сверкающих машин последних марок дряхлый облезлый «форд» Бимола уныло простаивает на стоянке, обреченный на бездействие. Да, что ни говори, вид никудышный: замусоленный верх, разбитое смотровое стекло, весь во вмятинах капот, нашлепки на шинах. Поставишь ногу на подножку — и машина скулит, как побитая собака. Не так-то просто затворить дверцу, а уж коли она захлопнулась, открыть ее почти невозможно. У самого лица пассажира, если такой все же отыщется, болтаются подвешенные на верхний крюк полотенце Бимола, грязная фуфайка и промасленная холстина.

Заслышав издалека рокот этой колымаги, в страхе жмется к обочине рикша, и даже упрямый, зловредный велосипедист и тот с опаской уступает дорогу. Как демон, вдруг возникает она из ночной темноты и надвигается на вас со страшным грохотом. Мертвенный свет излучают фары; в их тусклом мерцании отдельные части машины напоминают суставы огромного скелета. Кажется, вот-вот она взорвется и скелет разлетится на тысячи кусков.

Ни одна машина не поднимает столько пыли, не пугает стольких крыс, не оглушает так прохожих, как машина Бимола. А попробуй скажи этому человеку хоть слово!

— Ишь барин выискался, — процедит он сквозь зубы, — а сам-то ты не плюешь, не харкаешь, может, и лужи не прудишь? Скажите на милость, все на мою машину валят!

И каких только издевательских прозвищ не давали этому такси: и «старая кляча», и «хромой гусак», и «кривой буйвол». Но для Бимола он всегда был «Джогоддол» — «Гигант». Вот уже пятнадцать лет Бимол только так и зовет своего единственного верного помощника, своего слугу, товарища и кормильца.

«Какой он друг, этот зверь на колесах, если и слова сказать не может», — возразят многие. Что же, постороннему этого не объяснишь! Зато Бимол безошибочно угадывает любое желание, любой каприз своего Джогоддола.

— Тебе пить хочется, а, Джогоддол? Ишь, как запыхался. Постой, постой-ка, дружок.

Остановив машину у тротуара в густой тени хлебного дерева, Бимол достает из колодца холодную воду и щедро льет ее в пасть радиатора. С бульканьем проглотит Джогоддол несколько ведерок и, удовлетворенный, двигается дальше.

Бимол — и хозяин, и шофер сразу. В самом дальнем конце стоянки смиренно дожидается старик Джогоддол своих пассажиров, сгорбившись под тяжестью лет и нищеты. Рядом с ним — роскошный «седан» последней марки. На мягком сиденье пепельного цвета развалился шофер — Пияра Сингх.

— Э, Бимол-бабу[89], — насмешливо говорит он, — не пора ли вам отправить на пенсию своего старика?

— Ага, и взять на содержание такую вот шлюху последнего образца, — кивает Бимол на стоящую рядом шикарную машину. Уж он-то за словом в карман не полезет.

Пияра Сингх решает промолчать. Чего доброго, Бимол разозлится, а уж до этого лучше не доводить, — его ругань не для цивилизованных ушей.

В светлую половину месяца картик[90] в двенадцати милях от города у храма Вишну открывается ярмарка. На стоянке такси многолюдно, машины с пассажирами одна за другой стремительно срываются с места.

Остается один задыхающийся старый Джогоддол. Но кто подойдет к нему, этому древнему уроду в средневековых доспехах?

— Эй, Бимол-бабу, — сочувственно кивает Гобиндо, — неужели ни одного пассажира не подцепили?

— Нет.

— Ну, и как же теперь?

— А так. Наверстаю свое вечером. Заберу сразу побольше — это уж точно.

— Так долго не протянешь. Взял бы ты, пока не поздно, вместо твоего Джогоддола машину Могонлала. У него шестицилиндровый «седан» — машина что надо.

— Да брось ты. Кому охота наживать неприятности?

— Неприятности? А рисковать на перегруженном драндулете — это не неприятности?

— Перестань. Закури лучше.

Гобиндо умолк. Бимол терпеть не может, когда кто-нибудь хулит его Джогоддола. Лучше замолкнуть вовремя, пока старик не пустил в ход запас своих крепких словечек. А Бимол, будто и не слыша пустой болтовни, притаскивает полную канистру воды и начинает окатывать из шланга своего Джогоддола. Потом, встав на четвереньки, заглядывает под брюхо машины, ложится на спину и направляет струю в днище. Приглядевшись, замечает рыжее пятно. Коровий навоз, что ли? Бимол до блеска начищает круглую поверхность дифференциала.

Снова осматривает машину.

— Э, капот какой старый, весь светится! Что поделаешь, Джогоддол! Придется тебя латать. Вот обожди, на праздниках подработаем, и будет тебе новый капот. Не сомневайся!

Но такого утешения ему кажется мало. Порывшись в карманах, он достает последнюю монетку, покупает керосин и начинает снова протирать машину.

— С чего это ты, Бимол? — говорит подошедший Гоур. — Его чистить — все равно, что в разрушенном храме службу служить.

Лицо Бимола искажается гримасой.

— Катился бы ты, раджа, отсюда, — хрипит он, — вон тебя кто-то зовет.

Никак в толк не возьмет Бимол, чего это люди суют нос в чужие дела.

А дела Бимола давно уже идут из рук вон плохо, хотя он не хочет признавать этого. Старый урод на колесах будто околдовал своего всегда такого расчетливого хозяина. Скряга Бимол, готовый голодать сутками где-нибудь в Дханабаде, если ему показалось, что лепешки там слишком дороги, а потом по дешевке набить брюхо в Гайе, этот Бимол, не дрогнув, просаживал деньги на своего Джогоддола. Когда-то здесь жил еще один такой чудак по имени Булаки. Предметом его привязанности был медный котел. Сам, бывало, мокнет, а худой котел зонтиком прикрывает.

Стемнело. Кое-где в лавках засветились тусклые огоньки керосиновых ламп.

Густой дым, клубами валивший из печи кондитерской, делал уличную темноту почти осязаемой. Стоявшего совсем близко постового едва можно было разглядеть.

К стоянке приблизились крестьяне с котомками и мешками, — видно, шли издалека, может, от самого Дехана. Добрый знак!

— Подходите, подходите, — сипит Бимол, — Рамгар, Ранчи, Наясарай! Макудгандж, Читрапур, Джахалда! Плату беру за всех оптом!

До ушей путников его хриплый крик доносится слабым шепотом.

Плата за всех сразу — это, конечно, неплохо, да только их четырнадцать человек. Ничего! И в разверстой пасти Джогоддола на четырех сиденьях размещаются все четырнадцать. Со стороны ни за что не догадаться, сколько живых существ уместилось в этом безобразно раздутом брюхе.

Два оборота — и привычная рука запустила мотор. Джогоддол взревел, как разъяренный тигр, так что вздрогнули и зазвенели бутылки с подкрашенной водой в лавчонке, где торгуют бетелем. Оглушив базарную площадь, Джогоддол сорвался с места и понесся по улице, как порывистый весенний ураган.

— Да, — протянул продавец бетеля, — вот это машина! Одна только и осталась стоящая — это у Бимола-бабу.

Так и шла день за днем незамысловатая жизнь Бимола и его такси.

Весь свет ополчился против Джогоддола, — во всяком случае, Бимол был твердо убежден в этом. Он только диву давался, что за напасть такая, — коршуны и те умудрялись сверху заляпать именно его машину. Что до прохожих, то они нахально обтирали о кузов измазанные бетелем пальцы. А ведь на этой же самой стоянке дежурило еще семнадцать машин, но никто не посмеет так обойтись ни с одной из них! А что, если бы Джогоддол взял да и проехался по чужому рисовому полю?!

— Джогоддол! — тихонько окликает Бимол, и от нежности у него перехватывает горло. Ох, если бы его любовь могла, словно броня, укрыть Джогоддола от жестокости судьбы и постоянных оскорблений!

— Не бойся ничего, Джогоддол! Ведь мы пока вместе — ты и я, — шепчет Бимол и глубоко затягивается дешевой сигаретой, весь подобравшись, словно перед схваткой.

Нередко случалось так, что несколько дней подряд бушевал ураган, не обходилось без неожиданных поломок, то одна, то другая машина нет-нет да и выходила из строя. Один Джогоддол появлялся на своем месте так же неизменно, как солнце на небе. Понятно, это вызывало зависть других водителей. Во всяком случае, так хотелось думать Бимолу. И то сказать, какой парень не позавидует старику, который с юношеской легкостью выполняет самую сложную гимнастику?

Бимол по праву гордился своим Джогоддолом. Последние пятнадцать лет они вместе делили превратности судьбы, старый «форд» кормил, поил и одевал своего хозяина.

Обычно люди любят досаждать богу бесконечными просьбами: «Денег дай, о боже, дай денег!» — молят они. Бимол же, положив на алтарь грошовые цветы, всякий раз твердил про себя одно: «Пошли, господи, долгую жизнь моему Джогоддолу, не допусти, чтобы я остался один на старости лет!»

— Старик и сам-то как машина, — говорили завсегдатаи местного клуба. — Человек не смог бы пятнадцать лет не думать ни о чем, кроме своего такси.

Сам Бимол не раз признавался, что один запах бензинового перегара действует на него опьяняюще.

— Правильно, я и есть машина. Верно они говорят, — усмехался Бимол. — Плохо только, что до них не доходит одна простая вещь: Джогоддол-то совсем как человек!

В этой погоне за деньгами среди стаи стервятников старина Джогоддол умудряется каждые два-три дня добыть для него пару рупий. А горючего съедает совсем мало, одного галлона ему хватает на двенадцать миль, будто понимает, что Бимол не из богатых!

Как горячий арабский скакун, мчится Джогоддол по дороге в Ранчи. Слава его выносливости, его скорости и силе! Бимол пригнулся, крепко сжав руками дрожащую баранку. Он чувствует прерывистое дыхание упрямца Джогоддола. Пронизывающий весенний воздух, как бритва, режет лицо. Бимол поглубже нахлобучивает на голову старый вязаный шлем, — годы не молодые, того и гляди, прохватит.

Впереди крутой подъем. Сколько раз, урча, словно разозленный леопард, одним махом одолевал Джогоддол этот невысокий холм. И теперь, когда подошли совсем близко, Бимол уверенно нажал акселератор — дал полный газ. Пробежав несколько метров, Джогоддол вдруг хрипло зафырчал, будто у него сломалось сразу несколько ребер. Затаив дыхание, Бимол слушал. Нет, ошибки быть не могло: Джогоддол не выдержал — вышел из строя поршень. Еще через несколько дней так же внезапно посреди дороги вдруг потек бак и большой запас бензина пропал ни за грош. А затем посыпалось: сегодня змеевик сломался, завтра горючее не поступает в карбюратор, послезавтра еще что-то!

Знакомый невысокий холм теперь будто подменили. Бимол тоже переменился — движения его стали суетливыми и неуверенными. И Джогоддол сник; в ряду машин на стоянке его место часто пустовало. Тоскливо сжималось сердце Бимола: неужели и вправду его Джогоддолу пора на покой?

— Ничего, я с тобой, Джогоддол, — бормотал он, — мы еще тебя подправим, не бойся.

Бимол договорился с опытным механиком, и вот из Калькутты стали прибывать одна за другой новые чудесные детали: батареи, карбюратор, поршень — все было выписано по особому заказу. Расходам не предвиделось конца. Ночи напролет шел ремонт, замена деталей, смазка. Ведь Джогоддолу плохо, — и Бимол совсем потерял голову. Денег не хватало. Он продал часы, потом одежду, потом постель…

Наконец все было продано — черт с ним! Зато старине Джогоддолу будет хорошо и он снова понесется по дорогам. Что ни говори, сделано немало. Теперь бы еще новый гудок, свежую покраску, и Джогоддол станет как игрушка!

В полночь, перед тем как запереть гараж, Бимол при свете фонарика кинул последний взгляд на машину. Глаза его возбужденно блестели.

— Ну вот, ты и снова молодец, Джогоддол!

После стольких лет верной службы молодость опять вернулась к его Гиганту. Он напоминал сейчас кулачного бойца, молодого и полного сил, который ждет только знака, чтобы врезаться в толпу нападающих.

Наскоро сполоснув лицо и руки, Бимол лег и только тогда почувствовал, как он устал, какой тяжестью налилось тело. Но и во сне мысль о машине не оставляла его. Наконец-то Джогоддол в порядке! Наконец! Завтра, всполошив всех новеньким гудком, пригонит Бимол машину на стоянку. И все онемеют от удивления и сдохнут от зависти!

Внезапно Бимол очнулся. Было совсем темно, хотя близился рассвет. Лил сильный дождь. Бимол торопливо поднялся: как бы не промок Джогоддол! Крыша в гараже старая, кто знает, может, она течет? Не хватает только, чтобы вода попала на двигатель. И новую краску покоробит!

Бимол зажег фонарь и направился к гаражу. Когда он заглянул внутрь, крик ужаса сорвался с его губ. О, горе! Через дыру в крыше вода капала прямо на капот! Он бегом бросился в комнату, схватил дождевик. И еще циновку, одеяло, шарф. Откинув мокрый капот, он обложил мотор одеялом и сверху прикрыл дождевиком. А потом всю машину заботливо укутал циновкой и чадором[91] и сам забрался внутрь. Согнувшись в три погибели, он устроился на новом мягком сиденье и словно провалился куда-то…

Утром не стоянке вокруг Джогоддола собралась толпа любопытных — разглядывали его, как чудо. Вот на что способен технический гений! Бимол улыбался. Но улыбка почему-то выходила бледной и напряженной, будто серая тень страха притушила ее. Тяжело на сердце у Бимола. Джогоддол на ходу, конечно, но где его былая мощь, где четкий ритм мотора и легкий, как у лани, бег?

Немного отъехав от города, Бимол вывел машину на ровное поле. Тут он решил испытать ее.

— Ну же, друг! Ну, Гаруда[92], расправь свои крылья! Давай поднажмем!

Но все было напрасно. Джогоддол еле двигался. Раз, другой, третий, — снова и снова пробовал его Бимол на старте и давал задний ход. Наконец, рассвирепев, он поднял кулаки:

— А ну, вперед, не то убью!

Пыхтя, как немощный старик, Джогоддол проехал немного и остановился.

— Ах так, по-хорошему не понимаешь, железяка бездушная? Так вот же тебе!

Бимол и вправду стал колотить кулаками машину. Темная дикая ярость охватила его. Должен он наконец знать, пойдет машина или нет! Довольно нянчиться с ней, хватит. Казалось, от бешенства Бимол лишился рассудка. С лихорадочной поспешностью начал он скатывать к машине камни, на его рубашке цвета хаки проступили темные пятна пота. Потом все камни перекочевали в машину — вот это была настоящая нагрузка!

— Ну давай!

Джогоддол тронулся с места. Послышался жалобный скрип, дребезжание… Конечно, Джогоддол не может тащить такой груз, это ясно. Сомнений не оставалось: Джогоддол отслужил свое. Даже некогда крепкий каркас машины весь будто изъеден. Это могильные черви, от них нет спасения. День кончился, на них обоих надвигалась ночь. И ни гроша за душой!

«Теперь я совсем один, — пронеслось в затуманенной голове Бимола. — Но и со мной скоро все будет кончено: вон уже голова совсем седая, тело скрючено болезнями. Джогоддол уйдет первым. Потом очередь за мной. Ничего не поделаешь. Прощай, Джогоддол, я на тебя зла не держу. Много я вложил в тебя за последнее время, ох как много! А что ты можешь? Ничего. Как есть ничего. А со мной — будь что будет».

И тут произошло невероятное: в застывших сухих глазах Бимола свинцовыми дробинками сверкнули слезы.

Подъехав к гаражу, Бимол остановил машину под деревом, вылез и, не оборачиваясь, зашагал к своему дому. Во дворе он сел на землю, достал две бутылки дешевого вина. Не успел он его хорошенько распробовать, как кто-то окликнул его. Это был Гобиндо, он шел с каким-то незнакомцем.

— Здравствуйте, господин!

— Привет! Вы что, агент по покупке машин? — спросил Бимол.

— Нет, — ответил за приезжего Гобиндо, — он из Калькутты, покупает старое железо. У тебя, наверное, после ремонта остался какой-нибудь хлам. Сколько ты за него хочешь?

Несколько мгновений Бимол смотрел остановившимся взглядом. Неизбежное голодное будущее черной тенью стояло за спиной, протягивая чашу для подаяния. От него не отвертишься, оно ждет своей добычи. И Бимол знал это.

— Да, у меня есть старое железо. Много железа. Почем берете?

— Четырнадцать ан за ман[93], господин, — оживился скупщик. — Тащите все, что есть.

— Все и отдам. Берите вот эту машину, она уже ни на что не годится.

— Да ты что, Бимол-бабу? — ахнул Гобиндо.

Бимол очнулся. Опьянения как не бывало. В темноте нащупал еще одну бутылку, выпил и лег снова.

Забрезжил рассвет, Бимол приоткрыл глаза. В гомоне пробуждавшегося дня он различил один звук, который пронзил его, как игла: тхонн-тхонн-тхоканн-тхоканн. Это с утра пораньше люди скупщика разбивали на лом машину Бимола.

Отчаяние и хмельной звон в ушах…

Одно за другим обнажаются ребра Джогоддола. Мысли Бимола, кружась по спирали безмолвия, скользят вниз, в пустоту. Безнадежные и невесомые, они затем вновь всплывают на поверхность сознания. И тогда он отчетливо слышит все тот же звук: тхонн-тхонн-тхоканн-тхоканн — это убивают его Джогоддола.

Перевод с бенгальского Е. Бросалиной.

Т. Джанагираман РАССКАЗ НОСИЛЬЩИКА Рассказ

Сегодня в шесть часов вечера, по распоряжению главного врача, меня выписывают из больницы. Нехорошая история вышла. А все из-за этого констебля Муттупиллея, которому три недели назад сделали операцию кишок. Ему, видите ли, самое главное — закон. Никто, кроме него, не требовал пропавших денег, а он как с ножом к горлу: «Отдай мои восемь ан!» — да и все тут! А где я ему возьму восемь ан, когда еще вчера отправил домой тридцать рупий? Вы, верно, спросите, откуда у меня такая куча денег. Живу в четырехстах милях от Мадраса, здесь у меня ни одной знакомой души, а я не то чтобы деньги у других просить, еще домой посылаю.

Погодите, вот расскажу все по порядку, тогда поймете.

Зовут меня Раман Найар. Мне сорок два года. До того как попасть в больницу, я работал носильщиком на железнодорожной станции в Керале. Сказал бы вам на какой, да, пожалуй, не стану, не пришлось бы мне вернуться на старое место.

Городок у нас небольшой и не очень богатый. Хоть стой на голове, больше рупии в день не заработаешь. Если хочешь прокормить семью, только успевай вертеться. А на шее у меня четверо детишек, мал мала меньше, и жена.

Жизнь, прямо сказать, не сладкая, а тут еще, как назло, захворал я. Чего ни съем, через полчаса живот начинает болеть. Лечился я у наших местных лекарей, да все без толку: не прошла хвороба.

А ведь по виду и не скажешь, что я больной. Хвастаться грех, но красотой меня бог не обидел. Да и силой тоже. Ростом я хоть и не высок, а мускулы у меня как стальные, недаром я тяжести таскаю. Когда моюсь перед зеркалом в гостинице, я всегда смотрю на свои руки. По такой наружности мне быть бы раджей или министром, но человек я неученый, вот и работаю носильщиком.

Судьба переменчива, как говорится в пословице: «Тридцать лет подряд одни горести не бывают». Наконец и мне счастье привалило.

Прислали нам на станцию нового кассира. Кассир этот пролежал в мадрасской больнице десять дней, и я сам слышал, как он нахваливал ее начальнику станции: дескать, доктора там и сестры прекрасные, питание отличное и уход — лучше не бывает. Я, признаться, своим ушам не поверил. «Сочиняет», — думаю.

Рассказал я ему о своей болезни, а он говорит: «Считай, что тебе повезло. Я платил свои деньги, а с таких, как ты, бедняков ничего не берут. Поезжай, подлечись. Работа твоя никуда не денется. Да и много ли ты заработаешь больной? Смотри, запустишь болезнь, худо будет».

Послушался я его, поехал в Мадрас. Зайцем поехал. Три раза меня ссаживали: в Оттапаламе, Селяме и Джолапеттее. Но на кондукторов я не в обиде. На то они и поставлены, чтобы безбилетных пассажиров ссаживать.

На пятый день добрался до Мадраса. Верьте не верьте, но через три часа я уже был в терапевтической больнице. Кровать, чистая постель, специальный шкафчик для хлеба и масла. В жизни такой роскоши не видел. Гляжу я на все это и думаю: «Век бы мне не выздоравливать!»

Еду чуть не в рот кладут, сестры, как за родным, ухаживают; кругом чистота, порядок, пол как стеклышко, а над головой большие вентиляторы крутятся — чтобы душно не было. Здоровым такое и во сне не снилось.

Палатный наш доктор был в отпуску, и сначала мной занимался сам заведующий отделением, но через три дня палатный доктор возвратился.

Сделали мне снимок желудка. «У тебя опухоль. Надо оперировать», — сказал мне врач. Я, конечное дело, спорить не стал. Ему лучше знать. На то он и поставлен.

В тот день, когда мне сделали операцию, за мной так ухаживали, что и сам король мог бы мне позавидовать. Вот только навестить меня никто не пришел. У меня же в Мадрасе ни одного родственника.

Каждый день с четырех до шести — время посещения больных. Этих самых посетителей бывает уйма: вокруг каждой койки человек по десять собирается, тут тебе и дети и взрослые — всех хватает.

Только ко мне да еще к двоим больным никто не приходил. Какая-то женщина даже пожалела меня. Спросила, как меня зовут, откуда я родом, а потом сказала: «Да ты, бедняга, совсем один. Ну, ничего, бог не оставит тебя своей милостью» — и сунула мне апельсин.

Дней через десять я пожаловался сестре Девахи, что мне не хватает молока и хлеба. А она, душа добрая, возьми да скажи об этом доктору. И что вы думаете? Назначили мне усиленное питание. Куриные яйца, помидоры, молоко — ешь, сколько влезет.

Прошло еще несколько дней. Живот у меня перестал болеть. Окреп я, поправился. А на что и здоровье, как не для того, чтобы другим служить? Двадцать шесть человек лежали в нашей палате. И всем я помогал. Кому воду подам, кого с кровати подниму, кого в коляске отвезу, куда ему надо. Дел хватает, не соскучишься.

Через четыре недели меня выписали. Пришлось мне скинуть больничную одежду и надеть свою старую, заштопанную. За это время я так подружился со всеми, что у меня просто сердце разрывалось, когда я с ними прощался.

Подошел я к воротам и остановился. На улице автомобили гудят, трамваи грохочут, а я стою, не знаю, куда мне идти.

— Что, выписали тебя, Найар? — спрашивает привратник.

— Да, — говорю.

— Ну, и куда же ты теперь? Домой?

— И сам не соображу.

— Где ты живешь-то?

— В Керале.

— А работаешь кем?

— Носильщиком.

— Тогда беги на вокзал. Скоро отходит коччинский экспресс.

Как он мне сказал, так я и сделал. Прошмыгнул мимо билетеров и сел на экспресс. В десять часов утра я был бы уже дома, но в Араконаме кондукторы меня ссадили. Что поделаешь? На то они и поставлены.

Из больницы мне дали сухим пайком ужин. Перекусил я, заморил червячка. Брожу вокруг станции, а сам все думаю: не вернуться ли мне назад?.. Что я им скажу?.. Что-нибудь придумаю… Тут как раз подошел бомбейский экспресс. Сел я на него — и обратно. В Мадрас поезд прибыл с опозданием на два часа. Я переночевал на Центральном вокзале и утром побежал в больницу.

И что же вы думаете? Приняли меня. Только в другую палату положили.

— После операции было лучше, а потом опять начались боли, — сказал я в приемном покое.

Снова назначили лечение, стали поить меня лекарствами.

Прошло еще два месяца. Жизнь в больнице однообразная, никаких перемен. Вот только иногда, бывало, привезут больного, который свои деньги платил, а места для него нет. Приходится мне спать на полу. Так оно и должно быть по справедливости. Нельзя же его класть на пол, раз он деньги платил.

Хоть я и говорил, что боль никак не проходит, а все-таки меня выписали. В этот раз я никуда не поехал — устроился в соседнюю палату. Теперь я придумал себе другую болезнь: жаловался на боль в груди. Операцию делать не стали, обошлись лекарствами.

Только было хотели меня выписать, как я заболел желтухой. Потом ангиной. Так врать изловчился, что никто не мог вывести на чистую воду.

Прошло восемь месяцев.

За это время у меня появился дружок Райаппан. Парень он худой, волосы стрижет коротко. Всегда ходит в красных штанах и голубой рубашке. Работает дворником при одном кинотеатре, а живет в переулке возле Вальдекс-род — так он мне сказал. Этот Райаппан приходил навещать моего соседа. Тут мы с ним и познакомились.

— Если тебе нужны будут итли[94] и кофе, выходи утром к воротам, часам к восьми. Дашь денег — я все куплю, — вызвался он как-то раз.

На следующий день один из моих соседей, школьный учитель, попросил:

— Найар! Скажи, чтобы мне принесли четыре итли, лепешки и кофе. Вот две аны.

Я вышел к воротам. Райаппан мигом принес все, что было нужно.

Я дружил со всеми больными. Как говорится, «сироте весь мир друг». И очень скоро от их просьб отбоя не стало. Мы договорились с Райаппаном, что будем брать со всех по две аны, одна — мне, другая — ему. Сначала, правда, мы оказывали свои услуги бесплатно, а потом стали требовать деньги. Не заплатят — так и шагу не сделаем.

Работы хватало. Одному надо подушку поправить, другого — укрыть одеялом, третьего — напоить молоком, четвертому надо помочь встать. И каждый старается тебя отблагодарить. Кто хлеба даст, кто еще что-нибудь. Откажешься — обидишь человека. А зачем его обижать? Не лучше ли сделать ему приятное? Да и почему не брать, если дают? Скажешь доброе слово, пошутишь — человек и рад.

За это время я здорово поднатаскался в медицине, всякому мог посоветовать, как ему лежать, можно или нельзя шевелиться. Случалось, не только сестрам, самому главному врачу помогал. Наркоз делают или инъекцию — я уж тут как тут, что ни попросят, мигом принесу.

В конце концов все меня очень полюбили. Каждому хотелось поговорить со мной хоть минутку. Я даже удивлялся, что ко мне так хорошо относятся.

Словом, прижился я в больнице, обо всем на свете забыл, вот только деньги домой не забывал посылать. Несколько раз отправлял то по тридцать, то по пятьдесят рупий.

Один только враг и был у меня — Канна Мудалийар. Этот Канна Мудалийар пролежал в нашей больнице семь месяцев. Кормили его жидкой пищей через трубочку. Как-то раз он, слышу, говорит моему соседу: «Вы только посмотрите на этого молодца, сар! Здоров, как бык. Жрет все подряд: и молоко, и хлеб, и помидоры, никак не набьет себе утробу. Да еще и на нас наживается. Хорош больной!»

Хотел было я ему сказать: «Чтоб ты подавился, окаянный!» — но смолчал. А я-то, глупая голова, еще ухаживал за ним, когда не приходила его жена.

Видно, он-то и сглазил мою удачу.

Сначала Райаппан казался мне честным человеком. Брал только то, что ему причитается, — ану. И он тоже много денег заработал.

Констебль Муттупиллей поступил в нашу больницу три недели назад. Ясное дело, он был из тех, кто платит свои деньги. Дней десять — пятнадцать он сидел на строгой диете. А есть-то кому не хочется? Тем более что все кругом уписывают итли, лепешки и рисовую кашу. Под конец он не выдержал, подозвал меня, дал пустую бутылку и восемь ан и ласково так попросил: «Скажи, чтобы мне принесли четыре итли и порцию рисовой каши. Приправы пускай побольше положат!» Оказалось, что этот стервец умеет говорить по-нашему, по-малаяльски — чтоб у него язык отсох!

Деньги дали еще семнадцать человек: кто ану, кто пол-аны, кто четверть. Никогда в руках у меня не было столько мелочи. Вот бы мне каждый день зарабатывать такую уйму денег — ни за что не пошел бы работать носильщиком.

Райаппан, как всегда, прохаживался за воротами. А вид у него был словно у ястреба.

— Сегодня тебе повезло, — говорю я ему. — Восемнадцать человек. Стало быть, получишь самое малое восемнадцать ан — рупию с лишком.

Райаппан взял деньги и ушел. Я стоял по эту сторону ворот и смотрел на Вальдекс-род. Вернуться он должен был не позже, чем через полчаса. Долго ли через трамвайную линию перейти? А до закусочной рукой подать.

Ждал я, ждал, уже ноги подламываться стали, а его все нет. Восемь тридцать, девять, десять, одиннадцать. Нет Райаппана! Видно, задал тягу. Ну, кто бы мог подумать, что он меня обманет, человек-то вроде бы честный!

Вижу, дело пропащее, надо возвращаться в палату. А там как посыпалось со всех сторон:

— Найар! Где же мои лепешки?

— Найар! Где же итли?

— Ты почему с пустыми руками?

— Эй, Раман Найар! Где ты так долго пропадал?

Я отвечаю как пришибленный:

— Мой посыльный не вернулся.

Громче всех орал Муттупиллей; недаром он полицейский:

— Кого ты хочешь обморочить, Раман? Отдавай деньги и бутылку!

На крик прибежала сестра Каусалья. Подробно расспросила обо всем и говорит:

— Ты, Найар, собирал деньги, тебе и отвечать… Верни, что взял.

— Мой посыльный сбежал, — объясняю я. — Как я могу за него отвечать?

А она стоит на своем:

— Не спорь. Ты брал, ты и верни. Не позорь нас, малаяльцев.

Эта сестра, как и я, родом из Кералы. Вот почему она так заботилась о нашей чести. В воровстве она — заметьте — меня не обвинила, только сказала, что отвечать должен я.

Будь у меня деньги, я бы тотчас уладил это дело. Но, как на грех, ни одного медяка. Что тут делать?

Пришел главный врач, и все стали ему жаловаться на меня.

А он как разорется:

— Обманщик!.. Вор!..

Это я вор? Обманщик, может быть, не спорю, но вор?

— Доктор-сар, я не вор! — кричу.

— Вон из больницы!

— Я…

— Ничего не желаю слушать.

Главный врач велел меня выписать, а я даже не пошел к нему извиняться. Не то настроение было.

Видно, и впрямь сглазил мою удачу этот Канна Мудалийар. Винить доктора у меня язык не поворачивается.

Что ж, придется ехать домой. Я послал своей жене Рукку немало денег. А она у меня умница, кое-что, должно быть, сберегла. Открою-ка я на эти деньги бетелевую лавку… А если она все растратила? Не беда, как-нибудь перебьемся.

Может быть, сунуться в другую больницу? Да нет, хватит с меня такой жизни. Да и сколько можно врать? Надоело уже.

Буду опять работать носильщиком. Это куда почетнее, чем в больницах валяться. Не так уж плохо жить своим трудом — правда ведь?

Перевод с тамильского А. Ибрагимова.

Дандапани Джеякантан ГЕРОЕВ НЕ ЗАБЫВАЮТ Рассказ

Поннаммаль зарабатывала себе на жизнь сама. В четырех домах уборку делала, подметала дворы, поливала цветы, рисовала узоры у дверей[95]. Да еще в двух домах посуду мыть успевала. За тридцать лет, прошедших после смерти мужа, она привыкла полагаться только на свои руки. Ведь ее Чиннасами, погибший в сражении за свободу, не оставил ей ровным счетом ничего. Так и жила Поннаммаль. Трудилась на верных слуг правительства свободной Индии.

Тех небольших денег, что она зарабатывала, еле-еле хватало на нее да троих детей. Но два мальчика умерли еще совсем маленькими, а дочь десять лет назад вышла замуж и уехала. Ее муж, Рангасами, служит в какой-то компании курьером. Вот и все процветание, выпавшее на долю дочери отца-патриота.

Ну да бог с ним, со всем этим.

Но что такое жертва, принесенная ее мужем, по сравнению с тем, что постигло одного из борцов за свободу, проживающего в их городе? Целых шесть месяцев провел он в тюрьме и теперь кричит об этом на каждом перекрестке. И не зря кричит. Он — член муниципалитета. Недавно его избрали в законодательное собрание.

А еще один патриот на прошлых выборах стал даже членом парламента. Теперь этот большой человек известен всей Индии. Его имя носит местная больница, в его честь названы городской парк и библиотека. Неплохие проценты за свой патриотизм получили сподвижники мужа Поннаммаль!

Но что же ее Чиннасами? А на таком фоне подвиг его, да еще в масштабе города и, более того, всей страны кажется чем-то совсем мелким и незначительным. Патриотизм простых людей у нас как-то незаметно и без шума отодвинут на задний план, как, впрочем, и они сами…

Да позвольте, зачем вообще в наши дни забивать себе голову подобной чепухой? Народ добился главного — свободы, и независимое правительство занято теперь решением поистине грандиозных задач. Естественно, тысячи и тысячи сложили свои головы — свободу непросто завоевать! Но и уцелевшие головы тоже бог умом не обделил.

А какое дело до всех этих мудрствований нашей Поннаммаль? Все равно она в них ничего не понимает. На первых порах она, правда, сетовала на несправедливость судьбы, отнявшей у нее мужа, а у троих ребятишек — отца. Ну а потом сама себе отвечать научилась: «Не стану же я досаждать своими бедами гевурменти»[96].

А вокруг все только и говорили, что о завоеванной свободе. Улицы были буквально затоплены ликующим народом. До слуха Поннаммаль долетали возгласы:

— Наши незабвенные братья… Они проливали кровь за свободу… Сколько героических жизней отдано за нее!

Потом она еще не раз слышала возбужденные разговоры на эту тему, которая с течением времени становилась все более обыденной и привычной. Но никогда не присоединяла она свой голос к хору голосов, поющих дифирамбы павшим. А когда при ней вспоминали о подвиге погибшего мужа, она только тихо радовалась.

Ну, что было, то было. Что ушло, то ушло.

Теперь ей уже шестьдесят. Годы унесли силы. И все чаще и чаще приходили к ней мысли о смерти.

Да и не без причины. Стали подводить ноги. Что там ходить — стоять и то было невмоготу. Пришлось Поннаммаль бросить работу. Это был жестокий удар.

«Ну что ж, — решила она, — ничего не поделаешь, придется сидеть и ждать, пока не помру. Иметь бы только горсть рису, а больше мне ничего и не надо».

Но на рис нужны деньги. А где их взять? Здесь никто и слыхом не слыхал о пенсиях[97]. Тем более не подозревала о них старая жена патриота…

Последнюю весточку от дочери она получила два года назад. Дочь сообщала, что у Поннаммаль появился еще один внук. Пока не голодают. Это главное, остальное не в счет. А вот в гости приехать — такое им не по средствам. О том же, чтобы она сама их навестила, в письме речь не шла.

Очень хотелось Поннаммаль раздобыть монетку-другую, купить бумаги и упросить какого-нибудь грамотея, чтобы помог написать дочери.

«Но куда же она поедет с грудными-то? Сама бы я еще могла поехать… Господи, подумать страшно, целых десять лет не видеть родную дочь… Как-то она там? Было бы десять рупий на билет, тогда… Ну, допустим, я поеду… Ну приеду… А потом? Им самим небось нелегко приходится. Хоть пару деньков бы с ними побыть. Больше неудобно. Конечно, торопить она меня не будет, даже будет уговаривать остаться… Доченька моя милая, ненаглядная… Все ли у тебя хорошо? А я, старая, даже личико твое забывать стала… Охо-хо! Столько дней не виделись, и не сосчитать!.. Ты была еще совсем глупенькой, когда я тебя замуж отдала… Теперь ты уж взрослая женщина, хозяйка. Муж, дети, заботы по дому… Ну а обо мне, видно, и вспоминать некогда. Ох, родная моя…»

Целыми днями сидела теперь старуха в одиночестве и вела сама с собой бесконечные печальные разговоры…

Как-то от дочери пришло письмо. Она писала, что у нее уже шестой ребенок, что она очень соскучилась по матери.

Старуха была на седьмом небе от счастья.

— Моя-то письмо прислала, — с гордостью рассказывала она каждому встречному. — К себе зовет. Пишет, жить теперь у нее буду.

Скоро вся округа знала об этом.

— Да и то правда, бабушка, что тебе на старости лет одной маяться? Конечно же, езжай да и живи у дочки, — советовали ей соседи.

— Да, да! — послушно кивала старуха. — Надо ехать, обязательно!

Возвращаясь в свою каморку, Поннаммаль поначалу бестолково суетилась и никак не могла вспомнить, что же она намеревалась делать. Наконец поспешно расстилала циновку и укладывалась, не переставая рассуждать.

«Она же сама еще ребенок, — бормотала старуха. — А какое умное письмо написала… К себе зовет… Живи, говорит, с нами! Ну да я не буду ведь у нее сидеть сложа руки. Небось найду, чем заняться дома-то… Охо-хо! Как она там с такой семьей перебивается на его жалованье-то? Да и какие деньги у посыльного? А в городе без денег, ох, тяжело! Да еще я к ним свалюсь, как дар божий с небес. И все-таки зовет: «Приезжай!» Доченька моя, дитя мое ненаглядное!»

Старуха вытащила из складок одежды письмо и поцеловала его.

«Ох, съездить бы да на внучат поглядеть, а то ведь ни разу их и не видела. Ладно, я-то еще успею. А вот он, — она вдруг почему-то вспомнила мужа, — уже никого увидеть не сможет».

Старуха села. Отыскала глазами портрет мужа, висевший на стене в одном ряду с портретами именитых людей их городка. Дочь, когда жила с матерью, иногда окуривала портреты благовониями, украшала их цветами.

Поннаммаль стала вытирать пыль на портретах. Вот и ее Чиннасами. Он был снят в белой пилотке конгрессиста, в рубашке навыпуск. Руки скрещены на груди, усы лихо закручены. Глаза пылают огнем свободы.

Старухе на мгновение почудилось, что перед нею портреты ее умерших сыновей. Да, они были бы точно такими же красавцами.

Старуха вздохнула:

«Будь они живы теперь… Когда уже и работать нет сил, слабею с каждым днем… Они бы меня поддержали, накормили, присмотрели бы…»

От этих мыслей у Поннаммаль еще сильнее росло желание ехать к дочери и внукам.

Но, кроме желания, нужны еще и деньги.

«Господи, десять рупий, всего десять рупий!»

И весь пыл старухи угасал…

Хотя страна и город предали забвению Чиннасами, но оставшиеся в живых земляки продолжали помнить своего героя. Многие из них были очевидцами его последнего боя и хорошо знали место, где он пал, сраженный вражескими пулями.

На этом месте они построили клуб, назначили день его открытия.

В качестве почетного гостя был приглашен большой человек их маленького городка, тот самый, который стал членом парламента. Он согласился присутствовать на торжестве, хотя о Чиннасами, по правде говоря, слышал впервые.

— Надо будет взять портрет Чиннасами у его жены, — внес предложение один из энтузиастов.

Эта инициатива понравилась остальным организаторам, и они единогласно проголосовали «за».

В назначенный день, когда ничего не подозревающая Поннаммаль была поглощена мыслями о поездке к дочери, у ее дома остановился автомобиль.

Старуха уже два дня мужественно боролась с голодом. На эту борьбу уходили последние силы, она не могла даже подняться и выйти на улицу.

— Амма, амма! — послышался снаружи чей-то голос. Поннаммаль еле-еле дошла до двери и открыла. Перед ней стояли двое молодых людей, с восторгом взиравшие на жену героя.

— Вы… Вы и есть Поннаммаль?

— Да, господин.

— Дело в том, амма, что мы открываем в этом предместье клуб в память героя Чиннасами. Вы должны прийти на праздник. Прихватите, пожалуйста, портрет вашего мужа. А вечерком, часа в четыре, мы за вами заедем.

Поннаммаль ничего не понимала.

После их ухода она снова погрузилась в размышления о поездке к дочери…

В четыре часа у дома Поннаммаль остановился автомобиль.

Поннаммаль, смущаясь и стыдясь своего старенького заплатанного сари, влезла в машину.

Набежавшие соседи с разинутыми ртами наблюдали за происходящим, удивляясь и завидуя бедной старухе, которой привалила такая необыкновенная удача.

У места торжества собралась огромная толпа. Энтузиасты и устроители праздника подбежали к подъехавшему автомобилю, бережно вывели из него Поннаммаль, с великим почтением и уважением препроводили ее на трибуну, где предложили ей самое удобное место.

Увидев рядом с собой именитых людей города, в домах которых ей так часто приходилось мыть посуду, Поннаммаль вконец растерялась и даже попыталась встать.

Но один из них строгим голосом попросил ее сесть. Она испуганно повиновалась и теперь сидела, съежившись, чтобы никого, не дай бог, не задеть.

Рядом с ней восседал почетный председатель торжества, тот самый, которого на прошлых выборах сделали членом парламента. Он явно скучал и от меланхолии скусывал с гирлянд увядшие лепестки роз и жевал их.

Ораторы в своих речах так превозносили Чиннасами и восхваляли его, что Поннаммаль даже засомневалась: «Да неужели это они о моем муже?»

— Друзья мои! — с воодушевлением ораторствовал очередной выступающий. — С огромным удовольствием докладываю вам, что здесь, среди нас, находится ныне здравствующая верная спутница жизни нашего незабвенного героя Чиннасами. Нам выпало счастье воочию лицезреть его мужественную подругу. И еще большим счастьем является то, что эта достойнейшая женщина сохранила для потомков священный лик нашего замечательного героя, своего мужа!

Толпа ответила на это шквалом аплодисментов.

Поннаммаль поднялась и сдернула покрывало с портрета.

Герой был снят в белой пилотке конгрессиста, в рубашке навыпуск. Руки скрещены на груди, усы лихо закручены. Глаза пылают огнем свободы.

— А сейчас матушка Поннаммаль скажет несколько слов, — объявил председательствующий.

Ее подвели к микрофону.

Тотчас же к ней подбежала девчушка с цветами. Поннаммаль взяла протянутые ей цветы и окончательно растерялась.

«О чем говорить?» Старуха никак не могла собраться с мыслями. Мучительные спазмы голода в желудке… Чистый образ мужа… В глазах слезы. Стало трудно дышать.

— Мой муж… — заговорила она наконец, — он сражался и погиб… А двое наших детишек… они тоже умерли. Я не могла купить им лекарств. Дочь в другом городе. Я Давно не видела ее. Целых десять лет. Теперь я одна. Совсем одна… Без помощи…

Голос ее дрожал, мысли путались.

— Вы здесь говорили о моем муже. Я счастлива, что дожила до этого дня. Вы все такие добрые. Такое уважение оказали. Живите счастливо… вместе со своими детьми, с родителями… Пусть никогда не расстаются дети с родителями… Никогда… — Голос ее прервался, она умолкла.

Толпа взорвалась аплодисментами…

Когда Поннаммаль выходила из автомобиля с гирляндой роз, которую ей подарили, у нее мелькнула мысль: «А не попросить ли у этих добрых людей десять рупий на поездку к дочери?»

Это была такая соблазнительная мысль, что Поннаммаль едва-едва не поддалась ей. Но так и не решилась, промолчала.

«Они проявили такое уважение к нашей семье. Конечно, попроси я их, они мне не отказали бы. Всего десять рупий… А я бы к дочери поехала. И когда вернулась бы, то кто из этих добрых господ отказался бы покормить меня разок-другой? Конечно, никто».

Устроители праздника вежливо попрощались с ней и уехали.

Поннаммаль вошла к себе и тут же принялась украшать портрет мужа розами. Потом села перед портретом, молитвенно сложа руки.

«Прости меня за корыстные мысли. Я не должна напоминать им о твоем подвиге только для того, чтобы они меня покормили. Прости меня, прости!»

От содовой воды, которую она пила на празднике, ее слегка поташнивало.

«Ладно, авось завтра поработаю где-нибудь, может, дадут горсть вчерашнего риса», — успокоила себя Поннаммаль и, положив под голову сари, попыталась уснуть.

«Да, добрые, люди никого не забывают. Какое уважение оказали!» — думала она, не отрывая глаз от портрета мужа.

Легкий ветерок сдувал лепестки роз с гирлянды, украшавшей портрет.

Поннаммаль вдруг вспомнился тот важный господин, который сидел рядом с ней на трибуне. И она, подобно ему, стала подбирать лепестки и есть их. Но разве можно утолить голод лепестками роз?

Незаметно старуха уснула, вся во власти радостного волнения, которое ей довелось испытать.

Вдруг сорванная дуновением ветра гирлянда упала прямо на лицо Поннаммаль.

От испуга она проснулась. Привстала и взглянула на портрет Чиннасами.

Та же белая пилотка из домотканого полотна, так же гордо сложены на груди руки и лихо закручены усы, а в глазах по-прежнему неукротимо пылает огонь свободы.

«Но ведь я отдал жизнь вовсе не за эти розы!» — словно говорил его взор, обращенный на цветы.

И старуха растерянно уставилась на валявшуюся на полу гирлянду.

Перевод с тамильского В. Фурники.

Картар Сингх Дуггал ЛУНА И КОЛОДЕЦ Рассказ

Никто не сказал бы, что Малан и Минни — мать и дочь. Посмотришь на них — сестры, и все тут, только Минни чуть повыше матери.

— Ах, хороша дочка у тебя, Малан, уж такая красавица! — восклицают соседки.

Минни и впрямь не девушка — жемчужина! И ласковая, и скромная! Взглянет на нее Малан, и защемит у нее сердце, — ведь когда-то и она была молодой и такой же красивой! Впрочем, она и сейчас не старуха. И сейчас живет на свете человек, готовый ради нее переплыть широкий Чхенаб[98] или высечь воду из скалы, как легендарный Фархад. Кто этот человек, о котором вспомнила Малан? Уж не торговец ли жемчугом, что приходит к ним в деревню? Да, он! А отчего на ее ресницах задрожали слезинки? О, ей грешно плакать! Ее дочь выросла, стала взрослой девушкой. Всю жизнь прожили они вместе, а теперь дочь уходит от нее. Через неделю Минни поселится в доме мужа. Нет, нет, нет!

Малан задумалась. Сколько раз, когда он приходил к ним в деревню и стучался к ней, она захлопывала перед ним двери. Перед человеком, который день и ночь думал о ней, не мыслил себе счастья без нее, Малан. А она все эти годы томилась в ожидании чего-то, часто плакала, терзала себя. Все эти годы…

Тени косо ложились на землю, спускались сумерки. Тревожное волнение охватило Малан: «Сегодня он непременно придет», — думала она. И ей вспомнилась та ночь в полнолуние, несколько лет назад, когда они стояли под манговым деревом и шаль соскользнула, а он ее снова накинул ей на плечи. Она не расстается с этой шалью и сейчас. Малан вздохнула.

А по улице шла Минни — стройная, словно елочка, высокая, светлоликая. Голова ее прикрыта шалью, глаза опущены. Минни возвращалась из храма, видно, молилась там всевышнему, чтоб он исполнил ее желание, дал счастье всем, всем… Малан улыбнулась своим мыслям — а чего бы она себе пожелала?

— А что, отца до сих пор нет? — спросила Минни.

— Я сегодня и не жду его. Хорошо, если вернется завтра. Дел много, надо все закупить для свадьбы, — ответила Малан.

Минни подошла к матери, сняла с ее плеч старую шаль и набросила на себя, а свою — шелковую, с золотыми блестками — надела на мать.

Ах, какая красивая была эта шаль!

Наступил вечер. Взошла луна. Малан сидела одна на веранде. Из кухни доносился скрип жернова, — Минни молола муку. «Вот так и я — всю жизнь тружусь без отдыха, как этот жернов», — подумала Малан. Что с ней сегодня? Словно какой-то пьянящий поток несет ее. Видно, колдунья-луна во всем виновата! Через несколько дней здесь, на этом дворе, ее дочери-невесте окрасят ладони и ступни алой краской мехнди. Вокруг нарядной, украшенной драгоценностями Минни будут петь песни. А потом приедет на коне жених, усадит ее в паланкин и заберет с собой… к себе… в свой дом… Он станет целовать ее ладони до тех пор, пока не сотрет алую краску своими поцелуями…

А ведь и ее руки были когда-то алыми от мехнди, но муж ни разу не поцеловал ее ладони, ни разу не прижал их к губам, не коснулся своих глаз ее руками. Усталый, возвращался он домой с работы, торопливо ел и валился в постель. Порой до полуночи лежала она с открытыми глазами, все мечтала о сыне, и только когда звезды начинали меркнуть, засыпала…

Справедлива пословица: дочери сами приходят, сами и уходят. Через два года после свадьбы у Малан родилась Минни, маленькая, словно зернышко, девочка с большими черными глазами, точно такими же, как у Малан. Малан была бесконечно счастлива, ей казалось, будто она снова пришла в этот мир в образе своей дочери, но теперь-то уж для того, чтобы исполнилось желание ее сердца. И губы ее трепетали от какой-то необъяснимой жажды…

Закончив работу на кухне, Минни заперла двери и прилегла отдохнуть.

А какая стояла ночь! На их пустынный двор в гости пришла луна. И воздух был так свеж. «Зачем я сижу здесь? — думала Малан. — Чего жду? Минни давно уже спит… Ах, почему именно сегодня уехал в город отец Минни?»

Малан набросила на голову новую нарядную шаль дочери. В лунном свете, переливаясь, сверкали на ней золотые блестки, словно небесные звездочки запутались в волосах Малан и отблеск их играет на ее ресницах, щеках, плечах… Рядом, на манговом дереве, закричала птица; — ух, ух, — так она будет ухать всю ночь, звать кого-то. Всю эту ясную ночь… всю жизнь… А тот, кого она ждет, не пришел… Да что это с ней сегодня? Может быть, виной всему одиночество? Но ведь рядом в доме спит Минни, ее дочь. Дочь, которую через неделю выдадут замуж и она уйдет в дом свекра. И Малан останется одна… одна на этом большом дворе… Она вздрогнула. Зачем уходит Минни? Она станет невесткой деревенского старосты, у нее будет своя семья! А она, Малан, окажется совсем, совсем одна. Отец Минни — человек занятой, у него без конца какие-то дела, а словом перемолвиться с женой у него, видно, нет ни времени, ни охоты.

Малан вошла в дом. Минни крепко спала. Красные стеклянные браслеты, которые девушка купила себе вчера, лежали у нее в изголовье. Чтобы они не разбились, Малан решила переложить их на полку. Машинально, один за другим она надела браслеты на свои запястья; по шесть на каждую руку. Браслеты поблескивали и тихо, мелодично звенели.

В новой шелковой шали, с красными браслетами на запястьях, вышла Малан во двор, освещенный луной. Она вся дрожала. И вдруг раздался стук в ворота. Это был его стук — негромкий, осторожный, торопливый. Он пришел, как обещал. «В полнолуние, ночью, я постучусь к тебе. Захочешь — откроешь, не захочешь — не откроешь. Стучать в твою дверь — вот все, на что я имею право!» — писал он, и теперь — тук-тук-тук, — тихо, сладко, нежно. Это был его стук… О, вор, крадущийся ночью в полнолуние!.. Вдруг густое черное облако заволокло небо. Тьма окутала землю, словно кто-то внезапно потушил ярко пылавший светильник. И тогда в этой темноте раздались шаги Малан. Мрак, холод… Дрожа всем телом, повернула она ключ и оказалась в объятиях трепетных, жаждущих рук. И губы к губам… Так долго сдерживаемый поток обрушивается вдруг на плотину и сметает ее.

Малан не помнила, как очутилась за деревней, под огромным раскидистым баньяном, сколько времени они там стояли. Не помнила, как они опустились на землю, не помнила, долго ли пробыли вдвоем. Только когда колесница зари пронеслась по улицам, очнулась Малан. Выскользнула из его объятий и, закрыв лицо шалью, поспешила домой.

Дома Малан сняла браслеты, положила их на подушку дочери, туда, где они лежали раньше, сбросила шелковую шаль и, накинув на себя старую, легла в постель. Она спала так крепко, словно всю жизнь бодрствовала и теперь наконец прилегла отдохнуть. Проснулась Малан лишь в полдень.

— Ах, мама, ты сегодня спишь, как юная девушка или птичка, — сказала Минни.

Она давно уже встала, подмела пол, затопила печь. И теперь, умывшись и причесавшись, собралась идти в храм.

Минни ушла, а Малан села на пороге дома. Дул нежный восточный ветерок. Теплый воздух струился по земле. Вокруг была тишина. Малан казалось, что она сама словно полная крынка молока, в котором плавают бутоны жасмина. Глаза ее то закрывались в сладкой дремоте, то раскрывались.

— Эй, Малан! Куда это подевалась твоя непутевая дочь? Ну и бесстыдница! Через четыре дня свадьба, а она с парнями путается!

Это кричала Ладжо, их соседка.

— Что ты болтаешь? Моя дочь чиста! — резко сказала Малан.

— Ничего себе, чиста! Всю ночь валялась в поле, как последняя шлюха!

Малан обмерла. Кровь застыла в ее жилах. Остановившимся взором смотрела она на соседку, а та продолжала:

— Этой ночью мне что-то не спалось. Вышла я за ворота и вдруг вижу: стоят они на пороге да обнимаются, а потом ушли из дому. Всю ночь двери твоего дома были раскрыты настежь, а они знай себе забавлялись в поле. До сна ли мне было! Эти девчонки теперь все одинаковы. Не то что раньше! Мы, бывало, боялись лицо приоткрыть! — И Ладжо заплакала.

Малан словно оцепенела. А Ладжо ушла, всхлипывая.

Едва она скрылась из виду, раздался голос старосты Джумана:

— Эй, Малан, послушай-ка!

— Что случилось, Джуман? — спросила Малан и не узнала своего голоса: приглушенный и хриплый, он доносился будто из глубокого колодца.

— Да ты знаешь, что вытворяла твоя дочка Минни вчерашней ночью? С кем-то миловалась под баньяном. Дважды проходил я в десяти шагах от них — им нипочем, целовались так, что ничего кругом не замечали. Сперва стояли под баньяном, потом пошли в поле. Я всю ночь стерег твой дом. Знаю: ведь через четыре дня свадьба, в доме полно всякого добра, а двери раскрыты, долго ли до греха. С рассветом я ушел, уж не знаю, когда она вернулась. Ах, горе-то какое… Я же ее с самого детства помню. Будь это моя дочь, голову б ей свернул!

Не успел Джуман уйти, во двор вбежал помещик Ранта.

— Где твоя дочь? — вне себя от ярости загремел он. — Где эта шлюха? Подумать только, пришла на мое поле, подлая тварь!

Он споткнулся, туфля соскользнула с ноги. Ко двору Малан сбегались соседи.

— Я своими глазами видел, как она вышла с моего поля, закутавшись в шаль. Сперва я ничего плохого не подумал. А потом, гляжу — и он идет…

— Зачем же напраслину на меня возводишь, дядюшка? — как удар бича, рассек воздух голос Минни. Она стояла позади толпы и все слышала.

— Это я-то напраслину возвожу, подлая? Я?.. А чей это красный браслет я подобрал на своем поле? — И он протянул Минни осколки.

Минни сосчитала свои браслеты. Их оказалось одиннадцать! Она словно окаменела. В глазах у нее стало темно.

Тут соседи закричали, что вчера видели на Минни двенадцать браслетов и все были красные. На дворе все прибывало народу. Пришли родные Малан, явилась будущая свекровь Минни и сложила на земле приданое. Взволнованная толпа ожидала, что будет дальше.

Вдруг что-то плеснулось в колодце. Все замерли… Оглянулись… Минни среди них не было! Не было доброй, приветливой девушки, от которой никто резкого слова не слышал. Все бросились к колодцу.

Двор опустел. А на веранде неподвижно сидела Малан.

Перевод с панджабского Н. Толстой.

Камалешвар УТРАЧЕННЫЕ ГОРИЗОНТЫ Рассказ

Чандар стоял, прислонившись к перилам, отгораживающим тротуар, возле перекрестка. Перед ним в обе стороны двигался нескончаемый поток прохожих. Смеркалось, и на Канот-плейс[99] уже горели фонари. У него устали ноги, хотя он ходил сегодня не очень много. Эта усталость, проникшая в голову и сердце, незаметно овладела и телом.

Весь день пошел насмарку. Возвращаться домой не хочется. Проходящие мимо женщины похожи одна на другую. От их вида на душе становится еще хуже.

Может быть, поесть?.. Чандар и сам не знает, голоден он или нет. Напряг память: из дому вышел утром, в восемь. Выпил только чашечку кофе… И ему отчаянно захотелось есть. Оказывается, желудок тоже подчиняется сознанию. Пока не подумал о еде, есть не хотелось.

Взгляд уходит ввысь, где парят коршуны. Кусок смрадного неба над улицей — словно грязный заношенный носок. Вдали угрожающе торчат минареты и купол мечети Джама-масджид.

Сзади него лавочка. У входа развешан товар — дамские лифчики. Рядом, у кинотеатра «Ригал», автобусная остановка. С деревьев осыпаются узкие мелкие листочки. С грохотом проносятся автобусы. Останавливаются на мгновение, заглатывая людей с одного конца и изрыгая с другого, и мчатся дальше. На перекрестке злобно горят красные и желтые глаза светофоров. Сотни прохожих идут мимо, и никому нет до него дела. На их лицах либо беззаботное легкомыслие, либо тупое высокомерие.

Ему вдруг вспомнился родной город, откуда он уехал три года назад. Там даже на пустынном берегу Ганга любой встречный улыбнется приезжему так, словно давно с ним знаком.

А ведь здесь столица! Здесь все — свое родное, индийское… Нет, здесь ничего нет своего, ничего индийского!..

Здесь много улиц, он может ходить по ним сколько угодно. Но эти улицы никуда не ведут. Красивые кварталы, множество домов. Однако в любой из этих домов ему вход заказан. На калитках надписи: «Осторожно — собака!», «Цветов не рвать!». Нажал звонок — и жди покорно, пока не откроют.

Дома Нирмала уже, вероятно, ждет его. Но и там, когда придешь, надо будет сначала чинно сидеть на стуле, как в гостях, потому что на кровати навалена куча барахла, а Нирмала возится у примуса. Он не сможет ворваться в комнату подобно порыву ветра, прижать Нирмалу к груди и приласкать, потому что там, конечно, сидит сейчас миссис Гупта. Пока ее мистер Гупта не вернулся с фабрики, она вяжет новый свитер, болтая с Нирмалой. Ему придется войти в комнату очень степенно, затем долго беседовать с миссис Гупта. Наконец жена скажет, что ужин готов. Только тогда миссис Гупта встанет и отправится восвояси.

Потом нужно будет задернуть занавеску на широком окне. Найти повод закрыть и другое окно, выходящее к Кхуранам. Только тогда он сможет подойти к столу и попросить стакан воды, чтобы, едва Нирмала приблизится, ласково обнять ее и пожаловаться: «Я устал, просто ужасно устал!»

Но этого не случится. У него не хватит терпения выдержать такую длинную процедуру. Он непременно выйдет из себя и в сердцах скажет: «Вечно ты копаешься с ужином!» Участливость и нежность пропадут неизвестно куда, появится странная отчужденность. Звук радио из пекарни станет невыносимо резать слух, и когда соседка Гулати, устало поднимаясь по лестнице, будет, как обычно, шаркать ногами, это вызовет в нем сильнейшее раздражение.

Вскоре в переулке остановится мотороллер, и приехавший войдет в один из домов. Сикх, владелец крохотной авторемонтной мастерской, до полуночи не отправится спать и будет терпеливо дожидаться, пока не закончит работу его механик. Хотя механик работает у него уже пятнадцать лет, ключей хозяин ему не доверяет.

Потом снова раздадутся шаги. Это возвращается домой Бишан Капур. Уже два года висит у входа дощечка: «Бишан Капур, журналист». А знает о нем Чандар совсем немного. Когда напротив виден свет и через зарешеченное окно плывут в темноту клубы табачного дыма, то, значит, человек по имени Бишан Капур дома. А утром, увидев под его окном яичную скорлупу, бумажную обертку от хлеба, окурки и обгорелые спички, можно с уверенностью сказать, что человек по имени Бишан Капур уже ушел.

Занятый своими мыслями, Чандар вдруг почувствовал, как усилился запах грязного носка — полосы неба над улицей. Стало трудно дышать. Он вынул из кармана записную книжку и посмотрел, что ему предстоит сделать завтра…

Прежде всего надо позвонить в редакцию английской ежедневной газеты и условиться о встрече. Потом зайти на радио. Получить в Резервном банке[100] деньги по чеку и послать перевод родителям. На все это уйдет целый день. С редактором газеты он незнаком, так что добиться приема и тем более о чем-то договориться будет непросто. На радио тоже за десять минут дела не делаются. А за окошечком Резервного банка у него нет таких знакомых, как Амарнатх в Аллахабаде, который в считанные минуты оформлял его чеки и даже сам приносил деньги от кассира. На почте придется долго стоять в очереди среди посыльных. Каждый будет заполнять не меньше десятка бланков и долго подсчитывать, сколько денег надо перевести и сколько уплатить за пересылку, чтобы не просчитаться и не вызвать гнев хозяина — какого-нибудь лавочника. Знакомых среди этих посыльных он не найдет. Знакомства тут могут быть только минутные, когда кто-нибудь попросит ручку: «Два слова дописать», — а затем, перечитав написанное, с бесстрастным «спасибо» рассеянно возвратит ручку и, занятый своими мыслями, направится к окошечку, где продают марки.

Внезапно его охватило раздражение. Зажав блокнот в руке, он обвел взглядом высокие здания, украшенные коронами сверкающей рекламы. Названия фирм были ему неизвестны. А вот в Аллахабаде о самом крупном торговце тканями он знал, что раньше тот был бедняком, торговал вразнос и весь свой товар таскал на собственных плечах. Сейчас он послал сына учиться за границу, а сам стал очень набожным, ходит с сандаловым тилаком[101] на лбу, но покупателей обманывает почем зря и собирается выставить свою кандидатуру в муниципалитет. Здесь же, в столице, никто ни о ком ничего не знает.

В центре Канот-плейс просторные лужайки. Под немногочисленными деревьями скамейки, установленные городскими властями. На них сидят с усталым видом несколько человек, рядом бегают ребятишки. Лица детей, их игры кажутся ему близкими и знакомыми. Но мать, которая в этот момент лакомится хрустящими жареными лепешками, симпатии не вызывает. В ее глазах не видно естественной материнской неясности, придающей женщине обаяние и величавость. Во всем ее облике явственно проглядывает надменное самодовольство, чувство столь же пьянящее, сколь банальное и пустое. Она бросает окружающим вызов, который нельзя отвергнуть, но нельзя и принять. Этот вызов звучит у всех в ушах, и все проходят мимо, словно глухие.

Неплохо было бы посидеть на этой красивой лужайке, подумал он, но вспомнил, что доверять ее красоте тоже нельзя. Вчера, когда он присел здесь на траву, откуда-то незаметно, совсем по-воровски, подобралась вода. Он тут же вскочил, но брюки уже промокли.

Одиноко стоят деревья. Под ними уже сгустилась тьма. Одиночество, пустота… Ну что ж, пусть одиночество. Надо только, чтобы ничто не мешало ощущать его. А какое здесь одиночество, когда каждые десять минут мимо проходит постовой полицейский! В голых ветках кустарника запутались обертки от мороженого, пакеты из-под жареной кукурузы, валяется порожняя бутылка, брошенная каким-то бездомным выпивохой.

Его взгляд опять останавливается на записной книжке… В этом шумном потоке людей он чувствует себя совершенно потерянным. За три года не было в его жизни ничего, что затронуло бы душу и оставило в ней след — радости или горя. Кругом мертвая пустыня равнодушия. Пустота неведомого и безлюдного морского берега, где слышен только мерный грохот прибоя, отчего тишина кажется еще более гнетущей. Небо, выкроенное в виде носка. Купол Джама-масджид, над которым кружат коршуны. Торговцы цветами, осаждающие женщин. Бездомные мальчишки с пачками вечерних газет.

Чандар вспоминает, что уже очень давно, целую вечность он не встречался с самим собой. У него совсем не бывает времени для этого. Некогда даже спросить: «Ну, как дела? Какие у тебя заботы?» На его губах появляется легкая улыбка. Ведь в записной книжке против каждой пятницы у него написано: «Встреча с самим собой. От семи до девяти вечера». Сегодня как раз пятница. Встреча должна состояться. Чандар бросает взгляд на часы: ровно семь. Но внутренний голос шепчет: «Зачем торопиться? Не зайти ли в кафе, выпить чашку чаю?» Кто может сказать, почему человеку так неприятно встречаться с самим собой? Почему каждый раз он всячески старается оттянуть встречу?

Он видит Ананда, направляющегося сюда с другой стороны улицы. Ему не хочется встречаться с ним. Неприятный тип этот Ананд. От него лучше держаться подальше. Ананду нужен друг, причем такой, который не будет чересчур глубоко забираться в дебри рассуждений о жизни, но с которым можно провести время как подобает интеллигентному человеку. Во всех рассуждениях Ананда сквозит неприятная манерность, неестественность, которую приобретает человек, почерпнувший свои знания только из книг. В какой-то мере эта неестественность присуща и ему, Чандару. Недаром же в университете он долгие часы просиживал над книгами, извлекая из них мертвые сведения о жизни.

А сейчас ему ясно, что то драгоценное время растрачено бездумно и зря. Он погубил его среди безмолвных останков прошлого, избитые рассказы о которых затвердили наизусть полуграмотные провожатые и всякий раз повторяют посетителям одно и то же: «Это Диван-э-хас — зал частных аудиенций! Обратите внимание на мраморную резьбу, здесь стоял трон, убранный драгоценными камнями. Это женские купальни, а вот здесь место, где падишах являлся своим подданным. Этот дворец предназначался для холодного времени года. Тот — для дождливого сезона. А в этом просторном дворце спасались от жары летом. А теперь подойдите сюда. Осторожно, осторожно! На этом месте стояла виселица».

Чандар чувствует себя так, будто он провел двадцать пять лет своей жизни с подобными провожатыми среди руин далекого прошлого, которого он так и не сумел понять. Ему лишь показали Диван-э-хас, резьбу по камню, затем провели через женскую купальню и оставили в темной зловонной комнате с виселицей, где пищат под потолком летучие мыши и раскачивается историческая веревка с петлей, которая, обвившись вокруг шеи, превращала людей в трупы, гниющие в мрачном колодце.

Между ним и этими трупами нет никакой разницы.

Ананд тоже ничем не отличается от них. Чандару хочется избежать встречи с ним, потому что Ананд сразу скажет какую-нибудь пошлость вроде: «Дружище, как красиво у тебя блестят волосы! Чем ты их смазываешь? Брилкримом? Девочки, наверно, так и кидаются тебе на шею!»

И в самом деле, увидев Чандара перед собой, Ананд останавливается:

— Хэлло! Ты здесь? Какими судьбами? Опять девочек с ума сводишь?

Чандару смешно от его слов.

— Ты откуда? — спрашивает он, пряча записную книжку в карман.

— Да просто так, шел мимо. Выпьем, что ли, по чашечке кофе? Или, может, чего-нибудь другого? — предлагает Ананд.

Чандар понимает, что он имеет в виду, и отказывается. Ананд настаивает:

— Пойдем, выпьем! Для чего, спрашивается, живем? — Ананд деланно смеется, затем, фамильярно беря Чандара под локоть, задает вопрос: — Ты при деньгах? — Он произносит эти слова без всякого колебания и ничуть не смущаясь. А что особенного? Просто не хватает нескольких пайс. — Хорошо, — говорит Ананд, не дожидаясь ответа. — Я сейчас достану. — И добавляет для большей убедительности: — Стой здесь. Я быстро.

Он уходит и не возвращается. Чандар уже знаком с его уловками.

Через несколько минут Чандар входит в кафе, идет мимо столиков, покупает у прилавка в углу пачку сигарет и садится.

— Хэлло! — обращается к нему кто-то почти совсем незнакомый и садится рядом. — Давно вас здесь не было видно.

Оба не знают, о чем говорить.

В кафе шумно. Взрывы бессмысленного смеха. На стене часы, которые всегда спешат. В кафе три входа. Узкая галерея ведет в туалет. В писсуарах разложены шарики фенола. Возвращаясь из туалета, каждый видит свое лицо в зеркале, висящем на стене галереи.

Напротив, в «Гейлорде», освобождают место для вечерних танцев. Три ряда стульев вынесли на улицу. «Волга»[102], наверно, уже заполнена иностранцами.

В кафе входит пара. Женщина сильно накрашена, в пучке волос на затылке — цветы. На лице у мужчины застыло высокомерие. Они садятся за семейный столик, лицом друг к другу. По тому, как они держат себя, можно подумать, что они совсем чужие. Только когда женщина повернулась, чтобы сесть, ее спутник слегка коснулся рукой ее талии.

Разговаривать им тоже, видимо, не о чем. Поправляя прическу, женщина обводит взглядом публику, а мужчина рассматривает стакан с водой. В их взорах пустота. Есть глаза, вот и смотрят. Не будь глаз, не было бы нужды и смотреть. А если смотреть все время в одну точку, то на глазах выступают слезы. Поэтому необходимо переводить взгляд.

Официант расставляет перед ними тарелки, и оба принимаются за еду. Едят молча. Поев, мужчина начинает ковырять в зубах, а женщина достает помаду и подкрашивает губы.

Наконец официант приносит сдачу. Мужчина забирает с тарелки деньги, оставляя чаевые. Женщина наблюдает за ним. Затем оба с равнодушным видом встают. Сейчас можно заметить, что между ними существует какая-то близость. Мужчина, отступив, пропускает спутницу вперед, потом идет следом за ней.

На душе у Чандара делается еще тоскливее. Одиночество, словно удав, все крепче сдавливает его своей мертвой хваткой. Он пристально разглядывает сидящего рядом человека. «Хоть я его и не помню, но ведь он меня узнал…» Уже одно это радует и бодрит. Встретив взгляд Чандара, этот человек, как бы пытаясь что-то вспомнить, произносит:

— Вы… вы, кажется, из министерства торговли… Помню…

Чандар обескуражен. Одним глотком он допивает кофе и отвечает как можно сдержаннее:

— Нет, я никогда не бывал в министерстве торговли.

Собеседник не пытается строить новые догадки. Как бы закрепляя состоявшееся знакомство, он просто говорит:

— Ну что ж, прекрасно. Надеюсь, еще встретимся. Пока.

Он встает и закуривает сигарету.

Чандар выходит на улицу и направляется к автобусной остановке позади отеля «Мадрас». На остановке всего несколько человек. Под навесом павильончика сидит полицейский и курит. Собравшимся на остановке хочется знать, когда же придет автобус, но вслух этого вопроса никто не задает. Чандар стоит в темноте под деревом. Земля усыпана желтыми листочками, которые чуть слышно хрустят под ногами, и этот звук уносит его в далекое прошлое. Его охватывает радостное, приятное чувство…

Это было много лет назад. Дорогу покрывали вот такие же листья. Он шел с Индирой. И тогда вокруг него была пустота. Только руины, среди которых он влачил бремя существования. Но Индира сказала ему: «Чандар, я знаю, ты в силах совершить все!»

Знакомый голос и сейчас звучит у него в ушах: «Чандар, я знаю, ты в силах совершить все!» В тот момент глаза Индиры светились непоколебимой верой.

И, глядя в ее полные нежности глаза, он сказал: «Я нищий, Индира. Кто знает, куда забросит меня судьба? Потому я и не хочу, чтобы из-за меня ты сгубила себя. Что будет со мной — неизвестно. Быть может, умру голодной смертью или сойду с ума…»

Благодатные тучи любви оросили ресницы Индиры слезами нежности: «Зачем ты так говоришь, Чандар? С тобой я буду счастлива при любых невзгодах!»

Чандар внимательно поглядел на Индиру. Ее влажные глаза были чисты и доверчивы. Ему захотелось потрогать локон, спустившийся ей на лоб, но он сдержал себя. Серьги в ее ушах искрились и сверкали, как рыбы в воде.

«Посидим под деревом», — предложил он.

Они направились к дереву сирас, под которым стояла каменная скамейка. Земля была усеяна желтыми листьями. Они похрустывали под ногами точно так же, как сейчас… Знакомый звук…

Они сели на скамейку. Чандар провел пальцами по ее запястью. Оба молчали. Хотелось сказать многое, но не было слов. Индира украдкой взглянула на него и смущенно потупилась. Потом вдруг спросила так, будто все невысказанное крылось в одном этом вопросе: «Почему ты так думаешь, Чандар? Не веришь мне?»

«Я верю, Индира, но боюсь, что мне придется всю жизнь скитаться, как бродяге… Мне страшно при одной мысли о том, сколько страданий я навлеку на тебя. Без меня ты сможешь жить счастливой, обеспеченной жизнью. А я человек конченый… Какая на меня надежда?»

«Плох ты для других или хорош, для меня ты один на свете. Я так тоскую без тебя, а ты все говоришь, что у тебя нет времени встречаться со мной».

Она замолчала. Потом спросила: «Написал что-нибудь еще?»

«Да», — тихо сказал Чандар.

«Покажи!»

Он нерешительно протянул ей записную книжку. Она быстро сунула ее между своих книг и сказала: «Получишь ее завтра. Если она тебе нужна, значит, придешь».

«Нет, нет, отдай! Я не могу оставлять ее…»

Но Индира в ответ только смеялась, и он видел в ее глазах нежность.

Ему пришлось уступить. Когда он пришел на следующий день, Индира сказала: «Я в твоей книжке тоже кое-что написала. Прочти, а потом обязательно вырви те страницы!»

«Нет, не буду!»

«Тогда я не стану с тобой дружить!» — обиженно сказала она и совсем по-детски надула губки.

А однажды…

Однажды Индира пришла к нему. Он показал ей дом, потом она вошла в его комнату. И тогда Чандар впервые ощутил ее присутствие так близко. Он нарисовал у нее на лбу красную точку — знак счастья и несколько мгновений, забыв обо всем, не отрывал взгляда от ее лица. И вдруг, сам не зная как, коснулся ее лба губами. Почувствовал аромат ее тела. Глаза Индиры были закрыты, ее руки легли на плечи Чандара, пальцы дрожали. Он осушил губами капельки пота у нее на лбу, поцеловал слипшиеся шелковистые локоны. И в эти пьянящие мгновения они дали друг другу клятву… Клятву, в которой не было слов, которую не произносили губы…

С тех пор он и помнит ее слова: «Я знаю, ты в силах совершить все!»

…Появляется автобус. Не тот номер. Автобус трогается. Чандар приходит в себя. Теперь он знает, чего хочет. Убедиться, что здесь, в этом городе, есть люди, для которых он не чужой.

Ведь Индира здесь, в Дели…

Всего два месяца прошло с тех пор, как он видел ее последний раз. В ее глазах, как и четыре года назад, светились участие и близость. Во время разговора она даже сказала мужу: «О, я хорошо знаю все привычки Чандара!»

На это муж Индиры, очевидно, без всякой задней мысли ответил: «Ну что ж, вот и позаботься, чтобы ему у нас понравилось».

Улыбаясь, Индира, как и четыре года назад, начала подтрунивать: «Чандар терпеть не может молока. А кофе считает такой же отравой, как табак. Если ему в чай положить вторую ложку сахара, у него заболит горло». Она громко рассмеялась, а он вспомнил, что все так и есть. Он и в самом деле не может пить чай с двумя ложками сахара…

Автобуса все нет и нет.

Чандар снова подумал, что в этом чужом городе, среди незнакомых людей, есть только один человек — Индира, которая даже спустя столько лет понимает его, относится к нему как к близкому. И его охватило нетерпеливое желание сейчас же повидать Индиру, чтобы избавиться от тягостного ощущения, что он всем чужой.

Подкатывает, грохоча, моторикша. Водитель громко кричит:

— Гурдвара-род!.. Карол-баг!.. Гурдвара-род!..

Чандар делает шаг вперед, и ему кажется, что водитель-сикх с первого взгляда узнал его:

— Садитесь, бабу-джи!.. Карол-баг! Гурдвара-род!..

Чандару приятно, что вот наконец нашелся человек, который взглянул на него как на старого знакомого. Чандар тоже помнит этого сикха, потому что не раз садился в его коляску, когда надо было ехать на Канот-плейс.

Чандар тотчас вскакивает в коляску, садится. Подходят еще три седока. Через каких-то десять минут моторикша останавливается на перекрестке у Гурдвара-род. Чандар кладет монету в четверть рупии на ладонь сикха и, по-приятельски кивнув ему, уходит.

Вдруг он слышит за спиной громкий голос сикха:

— Эй, бабу-джи! Сколько вы дали?

Обернувшись, Чандар видит спешащего к нему сикха:

— Еще две аны, сахиб!

— Я же всегда плачу тебе четыре аны, сардар-джи, — говорит Чандар, как бы напоминая водителю, что он его постоянный пассажир. — Я на твоей коляске десятки раз этой дорогой ездил и всегда за четыре аны.

Однако по неприязненному взгляду сикха видно, что ему нет никакого дела ни до Чандара, ни до других его пассажиров.

— Кому-нибудь другому четыре аны платили, — говорит он по-панджабски. — Я беру шесть.

И снова протягивает руку.

Нет, разве тут дело в каких-то двух анах? Чандар сует в ладонь сикху недостающие деньги и направляется к дому Индиры.

Да, Индира встретила его так же, как и раньше. Она ждала возвращения мужа, который почему-то запаздывал. Радушно приветствовав Чандара, она усадила его.

— Ну, рассказывайте, какими судьбами оказались здесь?

В ее глазах светилось прежнее дружеское участие. Но через несколько минут она нетерпеливо сказала:

— Уже девять, а он обычно приходит с фабрики в восемь. Что это с ним сегодня?.. Чаю хотите?

— Разве от чая можно отказаться? — весело отозвался Чандар и поудобнее расположился в кресле. Теперь от его усталости не осталось и следа, душа освободилась от гнетущего чувства одиночества.

Служанка принесла поднос с чаем. Пока Индира расставляла чашки и разливала чай, Чандар смотрел на нее. Она совсем не изменилась. Те же руки, лицо, жесты. Все так знакомо. И она так же полна участия к нему. Его мысли прервал вопрос Индиры:

— Сколько положить сахару?

В мгновение ока рассыпалась в прах его умиротворенность, которой он так и не успел как следует насладиться. Спазма сжала горло, снова навалилась гнетущая усталость. На лбу выступил пот. Но он все еще не хотел смириться с этим и предпринял отчаянную попытку вернуть прежнее чувство.

— Две ложки! — ответил он подчеркнуто громко.

Сейчас она все вспомнит и засмеется: «Две ложки сахару? А не боишься, что горло заболит?»

Но она ничего не заметила. Положила две ложки сахару и протянула ему чашку.

Он пил чай так, словно это была отрава. Индира говорила не умолкая, но теперь ее болтовня казалась ему сплошным притворством. Она разговаривает с ним только из вежливости. Его душа рвалась отсюда. Ему хотелось в отчаянии биться головой о стену.

Кое-как он допивает чай и уходит, вытирая пот с лица. Индира что-то говорит, но он уже не слышит.

Выйдя на улицу, Чандар останавливается и с трудом переводит дыхание. Горло пересохло, и во рту неприятная горечь.

На углу переругиваются пьяные шоферы такси, по улице бежит собака. Откуда-то наплывает запах жареной рыбы. Возле лавочки торговца бетелем несколько парней пьют прямо из бутылки кока-колу. Мимо проехал мотороллер. У автобусной остановки стоят пассажиры с узлами.

На перекрестках все так же злобно горят огни светофоров. Во все стороны мчатся автомашины, моторикши, автобусы и мотороллеры.

Чандар, измученный и обессиленный, отправляется домой. Ботинки ужасно жмут, и все острее чувствуется запах потных носков.

Наконец из последних сил он добирается до дому и, войдя, точно гость садится на стул. В этом нет ничего необычного. Нирмала с улыбкой смотрит на него, кладет руки ему на плечи и спрашивает:

— Устал?

— Да, — отвечает Чандар и нежно смотрит на нее. На душе у него хорошо. Сейчас ему приятна даже эта чужая комната, которую они снимают. Она кажется ему своей.

— Иди, умойся, — говорит Нирмала и начинает собирать на стол.

— Я не хочу есть.

— Почему? — ласково спрашивает она. — В чем дело? Ты и утром ничего не ел перед уходом. А в обед поел что-нибудь?

— Да, — говорит он, не отрывая от нее глаз.

Нирмала удивленно смотрит на него, потом устало садится.

Взгляд Чандара рассеянно скользит по комнате, затем снова останавливается на Нирмале. Она берет книгу и начинает читать. Его взгляд по-прежнему прикован к ней.

В свете, падающем сзади, ее волосы блестят, как шелковые нити. Ресницы похожи на длинные мягкие пушинки, у висков — завитки локонов. Под глазами — тени. Стальной браслет с запястья сдвинулся к локтю. Все привычно, давно знакомо…

Взгляд Чандара отыскивает знакомые приметы на ее теле, на ногтях, на пальцах, на пухлых мочках ушей…

Он встает, задергивает занавески на окнах и ложится на кровать. Здесь он не чувствует себя одиноким, чужим, отверженным. Цветы в вазочке напротив принадлежат ему, одежда — его собственная, он чувствует это даже по запаху.

Все, что его окружает, хорошо ему знакомо. Даже в ночной темноте он без труда отыщет здесь любой предмет, может дойти до двери и ни на что не наткнется.

С лестницы доносятся шаркающие шаги Гулати, и его охватывает беспокойство. Тихим голосом он зовет Нирмалу. Когда она ложится, кладет руку ей на грудь.

Он чувствует, как мерно колышется ее грудь. Как хочет он, чтобы и прикосновение тела Нирмалы, и любое движение ее души уверили, убедили его, что он не одинок, что между ними существуют неразрывные узы…

Он касается ее ногтей, дотрагивается до век, хочет забыться, пряча лицо у нее на груди. Знакомый запах ее волос проникает в самую глубину его существа. Дыхание Нирмалы учащается.

Он гладит ее полные руки, мягкие круглые плечи. Нирмалу пронизывает дрожь. Он чувствует, как близка она ему каждой клеточкой своего тела, как трепещет под его ласками. Бурной волной прихлынула к сердцу горячая кровь, и становится единым дыхание…

Вдруг он замечает свет в комнате Бишана Капура и табачный дым, который вьется сквозь железную решетку на окне и исчезает в темноте переулка.

Но теперь Чандар забыл о своем одиночестве. Он целиком отдался знакомому запаху, знакомому дыханию, знакомым прикосновениям… Ему ничего больше не нужно. Только бы не быть одиноким. Обрести былую веру…

Все тихо вокруг. И успокоение приходит к Чандару. Радостный, сжимает он Нирмалу в объятиях, вздымающийся прилив подхватывает его и увлекает за собой в глубины бездонного океана единения.

Дыхание Нирмалы постепенно становится ровным, притяжение ослабевает, прилив спадает.

Но Чандар не хочет выпускать ее из объятий. Прилив спадет, и он вновь останется одиноким. Одиноким, как ракушка на пустынном и враждебном берегу.

Нирмала высвобождается из его рук и устало откидывается на подушку.

Все кругом засыпает. Ночь опустилась на землю. Не слышно ни голосов, ни звуков.

Нирмала поворачивается к нему спиной и погружается в глубокий сон. Он смотрит на нее…

…Страх перед одиночеством охватывает Чандара. Он дотрагивается до плеча Нирмалы. Ему хочется повернуть ее к себе, но рука его словно онемела. Он ложится на спину и смотрит в темноту. Незаметно его веки смыкаются…

Часы на полицейском участке пробили два часа. Сон отлетает. Еще окончательно не проснувшись, Чандар вздрагивает. Тишина пугает его. Он протягивает руку, чтобы убедиться, здесь ли Нирмала. Рука нащупывает ее волосы, рассыпавшиеся по подушке, шелковистые, мягкие… Он зарывается в них лицом.

Потом рука касается ее круглого плеча. Нежная кожа, прикосновение которой так знакомо… Он медленно проводит рукой по ее телу, прислушивается, стараясь уловить ее легкое дыхание. Надо же удостовериться, что он не один.

Она и сейчас лежит к нему спиной. Вот сказала что-то во сне. У Чандара замирает сердце. Только бы Нирмала не проснулась! Если она нечаянно вздрогнет, испугавшись его прикосновения, он тотчас почувствует себя чужим для нее!..

Нирмала спит, но дышит неровно, как бывает при испуге. Может быть, ей снится что-то страшное. Чандар замирает. Неужели она не узнает его прикосновения?..

И вдруг он начинает трясти ее за плечо и, не помня себя, кричит:

— Нирмала! Нирмала! Проснись!

Она сразу вскакивает и, протирая глаза, старается понять, в чем дело.

Чандар наконец включает свет, хватает Нирмалу за плечи и, нагнувшись к ее лицу, в страхе спрашивает:

— Узнаешь меня? Ты узнаешь меня, Нирмала?

Нирмала недоуменно смотрит на него:

— Что случилось?

Он не отвечает. Его глаза что-то ищут в ее лице.

Перевод с хинди В. Балина.

Вьянктеш Дигамбар Мадгулкар ЗАМОРСКАЯ КУРИЦА Рассказ

Когда жители села, наскоро позавтракав, отправились утром на покос в луга, странную картину увидели они у дома старосты. Он сидел на корточках на пустом дворе, спиной к своему ветхому дому, а перед ним стояли огромные, необычного вида петух и курица. Староста горстями доставал зерно из кармана и рассыпал его перед птицами.

Мимо шли люди с косами, серпами, веревками. Они смотрели и изумленно гадали, отчего это староста, который никогда прежде и пальцем не пошевельнул, чтобы сделать что-то по дому, вздумал вдруг собственноручно кормить кур. Сидит себе, сыплет и сыплет зерно. И зерно-то не червивое, не гнилое, а чистое, отборное. «Такое зерно пускать на ветер! — ахали крестьяне. — Да в своем ли он уме?»

Правда, куры-то необыкновенные. И где он взял таких? Красивее и больше самых лучших кур в деревне. Петух огромный, с большим, в ладонь, кроваво-красным гребнем. Белоснежный наряд его точь-в-точь как мундир полицейского начальника. Клюет по зернышку, важно, с достоинством. Часто останавливается, гордо выпрямляет округлую шею. Трясет красной бородой, спокойно глядит круглым глазом на столпившихся вокруг людей. Курица под стать ему. Пышная, как раздобревшая от довольства жена полицейского начальника. Клюет деликатно и скромно, с солидностью вытягивая и втягивая шею. Плавно переступает с ноги на ногу.

Действительно, замечательные куры! Но чтобы их староста кормил, это уж чересчур!

Лицо старосты вовсе не выражало радости от того, что толпа зевак глазеет на него. Однако с курами он обращался по-прежнему почтительно, а те держались с надменностью государственных чиновников.

Махада Рану, откашлявшись, сплюнул налево и тихо спросил:

— Английской породы, патил?[103]

Староста глянул на него снизу вверх, переспросил:

— Что ты сказал?

— Английской, говорю, породы?

— Да, да, — кивнул староста и снова повернулся к птицам.

Мальчик-мусульманин, который вел коз на пастбище, долго что-то прикидывал в уме, потом спросил:

— Махада, потянут они на четыре шера[104], как думаешь?

Ему ответил Сопана, стоявший тут же, заложив руки за спину:

— Конечно, потянут. Пяти нашим курам этих не перетянуть.

И зеваки пустились в рассуждения.

— Откуда они все-таки? А, Сопана?

— Не английские, нет, я думаю. Японские, наверно.

— А что это такое?

— Есть такой дистрикт[105]. Должно быть, они оттуда.

— Откуда ты знаешь?

— Мало я их у своего хозяина видел, когда в Бомбее жил?

Петух вдруг закружил вокруг своей подруги. Курица удирала, петух догонял, хлопая крыльями, клевал ее. «Кхо-кхо-кхо», — надрывалась курица. Пыль поднялась столбом. Староста посасывал види и невозмутимо наблюдал за происходящим.

Сопана спросил:

— Сколько отдал за пару?

— Не мои они, Сопана.

— Да? Вижу, новые — думал, твои.

— Да нет.

— Гости привезли?

— Нет. Государственные они.

— Государственные?

— Ну да. Государство прислало для нашей деревни.

Крестьяне переглядывались в недоумении. Государство? Государство наказывает за преступления. Платит жалованье старосте и податному. Не внесешь налог — взыскивает. Но куры? Чтобы государство присылало в деревню кур? Тут есть о чем подумать. Махада сказал:

— Ну да, приезжают ведь к нам начальники по всяким делам. Надо же их кормить. Деревенские куры для них не годятся.

— Помолчал бы, дурень, если не знаешь. Как же, станет государство для того кур посылать!

— А для чего тогда?

Петух одержал верх в погоне. И теперь курица с пылающим гребешком покорно ходила с ним рядом. Вдруг петух остановился, поднял левую ногу и, выпятив грудь, испустил хриплый и гордый крик.

На крик этот вышел из дома живший по соседству ювелир, подошел к группе зевак, поглядел на заморских птиц, спросил:

— Это он кричал?

Ювелир был старый и беззубый. Седые волосы росли на его груди, торчали из ушей. Он поднял руку, в которой держал щипцы, и произнес:

— Сколько лет я слушаю по утрам петухов. От первого крика на заре. Но такого еще никогда не слышал.

— Это государственный петух, — гордо сказал староста.

— Ого, — удивился ювелир, — сто рупий, наверно, не меньше, стоит эта пара.

— Похоже на то, — согласился староста. — Сейчас правительство проводит реформу в деревнях. Нам велено хорошенько смотреть за этой парой, чтобы они быстро размножались. Тогда лет через шесть в деревне будут только такие куры.

Так вот в чем дело! Вот зачем эти куры! Махада сказал:

— Значит, это государственные куры, патил?

— Ну да!

— Порода-то нежная. Не дай бог, болезнь какая пристанет. Что тогда делать?

Староста призадумался. До сих пор такая мысль не приходила ему в голову. Но, поразмыслив, он ответил:

— Английские куры не болеют, Махада. А заболеют, правительство пришлет порошки. Как дашь, сразу поправятся.

— Это хорошо, патил. Если мои заболеют, я приду к тебе.

— Ну и болван! Лекарство-то английское. Нашим курам оно не поможет, — схитрил староста.

Крестьяне стали понемногу расходиться, отправились на луга, толкуя о заморских курах.

Спустя несколько дней в деревне неожиданно появилась арба ревизора. Староста до смерти перепугался.

В храме Марути[106] расстелили ковер, положили подушки, валики под спину. Возница ревизора приказал старосте скорее принести воды. Умывшись, ревизор повеселел, потребовал бумаги. Ему принесли груду расписок, прошений и прочих документов, и он с головой погрузился в них, принялся выискивать ошибки. Староста и податной боязливо присели на краешек ковра. Почтенные деревенские старцы, в пиджаках и с покрытыми головами, в напряженных позах застыли в сторонке. Снаружи, на площади, было пусто, только нищий чертил камешком что-то в пыли. Больше никто не решался подойти к храму. Было так тихо, что каждый боялся пошевельнуться. Лишь изредка кто-нибудь неслышно шептал что-то соседу. Ревизор, нацепив очки на огромный нос, шелестел бумагами, листал их, перекладывал, рылся в пухлых пачках.

У стены храма столбом замер возница. Он, не мигая, глядел в угол, где на вешалке висел синий форменный мундир ревизора, а внизу лежали стянутый кожаными ремнями тюк с постелью, корзина со съестным, ковш для питья, зонтик и небольшая кожаная сумка — дорожное имущество сахиба.

И вдруг точно взорвалась бомба.

— Ослы! Бесстыдники! Подлецы! — завопил ревизор. — Хлеб казенный даром жрете! В цирюльники бы шли![107] Бездельники! Отцы за вас работать будут?[108]

У старосты и податного вытянулись лица. Они вздрогнули, прижали руки к груди и втянули головы в плечи, словно ожидая, что ревизор их ударит. Старцы затряслись от страха и плотнее придвинулись друг к другу. Они испугались, что ревизор сейчас спросит, чего это они здесь торчат. Но встать и уйти не решались.

От гнева лицо ревизора сделалось медно-красным, из его горла вырывались нечленораздельные звуки.

— Скоты! Дармоеды! — снова завопил он. — Как дело делаешь, кулкарни?[109] Разбойник! Прохвост! Людей грабишь? Всех я вас!

Староста с мольбой протянул руки:

— Помилуй, господин.

— Помиловать? Бесстыдники! Проходимцы! Сколько дохода вместе сожрали? Ослы! Негодяи!

Ревизор брызгал слюной, он шипел, как маис на сковороде. Староста совсем сник. Податной делал вид, что напуган до смерти, но про себя думал: «Кричи-кричи! Мало вас здесь перебывало? Не продырявлюсь от твоего крика».

Ревизор орал до самого полудня, отыскал сто тысяч ошибок и с тем принялся за обед. Опустошив корзину с едой, он приутих и лег поспать в холодке. А возница ревизора отвел в сторону голодного, напуганного старосту и зашептал ему в ухо:

— Приготовь вкусный ужин для сахиба — и все сойдет.

— Ну? — обрадовался староста. — Чего-нибудь сладкого?

— Зачем сладкого? Чего-нибудь посущественней. Курицу там зарежь, еще…

— Хорошо, хорошо. Сделаю, — торопливо согласился староста.

Он прибежал домой и, запыхавшись, сказал жене:

— Сахиб до вечера останется. Надо приготовить хороший ужин.

К вечеру ужин был готов. Возница пришел, сложил его в корзину и унес. Ревизор насытился, размяк и подобрел. Он написал положительный отзыв и собрался уезжать.

— Вкусно у тебя готовят, патил! Я и не знал, что у вас такие замечательные куры.

Староста заулыбался, робко предложил:

— Если хотите, возьмите на дорогу еще парочку.

Ревизор ничего не ответил, но его возница пошел следом за старостой.

— Сахибу очень понравились куры, — сказал жене староста. — Требует еще, чтобы взять в дорогу. Говорит:

«Я не знал, что у тебя такие вкусные куры».

— Ишь, разгорелся аппетит у твоего сахиба! Кур требует. Сказал бы ему, что нет у нас хороших кур.

— ??

— Каждый будет приезжать и кур требовать? Так у меня ни одной птицы в курятнике не останется. Не наших кур я сегодня зарезала.

— Что-о-о?!

— Казенных, тех, что прислали.

У старосты подкосились ноги.

— Врешь?!

— Ну да. Чего мне врать?

— Боже мой! — простонал староста. — На виселицу меня отправить захотела?

Возница стоял у двери и все слышал. Староста увидел, как он повернулся, направился к арбе, и с ужасом подумал, что вот сейчас все это станет известно сахибу. Стеная и хватаясь за голову, староста бросился вслед за возницей, чтобы как-нибудь уладить дело. Он догнал ревизора, когда тот, развалясь в арбе, уже выезжал из деревни. Понурив голову, как побитая собака, поплелся староста рядом с арбой.

Ревизор спросил:

— Принес курицу, патил?

Староста жалко улыбнулся, беспомощно развел руками:

— Нет больше таких кур, сахиб.

— Каких «таких»?

— Английских, сахиб.

— Ишь ты! Английских кур держишь?

— Нет, сахиб, не мои это были. Это…

— Что это? Чего замолчал?

— Да вот, сахиб.

— Ну!

— Смилуйся, сахиб! Жена виновата. Без меня, сахиб, казенных кур погубила.

— Осел! Бесстыдник!

Староста повалился в пыль перед арбой, жалобно взывая:

— Смилуйся, господин!

— Смилуйся-смилуйся! Да теперь калектар[110] сожрет меня, с живого шкуру сдерет. Болван! Негодяй!

— Не моя вина, сахиб, жена схитрила. Я и не знал. Пожалей на первый раз, сахиб. Смилуйся, господин!

Целую милю так и двигалась эта процессия: арба с ревизором, а за ней староста. Ревизор сыпал проклятиями, староста падал ниц, кланялся, умолял. Наконец сахиб сказал:

— Ступай назад! Напиши мне донесение, что куры от болезни подохли. Я дам подтверждение. Пошел! Убирайся! Осел! Мошенник! Негодяй!

Перевод с маратхи Н. Краснодембской.

Гаджанан Мадхав Муктибодх ЗЛОСТЬ Рассказ

Едва она открыла глаза, как почувствовала, что тяжесть, давящая на грудь, не исчезла. Она не могла понять, на кого сердилась во сне, кто это иногда, не стесняясь, открыто, иногда тайно, исподтишка донимал ее, выводил из себя. Казалось, огромная гора, тяжестью в земной шар, всю ночь давившая на грудь, и теперь покоится на ней.

Открыв глаза, она взглянула на дверь, которая находилась напротив. Дверь все еще была закрыта, через стенку было слышно, как кашляли и отхаркивались старые свекор и свекровь. Из кухни не доносилось ни звука: значит, все еще спят и чай не готов. Впрочем, тишина длилась недолго: вскоре послышались какие-то шорохи, раздался звон посуды. Но мысль, что муж начал готовить чай, не обрадовала, а, напротив, обозлила ее — словно все тело облили едкой щелочью. Эта щелочь вытравляла в ее душе доброе, она с неприязнью думала о человеке, ради которого когда-то пошла бы на все, жизнь бы за него отдала, но как он изменился к худшему!

Она рывком поднялась с постели и, распаляя себя злобой, толкнула спящего рядом с ней младенца, чтобы он заплакал, зашелся в крике, чтобы, услышав его истошный вопль, всполошились, забегали, заохали и запричитали все в доме: свекор и свекровь, старший сын, сдавший экзамен на бакалавра и совсем отбившийся от рук, муж. Это была ее месть дому, — прежде она никогда не выходила из себя.

Она наскоро причесалась, вошла в кухню. Муж, сидя на корточках перед плитой, молча готовил чай, рядом стоял их худенький трехлетний сын. Старшая дочь наполняла водой из крана ведро.

За окном лил дождь, косой и монотонный.

Двое детей, у одного из которых была астма, не взяв с собой зонтиков и не надев ничего теплого, ушли в школу. Сама она мучилась бронхитом.

Но, не думая о себе и о детях, она настежь распахнула окно в кухне. Повеяло сыростью — это ворвался в окно мокрый и колючий ветер с далеких, в синеватой дымке, гор.

Муж посмотрел на разметавшиеся волосы жены и в душе содрогнулся. Он понял, что сегодня ему придется несладко.

Но он не подал вида, начал разливать чай по чашкам и сказал детям, какую чашку отнести дедушке, а какую — бабушке. Жена ушла. Ему на спину падали дождевые капли, край дхоти намок. Он подошел к окну, чтобы затворить ставни, прикрепленные к старым рамам, и не смог оторвать взгляда от далеких свинцовых туч, обложивших горизонт, сквозь которые прорывались золотистые лучи восходящего солнца. Берег пруда тонул в тумане, пропадал в голубовато-зеленой дымке, но уже светились, отражаясь в воде, верхушки деревьев. Появилась надежда, что скоро распогодится.

Он оцепенело смотрел на величественную панораму, развернувшуюся перед ним до самого горизонта. В воздухе была такая свежесть, такая прохлада, что тревожное и тоскливое чувство в его душе перешло в странное волнение, он затрепетал.

Но тут же к нему вернулась привычная озабоченность. Он с силой захлопнул ставни, прогнал с кухни детей и сел на складной стул с чашкой чая в руках.

Отхлебывая чай, он переживал только что увиденное. И неожиданно понял: человек неотделим ни от своего внутреннего мира, ни от того, что происходит вне его. Приметы внутренней жизни проявляются в снах, мыслях и рассуждениях. У человека есть потребность замкнуться в собственной скорлупе. К чему выглядывать наружу? Этим пусть занимаются те, кто протестует против внешнего мира.

Никто же не станет возражать, что в математике (а он изучал ее и даже получил степень бакалавра) существуют мнимые числа. Кто скажет, что эти мнимые числа не нужны? Разве им не следуют еле заметные движения природы? Не придуманы же просто так отрицательные величины и квадратный корень из отрицательного числа? Доказано же, что прямая линия есть разновидность кривой. И это истинная правда (попробуйте ее опровергнуть!), что непременно наступит пора, когда наука разовьется до такой степени, что человек, исследуя природу и заложенные в ней возможности, изменит наконец свою жизнь к лучшему. И все проблемы внешнего мира станут достоянием истории, не больше. Они покажутся нелепыми и ничтожными, и никому не будет до них дела, как и сейчас мало кого интересуют войны, которые вел правитель Бундела по имени Рана Дханга. Он убежден, что через сто лет общество благодаря науке достигнет такого совершенства, что человеку останется только дискутировать о проблемах философии и искусства. Да и много ли это — сто лет в жизни мира и общества? Не успеет история мигнуть, как они пролетят. Его внуки, без сомнения, увидят зарю новой жизни. Да что там внуки, может быть, это случится намного раньше. I don’t care, I will live in my dreams, this is my private world, and I am entitled to live in it, I am not prepared to let orders destroy it[111].

Он даже не заметил, как допил чай и как надел рубашку. Решил было налить себе еще чая, но тут перед ним появилась его мать, сгорбленная, с всклокоченными седыми волосами. Ее мучила одышка, тело сотрясал сухой кашель. Потемневшее, корявое лицо напоминало кусок угля.

— Дай мне чашку чая, Чунну, — попросила она жалобным, умоляющим голосом.

При этих словах матери сердце Чунну заныло, затосковало. Куда же подевались ее прежние энергия и смекалка рачительной хозяйки? Трудно предположить, что еще недавно она заправляла всем в доме. Теперь мать выпрашивала у него какую-то жалкую чашку чая. Его сыновний долг — поддерживать жизнь в этом дряхлеющем, замученном астмой теле. А как же иначе? Но его возможности так ограничены. После первой же выпитой чашки чая молока в доме почти не осталось, разве что две ложечки для жены. Что тут поделаешь?

Он посмотрел на мать и вдруг расхохотался, обхватил ее сильными руками, до боли сжал в объятьях.

— Отстань, отпусти, Чунну! — вскрикнула она. — Ой, что ты делаешь, Чунну!

Он приподнял мать и закружился с ней, приближаясь к восьмилетнему Бабуа. Мальчик захлопал в ладоши. Прибежал Бунду — трехлетний малыш и застыл в изумлении. Потом он бросился к матери рассказать ей, что вытворяет папа. Из смежной с кухней комнаты послышался глухой и раздраженный голос.

А потом произошло вот что: Чунну разбросал в кухне листки бумаги. Те самые, которые он аккуратно складывал в стопку и берег. Белые листки усеяли пол кухни, — ее было не узнать. Отец попросил Бабуа подобрать их, и тот взялся за это с необыкновенной старательностью. Собирал, складывал листки один к другому. Наконец вся бумага была собрана, связана в пачки и уложена в большой мешок.

Это были газетные вырезки, старые, сплошь исписанные школьные тетради, брошюры, которые до сегодняшнего дня казались ему важными, а сейчас представились обыкновенной макулатурой.

Когда с мешком на плечах Чунну, а точнее — Чуннилал Шарма, бакалавр наук, учитель, спускался по лестнице в кладовую, по его спине прошел холодок в предчувствии того, что вот-вот произойдет самое страшное — скандал с женой! Но его страх в данном случае оказался неосновательным. Путь был свободен.

Утренняя прохлада всегда оживляла его фантазию: он размечтался. Его дети уже взрослые. Трудятся не покладая рук. Не велика беда, что одеты они в обноски и рванье, зато без труда цитируют в своих речах Сартра и Неру. Борются за лучезарное будущее. Они полны энергии. Времена не те, что были прежде, ожидаются большие перемены. Нынешнее, его поколение всех смешит своей старомодностью. И тому подобное…

Тем временем жена Чуннилала налила себе чаю. Чай был крепкий, и две ложечки молока совсем не изменили его цвета. Выпив два-три глотка, она почувствовала облегчение. И тут увидела, что окно на кухне опять закрыто. Она тотчас же поднялась со стула и раздвинула ставни.

Ветер разметал облака по небу и гнал их на запад. Лучи взошедшего солнца сочно брызнули, разбегаясь во все стороны. Трава озарилась багряно-золотым светом. Далекую треугольную гору, казалось, окунули в голубой раствор.

Женщина стояла и любовалась этой картиной. Солнечный свет заливал ее лицо. Ей было хорошо. Она отнесла два ведра воды из кухни в комнату. Потом подошла к печке. Присела. Стала смотреть на пылающие головешки. Ей мерещились красные скалы, истекающие золотистым светом. Между скал вилась узкая тропинка горячей белой золы.

Огонь в печи разгорался трепеща, он звал, искал родственные души.

Она положила еще несколько полешек. Пламя заплясало. Появился огненный, золотой, как солнце, силуэт «играющего на свирели»[112].

Она обвела взглядом всю кухню. Медная посуда, расставленная по полкам, заиграла солнечными зайчиками. Женщина посмотрела на браслеты. Они были голубыми, и голубизна красиво оттеняла цвет кожи на ее запястьях. Неожиданно для самой себя, поддавшись бессознательному порыву, она поднесла руки ко лбу, словно склоняя голову перед чем-то неведомым и могущественным. И тогда умиротворение сошло на нее. Губы тронула слабая улыбка.

В печке гудело пламя. Поднялись кверху, заметались пурпурные, оранжевые, багряные языки. Она так и не начала стряпать. Но все подбрасывала, подкладывала поленья. Пламя набирало силу. Печь пылала жаром.

Женщина была во вчерашнем дне. А что произошло вчера? Что выбило ее из колеи, чуть не свело с ума? Но как она ни напрягала память — ничего не могла вспомнить. Может быть, вчера ничего и не стряслось, ничего особенного, может, это все от ее болезни, от ядов, которые обессиливали, подтачивали ее душу и тело, ослабляли рассудок. Их постоянное воздействие порождало в ней переживания и галлюцинации самоубийцы. События, ускользающие из ее памяти, по-видимому, и создавали гнетущую атмосферу, в которой она сгнивала заживо.

Когда же в красных, пылающих, искрящихся долинах печи распустились золотистые цветы и лозы разродились янтарным виноградом, она вспомнила детство и юность — и ей стало невыносимо жалко себя. Получи она образование, устройся на службу, может быть, ее дом не был бы на грани разорения, не пришлось бы терпеть позора, не входила бы через черный вход старуха-процентщица, по сравнению с которой любой ростовщик — благодетель.

Она вспомнила своих подруг: одна из них стала учительницей в начальной школе, другая — служащей в учреждении, третья — медицинской сестрой. Она с горечью ощутила свою ущербность, жизненную несостоятельность.

Проходит три года — и у нее опять ребенок. Рождение и смерть, долги, стыд, отчаяние от того, что не можешь прокормить семью, и работа, работа, работа!

Но вот что удивляло: среди этих мыслей отсутствовала мысль о муже. Что тут скрывать: когда-то она любила его без памяти. И теперь не считала виновником своих несчастий; хотя нередко срывала на нем злость. Удивительно устроена душа человеческая. Казалось бы, как тут не удержаться и не свалить вину на мужа, когда вся душа кипит злобой против него? Но в первую очередь она кляла себя: «Дуреха, ничему так и не выучилась!»

Женщина вздрогнула. Была бы она ученой — и счастье ее не обошло бы. Она нутром чуяла, что в делах преуспела бы куда больше мужа. Он у нее был из простофиль. Терялся, пасовал перед мелочами жизни. Она считала его настоящим сантом[113], но ни за что не назвала бы глупцом, даже и подумать так не смогла бы.

И тут, когда она, распустив волосы, предавалась размышлениям, неизвестно каким образом сноп искр вылетел из печи и поджег край ее сари.

В это мгновение она рассматривала чайную этикетку: на ней была изображена женщина. Лицо женщины было голубым с коричневыми тенями, и в руке она держала корзину, почему-то доверху полную цветов.

Чуннилал поднял с пола обрывок газеты, положил его на стул с грязным сиденьем, сел. Стал вытаскивать из мешка макулатуру. Среди бумаг попадались тетради, исписанные его детьми. Первые их каракули, арифметические задачки, названия стран и столиц государств, спряжение глагола в санскрите, — чего только в них не было!

Он опять задумался о будущем. Его дети вырастут. Удастся ли им окончить колледж? Денег на покупку книг нет, но он щедро поделится с детьми своими мыслями, идеями, надеждами. Сам будет учить их согласно научной методике. Удержит от соблазна жить так, как живут люди высшего круга, раскроет им глаза на ничтожность и пустоту этой жизни — и они с презрением отнесутся к подобному времяпрепровождению. Они поселятся среди бедняков, ничем не отличающихся от них. Просвещать бедняков, обучать их, пробуждать к новой жизни — нет цели благороднее. Он раздвинет границы их миропонимания, сделает их мышление реалистичным, будет жить в них и ими. Превратит их в революционеров, — его детям закладывать основы будущего общества…

Они напишут книги. Чванство, показной престиж, высокомерие будут ненавистны им, идущим путем просвещения и культуры…

Хозяин бакалейной лавки не знал, о чем размечтался Чунну. Он знал одно: красная цена этой макулатуре — шесть ан за фунт. Когда Чуннилал нащупал в своей руке пятнадцать ан, он несказанно обрадовался и, не теряя времени, пошел в ближайшую чайную за молоком.

Приближаясь к дому, он услышал крики. Плакали дети. Его старая мать всхлипывала, содрогаясь всем телом, в ее глубоких морщинах застряли слезинки. Лицо отца было ужасно, не лицо — разверстая могила. Отец лил на пол воду — ведро за ведром. В луже воды, распластавшись, лежала жена Чунну. На теле вздулись волдыри, словно земля вспучилась. Дети орали что есть силы, их крики, казалось, пронзали крышу и вырывались на улицу. Но во всем этом шуме чего-то не хватало — голоса жены.

Безучастная ко всему, она лежала на полу. Ее лицо, сердитое и нелюдимое, смягчилось, стало округлым и спокойным. В открытых глазах блуждали неясные мысли. Старики — мать и отец — чувствовали себя виноватыми: как это они не уследили, теперь их Чунну совсем обнищает.

Они всегда выглядели жалкими и заискивающими, но случившееся несчастье их вконец подкосило.

Между тем Чунну чувствовал: виноват он. Подошел к жене, приподнял ей голову. Жена пришла в себя, попыталась встать, рассеянно посмотрела в сторону — туда, где толпились дети.

И внезапно Чуннилал понял, что его уединению, его отрешенности пришел конец. Теперь, отбросив прекраснодушие, он не даст жизненным обстоятельствам скрутить его. Теперь он знает, что делать.

«Мазь от ожогов… Доктора… Вайдью[114]», — пронеслось в его голове. «Деньги!» — это слово с раскатистым гулом, словно в пещере, прогрохотало в нем. «Где же помощь?!» — крик, словно бой барабана, сотрясал его сердце.

Он внимательно осмотрел ожоги на спине жены. Их было шесть. Три очаговых, больших, три — маленьких, величиною с монету. «Обойдемся одной мазью, без врача справимся», — подумал он.

Вышел из дома, взял у соседей велосипед и поехал в аптеку.

Пока он отсутствовал, жена не проронила ни слова. У ее ног играл малыш, их последыш, а восьмилетний Бабуа осторожно смазывал ожоги лиловыми чернилами.

Чунну вернулся с мазью, присел возле жены, заглянул ей прямо в глаза, рукою прикоснулся к щеке. Заметил: ее глаза улыбались, губы слегка дрожали. Он вздохнул, — до чего же горька его доля! Ему представилось: все окружающие его — герои какого-то романа, созданные писательской фантазией, все они и близки ему, и в то же время невероятно от него далеки. Вот они, рядом, дорогие, замечательные, роднее не бывает, и все же — зыбкие тени, не более.

Чуннилал обнял жену. Ее губы тихо прошептали что-то. Он вслушался: «Не уходи больше, не оставляй меня одну». Голос жены был слабым, еле слышным, как будто доносился откуда-то издалека, из другого мира, из таких далей, что и сказать невозможно. Вот почему этот голос брал за душу, томил и услаждал.

Чуннилал устроил жену поудобнее, подложил ей под голову подушку.

Взволнованный, он открыл на кухне окно. Но то, что он увидел, были не деревья, не пруд, не горы — громоздились друг на друга города и деревни, улицы и переулки, из их недр слышался, перекатывался эхом голос жены: «Не уходи больше, не оставляй меня одну!»

Он налил в чашку чая и хотел было напоить жену, но увидел, что глаза ее закрыты, она спит. Чуннилал не стал ее будить, умилился ребенку: трехлетний малыш, играя складками ее сари, достал откуда-то шоколадные крошки. Восьмилетний сын заторопился было в школу, но вспомнил, что в доме несчастье, и стал перебирать чечевицу. Его руки были в лиловых чернильных пятнах.

Чуннилал растрогался. Любовь переполняла его.

Весь дом предстал перед его взором. Это были его мир, его жизнь.

Он не будил жену. Вышел на цыпочках из кухни, принес отцу чай. И вдруг ужаснулся: он забыл смазать ожоги. Как же это могло случиться?

Из кухни появился Бабуа:

— Мама чай просит.

От сердца отлегло. Он подсел к жене с чашкой чая.

Дети увидели, что на пороге стоит их сгорбленный старенький дедушка и протягивает отцу дрожащей рукой мазь от ожогов.

Перевод с хинди А. Бархударова и А. Сенкевича.

Разипурам Кришнасвами Нарайан НАХОДКА Рассказ

Работал я как-то — сказал мой разговорчивый попутчик — с одним археологом. Скитался по всей стране — тут что-нибудь изучу, там исследую, а то и в земле пороюсь. Чрезвычайно интересная профессия, хоть циники и называют нас порой гробокопателями. Работа моя нравилась мне очень. Начальником у меня был известный археолог, доктор всяких там наук. Человек высшего порядка, живший вне времени и пространства, весь погруженный в исследование седой старины; его не интересовала ни пища, ни крыша над головой, ни деньги, — только бы ему не мешали разглядывать какую-нибудь старую монету или обломок от чьей-то погребальной урны. Не было в Индии такого штата, в котором он не рыл бы землю. И каждый раз вытаскивал на свет божий что-нибудь важное для истории, проливал, так сказать, свет на жизнь народов отдаленных эпох. Его монографии, описывающие эти раскопки, занимают по несколько полок во всех крупных библиотеках. И вот как-то (бывает же такая удача!) его вдруг осенило, что в окрестностях Мальгуди можно покопать. Не берусь вам объяснить, с чего он это взял, но только эта мысль прочно засела у него в голове. Мне передали, что сей знаменитый муж устроился в старом бунгало и ищет помощника. И часа не прошло, как я предстал перед ним. Он сидел на полу и изучал какую-то странную коллекцию, разложенную прямо перед ним, — горшки и бусы, монеты, не имеющие никакой ценности, и пальмовые листья, все старое-престарое, того и гляди, рассыплется в прах. Рядом с ним стоял микроскоп, — он рассматривал в него эти предметы и что-то записывал.

— Что ты знаешь об археологических факторах этого района? — спросил он меня.

Я обомлел. Сказать по правде, я и не подозревал, что в наших местах есть какая-то археология. Мне было ясно, что место у профессора и жалованье зависят от того, что я отвечу. Я лихорадочно порылся в скудных исторических познаниях, приобретенных в начальной школе, и ответил:

— Да как вам сказать… До сих пор никаких методических работ здесь не велось, хотя время от времени какой-нибудь безграмотный крестьянин и находит во время пахоты странные обломки древней керамики и металла.

— Ах, вот как! — воскликнул он, навострив уши. — Что же они с ними делают?

— Да просто выбрасывают вон или отдают детям, — ответил я.

— Ужасно! — пробормотал он. — Почему бы вам не собрать все это в одном месте?

— Отныне я посвящу себя этому важному делу, господин, — сказал я.

На том мы и порешили. Он тут же взял меня к себе на службу, положив мне пятьдесят рупий в месяц. В мои обязанности входило всюду сопровождать его и помогать ему в работе.

Я был не дурак — и месяца не прошло, как я уже поднаторел в археологии. От моего внимания не ускользало ничто. Все, что попадалось мне на глаза, я подбирал, чистил, надраивал изо всех сил, а потом подавал ему на обозрение. С сожалением должен признать, что чаще всего это были бесполезные обломки известного периода, а именно: наших дней. Впрочем, однажды (я счастлив сообщить вам об этом) я сделал настоящее открытие.

Мы выехали как-то на субботу и воскресенье в деревню Сирал, расположенную в шестидесяти милях от города. Это прелестное местечко, насчитывающее около сотни домов. Река Сарайу огибает его с севера. Здесь она шире, чем в любом другом месте нашего района. На том берегу от самой реки идут великолепные заросли бамбука и тика. Самой современной постройкой в этой деревне был крошечный коттедж из двух комнат. Мой профессор занимал в нем одну комнату, а я — другую. Мы рыскали по окрестностям в поисках холмика, под которым, как мы предполагали, был погребен целый город. Наша находка должна была отодвинуть границы первой человеческой цивилизации на три столетия в глубь веков. Мохенджо-даро[115] поблекло бы по сравнению с нашим открытием. Легко понять, что поиск шел весьма напряженно. Профессору почему-то безумно хотелось переплюнуть Мохенджо-даро и все прочие открытия. Его заветным желанием было монополизировать открытие самой древней цивилизации и положить ей время, какое ему в голову придет. Мне это казалось слабостью с его стороны, вполне простительной, впрочем, для великого мужа науки, который столь многого достиг в жизни. Однако я отвлекся. Вернемся к моему рассказу.

Однажды я пошел на реку искупаться. Вечер был чудесный. Днем я как следует потрудился, помогая профессору отмыть и исследовать кусок цветного витража, найденного в поле неподалеку от деревни. Профессор провел весь день над этим стеклом. Он то и дело тряс головой и говорил:

— Вполне может быть, что это самая важная в моей жизни находка. Этот осколок витража, который вы видите перед собой, не простой археологический экспонат, а необычайно важное звено. Это флорентийское стекло, а ведь оно вышло из моды еще в пятом году нашей эры. Как же оно попало сюда? Его не найти ни в одном другом месте мира. Если в этом как следует разобраться, мы сможем многое добавить к ранней истории Древнего Рима и этой части Индии. В наших исторических представлениях произойдет настоящий переворот.

Весь день он только об этом и говорил. Он весь дрожал от возбуждения и потерял всякий вкус к пище.

— Мы должны продвигаться вперед с величайшей осторожностью, — бормотал он. — Не пропустить ни малейшей детали. Смотреть в оба. Мы находимся накануне великих открытий…

Я заразился его волнением, в глазах у меня загорелся жадный огонь открытий. В этом состоянии я и погрузился в тот вечер в воды Сарайу. Нырнув на самое дно, я задел рукой за какой-то твердый предмет, лежавший в песке. Ощупав его, я понял, что это каменная фигура какого-то божества. Я поднялся с ним на поверхность воды, вылез на ступеньки и, не вытираясь, принялся его разглядывать.

— Он открывает перед нами совершенно новые перспективы! — воскликнул профессор в восторге. При свете фонаря он внимательно рассматривал каменного божка. Изваяние было около фута высотой и гладкое, как стекло. Не мудрено, ведь оно пролежало под водой многие годы. У него недоставало одной руки, одного глаза, носа и рта. Сохранившиеся детали одежды и украшений профессор изучил с величайшим вниманием. Он просидел над божком до трех часов ночи. Спустя час он заглянул в мою комнату и объявил:

— Это древнеримское божество. Как оно попало сюда — историческая загадка, которой нам предстоит заняться, опираясь на свежие данные. История Индии получит теперь совершенно новое освещение.

Не прошло и двух месяцев, как все крупнейшие газеты и журналы в мире опубликовали подробности этого открытия. Исторические общества и конференции заслушали о нем доклады. На меня стали смотреть как на спасителя индийской истории. Ибо профессор настоял на том, чтобы мне воздали по заслугам. Университеты избирали меня своим почетным членом. Мне предложили несколько чрезвычайно выгодных должностей. После долгих препирательств было решено, что я нашел изображение одного римского императора по имени Тиберий II. Здесь не место излагать все соображения, приведшие к этому выводу. Можете не сомневаться, что основания на то у профессора были достаточно веские. Помимо тщательного исследования самого изваяния, он изучил древнеримские тексты, в которых упоминалась Южная Индия.

Следующие несколько месяцев мы провели в разъездах, читая лекции об открытии и демонстрируя наш экспонат. Потом я отправился вместе с профессором в Мадрас и начал работать над монографией. Она была задумана в виде монументального труда в тысячу страниц среднего формата, с таким же количеством фотографий и зарисовок. Вы поймете, почему она должна была вырасти до такого объема, если я скажу вам, что в ней намечалось комплексное изучение ранней истории Древнего Рима, истории Индии, археологии и этнографии. Мое имя должно было стоять на обложке рядом с именем профессора. Я понимал, что в этой монографии все мое будущее — слава, положение, а возможно, и деньги. Профессор предоставил мне заниматься ею, а сам уехал на север, чтобы продолжить начатые им ранее поиски, изыскания, изучения и описания. Меня хорошо знали во всех ученых обществах. Я приходил в библиотеку в семь часов утра, а уходил в одиннадцать вечера, я работал почти без перерыва, и весь день меня донимали вопросами люди, которых интересовало мое открытие. В газетах и журналах то и дело появлялись фотографии — «Соратник знаменитого археолога работает над монографией». Пресса неустанно докладывала публике о ходе работы. Наконец настал день, когда в газетах появилось сообщение: «Монография, работа над которой продолжалась многие месяцы, будет готова к печати через десять дней. Предполагают, что она будет драгоценнейшим вкладом в историю Индии…»

От непрестанного писания у меня сводило пальцы. Зрение мое было вконец испорчено. Я с нетерпением предвкушал завершение монографии. Профессор писал мне: «Выберите себе по вкусу любой курорт в горах, поезжайте туда на три месяца и забудьте обо всем…»

Гора рукописей на моем рабочем столе достигла метровой высоты. На этой стадии исследования я решил еще раз съездить в Сирал. Мне нужно было промерить то место, где я нашел изваяние. Прервав работу над рукописью, я поспешил в деревню. Я погрузился на дно и вынырнул на поверхность. Потом, усевшись на берегу, весь мокрый, стал записывать результаты измерений. В эту минуту к реке подошел какой-то человек и уселся рядом со мной. Мы разговорились. Я рассказал ему о своей работе в надежде получить от него дополнительные сведения. Он выслушал меня с подлинно крестьянским спокойствием. Когда я закончил рассказ, он мрачно помолчал, а потом попросил меня снова описать изваяние. Затем поджал губы и спросил:

— Откуда, вы говорите, этот бог?

— Из Рима.

— Где это?

— В Европе, — сказал я.

Он посмотрел на меня с удивлением, и я пояснил:

— Там живут европейцы…

— Не знаю, не знаю… Только если вы нашли вашего бога в этой реке, я могу вам о нем кое-что рассказать. У него нет носа и руки, верно?

Я подтвердил это, не подозревая, что за этим последует. Он сказал:

— Идите за мной, если хотите узнать кое-что о вашем боге.

Мы поднялись на крутой берег и пошли по тропинке, что вела через заросли бамбука и тика к часовне, одиноко стоящей вдали. Он подошел к часовне и сказал:

— Это божество стояло здесь.

Мы вошли. Крыша и притолока двери были так низки, что нам пришлось согнуться в три погибели. Внутри стояло изображение богини — на шее у нее висела гирлянда желтых хризантем, а у ног горел глиняный светильник. Справа от внутренней двери расположился крылатый страж около фута высотой. Мой проводник указал на каменного стража и сказал:

— Вот пара к тому, которого вы подобрали в реке. Он стоял по ту сторону двери.

Я глянул в направлении его указующего перста и увидел пустой пьедестал. Меня охватило сомнение.

— Я хочу посмотреть на это изваяние, — сказал я.

Он поднес к нему светильник — в дрожащем свете я посмотрел на небесного стража.

— Он ничем не отличается от того, что стоял по другую сторону двери?

Праздный вопрос! Изваяние было похоже на мою находку, как две капли воды, — только все у него было на месте.

— Где он был сделан?

— Я заказал его одному каменотесу в соседней деревне. Видите эту гору? Камень, что добывают там, идет на изображения, которые расходятся по всему свету. У подножья горы деревня, там их и делают.

— Вы знаете, когда он был сделан?

— Еще бы мне не знать! Я дал этому бездельнику двадцать рупий в задаток. Ну и тянул же он! Я ходил к нему в деревню целых два месяца, стоял у него над душой день и ночь, пока он не закончил эту пару. Они возникали прямо у меня на глазах: я все видел! А потом мы собрали пятьдесят рупий и отдали ему. Нам хотелось украсить наш храм.

Я поставил светильник и вышел из часовни.

— Что же вы горюете? — спросил он, глядя на меня. — Я думал, вам приятно будет узнать все это.

— Конечно, конечно, — заверил я его. — Только мне что-то нездоровится. А не расскажешь ли ты мне, как он оказался в реке?

— С удовольствием, — отвечал он. — Его туда отнесли и бросили. Не сам же он туда сбежал!

— Ах, вот как! — воскликнул я.

— Это целая история! Мы пошли в суд и добились, чтобы нашего храмового жреца сместили, да еще и оштрафовали в придачу. Теперь он к храму и подойти не может. На одних адвокатов мы истратили чуть не целую тысячу рупий. И готовы были истратить хоть целое состояние, только бы избавиться от нашего жреца. Дело разбиралось в Мальгуди, а адвоката мы пригласили из Мадраса.

— А что он такого сделал?

— Он, конечно, имел право на это место: его отец служил в нашем храме, так что, когда он умер, место перешло к нему. Только он страх как любил выпить, — просто сладу с ним никакого не было! С утра до ночи он только и делал, что пьянствовал, и все службы служил в пьяном виде. Мы просто не знали, как с ним быть. Сначала мы все терпели в надежде, что наступит день и богиня ему покажет! Мы не хотели быть слишком суровы, — ведь он был беден и никому не причинял зла. Но когда мы поставили небесных стражей у дверей, он забрал себе в голову странную мысль. Он говорил, что они неотступно следят за ним. Куда он ни повернется, они не спускают с него глаз. Они просто сверлят его взглядом, говорил он. Иногда он потихоньку подкрадывался к двери и заглядывал внутрь, чтобы поймать их врасплох. Но это ему никогда не удавалось.

«Они за мной следят!» — кричал он и в гневе принимался поносить их. Так продолжалось долгие месяцы. Он весь дрожал, когда ему нужно было пройти мимо каменных стражей. С каждым днем ему все труднее становилось переступать порог и проходить мимо них в часовню. Потом он стал жаловаться, что стоит ему отвернуться, как они начинают щипать его, пинать и дергать за волосы. Он боялся хоть на минуту отвернуться от них и двигался осторожно, не спуская с них глаз. Но когда он смотрел на одного, сзади его пинал второй. Он показывал нам синяки и царапины. Мы заявили, что отнесемся к его жалобе серьезно, если он хоть раз переступит порог храма трезвым. Со временем он сам придумал себе защиту. Он стал носить с собой молоток. На удар он отвечал ударом. Так он отбил у одного из стражей сначала нос, потом руку, потом ухо. Сначала мы этого не замечали. Судя по следам молотка, левый страж доставлял ему больше хлопот, чем правый.

Положение усложнилось, когда однажды он сбил стража с пьедестала и оттащил к реке. На следующее утро он заявил, что видел, как страж прошествовал к реке и погрузился в воду. Должно быть, он решил, что это послужит второму стражу хорошим уроком, если тот примется за прежние фокусы. Впрочем, второму стражу повезло. Мы отвели жреца в суд и добились его отставки.

На этом крестьянин закончил свой рассказ.

Я не сразу пришел в себя. Наконец я спросил:

— А разве вам не пришлось выудить стража и показать его судье?

— Мы не могли этого сделать. Наш пропойца отказался сообщить, куда он его бросил. Я только сейчас узнал, где его надо было искать.

В Мадрас я вернулся другим человеком. В тот день профессор как раз был там проездом. Я все рассказал ему. Он пришел в бешенство.

— Весь мир назовет нас болванами! — кричал он.

Мне нечего было ему возразить.

— Мне очень жаль, господин, — пробормотал я.

Он указал на груду рукописей на столе и заорал:

— Сейчас же брось всю эту чепуху в огонь, пока нас не объявили безумцами…

Я швырнул бумаги на пол и поднес к ним спичку. С минуту мы мрачно смотрели, как бушует огонь, а потом он спросил, указывая на изваяние:

— А с ним ты что сделаешь?

— Не знаю, — отвечал я.

— Брось его в воду! Ведь это ты вытащил его из реки! Какая глупость! — бушевал он.

Никогда раньше не видел я его в таком гневе. Я завернул стража в оберточную бумагу, отнес к морю и швырнул далеко в воду. Надеюсь, что он и по сей день лежит себе на дне Бенгальского залива. Только как бы — упаси бог! — его не проглотила какая-нибудь крупная рыба и не очутился бы он снова на столе у какого-нибудь ученого!

Спустя несколько дней в газетах появилось краткое сообщение:

Профессор выдал мне двухмесячное жалованье и распрощался со мной навсегда.

Перевод с английского Н. Демуровой.

Амрита Притам ЕДИНСТВЕННАЯ ПИАЛА Рассказ

Я написала этот рассказ об известном художнике Сумеше Нанде в прошлом году, когда в Дели открылась выставка его работ. Всю неделю в газетах то и дело мелькали статьи о творчестве этого художника, написанные специалистами-искусствоведами. Я не могу причислить себя к разряду знатоков искусства, потому что разбираюсь в живописи ровно в той мере, в какой это доступно человеку, восприимчивому к искусству, хотя и не сведущему в нем.

Я бродила по залу, рассматривая экспозицию, многие из выставленных работ мне нравились, однако две из них произвели на меня особое впечатление. Под одной стояла надпись: «Верхушка чайного куста», под другой — «Единственная пиала».

На первой были изображены сборщицы чая на плантации высоко в горах. Сам художник давал такое объяснение своей картине:

— На верхушке чайного куста растут самые мелкие и нежные листочки. Ниже — листья покрупнее, и мы обычно пьем чай, приготовленный из этих листьев. А из верхних изготовляются самые дорогие сорта чая, по шестьдесят рупий за фунт. И это не удивительно. Подсчитайте-ка, много ли таких листочков можно собрать даже с целой чайной плантации?

Лицо молодой сборщицы чая на переднем плане было открыто зрителю лишь наполовину, но даже по профилю можно было судить о том, как она красива. На ум невольно приходило сравнение с чайным кустом: стоящая впереди девушка нежна, как его блестящие верхние листочки, а все другие сборщицы походят скорее на нижние листья, те, что погрубее. Но я ничего не сказала художнику о пришедшем мне в голову сравнении.

Приходилось ли вам слышать выражение: «Говорящий портрет»? Так вот, стоило взглянуть на девушку-горянку на второй картине Сумеша Нанды, чтобы признать справедливость этой фразы. Мне не случалось видеть в своей жизни ничего прекраснее. Художник не сказал об этой картине ни слова. Я же лишь заметила:

— Ваша «Пиала» так прекрасна, что не хватит жизни налюбоваться ею вдосталь.

Художник пристально посмотрел на меня. Ему было около шестидесяти лет. Не знаю отчего, но вдруг глаза его по-юношески засверкали.

— Такую трактовку я слышу впервые. Именно эту мысль я хотел выразить, когда писал свою картину. Даже мои друзья не поняли этого и подшучивали надо мной, — мол, Сумеш собирается осушить пиалу одним глотком, такая жажда его мучит… Да, вы угадали, действительно, мне не хватит жизни, чтобы насытиться этой красотой…

Было для меня в этой картине что-то до того притягательное, что я трижды приходила на выставку. И всякий раз я глаз не могла оторвать от женщины, изображенной на картине «Единственная пиала».

Во время моей первой встречи с Сумешем Нандой я непроизвольно и откровенно выразила свое впечатление. Я не претендовала на серьезный анализ мастерства художника. Но, очевидно, слова мои запали ему в душу, потому что в следующий раз он подошел ко мне и сказал:

— Мне хочется рассказать вам историю этой картины. Лет тридцать тому назад я изучал искусство Кангры[116] и жил в маленькой горной деревушке, неподалеку от чайной плантации Палампура. Картину я написал тогда же. Присмотритесь внимательно: девушка на переднем плане — она стоит к вам спиной — и есть та самая, которую я написал потом отдельно и назвал «Единственная пиала».

— О, я этого действительно в первый раз не заметила, только подумала, что если всех сборщиц уподобить нижним листьям чайного куста, то эту можно сравнить с нежным маленьким листиком на его верхушке.

В глазах старого художника вновь вспыхнул свет.

— Теперь я вижу, — сказал он, — что вы заслуживаете того, чтобы я рассказал вам подробнее историю этих картин. Вы первая, с кем я делюсь своей тайной…

Я звал эту девушку Туни, что на местном наречии означает «волшебница». Подлинного ее имени я не знал и не пытался выяснить. Это она объяснила мне, чем верхние листики на чайном кусте отличаются от всех остальных. Помню, я сказал тогда: «Ты тоже вовсе не похожа на своих сверстниц. Ты — словно листик на верхушке куста, тонкий и нежный. Кто же выпьет пиалу с таким дивным чаем?»

Была пора дождей. Вода в канале вышла из берегов и затопила дорогу, соединявшую эту деревню с соседними. Через три дня вода схлынула. Я стоял по одну сторону, Туни — по другую.

— Наконец-то! — крикнул я. — А то я уж было решил, что вода никогда не спадет!

Знаете, что мне ответила Туни?

— Господин, — сказала она, — не иссякают только людские слезы.

Я стоял как вкопанный и не отрываясь смотрел на нее. Ее лицо было так прекрасно! Неужели это ее слова? Я не верил своим ушам. Нечто похожее я прочел когда-то в одном бенгальском романе. Но ведь Туни не знает бенгальского. Видно, у горя на всем белом свете один язык!

Я побывал у Туни дома, познакомился с ее отцом, матерью, двумя братьями, невесткой. Потом я часто ходил к ним. Мне очень хотелось узнать, отчего в ее душе такая горечь… И я узнал. К Туни посватался человек, который дал ее отцу тысячу рупий. Но девушка ненавидела своего жениха и отзывалась о нем так: «Сущий дьявол, я даже во сне боюсь его!»

Однажды, когда мы были одни, я сказал:

— Хочешь, я спасу тебя от него?

— Каким образом, господин?

— Я дам тебе полторы тысячи рупий, а ты скажешь отцу, пусть он откажет жениху и вернет ему деньги.

Другая девушка на ее месте в порыве благодарности упала бы к моим ногам. Но Туни только спросила:

— Ты, господин, на мне женишься? — При этих словах сердце мое сжалось.

Когда-то я сказал ей: «Ты как листик на верхушке куста, тонкий и нежный. Кто же выпьет пиалу с таким дивным чаем?» И вот, оказывается, этим счастливцем могу стать я! А мне и в голову это не приходило. Я хотел заверить Туни, что дам ей денег просто так, без всякой корысти, но она опередила меня.

— Господин, — грустно сказала она, — разве могу я надеяться на милость судьбы?

Должен вам признаться, что жизнь меня не баловала и счастливым человеком меня вряд ли можно назвать. Я знал несколько женщин, но дороги наши сходились лишь ненадолго, мы разлучались, и я оставался один. Я уже утратил было надежду встретить когда-либо ту, которая станет моей спутницей на всю жизнь.

— Со мной тебе было бы очень трудно, Туни. Я как горячая вода, что обжигает рот всем, кто ее пьет.

И я ласково коснулся кончиками пальцев ее губ.

— Нет, нет, господин, я постараюсь не обжечься, — услышал я, и когда посмотрел ей в лицо, то вдруг понял: вот она, волшебница, та единственная, что даст мне счастье. Однако я сказал:

— Ты ведь не знаешь, что я встречал в своей жизни многих девушек и каждую сравнивал с пиалой, полной вина. Каждый раз я жадно пил это вино.

Туни засмеялась.

— И все-таки, ты, господин, не утолил своей жажды?

Я молчал. И Туни опять сказала:

— Обещай мне, господин, не отрывать от своих губ пиалу моего сердца до тех пор, пока она не опустеет, тогда можешь пригубить другую…

Когда я услышал эти слова, то понял, что все другие девушки привлекали меня своей внешней красотой, но ни одна из них не раскрыла передо мной своего сердца. А теперь Туни… О, если б только!.. Я не поднес бы к своим губам другую пиалу, может быть, оттого, что вино в той пиале, что предлагала мне Туни, никогда не иссякает…

Я переговорил с ее родителями, они дали свое согласие, и я отправился в город — устраивать денежные дела…

Когда Сумеш Нанда начал свой рассказ, было около восьми часов вечера. В восемь выставка закрывалась, и зал постепенно пустел. Никто нам не мешал. Вдруг художник замолчал. Я посмотрела на него, и по выражению его лица поняла, как мучительно для него продолжать свой рассказ.

На пороге зала появился сторож, — он хотел запереть двери. Я сделала знак рукою, чтобы он молчал; а сама с нетерпением ждала, когда художник снова заговорит.

Глаза Сумеша Нанды были закрыты. Слезы медленно текли по его лицу. Наконец он произнес:

— Когда я, достав в городе денег, вернулся назад, судьбе было угодно вырвать пиалу моего счастья у меня из рук…

— Отец Туни насильно выдал ее замуж? — вся дрожа, спросила я.

— Случилось более страшное. Тот, кого Туни называла дьяволом, чудовищем, — омерзительный старый ростовщик, прослышав о том, что помолвка его расстроилась, подослал в дом Туни слугу, и тот отравил девушку. Угли на ее погребальном костре были еще горячие, я взял один из них — в нем теплился огонь — и обошел вокруг костра, как бы совершая свадебный обряд…

Он опять замолчал. Я стояла рядом, опустив голову. С трудом разомкнув губы, художник продолжал:

— Туни сказала мне тогда: «Обещай не отрывать от своих губ пиалу моего сердца до тех пор, пока она не опустеет, тогда можешь пригубить другую…» Туни, которая смотрит на нас с портрета, — свидетельница того, что я выполнил ее просьбу.

Я взглянула на портрет девушки. Единственная пиала. Смерть вырвала эту пиалу из рук художника, но смерть бессильна стереть память о ней. Всю жизнь художник пил из этой пиалы, а она все не оскудевала.

Прошло около года с того дня, как мы встретились на выставке. Расставшись с художником, я сразу же написала о нем рассказ. Но он не позволил мне его напечатать. Я попробовала заменить в рассказе имена. Но он сказал:

— Пока я жив, я не разрешаю вам публиковать ваш рассказ. Вот когда я сделаю последний глоток из той драгоценной пиалы и меня не станет, пожалуйста, печатайте. Тогда и имена менять будет ни к чему.

И вот на прошлой неделе я прочла в газетах:

Жизнь коротка, пиала любви неиссякаема. Сегодня я публикую этот рассказ. Я ничего не изменила в нем, и художник назван его истинным именем. Согласно его воле.

Перевод с панджабского Н. Толстой.

Мохан Ракеш ХОЗЯИН ПЕПЕЛИЩА Рассказ

Прошло долгих семь с половиной лет, прежде чем снова оказались эти люди в родном Амритсаре, отделенном от Лахора, как бы в насмешку, лишь узкой полосой земли. Конечно, накануне поездки они уверяли себя и своих близких, что им хочется просто посмотреть состязания по травяному хоккею между командами Пакистана и Индии, но в душе каждый из них таил острое, жгучее желание снова пройтись по улицам, которые семь лет назад стали вдруг чужими. И вот теперь приезжие мусульмане поодиночке и толпами бродили по городу. Они с жадностью, с нетерпеливым любопытством впивались глазами во всякий встречный — пусть даже самый обыкновенный — предмет, словно неожиданно перенеслись в какой-то сказочный волшебный мир.

Протискиваясь друг за другом в толчее узких торговых улочек, они возбужденно обменивались восклицаниями:

— Эй, смотри, Фатахдин, на Сахарном рынке почти совсем не видать арабских лавок!

— Помнишь, на этом углу хозяйка торговала горячими лепешками и пловом! А теперь тут какой-то бородач продает бетель!

— А вот он, Соляной базар! Небось эти бабенки так просолились, что лучше держаться подальше, а?..

Снова на улицах Амритсара замелькали остроконечные — на мусульманский манер — тюрбаны, запестрели красные турецкие фески. Многим сегодняшним болельщикам хоккея семь лет назад пришлось в страхе и панике покинуть родной город, и теперь все — увы, неизбежные! — перемены в нем повергали их то в изумление, то в отчаянье.

— О Аллах! Я знаю эту площадь — это же Джаймалсинх! Но почему она такая широкая? Неужели все дома вокруг начисто сгорели?

— Эй, Вали, посмотри-ка — мечеть. Они не превратили ее в сикхский храм!..

В свою очередь, и горожане с неприкрытым интересом разглядывали приезжих из Пакистана. Правда, одни, памятуя прошлое, и сейчас робко уступали дорогу некогда страшным мусульманам, другие, напротив, шли на них, не глядя, напролом, стараясь к тому же задеть ненавистного чужака локтем или плечом. Чаще, однако, местные жители наперебой расспрашивали пришельцев о переменах в Лахоре: так же ли нарядна и великолепна главная улица, красавица Анаркали?.. Верно ли говорят, что сгоревший рынок у Шахаламских ворот заново отстроен?.. А что теперь делается в Кришна-Нагаре?.. В самом ли деле Ришватпура[117] построена на взятки? А правду ли болтают, — хе-хе! — что будто бы девушки-мусульманки нынче не носят паранджу?.. В этих вопросах слышались такая теплота и задушевность, словно речь шла не о городе, а о человеке — близком, родном всем этим тысячам людей. Приезжие из Лахора были сегодня гостями всего Амритсара. С ними радостно было встретиться и говорить о былом.

Вот и Бамбуковый рынок — один из самых захудалых в Амритсаре, до раздела[118] вокруг него теснился небогатый мусульманский квартал. Сам рынок прежде состоял почти целиком из лавок, где торговали бамбуком да еще кое-каким строительным материалом. Все это в одночасье погибло в огне. Пожар на Бамбуковом рынке был, пожалуй, самым трагическим в Амритсаре происшествием тех недобрых дней. Это из-за него поползли по стране слухи, будто огонь поглотил весь город. На самом-то деле сгорели только прилежащие к рынку улицы, притом на каждый погибший в пламени мусульманский дом приходилось пять-шесть индусских. За семь лет кое-кто успел снова отстроиться, но пепелищ было еще много, и, соседствуя с новыми строениями, они болезненно поражали глаз свежего человека.

В этот день на Бамбуковом рынке было по-прежнему тихо и безлюдно, — обитатели его большей частью, как и бедные жилища их, погибли мученической смертью. Тем же, кто уцелел и бежал, недоставало, видно, и сейчас мужества хоть на миг вернуться в родные, но страшные своей памятью места.

Один только тощий старик мусульманин забрел в этот заброшенный квартал. В каком-то забвении оглядывал он и печальные руины, и новые домишки. Подойдя к переулку, ведущему с улицы налево, он привычно свернул было туда… и тут же остановился. Как видно, ему нелегко было сообразить — тот ли это переулок, в который так решительно хотел он вступить мгновение назад. Старик растерянно огляделся по сторонам. В переулке играли малыши, а чуть поодаль две женщины яростно награждали друг друга всяческими нелестными именами.

— Все здесь переменилось, кроме брани! — пробормотал старик мусульманин, тверже опершись на посошок. Худые его колени остро выпирали сквозь узкие штаны, а нижний край долгополой куртки был испещрен заплатами.

Из переулка выскочил плачущий мальчуган. Старик ласково позвал его:

— Иди-ка, иди сюда, сынок! Вот погляди, что я тебе припас!

Он запустил руку в карман куртки, надеясь отыскать там что-нибудь подходящее для подарка. Малыш замолк, но тут же опять скривил губы и залился плачем. Из переулка выбежала девушка лет шестнадцати — семнадцати, схватила мальчика за руку и потащила за собой. Тот, продолжая всхлипывать, попытался вырваться. Тогда девушка подняла его на руки и стала целовать, приговаривая:

— Ну-ну, не плачь, забияка ты мой милый! А то смотри — заберет тебя этот страшный мусульманин! Ну, замолчи же!

Старик опустил обратно в карман монету, которую хотел было подарить малышу. Потом снял барашковую шапку, сунул ее под мышку и почесал голову. В горле его было сухо, колени дрожали от усталости. Поискав взглядом хоть минутного спасения от палящего зноя, он увидел рядом с собой заколоченную досками лавку, встал в ее тень, облокотясь на прилавок, и снова надел шапку.

Угол переулка, где прежде, как ему помнилось, всегда стояли штабеля длинных балок, теперь занимал новый, в три этажа, дом. К нему тянулись электрические провода, на которых неподвижно, словно каменные изваяния, сидели два больших коршуна. Сквозь щель навеса пробивался косой луч солнца, и старик некоторое время разглядывал пылинки, кружащиеся в узкой полосе света. Но тут с его губ сорвалось восклицание:

— Эй, хозяин!

К переулку, погромыхивая связкой ключей, приближался молодой парень. Увидев мусульманина, он остановился.

— Вы как сюда попали, миян-джи?[119] — воскликнул он удивленно.

В груди старика что-то дрогнуло, руки его затряслись, он провел языком по пересохшим губам и, продолжая пристально вглядываться в юношу, спросил:

— А что, сынок, тебя, случаем, не Манори зовут?

Тот перестал играть ключами, крепко сжал их в кулаке и пробормотал:

— Откуда вам известно мое имя?

— Семь лет назад, сынок, ты был еще вот таким, — показал старик ладонью, наклонившись вперед и вымученно улыбаясь.

— А-а-а… Вы, наверное, из Пакистана! — протянул Манори.

— Да, мой дорогой. Но раньше-то мы жили здесь, в этом переулке. Может, слышал — сын мой, Чирагдин, шил для всех вас штаны и рубахи. А за полгода до раздела мы обзавелись тут собственным домом…

— О! Так вы — Гани-миян?

— Да, сынок, я ваш Гани-миян! Никогда уж мне не видеть моего Чирага, мою невестку и внуков… Что делать — дай, думаю, хоть на домик свой погляжу одним глазом!..

И, сняв шапку, он несколько раз провел дрожащей рукой по волосам, стараясь сдержать накипавшие на глазах слезы.

— Наверно, вы первым уехали отсюда? — сочувственно откликнулся Манори.

— Да, сынок, на горе свое… на беду свою ушел я один, не дождавшись их… Да если бы и дождался, то вместе с ними бы…

Он запнулся, почувствовав, что этих слов не следовало бы произносить, и замолк совсем, но слезы уже открыто бежали по его морщинистым щекам.

— Не надо, Гани-сахиб, не ворошите старое, — сказал Манори, трогая старика за руку. — Пойдемте, я покажу ваш дом.

А по переулку уже поползла весть, что за углом стоит злодей-мусульманин, который хотел сманить сынишку Рамдаси… Да, да, не подоспей сестра, старик украл бы малыша… Испуганные женщины втащили в дома расставленные у дверей табуретки, потом увели детей, оторвав их от игр. И когда Манори ввел старого Гани в переулок, здесь оставался только бродячий торговец-лавочник да у колодца под смоковницей крепко спал, широко разбросав ноги, Раккха-пахлаван[120]. Впрочем, само собой, из окон и дверей то и дело высовывались любопытные лица. При виде старика мусульманина соседи начали шептаться между собой, — они узнали Абдулгани, отца портного Чирагдина, хотя теперь борода его, некогда черная как смоль, стала совсем седой.

— Вот тут и был ваш дом, — сказал Манори.

Гани замер. Широко раскрытыми глазами смотрел он на то место, где должен был стоять его собственный дом. Он уже успел привыкнуть к мысли о гибели сына, невестки и внуков, но не был готов к новому потрясению. Во рту стало совсем сухо, пуще прежнего задрожали колени.

— Это… это пепелище — мой дом? — еле слышно, не веря глазам своим, спросил старик.

Манори видел, как переменился в лице Гани. Он крепче сжал его локоть и ответил растерянно:

— Но ведь ваш дом сгорел еще в те дни…

Подпираясь посохом, Гани-миян с трудом подошел к самому пепелищу. Это был пустырь, где местами багровели сквозь копоть груды кирпича. Все деревянные и железные части дома давно куда-то исчезли. Бог знает как сохранилась только сильно обгоревшая дверная рама, резко выделявшаяся черным пятном на почти голом месте, да чуть поодаль виднелись еще два обуглившихся шкафа — только кое-где сквозь черноту копоти пробивалась первородная белизна древесины. Пригнувшись, Гани оглядел все пепелище и через силу проговорил:

— Это… Это все, что мне осталось?

И тут ему словно отказали ноги, он опустился на пепелище, ухватившись руками за почерневшую дверную раму и приклонив к ней голову, а из груди его вырвались сдавленные, глухие рыдания:

— О Чирагдин мой!.. О Чирагдин!..

Деревянная рама выстояла на пепелище целых семь лет, прямо и непреклонно выступая из груды золы, но все-таки она стала гнить, и когда Гани-миян прислонился к ней головой, с нее посыпались ветхие белесые волокна, усеивая шапку и волосы старика. Вместе с волокнами из гнилой древесины вывалился земляной червь и пополз прочь по остатку кирпичной стены, из которой все еще торчал конец водопроводной трубы. В поисках нового укрытия червь то и дело приподнимал головку, но скоро, отчаявшись, повернул обратно.

В окнах виднелось все больше и больше любопытствующих лиц. Покачивая головами, соседи тихо говорили друг другу, что сегодня не миновать какой-нибудь беды. Пришел отец Чирагдина, уж теперь-то раскроется история, случившаяся здесь семь лет назад. Всем казалось, что само пепелище должно рассказать старому Гани, как это было… А было это так. Вечером Чираг ужинал с семьей в своей квартире на втором этаже, как вдруг снизу закричал Раккха-пахлаван и велел ему спуститься на минуту, будто бы желая сообщить что-то очень важное. В те годы пахлаван властвовал над всем переулком. Он притеснял даже индусов, что уж говорить о мусульманине Чираге!.. Оставив недоеденный кусок, Чираг спустился по лестнице. Жена его Зубейда и обе дочери — Кишвар и Султана высунулись из окон, чтобы узнать, в чем дело. Но едва Чираг появился в дверях, пахлаван сгреб его за ворот и, протащив несколько шагов за собой, швырнул наземь посреди переулка, а потом уселся ему на грудь. Перехватив занесенную над собой руку пахлавана с ножом, Чираг закричал: «Нет, нет, пахлаван!.. Не убивай меня! Да помогите же! Зубейда, спаси меня!..» Наверху отчаянно заголосили дочери. Зубейда с звериным воплем бросилась вниз по лестнице. Но уже один из учеников Раккхи крепко держал руки отчаянно сопротивляющегося Чирага, а сам пахлаван, коленями прижав к земле несчастного портного, рычал: «Что ты орешь, осел… Я хочу тебя отправить в твой любимый Пакистан! Понял?» И прежде чем Зубейда успела добежать до мужа, пахлаван «отправил его в Пакистан»…

Окна и двери соседей сразу захлопнулись, тем самым свидетели словно бы освобождали себя от всякой ответственности за случившееся. Но и за запертыми окнами они долго еще слышали надрывающие душу крики и плач Зубейды, Кишвар и Султаны. Впрочем, Раккха-пахлаван и его подручные в ту же ночь «отправили» всех троих в Пакистан, но другим, более длинным и мучительным путем. Трупы их позже были обнаружены в водах ближнего канала.

Два дня в доме убитого шел грабеж. На вторую ночь жилище мусульманина кто-то поджег. В ярости Раккха-пахлаван поклялся, что поджигателя живьем закопает в землю, ибо для того лишь и порешил Чирага, чтобы завладеть его домом. Он давно заготовил все священные жертвенные припасы, надеясь без отлагательств совершить в новом своем жилье обряд очищения от мусульманской скверны. Но поджигатель так и не отыскался, потому и угроза закопать его живьем осталась неисполненной. Тем не менее все семь лет Раккха-пахлаван считал пепелище своим владением и не позволял там ни привязать скотину, ни даже расположиться с лотком для торговли. Никто не смел взять с пепелища и обломок кирпича…

Вот теперь соседи и надеялись, что вся эта история так или иначе достигнет ушей старого Гани. А тот скреб ногтями золу родного пепелища, сыпал ее на себя и, прижимаясь грудью к уцелевшей дверной раме, сквозь рыдания причитал:

— Ну скажи мне, Чирагдин, скажи мне!.. Куда ты ушел от меня?.. О Кишвар, о Султана, детки мои милые, на кого покинули вы старого Гани? О-хо-хо-хо-о-о!..

И с прогнившей дверной рамы все сыпались и сыпались иссохшие древесные волокна.

Наконец кто-то разбудил спавшего под смоковницей Раккху-пахлавана, а может, он и сам проснулся. Когда ему сказали, что из Пакистана пришел Абдулгани и сидит на своем пепелище, рот его вдруг наполнился слюной, он хрипло закашлялся и сплюнул на каменную плиту у колодца. Приподнявшись, пахлаван поглядел в сторону пепелища, из недр груди его вырвался звук, похожий на шипение кузнечного меха, а нижняя губа оттопырилась.

— Гани сидит там, на своем пепелище, — повторил Лаччха, ученик Раккхи, усевшись рядом с наставником.

— Каком еще своем? Пепелище мое! — прорычал тот, снова отхаркиваясь.

— Но он там… сидит, — настаивал Лаччха, делая глазами какие-то таинственные знаки.

— Сидит!.. Ну и пусть себе сидит. А ты вот что — принеси-ка трубку!

Раккха сел, широко раскинув ноги, и потер руками обнаженные бедра.

— А если Манори… кое-что рассказал ему? — не унимался Лаччха, бросая на учителя все те же многозначительные взгляды.

— Надеюсь, ты понимаешь, что тогда Манори придется худо, а? — отрезал наставник.

Лаччха отправился набивать трубку.

Плиты колодца кое-где желтели пятнами опавших листьев смоковницы. Пахлаван поднимал их один за другим и растирал в ладонях. Когда явился с трубкой в руках Лаччха, он затянулся дымом и спросил:

— Значит, Гани больше ни с кем не говорил?

— Нет, ни с кем.

— На! — И Раккха, откашливаясь, отдал трубку ученику.

В эту минуту Лаччха увидел приближавшегося со стороны пепелища старого Гани, которого под руку вел Манори. Присев на корточки, он сделал нарочито долгую затяжку, тревожно взглянув на учителя, но тут же перевел взгляд на подходившего к колодцу Гани.

Манори шагал немного впереди старика, точно стараясь заслонить от него колодец. Но Раккха расположился так широко, что Гани еще издали разглядел его.

— Раккха-пахлаван! — вскричал старик, разведя руки в стороны.

Раккха выпрямился, поглядел на него, слегка прищурив глаза, и что-то нечленораздельно пророкотал в ответ.

— Не узнаешь меня, Раккха-пахлаван? — печально проговорил Гани, опустив руки. — Да ведь я Гани — Абдулгани, отец Чирагдина!

Пахлаван с ног до головы ощупал Гани-мияна недоверчивым взглядом, при этом в глазах старика затеплился слабый огонек надежды. Резкие морщины на его лице, казалось, разгладились. Нижняя губа Раккхи дрогнула.

— А, Гания! — хрипло воскликнул он.

Старик опять широко развел руки, но, не уловив в лице Раккхи никакого ответного чувства, сокрушенно опустил их и сел на каменную отмостку у колодца, прислонившись спиной к стволу смоковницы.

В окнах второго этажа зашептались еще горячей. Раз уж эти два человека сошлись, непременно все раскроется… Того и гляди, перебранка начнется… Ну, нынче-то Раккха не больно разойдется, не те времена… Ишь, нашелся владыка! Теперь пепелище ни его, ни Гани… Хозяин пепелищу — государство! Нет, видали? Не велит даже скотину привязывать… А Манори этот тоже трус порядочный — боится рассказать старому Гани, что это Раккха убил Чирага, его жену и детей… Ох, уж этот Раккха — не человек, а дикий буйвол, день-деньской кружит по переулку как неприкаянный… А похудел-то как бедняга Гани! И борода уж совсем седая…

— Вот, Раккха-пахлаван, — заговорил Гани, — видишь, ушел я отсюда, оставив новый дом и счастливых детей моих, а вернулся, чтобы увидеть камни и пепел… Вот и все, что есть у меня на старости лет… Скажи же, Раккха, что мне делать, как оторвать свое сердце от этой мертвой земли?..

По морщинистым щекам старого Гани струились слезы.

Пахлаван подобрал под себя ноги, снял полотенце с каменной ограды колодца и повесил себе на плечо. Лаччха протянул учителю трубку, тот с жадностью втянул в себя дым.

— Так расскажи мне, дорогой мой Раккха, как это все случилось, — сдерживая рыдания, молил Гани. — Вы все были рядом с моим Чирагом, любили друг друга, как братья… Почему не захотел он спрятаться в доме любого из вас? Неужели он не догадался прийти к вам за помощью?

— Видно, так! — с трудом выдавил из себя Раккха, но ему показалось, что голос его прокатился гулом по всему переулку. Губы его словно склеила липкая слюна. Из-под усов по подбородку катился обильный пот. Какая-то тяжесть легла на темя, позвоночник будто размягчился и не был больше опорой для тела.

— Ну, как там вам, в Пакистане? — против своей воли спросил Раккха, и снова ему почудилось, что слова его подобны грому. Он чувствовал, как напряглись жилы в горле. Отер полотенцем пот под мышками, собрал во рту слюну и сплюнул ее на землю.

— Что я скажу тебе, Раккха? — ответил Гани, тяжело опершись обеими руками на посох. — Один Аллах ведает, как я живу теперь… Будь со мной Чираг, я бы ответил тебе… Ах, Раккха, дорогой, говорил я ему: «Поедем со мной, сынок!» А он все упрямился: «Куда уходить от своего дома, все тут свои, кого здесь бояться?» Голубиная душа, не подумал он, что беда и со стороны нагрянуть может!.. Хотел уберечь дом, а загубил четыре души… Уж очень он на тебя полагался, Раккха-пахлаван. «Пока, — говорит, — здесь Раккха, никто и пальцем меня не тронет». Да… А смерть пришла, так некому было заслонить от нее…

Раккха-пахлаван попытался выпрямить спину — у него ныл весь позвоночник. Свинцовая тяжесть сковала поясницу и бедра, в животе что-то давило и мешало дышать… Все его тело было мокро от пота, пятки зудило и жгло. В глазах кружились радужные пятна — они спускались откуда-то сверху, проплывали мимо и исчезали в тумане. Пространство между языком и нёбом казалось непомерно огромным. Отерев полотенцем уголки губ, пахлаван помимо своего желания пробормотал:

— О всевышний, ты один всемогущ и правдив…

Тут Гани заметил запекшиеся губы пахлавана и синие круги под глазами, он положил руку ему на плечо и стал утешать:

— Раккха, дорогой, не печалься, не терзай себе душу! Видно, так суждено было, и ничего уж тут не поделаешь… Аллах да вознаградит доброго за добро и простит злому зло! Нет у меня моего Чирага, зато есть вы, соседи мои милые… И тем я уже много утешен… Ну, ладно, повидал всех вас — и будто моего Чирага повидал! Да одарит вас Аллах всяческим благополучием! Живите и радуйтесь…

С усилием опершись на посох, старый Гани поднялся и побрел из переулка. На углу он обернулся:

— Не забывай же меня, Раккха-пахлаван!

В ответ Раккха что-то прохрипел. Руки его судорожно сжимали полотенце. Старый Гани обвел мутным, печальным взглядом весь переулок, будто хотел запомнить его таким, каким увидел напоследок, и скрылся за углом.

Наверху в окнах все еще слышался шепот: Манори все-таки должен был рассказать старику все… А Раккха-то перед старым Гани будто язык проглотил. Отчего бы это?.. Поглядим теперь, посмеет ли Раккха гнать людей, которые захотят привязать скотину на пепелище!.. Бедняжка Зубейда! Добрая была душа. Никому, бывало, грубого слова не скажет… А этому проклятому бродяге Раккхе все нипочем, не пощадит ни матери, ни сестры родной…

Вскоре женщины опять вышли из домов в переулок, ребятишки затеяли игру в чижика, а две девочки-подростка из-за чего-то подрались.

Дотемна Раккха-пахлаван сидел возле колодца, посасывая трубку и отхаркиваясь. Иногда кто-нибудь из соседей, возвращавшихся с работы, подходил к нему с вопросом:

— А что, Раккха-шах, говорят, сегодня приходил старый Гани, что уехал в Пакистан?

— Приходил, — отрывисто буркал Раккха.

— Ну и что?

— Ну и ничего! Ушел.

Совсем стемнело. Пахлаван, как всегда по вечерам, устроился на деревянном помосте у одной из заброшенных теперь лавок. Он имел обыкновение окликать проходивших мимо людей и толковать с ними о всякой всячине, но сегодня он долго рассказывал Лаччхе о том, как пятнадцать лет назад ходил на поклонение к святым местам. Когда, наконец, распрощавшись с учеником, он вернулся в переулок и увидел на пепелище буйвола, которого посмел выпустить сюда Лок-пандит[121], то по привычке принялся гнать его пинками:

— Пошел, пошел отсюда прочь! А ну, пошел!

Прогнав буйвола, Раккха присел передохнуть на ту же дверную раму, торчавшую из пепла. К этому времени переулок опустел и затих. Здесь не было ни одного фонаря, а потому с вечера все погружалось в густой мрак. В канаве за бывшим домом старого Гани журчала вода. Мелодичные переливчатые звуки отчетливо слышались в тишине: чью-чью-чью… чи-чи-чи… чир-р-р-р-и…

Неизвестно откуда прилетевшая ворона с шумом опустилась неподалеку от Раккхи. Но тут с рычаньем проснулся бездомный пес, дремавший на пепелище, и оглушительно залаял на нее: рр-р-р… гав, гав, гав!

Испуганная ворона, хлопая крыльями, тяжело перелетела на смоковницу возле колодца, а пес соскочил с груды битого кирпича и стал лаять на пахлавана.

— Пошел прочь, треклятый! — закричал Раккха.

Но пес подобрался еще ближе и продолжал остервенело лаять: гав! гав!.. Гав, гав, гав…

— Прочь пошел! Я что говорю!

— Гав, гав, гав! Гав, гав!..

Раккха схватил комок земли и швырнул в пса. Тот чуть попятился назад, но лаять не перестал. Осыпав животное непристойной бранью, пахлаван поднялся со своего места, побрел к колодцу и растянулся на каменных плитах. Но пес, не успокоившись, сбежал с пепелища и продолжал лаять в сторону колодца. Он долго еще рычал и тявкал, пока в переулке все не замерло. Потом потряс ушами, вернулся на пепелище и лег там с глухим ворчанием.

Перевод с хинди Л. Кузнецова.

Сарвешвар Даял Саксена ПРИКОСНОВЕНИЕ МЕРТВОЙ РЫБЫ Рассказ

Старуха выбралась на свежий воздух из зловонных запахов, исходящих от рыбьих внутренностей, вынырнула из чада, наполнившего хибару, где жарилась рыба. Старик вернулся и сидел на приступке у дверей. В лучах вечернего солнца отливали голубизной его вены, вздувшиеся под коричневой, прозрачной кожей.

— Что ты там, сдох? — проворчала старуха, даже не взглянув в его сторону.

Но старик, вопреки обыкновению, смолчал. Не вложил всю свою любовь к старухе в грязную брань, не помянул отборной руганью ее родичей до седьмого колена. Как сел, так и сидел, не проронив ни слова. Перед ним текла река, за ней на другом берегу блестел песок. Но он смотрел поверх всего этого, словно впереди ничего не было.

Сильный ветер взметнул седые, грязные волосы старухи, и они упали ей на лицо. Скрыли беззубый рот.

— Чего не отвечаешь? Язык, что ли, параличом разбило? — спросила старуха с тем же остервенением, но на этот раз тихим голосом.

Старик и глаз на нее не поднял. Подвинул ей, не глядя, очки, палку и ботинки. Отвернулся.

Увидев вещи, старуха удивилась. Внимательно посмотрела на них и сказала:

— Очки. — Стала вертеть очки и так и сяк, втыкала их дужками в землю — получался мост. Опять спросила: — Откуда ты это взял? — Голос ее несколько смягчился.

Старик и на этот раз промолчал. Он давно устал от старухи. Ему было хорошо сидеть и греться в теплых лучах солнца.

Старуха надела ботинки на свои распухшие ноги и со словами: «Ишь, заважничал», — вошла в дом.

Положила в миску старику жареной рыбы, щепотку соли, заплесневевшую вчерашнюю лепешку. Сказала:

— Проголодался?

Старик отщипнул кусок лепешки и начал есть. Он о чем-то думал.

— Почему ничего не говоришь? Откуда ты принес все это? — спросила старуха мягко.

Левой рукой старый рыбак набрал полную горстку песка и, засыпая муравья, ползущего мимо, сказал:

— Одного тут старика, который бросился в реку… в общем, покончить с собой хотел… я вытащил его.

— Из богатых? Что-нибудь получил в награду?

— А я и не просил, — ответил рыбак, продолжая о чем-то думать. — Он как очухался, стал плакать.

— Ты до самой смерти ума не наберешься, — заворчала старуха.

Старик думал: «Почему тот начал плакать, когда очнулся, а когда за ним пришли, почему-то говорил: «Я не хочу жить! Оставьте меня!»

Старый рыбак смотрел, как засыпанный песком муравей выбирался наружу. Продолжая жевать, он выудил из песка муравья и стал рассматривать, как тот быстро-быстро перебирает лапками.

«Я такой же старый, как тот утопленник. А хочу ли я жить?» — подумал он о себе и опять засыпал муравья песком.

Старуха между тем продолжала ворчать:

— Ни заработку, ни приработку! Удобный случай подвернулся — и тот упустил.

Скажи она такое в другой раз, ее слова вызвали бы поток ругани. Но сейчас почему-то душа не лежала к пререканиям.

Он думал о том, что, прыгни старик с другой стороны моста, его было бы трудно вытащить. На это ушло бы больше времени. Ему представился утопленник. Очень похож на него, такой же худой и смуглый, и тело не в меру легкое, не тяжелее двух больших рыбин роху. У старика на шее были четки. И тут его как стукнуло: ему надо было бы, выругавшись, сказать жене: «А кто у махатмы[122] денег просит?» Утопленник все поминал Раму и разных других святых — даже имен-то их не выговоришь.

Но он почему-то ничего не сказал жене, а шепотом повторил:

— О вседержитель… Отче… Господи… Отец наш… Всевышний…

— Чего ты там бормочешь?

— Тебе не понять, ведьма. Это имя Рамы, — не выдержал старик.

— Как будто тебе понять! — отпарировала старуха.

Действительно, он произносит это имя, не понимая, — подумал он. — Если бы он не вытащил утопленника, неизвестно, где бы всплыл труп, вздулся бы весь, ели бы его большие рыбы и черепахи.

— Назавтра есть нечего, — говорила старуха.

— И не ешь, — отвечал старик.

— Узнай, где живет тот. Иди к нему. Требуй вознаграждения! — предложила старуха.

Он задумался. Сказал:

— Ну и стерва ты.

Через некоторое время добавил:

— А что, он меня просил себя вытаскивать?

Рыбак вспомнил, как сидел на берегу реки. Становилось жарко. Он ждал, что мимо пройдет кто-нибудь из курящих и он попросит сигарету. Тогда-то он и увидел старика. Старик стоял на мосту и был одет во все белое, ладони его были сложены лодочкой, словно он кого-то о чем-то упрашивал. Рыбак подумал: «Молится, должно быть». Но старик, не меняя позы, с палкой под мышкой, сделал шаг вперед и бултыхнулся в реку.

— Ну и что? Родня-то его, наверное, любит, — чуть поразмыслив, сказала старуха.

— Кто знает, — уклончиво ответил старик.

— Стали бы тогда приходить за ним, — привела довод старуха.

Услышав ответ старухи, он даже перестал жевать лепешку. Старуха протянула ему банку с водой, попросила:

— На, полей!

— Сама лей, — сказал старик и подвинул к ней банку. Он посмотрел на банку. Над ней жужжали мухи. Муравей опять выполз из кучки песка. Он поднял его, положил на ладонь и сильно дунул. Муравей взмыл в воздух, упал и пополз. Старику это не понравилось. Он поднял палку, чтобы расплющить муравья. Но муравей уже исчез.

Рыбак приложил очки к глазам и посмотрел сквозь стекла. Лицо старухи исказилось, стало похоже на морду хамелеона. Его охватило отвращение. Он вспомнил лицо старухи, каким оно было двадцать лет назад. Тогда она смеялась на каждое его слово. Но исчезли зубы, а с ними исчез и смех. Теперь ее рот точь-в-точь как у хамелеона. Открывается для того, чтобы что-нибудь заглотнуть.

Ему хотелось крикнуть ей: «Ты кто?»

Но он был преисполнен такой ненависти, что даже не мог говорить. Он так и поднялся, не отнимая очков от глаз, сунул ноги в ботинки утопленника и пошел по направлению к реке. Он не обернулся в сторону дома. Ему показалось, будто каждая вещь там сморщилась, расплылась, потеряла очертания и стала такой ни на что не годной и безобразной, что лучше и не смотреть.

Придя на берег реки, он попытался вспомнить то место, куда он вытащил старика. Но все вокруг было одинаковым, как будто ничего и не произошло. Ему это понравилось: с какой стати там должна быть отметина, которая напоминала бы о происшедшем. Теперь он любое место может считать тем самым местом.

Он не торопясь поднялся на мост. Остановился там, где стоял старик. А он сможет спрыгнуть отсюда?

Посмотрел вниз: та же река, та же вода. Каждая волна ему знакома, все это — часть его жизни. Ему представилось, что он рыба. Что он не утонет в этой реке, а будет жить в ней. Он долго стоял. Почувствовал: река, хотя она и очень изменчива, все же остается рекой, как дерево деревом. Пески, которым нет конца и края, солнце — их всегда можно узнать. Но почему до неузнаваемости меняется человеческое лицо — это непостижимо. Он стоял на мосту, пока не сгустилась темнота. А потом все словно провалилось: солнце, песок, река, вода. Но оттого, что ничего более не было видно, на душе старика стало спокойно. Ему показалось, что сейчас он прыгнет вниз, что видимое — это путы, а невидимое — освобождение.

Но сейчас для него все было едино. Он сделал шаг, чтобы прыгнуть вниз, но не прыгнул, а рассмеялся, — а кто же будет ловить рыбу?

Он сошел с моста. Сел на берегу реки. Что-то, судя по всему, безвозвратно ушло от него, потерялось. Но что — он не мог понять.

— Я не хочу жить. Оставьте меня, — повторил он фразу того старика и осмотрелся вокруг.

Ему вспомнилось прикосновение к холодеющему телу утопленника. Прикосновение к мертвой рыбе. Он хотел встать, но не смог. Что это с ним сталось? Пальцы рук свело, словно он прикоснулся ко льду.

Рыбак посмотрел на мост. Возникло видение: на мосту стоит толпа, готовая прыгнуть в реку. Он очнулся. Насторожился. Вскочил на ноги. Раздался всплеск… Рыба? Нет. Кто-то прыгнул. Он должен прыгнуть следом…

Старик, которого он спас тогда, очнувшись, заплакал от обиды, что ускользнул от смерти. Говорил, плача: «Господи… Вседержитель… Отец…»

Все знают, с какими словами обращаться к богу, только один он не знает. Ему надо после каждого всплеска в реке прыгать в темную воду — спасать тонущих.

Всю ночь ему мерещилась растущая на мосту толпа. Слышались всплески, а вслед за этим прыгал он сам. И все повторялось сызнова.

«Вседержитель… Отец… Всевышний…»

Ему казалось, что ночь тянется бесконечно долго, он коченеет, становится недвижимым и бесчувственным, но толпа на мосту не убывает.

Он терял сознание и опять приходил в себя.

Светало. Из пропахшей рыбой, чадной хибары вышла старуха и сказала:

— Куда это он подевался? За наградой небось пошел, негодник.

Перевод с хинди А. Бархударова и А. Сенкевича.

Аннабхау Сатхе СУЛТАН Рассказ

— Накормите меня! Я хочу есть! Двадцать лет я подыхаю с голоду. Накормите меня! Иначе я не дам вам покоя! — истошно кричит Султан и бьет кулаками в каменную стену тюрьмы.

Жаркое апрельское солнце раскалило черный камень. Все обитатели камеры изнывают от духоты и зноя. В злобе и отчаянии, как разъяренный зверь в клетке, мечется Султан по камере.

Я познакомился с Султаном здесь, в амраватийской[123] тюрьме. Чаще всего он тихо и смирно сидит в углу камеры, и никто его не слышит. Но иногда он вдруг начинает носиться по камере, дико кричать, колотить по стене, словно в него вселился бес. Среди заключенных он слывет бесноватым.

Султан рослый и сильный. Жесткие волосы на его крупной голове торчат, словно колючки дикобраза. Глубоко запавшие глаза всегда кажутся задумчивыми и печальными. Рубаха из грубой ткани и короткие штаны ладно сидят на нем.

Говорит Султан мало и обычно спокойно. Если в руках у него нет миски с едой, то он не переставая трет большим пальцем правой руки ладонь левой, словно растирает табак с известью[124]. Такая уж у него привычка.

…Султан всегда мечтал, чтобы у него было лишь самое необходимое для человека: еда, одежда и кров. Но за все двадцать лет своей жизни никогда и этого не имел.

Нежные родители назвали сына Султаном, но ни знатности, ни богатства они ему дать не смогли. Когда мальчику исполнилось восемь лет, родители умерли. И Султан не успел вдоволь насмотреться на мать, не успел наиграться с отцом. А теперь он почти забыл, как они выглядели.

У него не было ни сестры, ни брата, ни жены, ни детей — ни одного родного человека. Он словно с неба упал и не принес с собой на землю ничего, кроме имени.

Маленьким мальчиком Султан собирал старые тряпки, кости, просил милостыню; когда немного подрос, стал пасти коров. Ел то, что давали крестьяне за работу, а спал в загоне для скота. И всегда он жил впроголодь, ни разу не довелось ему наесться досыта. В конце концов Султан покинул деревню и в поисках заработка отправился в Амравати. Силы он был немалой — мог унести на спине осла. Но найти работу ему никак не удавалось…

Как-то Султан проходил мимо лавки торговца сладостями. Невольно остановившись перед дверью лавки, он подумал: «Какое было бы счастье, если бы по милости Аллаха мне удалось получить здесь работу. Нет-нет и перепал бы кусок пирожного или несколько тянучек. Но не возьмут меня здесь на работу. Этот толстый купец — индус, а я мусульманин. Нет, ничего не выйдет». И, печально взглянув на толстого лавочника, он отправился дальше…

После долгих поисков Султан получил работу в лавке, где продавали бетель. Всего за две пайсы колол он целый день орехи арековой пальмы и заворачивал их вместе с известью в листья бетеля. С восхода солнца и до заката работал он в лавке, старательно выполняя все поручения хозяина, но двух пайс, которые он получал, ему не хватало даже на еду. Он по-прежнему голодал, утомительный труд изнурял его, ожесточал. «Ну какой это заработок? И есть-то не на что, а бетелем сыт не будешь. Что же мне делать?» — в отчаянии спрашивал он себя…

— Хозяин, я хочу тебе что-то сказать, — заговорил он однажды с лавочником.

— Ну-ну, говори. Что там у тебя?

— Мало ты мне платишь, хозяин. Не хватает мне.

— Не хватает? Как это не хватает? — удивился хозяин.

— Мало мне двух пайс. На еду даже не хватает, — повторил Султан.

— Но я-то что могу сделать?! — с притворным удивлением воскликнул лавочник.

— Как что? — растерялся Султан.

— Значит, ты просто обжора, раз тебе мало. А я тут ни при чем, — как ни в чем не бывало заявил хозяин.

— Зачем так говоришь? Разве я не такой же, как все?

— Аллах свидетель, обжора из обжор, — начал хитрить хозяин.

— Ты шутишь, хозяин?

— Ну конечно, шучу.

— Так прибавь мне плату, хозяин.

— Ну, хватит, — побагровел от ярости лавочник. — Вот что: сию минуту убирайся прочь! — И, не обращая больше внимания на Султана, он принялся ножницами разрезать пучок бетеля. Султан растерянно оглядывался по сторонам, словно искал, куда же это вдруг ушла от него работа. С окаменевшим лицом вышел он из лавки и пошел куда глаза глядят.

«Он индус. А я мусульманин. Конечно, он не станет прибавлять мне плату», — размышлял Султан и решил впредь искать работу только у мусульман.

…И снова долгими часами бродил Султан по улицам города…

Наконец он остановился у небольшой лавчонки.

— Хозяин, нет ли у тебя работы для меня? — спросил он длиннобородого лавочника-мусульманина.

— А что запросишь? — спросил лавочник, окидывая Султана оценивающим взглядом, словно покупал быка.

— Сам назначь, хозяин, — обрадовался Султан.

— Четыре аны в день да еда. Устроит тебя? — поглаживая бороду, спросил лавочник.

Как счастлив был Султан! Еще бы! Это было все, о чем он мог мечтать! Еда бесплатно и четыре аны на табак. Чего тут решать?

— Согласен, согласен! — воскликнул он.

Вслед за хозяином он поднялся по лестнице и вошел в чайную. Густой пар поднимался от чашек с чаем. На тарелках лежали всевозможные яства. Султан судорожно сглотнул слюну.

Пятнадцать дней проработал здесь Султан, покорно и старательно выполнял всякую работу. Лавочник был им как будто доволен. Но однажды он подозвал к себе Султана. Увидев нахмуренное лицо хозяина, Султан задрожал от недоброго предчувствия.

— Ты зараз съедаешь по тарелке риса, кхима[125] да бирьяни[126] в придачу! А чаю сколько выпиваешь! Эдак ты разоришь меня!

— Но, хозяин, я ем лишь столько, сколько мне надо, чтобы наесться, — почтительно ответил Султан.

— Чтобы наесться? Да ни один обжора не может столько съесть.

— Что же мне теперь делать? — спросил Султан.

— Ничего. Убирайся отсюда!

— Хозяин, я не буду больше есть так много.

— Убирайся, не нужен мне теленок ростом с буйволицу, — отрезал хозяин.

Удрученный тем, что потерял такое хорошее место, ушел Султан от бородатого лавочника. В отчаянии он готов был на все, лишь бы найти хоть какой-нибудь заработок. И он отправился на вокзал. Быть может, там ему повезет и представится возможность поднести багаж богатому господину или перетащить какой-нибудь груз.

С утра до вечера слонялся он по вокзалу. Но другие, более ловкие и опытные, носильщики всегда перехватывали у него работу.

Голодный и измученный, Султан предался невеселым воспоминаниям. Отец и мать умерли, когда он был еще совсем маленьким. Он просил милостыню, пас коров, чистил хлев, собирал старое тряпье. А что теперь? Он готов делать все, что угодно. Он хочет работать, но работы нет. Ему нечего есть, негде жить. У него нет одежды. У него ничего нет…

Его лихорадило. Двое суток провалялся он в жару тут же, на вокзале, и лишь на третьи сутки пришел в себя.

Была ночь. Кругом царила тишина. Город крепко спал. И только дома вдоль улиц застыли, словно солдаты на страже.

Один-одинешенек брел Султан по спящему городу. Куда? Зачем? Он не думал об этом.

Никто не встретился ему на пути. Лишь тощий полицейский как единственный представитель рода человеческого сидел на углу. Но и он клевал носом, словно петух, и тихонько присвистывал во сне.

На другом углу темной громадой возвышался кинотеатр. Реклама крупными буквами оповещала: «Бессмертное произведение прославленного Шантарама Бану Рамджоши». Под надписью был изображен толстощекий Рамджоши, который бил в барабан. Рядом в танцевальных позах изогнулись две женщины, высоко подобрав края сари и закинув руки за голову.

Султан остановился. Запрокинув голову, стал внимательно разглядывать рекламу. Лицо его искривила злая усмешка. Ноздри раздулись.

— Заткнись! — заорал он улыбающемуся господину.

— Эй! Ты кто, дьявол тебя побери! — встрепенулся полицейский. Его сон как рукой сняло.

Султан поспешно обернулся. Прищурившись, он с минуту молча смотрел на полицейского, а затем ответил:

— Я Султан.

— Султан? Какой султан? Бабур[127], Акбар[128] или Типу-Султан?[129] Какой из них? — словно пулемет, сыпал ехидными вопросами полицейский.

— Нет, я ни тот, ни другой и не третий.

— Так, может, ты ночной султан?[130] — Полицейский сделал вид, что хочет схватить его.

— Я Султан-носильщик. Но за три дня не перенес ни одного багажа.

— Бог знает что такое! А теперь-то ты куда идешь? — равнодушно спросил полицейский, опустив дубинку и собираясь снова погрузиться в дремоту.

— У меня была лихорадка. А теперь я очень голоден.

— Дождись утра. Тогда и поешь.

— У меня нет денег.

— Так заработай, — посоветовал полицейский.

— Но, господин, я не могу найти работы.

— Тогда ступай в тюрьму. Отдохнешь там.

— Будь милостив! Отведи меня туда.

— Э! Тюрьма — это тебе не благотворительное заведение. Ты укради что-нибудь.

— Нет, нет! Я не стану красть! — И Султан в ужасе отшатнулся от полицейского. — Я лучше умру, но красть не стану.

— Ну и подыхай себе на здоровье. Трус ты… — прошептал полицейский, засыпая.

Султан побрел дальше. «Что мне делать — жить, умереть? Как жить? И как умереть? Что легче — жить или умереть?» — раздумывал он.

Голод вел его сквозь безлюдную ночь, а воображение рисовало удивительную картину: в очаге на сковороде печется хлеб, и вот хлеб уже готов… хлеб… хлеб…

«Проклятие, — бормотал он. — Наступит рассвет, и откроются все лавки. Откроются чайные. Кто-то будет, причмокивая, пить чай или кофе; кто-то есть ананасы, курить или жевать бетель. А я, голодный, буду стоять у открытых дверей и смотреть им в рот. Потом все примутся за свои дела. Вот этот извозчик запряжет свою повозку. Господа судьи и адвокаты, жуя бетель, отправятся в суд. А я все так же буду бродить по улицам, и голод будет терзать мой желудок. Нет, нет! Будь проклята такая жизнь! Нет сил выносить ее больше. Безработица — это проклятие!»

Ему было холодно. Он дрожал и, словно черепаха, втянул голову в плечи.

И все шел и шел куда глаза глядят.

«Этот мир не для меня. И я не нужен ему. Он велит мне умереть. Значит, я должен…»

Он бродил до самого рассвета. Вышел на дорогу Амравати — Баднера. От быстрой и долгой ходьбы стало даже жарко.

А восток уже разгорался. Потянул прохладный предрассветный ветер. Но он не принес облегчения снедаемому огнем, исстрадавшемуся сердцу Султана.

Птицы, радуясь рассвету, беззаботно порхали по ветвям придорожных деревьев. Из гнезд высовывали головы проголодавшиеся птенцы. Всему живому — и зверю, и птице — пора было подумать о пропитании.

Новый приступ голода одолел Султана. Голод подгонял его, и теперь Султан почти бежал наперегонки с порывистым ветром.

…По рельсам мчался поезд. Большая фара паровоза освещала путь. Поезд похож был на огромного жука, быстро перебирающего лапами. Поезд спешил. Он должен был вовремя доставить утреннюю почту в Бомбей. Он так мчался, будто убегал от погони. Летел, оставляя позади себя клубы дыма…

Неожиданно поезд резко затормозил. Пассажиры, как мячики, покатились со своих мест. Поезд еще раз сильно тряхнуло, и он остановился. Некоторое время паровоз еще пыхтел, но вскоре смолк. Пассажиры выскочили из вагонов.

— Что, что случилось? Черт побери, это не поезд, а старая телега, — возбужденно говорил один пассажир другому.

— Да при чем тут поезд! Какой-то идиот улегся на рельсы, — ответил ему кто-то.

— Да ну? Зачем же он это сделал?

— Как зачем? Решил покончить с собой. А вы думали, он кланялся поезду? — раздраженно ответил ему второй и полез обратно в вагон.

— А кто он?

— Говорит, его зовут Султаном.

…Султана старались поднять и оттащить в сторону, но он изо всех сил цеплялся за рельсы. Над ним шумела толпа.

— Нет, нет, господин. Дайте мне умереть. Я не боюсь, — твердил он.

Люди били его.

— Болван, ты нас задерживаешь, — зло прошипел один.

— Мы уже были бы в Баднере.

— Теперь опоздает почта.

— Из-за него я потеряю пятьдесят тысяч.

— У меня сегодня доклад в Бомбее.

— Тащите его, этого мерзавца.

И толпа бросилась на Султана.

— Стойте! Полиция! — крикнул кто-то. Толпа расступилась, пропуская полицейского.

— А, это ты, Султан? Ну вот теперь-то уж я отведу тебя в тюрьму. — Ночной полицейский узнал Султана и схватил его за шиворот.

Поезд тронулся. А Султана отправили в центральную тюрьму города Амравати.

Но голод одолевал его и здесь. Тюремного пайка — двух лепешек и плошки овощной похлебки — ему не хватало. Досаждала грубость надзирателя, бесконечные команды «сядь!» — «встань!». Особенно бесила его перекличка, когда надзиратель пересчитывал заключенных, как пастух пересчитывает овец в стаде…

…Сегодня Султан уже не в первый раз поднял на ноги всю тюрьму. Он швыряет наземь свою плошку, колотит в дверь камеры.

— Я долго голодал. Мне это надоело. Моя жизнь мне недорога. Если вы не дадите мне есть, я вам такое устрою…

Глаза его наливаются кровью. Он похож на разъяренного, ощетинившегося зверя.

Султан срывает свою табличку и пишет на ней:

Надзиратель испуган. Заключенные выбегают на шум из своих камер. На вышке бьют в колокол. Вся тюрьма на ногах.

— Тихо ты! Чего шумишь? Что положено, то и получаешь! — кричит надзиратель на Султана.

— Буду шуметь! Буду драться! Я хочу есть! Голод гложет мой желудок. — Султан задрал край рубахи и с силой ударил кулаком по животу. — Я буду драться за свой желудок!

Надзиратель вздрагивает и отступает, словно его ударили.

— Дурак! Зачем себя-то колотишь? Дай табличку.

И, написав на табличке Султана «двойной паек», он выходит из камеры.

Султан понимает, что теперь он будет получать на две лепешки больше. И лицо его на миг озаряется подобием улыбки. Он затихает.

Перевод с маратхи Н. Краснодембской.

Бхишам Сахни ЗА ЧАШКОЙ ЧАЯ Рассказ

Салат из овощей и фруктов приготовить совсем не трудно. Побудьте со мной до вечера — прикажу, чтоб специально для вас сделали. Договорились? Ну, вот и хорошо. Мой муж его тоже очень любит. Когда друзей в гости зовем, непременно велит, чтоб готовили такой салат. А уж как Джагга его умел делать — ничего вкуснее, кажется, не ела. Секрет, видно, какой-то знал. Смотришь, бывало, кладет вроде бы все то же: зелень, фрукты, чеснок, специи, а попробуешь — объедение. Очень вкусно готовил! За месяц-то у меня теперь, скажу я вам, три банки топленого масла уходит. Для прислуги мы маргарин покупаем. Да только сами знаете, что за народ прислуга: хозяевам готовят на маргарине, а себе — на чистом топленом масле. Да, времена пришли, никому нельзя верить. А запирать на замок совесть не позволяет. Я так считаю: пусть едят, сколько влезет! Для меня здоровье дороже всего, до замков ли тут? И помогут ли замки-то? Вот взять хотя бы теперешнего нашего слугу Матхру. Он семь лепешек уминает утром, семь вечером. Сама считала. Кроме того, между завтраком и ужином ему еще, видите ли, два раза чай положен, да не пустой, а со сладостями. Ну, а что сделаешь? Терплю. Не уходит — и то ладно. А верить сейчас никому из прислуги нельзя. Да и этот: чуть что — тут же о расчете разговор заводит.

Муж тоже так рассуждает: «Ты, — говорит, — кинь собаке кость, она и лаять не будет. Так и здесь. Наняли-то мы его за семьдесят рупий в месяц, а сейчас уже платим сто, да и то, кажется, недоволен…» Вот Джагга совсем другой был человек — никогда ничего не требовал. Он ведь у нас почти как член семьи был. А мужа моего почитал, будто отца родного. Что ни прикажи, тотчас же исполнит. Два раза повторять никогда не приходилось. Очень надежный был человек! Да и то сказать, муж-то обращался с ним не как с прислугой, а вроде как с родственником. Потребуется тому, например, пятьдесят или даже сто рупий, тут же, бывало, отсчитает и вручит. Без всякой расписки.

А когда Джагга женился и привел в дом молодую жену, мы ему подарили две рубахи, пару штанов и теплый пиджак. Специально у портного заказали. «Что ж ты так деньгами-то соришь? — говорю я мужу. — Слуга — он слуга и есть. Дадут ему в другом месте на пять рупий больше — и ищи ветра в поле». А он мне: «Ты, — говорит, — знай свое дело. От того, что из колодца воду берут, он не опустеет. Кормит Джагга нас вкусно — такого искусного повара во всем городе не сыскать, ухаживает, как за малыми детьми. Что ж, я его и отблагодарить не должен?»

Помнится, в тот день, когда муж привел Джаггу в наш дом, сказал он мне: «Вот, Сумитра, нашел я слугу. Не отказывай ему ни в чем. Попросит чаю — дай ему чаю, да и сладостей не забудь. От того, что лишний фунт муки уйдет, мы не разоримся, зато слуга к нам привяжется, будет служить верой и правдой многие годы».

А Джагга стоит это у порога, смотрит испуганно. Глазищи большие — ну точь-в-точь как у лани, что попалась в западню… Словом, так оно и получилось, как говорил муж. Привязался Джагга к нашему дому. Может, потому, что был он тогда совсем еще ребенок. Взрослых-то слуг привязать редко удается. А ребенок — существо нежное, податливое, каким вылепишь, таким он и будет. Если уж животных дрессируют, то ребенка вышколить всегда можно. А научить его послушанию много способов есть.

Помните Джекки? Неужели не помните? Забыли, значит. Этого песика мы взяли у одного из наших друзей. Сначала он носился по квартире и лаял на всех без разбору. Но потом муж приучил его, и щенок ни на шаг от него не отходил. Так привязался, скажу я вам, что к вечеру, бывало, сядет у порога, навострит уши и ждет. Мимо проносятся десятки машин, но Джекки по звуку научился узнавать машину своего хозяина. Автомобиль еще только из-за угла показывается, а Джекки уже выскакивает во двор и мчится прямо к воротам. Вот так однажды и попал под колеса…

Сережки-то эти где заказывали? Очень милые, очень. И сколько стоят?.. Неужели? Бриллианты настоящие? Драгоценности ведь нынче дорогие. Купила я тут себе украшение для носа, бриллиантик в нем этакий крохотулечка, так вы знаете, сколько с меня содрали? Целых семьсот рупий. Я теперь даже носить боюсь. Когда был Джагга, шкатулка с драгоценностями никогда не запиралась и ни одной вещицы не пропало. А я такая рассеянная — цепочку то в ванной, то на журнальном столике забываю. Джагга, бывало, отыщет и тут же принесет мне. А сейчас такие слуги… Я все свои драгоценности положила на хранение в банк.

До этого Матхры у меня был другой слуга, Манса его звали. На вид такой степенный, молчаливый, казалось даже, что и языка-то у него нет. Но вот однажды подхожу я к дому с другой стороны, из переулка, и что, вы думаете, вижу? На крыше стоит Манса и сбрасывает кому-то вниз наши вещи: мои сари, костюмы мужа. Увидел меня — прыг в переулок и бежать, а напарник его — в другую сторону. Да-а времена пошли… Нанял слугу — глаз с него не спускай. Даже за порог выйти страшно: отлучишься на минутку, а вернешься к пустым стенам. Когда у нас Джагга служил, я и заботы не знала. Очень честный был человек…

Да вы кушайте, кушайте, не стесняйтесь. Может, чай подогреть? Этот, наверно, остыл. Вот печенье, попробуйте. На рынке покупала, но вкусное. Свекровь моей Камалы печенье готовить мастерица. И ваниль в него добавляет, и орехи, и шоколад. В лавке покупаешь по восемнадцать рупий, а у свекрови Камалы не дороже пяти выходит. Джагга тоже печенье пек очень вкусное, пальчики оближешь; он частенько нас баловал, два раза в неделю — это уж обязательно. Но сам крошки в рот не брал. «Съешь хоть немного», — говорю, ему я. А он отвечает: «Нет, госпожа, не буду. Приучишься у вас печенье есть, а в другом-то месте отвыкать придется».

Кто ж знал, что он вот так покинет нас. Я и сейчас твержу: скажи он вовремя, может, и по-другому бы все обернулось. Но, видать уж, судьба, тут ничего не поделаешь! Очень он уважал хозяина. Вот и молчал, чтобы ничем его не огорчать. Кто ж думал, что такое может случиться? Откуда хозяину было знать, что у него на душе? Знала только я. Но Джагга молчал, зачем же мне беспокоить мужа?

Не так громко, пожалуйста. После обеда у нас все отдыхают, в доме мертвая тишина. Птицы во дворе, и те, кажется, не чирикают… Мужу невдомек было, что делается на заднем дворе. А здоровье, здоровье-то — оно дороже всего. И вот однажды — господь свидетель — прилегла я после обеда, да не спалось мне. Встаю потихоньку, иду к ванной и вдруг вижу: крадется кто-то к хибарке, где живет Джагга с женой. Кто бы, думаю, это мог быть? Джагга днем на службе. Он в офисе у мужа и за швейцара был, и за слугу. Муж не раз говорил: помогать по хозяйству наймем другого слугу, а Джагга пусть служит у меня в офисе. Джагги, стало быть, дома нет. Кто ж это все-таки может быть? Любопытно… Я к окошку. О, да это Бикки, деверь мой. Подкрался на цыпочках — и прямо в хибарку Джагги. Сердце у меня замерло. Зачем это, думаю, понесло его туда в полуденное время? По делу? Но какое может быть дело к Джагге, когда того дома нету? И зачем пробираться украдкой? Сначала хотела было пойти да расспросить. Но ведь здоровье-то дороже… Вернулась я в комнату, легла на кровать, а мысли все о том же. Порядочные люди такими вещами в своем доме не занимаются. И если уж пришло время, почему не жениться? Кто же, думаю, дал кому право позорить наш дом?

Жену Джагги видели, наверно? Двух слов связать не может. Да вдобавок такая темнокожая, что, кажется, коснись рукой — испачкаешься. Но деверь мой разлюбезный стал к ней захаживать. И могла ли простая деревенская девка устоять перед этим прохвостом?.. В тот день я впервые приметила.

Только не так громко, пожалуйста… В этом доме еще и не такое творилось. Муженек-то мой считает себя благородным. А дядя его имел двух любовниц. Тетка, старая шлюха, после обеда звала в свою комнату молодого слугу — массаж, дескать, делать. Я своими глазами видела. Здоровенный парень был Шанкар — косая сажень в плечах.

Шила в мешке не утаишь: рано или поздно все становится явным. И однажды Джагга их застукал. Послал его муж за термосом. Взял он термос и бегом к своей хибарке, а навстречу ему, — из окошка-то мне все видно, — выскакивает мой дорогой деверь Бикки, в черном костюме, при галстуке. «Бикки-бабу…» — только и вырвалось у Джагги. А Бикки, пряча глаза, торопливо прошмыгнул к калитке. Чувствую, сердце у меня начинает колотиться. Чего доброго, он теперь свою благоверную до смерти изобьет. Слушаю, а из хибарки — ни звука.

Не знаю, сколько там пробыл Джагга. Говорил он что своей жене или нет — тоже не знаю, врать не буду. Пошла я к себе в комнату, но на душе-то неспокойно, решила тогда, что вечером непременно поговорю с мужем. Пусть он или слугу рассчитает, или велит ему отправить жену в деревню. Оставаться ей здесь нельзя.

Лежу я, а сама прислушиваюсь. Ну, думаю, сейчас такое начнется, хоть уши затыкай — вопли, визг, слезы. Но из хибарки — ни звука. Да что ж это, думаю, за размазня, если не может приструнить собственную жену. Двинул бы ей разок-другой! Да мало ли есть способов наставить жену на путь истинный!

Лежу я на кровати, а от страха у меня даже в животе урчит. Доктор советует мне больше двигаться. А разве могу я двигаться с моим-то здоровьем? Видите, какая я грузная. Пройду немного — одышка начинается. Сладости запрещают. Знаю ведь, что нельзя мне их есть, а рука сама тянется. Сладости у нас в доме никогда не переводятся, две-три коробки — это уж обязательно. Да и как тут удержаться? Не съел вовремя кусочек — в животе урчанье начинается. Доктор без конца твердит: «Прекратите употребление сладостей». Ну, предположим, перестану я есть сладости — какое же мне удовольствие будет жить на этом свете? Впору отшельницей становиться. А я ему говорю: «Вы, доктор, лучше лечите меня, а сладости есть не запрещайте и двигаться не заставляйте. Если я, чтобы поправить свое здоровье, должна бегать галопом, то зачем, спрашивается, мне тогда ваша помощь? За что же я каждый раз плачу вам пятьдесят рупий? Учтите, я женщина состоятельная и носиться сломя голову по улицам не намерена».

Высказала я ему это — сразу же как шелковый стал. «Не извольте беспокоиться, — говорит. — Хотите сладостей? Кушайте на здоровье, только потом не забудьте выпить две столовые ложки вот этой микстуры». Вот так-то, думаю, учат вашего брата! Теперь каждый день пью по две ложки микстуры.

Была я как-то на днях в клубе, так вот жена Харчарана хвастаться вздумала. «Я, — говорит, — ежедневно принимаю семь таблеток». А я слушаю да помалкиваю. Тоже мне, думаю, нашла, чем хвалиться. Я, бывает — всевышний свидетель, — и по пятнадцать принимаю, но разве ж трезвоню об этом на всех углах? У нас есть домашний врач, мы платим ему три сотни в месяц. Заболел кто или нет, на столе в гостиной всегда стоит десяток флаконов с таблетками: тут тебе и витамины, и стимуляторы, и транквилизаторы, и слабительное, и крепящее. Можете пойти посмотреть своими глазами. Джагга всегда знал, когда и какую таблетку мне надо принимать. Я забуду, а он, смотришь, уже несет. Да, нет теперь Джагги, а без него поди разберись в этих лекарствах.

Вы, я вижу, совсем ничего не едите. Кушайте, кушайте, не стесняйтесь… Так вот, вечером того же дня возвращается муж со службы и говорит мне: «Где Джагга? Скажи ему, через час к нам гости приедут, так пусть непременно приготовит овощной салат с фруктами». Пришел Джагга, смотрит исподлобья. А лицо бледное, как у мертвеца. «Ну что, Джагга, чем недоволен? — спрашивает муж. — Почему хмуришься? Может, дурные вести из деревни получил?» А Джагга точно воды в рот набрал. Да и что он мог сказать: «Твой брат опозорил меня»? Стыдно ведь, наверно. Мужа-то моего вы знаете: чуть что не по его — так рыкнет, точно с цепи сорвался. Ему все равно, слуга перед ним или кто другой.

Джагга молчит, а муж, смотрю, злиться начинает. Стоит Джагга как истукан, только глазами хлопает. Ну, сказал бы хоть что-нибудь, может, и легче бы ему стало. А он — ни слова.

Начал муж его отчитывать, да я вмешалась. «Вот-вот гости, — говорю, — явятся, а ничего еще не готово. Ступай, — говорю, — Джагга, на кухню». Он повернулся и молча пошел на кухню. Немного погодя заглянула я туда — и что же вижу? Стоит Джагга истуканом посреди кухни. Ну, думаю, помешался, видно, парень, и проку от него теперь не будет. «Что-то, — говорю я мужу, — с Джаггой, видно, случилось. Стоит молчит, волком смотрит. Мне даже страшно стало. Давай, — говорю, — закажем угощенье в ресторане, а он пусть сегодня отдохнет».

Только успела я произнести это, как муж вдруг вскочит и — на кухню. Влетел туда и давай костить бедного Джаггу. А я стою и дрожу, точно лист на ветру: кто знает, вдруг у Джагги нож в кармане припрятан. А что вы думаете? Эти люди на все способны. «Ты почему, — кричит муж, — подлец, молчишь? Или говорить разучился?» Он так орал, скажу я вам, что у меня от страха сердце в пятки ушло. Никогда я еще такого не слышала. «Ты что, — кричит, — сукин сын, молчишь, язык, что ли, проглотил? Добром спрашиваю, что стряслось?.. Не хочешь разговаривать, выметайся из моего дома, чтоб глаза мои твою поганую рожу не видели!» Схватил Джаггу за ухо и поволок из кухни. Я — за ним. «Подожди, — говорю, — через час гости явятся, а у нас еще не прибрано. Ну выгонишь ты слугу, а угощенье кто будет готовить?.. А ты, — говорю, — Джагга, ступай на кухню, не серди хозяина». Словом, кое-как уговорила.

А ночью, когда гости ушли… Да, конечно, Джагга все приготовил. Угощенье было на славу. Только странный какой-то был, слова за весь вечер не сказал. Угощеньем-то гости очень остались довольны. Позвал муж слугу. «Ну, Джагга, молодец, — говорит, — даю тебе десять рупий прибавки к жалованью! Господин Рой сказал, что салат получился отличный. Молодец! Ступай». Вы ведь знаете, мой муж такой человек: угоди ему — он отблагодарит. Он хоть и накричит иногда, а сердце у него доброе.

Проводили мы гостей… С чего бы, думаю, начать? «Бикки, — говорю, — пора бы уж и жениться. Ты старший брат, ты об этом и подумать должен». А муж мне: «Что это ты о женитьбе речь завела? Какой из него жених? Молоко еще на губах не обсохло». — «Если, — говорю я, — не женим его, будет он бродить, как бык без привязи, да тыкаться мордой в чужие кормушки». Видите, я осторожненько так, все намеками. А он уперся — ни в какую. Очень привязан к брату. Он ведь воспитывал Бикки, будто сына родного. И избави бог, если кто-нибудь скажет о брате дурное. Поговорили мы о том, о сем, а я опять завожу речь о женитьбе Бикки. «Ну что ты, — говорит муж, — заладила одно и то же. Будет тыкаться в чужие кормушки? На здоровье! Не старик! Пусть пока порезвится, а женить его мы успеем». — «Конечно, — говорю, — не старик, да по молодости-то может и на кривую дорожку свернуть. Жени ты его, жени поскорее». А он мне: «Женить, — говорит, — можно, да ведь учится еще. Я на его учебу тысяч тридцать истратил, а то и все сорок. И если уж женить, так с выгодой. А он еще даже на бакалавра не сдал».

Вообще-то мужчины народ сметливый, понимают все без лишних слов. Что еще я могла сказать ему? И так уже разжевала и в рот положила: по молодости, дескать, и на кривую дорожку недолго свернуть. А он как вскинется на меня: «Может, тебе что-нибудь известно?» Да с такой злостью, что я сразу язык прикусила. Подвернется случай, думаю, тогда все и выложу. Откуда ж мне было знать, что развязка наступит так скоро?

На следующий день, наверно часов около восьми утра, сижу я на задней веранде, сушу на солнце волосы. Сначала пусть подсохнут, думаю. Я же их подкрашиваю. А жена Джагги, скажу я вам, большая искусница укладывать волосы. Так вот, думаю, пусть подсохнут, а потом уж я ее позову. Часов в восемь это было, может, в половине девятого. Словом, незадолго до того, как пройти почтовому. Железная дорога от нас совсем близко. Если, случается, семафор закрыт, то поезд, считай, у нас на задворках останавливается. Постоит этак немного, а потом потихоньку набирает скорость и катится дальше. А вообще-то почтовый — это единственный поезд, который следует через нашу станцию без остановки.

Так вот, Джагга все заранее, видно, обдумал. Только показался вдали поезд, смотрю, выскочил Джагга из своей хибарки. «Джагга, — кричу я ему, — пришли-ка свою Сурастан ко мне!» Да где уж там! Мчится Джагга к задней калитке, выскакивает на пустырь, в несколько прыжков пересекает его и стрелой взлетает на насыпь. И все это в какие-то считанные секунды, я даже глазом моргнуть не успела. Он и не оглянулся ни разу, а на меня точно затмение какое нашло — не догадалась, куда он мчится-то. Дело, думаю, какое. А про это и в мыслях не было. Ну что бы мне тогда задержать его? А он как выскочит на насыпь, так точно сквозь землю провалился. Куда и как — я даже не заметила! Исчез — и все.

Врать не буду, тем более на ночь глядя. Исчез Джагга. Не дошло до меня даже тогда, когда поезд на полном ходу вдруг затормозил. Лязгнули буфера, заскрежетали колеса — ну, точь-в-точь как случается, если срывают тормозной кран. А мне и ни к чему: поезда-то здесь часто останавливаются. Кто-нибудь, думаю, сорвал кран. Немного погодя бежит садовник. «Случилось что-то», — кричит на ходу, выскакивает на пустырь и бегом к насыпи. Опять мне невдомек — сижу себе на солнышке, сушу волосы. И вдруг соседский слуга как завопит: «Погиб! Джагга погиб! Под поезд попал!»

От страха сердце у меня готово было выскочить из груди. Что же, думаю, это такое? Уж мы ли не любили его? Ведь он у нас почти членом семьи был, и носились мы с ним, как с сыном родным. Мужа моего он точно отца почитал. А вместо благодарности — нате ж вам! Из-за пустяка под поезд бросился. Я до сих пор твержу: откройся тогда Джагга мужу — ничего бы не случилось. Муж непременно б выход нашел. Он еще и не такие дела улаживал. Все с полуслова понимает, умница… А Джагга, видишь, молчал.

Ох, уж такой это был тяжелый день, такой тяжелый, что и передать не могу. То и дело звонил телефон, три раза заходил полицейский инспектор. И каждый раз — мужу допрос. В хижине Джагги каждую щепку осмотрел. А там Сурастан — на постели валяется в беспамятстве. Очнется на минутку, вскрикнет и опять без сознания. У инспектора даже глаза загорелись, когда увидел ее. Ведь если женщина в соку, мужчина на нее точно волк на добычу смотрит. Я тоже лежу в постели. Мне свое здоровье дороже. Раза два порывалась было пойти взглянуть, как там она, да муж запретил. «Тут, — говорит, — дело подсудное, подальше держаться надо. И пока расследование не закончено, не смей, — говорит, — даже порог хижины переступать». Он, муж-то, тертый калач, ему лучше знать, что к чему. Когда инспектор стал его допрашивать, муж отвечал, что в последние дни и выглядел слуга очень странно, и вел себя как не вполне нормальный. А что касается отношений между покойным и его женой, то об этом ему ничего не известно. Да и откуда хозяину знать о семейных делах слуги?.. Вошел он на минутку ко мне в комнату, а я ему говорю: «Отошли Бикки куда-нибудь подальше. Ты ведь ничего не знаешь, а соседи-то все видели, шепнут куда надо, и начнет разматываться клубок». Только он не послушал меня и, надо сказать, поступил разумно. Брата он никуда отсылать не стал. От чужих глаз ничего не скроешь. Исчез бы вдруг Бикки, у полиции невольно могло возникнуть подозрение…

Да вы кушайте, кушайте! Еще кусочек возьмите! Вы же совсем ничего не едите… Диета, говорите? Диета вам пока ни к чему. Ешьте все, что хочется, только очень полнеть не следует. Излишняя полнота, как, скажем, у меня, не полезна… Вот посидели мы с вами, потолковали, и на душе вроде бы легче стало. Вы заходите ко мне, почаще заходите, не стесняйтесь. До нас же рукой подать. А хотите, я машину за вами присылать буду? Скажите только. Мне одной-то в доме тоскливо. Муж, говорите? Муж явится с работы, перекусит наскоро и тут же в бридж играть отправляется. А если уж начали партию в бридж, это часа на три-четыре. У одних карты, у других любовницы. С тех пор как мы поженились, он ни одного вечера не пропустил. Чуть смерклось — так он за порог… Вот видите, даже смеяться не могу — задыхаюсь. В груди что-то хрипит, пищит, клокочет. «Ты, — говорю ему, — очень не увлекайся картами. Подумай о своем здоровье». И вы знаете, что он мне отвечает? «За ломберным столом, — говорит, — я десять дел провернуть успеваю. Ну, вот хотя бы дело о самоубийстве Джагги. Ты думаешь, удалось бы так легко прикрыть его, если б не начальник полиции? А он мой партнер по бриджу». — «Ты прав, — говорю я ему. — Мужчина должен уметь вовремя все уладить. Где уж нам без вас!» Вот такой был у нас разговор. А тот день был очень тяжелый. У мужа-то привычка после обеда часок вздремнуть. А где уж тут уснуть? До сна ли! Только приляжет на минутку — то телефонный звонок, то полиция, то соседи. Но, слава всевышнему, на следующий день все утряслось. Никто больше нас не беспокоил.

Когда дело закрыли, рассказала я ему однажды все, что знала про Бикки. «А мне, — говорит, — с самого первого дня было известно». От удивления я даже рот раскрыла. Смотрю на него и слова вымолвить не могу. «В молодости, — говорит он, — все мы делаем глупости, вот и Бикки тоже». — «Да ты, — говорю, — хоть бы объяснил тогда Бикки, что так вести себя нельзя». А он мне: «Разве, — говорит, — он к гулящей ходил? Или, может, болезнь какую дурную подхватил? Что было, значит, тому суждено было быть. Впредь станет осмотрительнее». — «Но ведь дело-то, — говорю, — нехорошее вышло. Если бы Бикки не поступил так, и Джагга бы не бросился под поезд». — «А ты что, — отвечает мне муж, — хочешь, чтоб я брата в тюрьму отправил?» — «Но ведь он преступление совершил», — говорю. Как он взорвался! «Ты думаешь, — кричит, — я своими руками засажу брата за решетку?!» Потом помолчал и говорит: «Ну, прежде всего, никто не знает, сам Бикки пошел к ней или она его позвала. Чтобы хлопнуть в ладоши, нужны две руки. Виновата всегда женщина, мужчина поддается соблазну, когда его поощряют к этому. Чтобы мужчина потерял голову, женщине достаточно бровью повести. Ты уверена, что она не строила ему глазки? И я не уверен. Но убежден: Бикки ходил к ней потому, что она этого хотела. Ты вот сама подумай: разве может культурный человек взять и ворваться в чужое жилище? Она могла бы закрыться на засов, если бы хотела. Закрылась и сиди себе! Тем более что муж ушел на работу, в хижине она одна осталась. Ну, а как прикажете понимать, если дверь у нее была открыта? Значит, она кого-то поджидала. Да разве может кто-нибудь запретить ей это?»

Слушаю я его, а сама думаю: откуда же нам знать, кто из них кого соблазнил — то ли она его, то ли он ее? Об этом одному только господу известно.

Ну, словом, дело это муж уладил. Наградил его всевышний умом да смекалкой, так концы упрячет — комар носа не подточит. Его на испуг не возьмешь, стреляный воробей. Будь на его месте кто другой, помер бы со страху. Приехал из деревни родной брат Джагги, плакал, убивался; так вот, чтоб утешить беднягу, муж отвалил ему сразу две сотни. Потом явился тесть Джагги, тому тоже перепало. «Дело-то закрыто, — говорю я ему, — зачем деньгами так сорить?» А он мне в ответ: «Джагга, — говорит, — десять лет служил у нас. Разве можно забывать это?.. Да и огласка нам ни к чему. От того, что я им денег дам, мы не обедняем, а они будут держать язык за зубами». Обо всех думает, всем добра желает. Каждому готов помочь…

Позвоните, пожалуйста, в колокольчик. Видят ведь, проклятые, что ночь на дворе, а свет зажечь никто не подумает. Раз пять приходится звонить, пока дозовешься. Точно оглохли…

Вы бы закусили на дорожку. Когда вернется, спрашиваете? Часов в десять, не раньше. Да о нем не беспокойтесь, он всегда возвращается сытый. Целый день одна в четырех стенах сижу… Ну нет, голубушка, пока не покушаете, я вас не отпущу. Спасибо, что навестили. Отвлеклась я с вами немного. О жизни своей я ведь ни с кем не говорю. Приходите еще, посидим, побеседуем. Разговор-то вроде бы с пустяка начался, а всю подноготную вам и выложила… Нет, голубушка, и не просите! Пока салата не отведаете, я вас не отпущу!

Перевод с хинди В. Чернышева.

Гурбакш Сингх ГЛЯЖУ С ВЕРШИНЫ СЧАСТЬЯ В БЕЗДНУ ГОРЯ… Рассказ

В предзакатный час по берегу моря, оживленно беседуя, прогуливались двое молодых людей. Один из них был в военной форме, другой — в штатском. Волны то набегали на берег, касаясь их ног, то с легким шумом откатывались назад. Вдруг беседу друзей прервал женский голос:

— Вы не знаете, сегодня придет какой-нибудь пароход?

— Не знаю, Рами, не слышал… — на мгновение остановившись, ответил тот, что был в штатском, и продолжал свой путь, а женщина прошла мимо. Военный с недоумением посмотрел ей вслед.

— Что ты так смотришь? — обратился к нему его спутник. — Это же Рами, дочь Рангу.

— А я и не узнал, — ведь целых четыре года не был дома. Как она выросла, совсем взрослая девушка!

— Так ты, верно, не знаешь и того, что она вышла замуж. Но через полгода после свадьбы ее Чанду ушел на фронт, и с тех пор о нем нет известий.

— А почему Рами думает, что муж приедет сегодня?

— Ну что ты, откуда ей это знать? Просто каждый день она приходит сюда, на берег, и задает первому встречному свой неизменный вопрос. Ты разве не заметил, что глаза у нее блуждают, как у сумасшедшей?

— Взгляд у нее действительно странный, но на сумасшедшую она не похожа.

— Так я и не говорю, что она безумна. Но два раза в день — рано утром и на закате — она вдруг бросает все домашние дела и бежит на пристань узнать, не придет ли пароход.

Всякий раз, когда в порт должен был прибыть пароход с приезжающими в отпуск солдатами, Рами наряжалась в чистую одежду, тщательно расчесывала волосы.

Когда-то Чанду купил ей на ярмарке зеркальце. Рами бережно хранила его и гляделась в него, только собираясь встречать пароход. Из зеркала на нее смотрела молодая женщина с продолговатым нежным лицом, большими глазами, густыми, блестящими волосами, с двумя ровными рядами белоснежных зубов. Да, лицо ее было похоже на сияющий день, но знал ли кто-нибудь, какая мрачная ночь царила в ее душе!

По пути она срывала яркий цветок и прикрепляла его к волосам. Все в порту — от носильщиков до высокого начальства — знали Рами. Что-то в ней внушало людям уважение и доверие.

— Придет пароход, бабу-джи? — спрашивала Рами у дежурного по пристани.

— Да, да, конечно, придет, — приветливо отвечал тот, откладывая перо в сторону.

— Тот, что привозит солдат, бабу-джи?

— Да, тот самый, Рами.

Взгляд Рами светлел, она улыбалась. Потом отходила в сторонку и, прикрыв ладонью глаза от солнца, всматривалась в даль, — там, далеко-далеко, за маяком, где небо сливается с морем, что-то чернело. Она знала, что эта темная точка постепенно будет расти и превратится в пароход. Когда он причалит к пристани, на палубах замашут руками и воздух зазвенит от радостных криков.

И, представляя себе эту картину, Рами вынимала из прически цветок, расправляла его лепестки и снова прикалывала к волосам.

Однако надежды Рами были напрасны. Обычно, не видя Чанду на палубе, она утешала себя: «Может, он стоит где-то сзади, — ведь он такой застенчивый, не станет лезть вперед». Но вот мимо проходил последний солдат. Тогда она воображала, будто Чанду ранен и его вынесут только под конец. Когда и этого не случалось, Рами выбрасывала цветок и с болью в сердце брела домой.

Мать, глядя на нее, только головой качала: на что надеется ее дочь? Ведь целых пять месяцев прошло, как они получили с фронта уведомление: «Пропал без вести». Мать прожила долгую жизнь и знала, что те, о ком так пишут, не возвращаются. Но когда Рами в очередной раз приходила из порта одна, мать, подавив рыдания, спрашивала:

— Что, на этом не приехал? — И успокаивала: — Ну ничего, подождем следующего…

— Да, да… Мне сказали, что в конце недели придет еще один пароход.

И все же на другой день Рами вновь бежала к морю:

— Вы не знаете, придет сегодня…

Так прошло шесть лет. По-прежнему два раза в день, какая бы ни стояла погода, Рами бросала все дела и отправлялась на пристань. Но в душе она уже потеряла надежду. Да и внешне стала совсем иной — похудела, взор потух. Теперь она уже не улыбалась, когда дежурный любезно заверял ее, что пароход обязательно придет. Лишь неизменно прикалывала к волосам цветы и тщательно следила за своей одеждой.

Война давно кончилась. Один за другим приплывали пароходы, на пристань сходили солдаты, но Чанду среди них не было. Все думали, — только никто не говорил об этом Рами, — что уже недалеко то время, когда пароходы перестанут привозить демобилизованных. Что будет с нею тогда? Неужели найдут на берегу ее бездыханное тело?..

Молодой человек в штатском (его звали Бару), тот, что два года тому назад прогуливался со своим приятелем около пристани, теперь, побуждаемый смешанным чувством любопытства и сострадания, ежедневно приходил в порт, чтобы именно ему задала Рами свой извечный вопрос.

В деревне уже поговаривали: «Чанду наверняка не вернется… И чем плох этот Бару? Тоже молодой, сильный… Подумать только, два года поджидает ее на берегу — срок немалый!»

Все деревенские стремились устроить судьбу Рами, но она, кроме одного и того же вопроса о пароходе, ни словом не обмолвилась с Бару. А он не осмеливался проявлять настойчивость.

— Вы не знаете, должен сегодня прийти какой-нибудь пароход? — В вопросе Рами уже нет прежнего волнения, зато ответ Бару на сей раз звучит радостно.

— Послушайте, Рами, — говорит он, — мне сказали в порту, что сегодня приплывет пароход с солдатами, которые были в германском плену. Об их судьбе никто ничего не знал.

И вот Рами, в белой одежде, с цветком в прическе, стоит на пристани и вглядывается в морской простор. Маленькая черная точка постепенно растет и превращается в пароход.

Рядом с Рами стоит Бару.

Это был необычный пароход: на нем вернулись домой те, кого близкие давно уже успели оплакать. Прибывшие махали с палубы руками, а люди на берегу взволнованно вглядывались в их лица. «Боже, вон мой сын!» — раздался вдруг крик. «Смотрите, там мой брат!», «Господи, да это же мой муж!»

Но ни одно лицо не привлекло к себе ищущего взгляда Рами. Бару тоже внимательно всматривался в каждого солдата, — он был знаком с Чанду, когда-то они вместе ловили в море рыбу. Наконец мимо прошел последний пассажир.

Один матрос с парохода сочувственно поглядывал на Рами и Бару. Бару подошел к нему.

— Что, не дождались своего родича? — спросил матрос.

— Нет… Скажи, а никого больше не осталось на пароходе?

— Да вот только пятьдесят тяжелораненых.

Бару выразительно посмотрел на матроса. Тот понял.

— Господин доктор хорошо ко мне относится, — проговорил он. — Эта девушка — ваша сестра?

— Нет, просто знакомая. Уже шесть лет она ждет своего мужа. Он ушел по первому призыву и пропал без вести.

Матрос отправился к врачу, получил у него разрешение и вскоре пришел за Рами и Бару. В просторном салоне лежали на койках искалеченные войной люди. Рами медленно шла мимо коек, иногда наклоняясь над изголовьем.

— Няня, пожалуйста, посадите меня! — послышался вдруг голос.

Сиделка повернула рычаг. Раненый пристально разглядывал вошедших. Они приближались к нему. Вот женщина склонилась над соседом. Раненый успел заметить тяжелый узел волос на затылке, цветок в прическе… По его лицу разлилась бледность, и с трудом, задохнувшись от острого приступа боли, он позвал:

— Няня, нянечка, помогите мне лечь…

Но когда сиделка подбежала к нему, он уже лежал, закрывшись с головой покрывалом.

Рами и Бару подошли к его койке. Матрос, сопровождавший их, попросил раненого открыть лицо.

— Оставьте меня в покое, мне очень плохо, — был ответ.

Голос звучал приглушенно, но Рами вздрогнула. Бару с матросом направились к сиделке — узнать, как зовут несчастного, и попросить, чтобы облегчили его страдания.

— Сейчас приду, — обещала сиделка. — Это мой самый примерный больной, младший сержант Лал.

Рами тем временем настойчиво уговаривала раненого приподнять простыню, но тот наотрез отказывался.

— Послушайте, Лал, — сказала подошедшая сиделка, — что вы упрямитесь, а вдруг это ваши родственники?

— Нет, нет, я вовсе не тот, кого они ищут, я хорошо знал того человека, я собственными глазами видел, как он погиб.

Словно земля разверзлась под ногами у Рами. Она зашаталась и, если бы сиделка не поддержала ее, рухнула бы на пол.

— Умоляю вас, покажите мне хоть на мгновение лицо человека, который видел, как умирал мой Чанду.

— Сержант Лал, я не узнаю вас! Вы слышите, я приказываю вам открыть лицо!

— Что ж, приказа я ослушаться не могу. Только сделайте это сами, у меня не хватит смелости.

Сиделка осторожно отодвинула простыню. Рами взглянула на раненого. Единственный глаз его был закрыт, на месте второго зияла впадина. Одна рука была отрезана по локоть… У Рами отлегло от души. Слава богу, ей только показалось… Чанду был самым видным парнем в их деревне, самым сильным и ловким. Ах, как гордилась она своим богатырем Чанду!.. Какая же она скверная — пристала со своими глупыми просьбами к этому несчастному, искалеченному человеку! Надо непременно попросить у него прощения! Рами молчала, подыскивая нужные слова. А раненый решил, что она ушла, и приоткрыл глаз.

Взгляды их встретились. Рами пронзительно вскрикнула, бросилась к калеке, прильнула к его лицу, обняла изуродованное тело.

— Нет, Рами, не надо, оставь меня!.. Твой Чанду давно умер… Этот Бару такой красивый и, видно, добрый человек, я буду счастлив, если…

Рами, не отвечая, опустилась на пол у ног раненого.

Младшего сержанта Чанду Лала вскоре перевели в сухопутный госпиталь. Он находился в тяжелом состоянии, и ему нужно было сделать переливание крови. Рами захотела, чтобы мужу перелили ее кровь, и после всех необходимых анализов врачи согласились на это. Она также получила круглосуточный пропуск — для ухода за мужем.

Прошло два года. По берегу моря прогуливалась супружеская пара. Золотой шар солнца медленно погружался в темно-лиловые волны. У мужчины на месте левой руки безжизненно свисал вдоль туловища пустой рукав пальто. Женщина держала на руках девочку, и они с мужем то и дело целовали ее, а малышка заливалась радостным смехом. У ног супругов шуршали морские волны.

— Что с тобой? — спросил мужчина, заглядывая женщине в глаза, вдруг ставшие грустными.

— Гляжу с вершины счастья в бездну горя, — ответила она.

— Что означают два последних слова?

— Спроси сначала о первых.

— Хорошо, расскажи мне, что значит «вершина счастья»?

— Это значит, что теперь уже никто не сможет отнять у меня мужа…

Девочка вдруг заплакала, и женщина сказала:

— Малышка хочет к своему папе.

Мужчина здоровой рукой подхватил дочку и прижал ее к груди.

Глядя на них, женщина проговорила:

— Я стала частицей тебя, Чанду, — в тебе течет моя кровь. Кто посмеет отнять тебя у меня?

— Конечно, тем, кто замышляет новую войну, твой искалеченный муж не нужен… Но как остановишь бомбы, которые могут обрушиться на нашу деревню?

— Не знаю… Я буду с тобой. Вместе разделим и радость и горе.

Мужчина ласково посмотрел на жену и спросил:

— Почему же ты и теперь, будучи счастливой, говоришь о горестях?

Глядя в морскую даль, женщина ответила:

— Пройдут годы, наша дочь вырастет. Пусть же никогда не придется ей изо дня в день, утром и вечером, приходить сюда и всматриваться в пустынную водную гладь в ожидании парохода.

Солнце село, и в темноте мужчина не увидел, как черное облако печали заволокло ясные глаза его жены и, словно капли дождя, покатились по ее щекам слезы.

Перевод с панджабского Н. Корсаковой.

Педдибхотла Суббарамая В КИНО И В ЖИЗНИ Рассказ

У меня было легко на душе. Я шел радостный, как юноша на свидание, забыв о том, что на мне рваная рубашка, замызганный пиджак, стоптанные сандалии. Улицы города после десяти вечера уже опустели. Свет фонарей мягко отражался на гладком асфальте.

Человек средних лег, который шагал впереди меня, напевал песенку «Надену шапку на макушку…». Ах, как хорошо, как славно! Я вспомнил эту песню, — сам часто пел ее в школьные годы, годы светлых мечтаний и свободной, счастливой жизни.

У меня было так хорошо на душе, что я забыл про горы бумаг в канцелярии, над которыми корплю, не поднимая головы, с утра до вечера. А чуть стоит позволить себе минутную передышку, начальник пронзительным взглядом казнит за безделье. И за этот тяжелый труд — всего сто пятьдесят рупий в месяц, а дома жена и пятеро детей… Но сегодня вечером я обо всем забыл.

Волшебником, который извлек меня из бездонной пучины уныния, превратил на этот вечер в беззаботного счастливца, был мой сослуживец Виранджанеюлу. Он пришел на работу утром веселый, улыбающийся; мы столпились вокруг него, поздравляя с повышением.

— После работы — в кафе, я угощаю, а потом — в кино! — заявил он, пожимая нам всем руки.

До пяти часов вечера я просидел над бумагами за своим столом. Конечно, я не мог не расстроиться при мысли, что двадцать лет работаю все в том же учреждении, а не получил такого места, как Виранджанеюлу, который начал работать позже меня. Но, как всегда, утешил себя тем, что, если я уж столько раз сносил неудачу с улыбкой, чего же теперь-то огорчаться?

Вечером мы все собрались у дверей нашего учреждения и отправились гурьбой вслед за сияющим Виранджанеюлу. Я всего лет на пять старше его, но он выглядит чуть не вдвое моложе. Волосы у Виранджанеюлу черные, а у меня — полно седых. Походка у него энергичная, глаза блестят, как у юноши. У меня — одышка, а глаза слезятся от вечного корпения над бумагами; наверное, какая-то глазная болезнь, надо бы пойти к врачу.

Виранджанеюлу повел нас в кафе при большом отеле. Зал был прекрасен, как рай небесный: просторный, прохладный. За столиками сидели беспечные, нарядно одетые люди. Нам подали закуску и кофе. Потом мы пошли в кино.

И вот, веселый и довольный, я возвращался пешком домой. Моя жена Савитри уже, конечно, накормила и уложила детей и поджидает меня.

Какой был фильм! Герой — красивый, как Манмадха, бог любви. Удачливый, уверенный в себе. У него было все, что можно пожелать: прекрасный дом с садом, в саду — цветы и фонтаны. Он имел не только собственный автомобиль, но даже самолет и мог отправиться в любое место на земле, куда бы ни пожелал. А героиня! Прекрасней богини любви Рати — цветущая, юная, счастливая. Голос нежный. А как поет, как танцует…

В этом фильме история любви героев развертывалась на зелено-золотистом фоне природы. У них не было ни забот, ни тревог, ни голодных детей… Ах, какая жизнь!

Я замедлил шаг… Мне пришли на память мечты моей юности — мечты о счастливой, беспечной жизни.

Мечта номер один. Я — крупный чиновник. Под моим началом дюжина подчиненных. Они работают в большом зале, где стоят несколько вентиляторов. Мой кабинет кондиционирован. На большом столе — красивый письменный прибор, яркий календарь, ваза с цветами. Слуга, который является по звонку… О жалованье и говорить нечего — можно купить роскошную машину, жить в свое удовольствие.

Мечта номер два. Прелестная девушка, выбранная мною в жены, стала превосходной женой. Двое веселых, здоровых детей. Каждый вечер я катаю их по городу на машине. Мы живем в роскошном бунгало с садом.

Ох, замечтался и свернул с дороги! Еще квартал — и наш дом. Савитри уже, наверное, беспокоится. Дети, конечно, спят. Вот только младший — кашель его замучил…

Как же сбылись мои мечты? На работе сижу в комнате, где, кроме моего, еще десяток таких же канцелярских столов; единственный вентилятор едва разгоняет душный горячий воздух. Передо мной — груды бумаг. Неусыпный контроль начальства: «Списки готовы?», «Где та папка?», «Вы что, даром жалованье получать хотите?» А вот вызывает главный управляющий. Вхожу с бьющимся сердцем, как ягненок в логово тигра. Он задает какой-то вопрос. «Да, сэр», — лепечу я в ответ. Других слов у меня нет. В комнате управляющего кондиционер, письменный стол дорогого розового дерева, на нем красивый настольный календарь, ваза с цветами.

А моя семейная жизнь? Матушка говорила: «Вот увижу тебя семьянином, тогда закрою глаза спокойно». С тех пор прошло восемнадцать лет. У меня пятеро детей. Квартира маленькая — комнатка да кухня; на верхнем этаже есть чердак, на который заброшена старая люлька. Савитри!.. Какая она была красивая, кроткая, никогда мне не перечила. А теперь — усталая, раздраженная, детей частенько бьет.

В этом фильме герой говорит героине: «Знаешь ли ты, как я люблю тебя, Васанта?..» Вдруг я ускорил шаги, так что даже жарко стало. Я достал грязный носовой платок и вытер лоб… Неожиданная мысль как молния озарила меня. Сколько лет я живу с Савитри, но не припомню, чтобы говорил ей: «Знаешь ли ты, как я люблю тебя, Савитри?» Почему же я ни разу не сказал ей этих слов?..

Я остановился перед своим домом. Сейчас увижу Савитри. Я был возбужден впечатлениями этого вечера, такого необычного в моей обычной жизни. «Ну и что, — подумал я и решительно тряхнул головой, — скажу ей эти слова сегодня. Обязательно скажу!» Я вошел в дом; на веранде залаял щенок; заворочался мужчина, спящий на полу. Когда я проходил через веранду, мальчишка лет шестнадцати улыбнулся мне, скаля зубы, — это был сын соседа, дурачок.

Поднимаясь по лестнице, я твердил себе: «Непременно скажу ей». Савитри сидела на пороге, поджидая меня.

— Дети давно заснули? — спросил я, снимая рубашку.

Савитри повесила рубашку на гвоздь и с улыбкой ответила:

— Давно заснули, только малыш все кашлял… Почему вы так задержались?.. — Улыбка сбежала с ее губ, на глазах выступили слезы. — Ни о жене, ни о детях не думаете… Каменное у вас сердце…

Но эти упреки не огорчили меня, я был дома, мне было хорошо; я умылся во дворе и сел ужинать. За едой я рассказал Савитри, как Виранджа добился повышения, о его умении держать нос по ветру, о готовности всеми способами угождать начальству — хоть наушничать, хоть ботинки чистить. Недаром его прозвали «Чего Изволите».

— Ну что ж, я так не могу… Честь и совесть дороже, как ты полагаешь?..

Савитри слушала меня с кроткой улыбкой. Как хорошо, когда жена тебя понимает! Об этом я тоже мечтал в юности, и хоть одна из золотых юношеских грез сбылась… Сердце мое растаяло. Я пошел в комнату, где спали пятеро наших детей, лег на свою постель и блаженно растянулся. Через несколько минут, вымыв посуду, в спальню вошла Савитри. Она села на край постели и, наматывая конец сари на палец, смущенно молчала, не решаясь со мной заговорить. Дети мирно спали.

— Знаете что… — промолвила наконец Савитри.

В эту самую минуту решился и я. Я привлек ее к себе и, глядя в глаза, спросил:

— Знаешь ли ты, как я люблю тебя, Савитри?

Она в замешательстве смотрела на меня и молчала. В это время заплакал малыш, Савитри наклонилась над ним, побаюкала и, снова сев рядом со мной, с улыбкой сказала:

— Что это вы?

Во мне бурлила радость.

— Ты ничего не ответила. Скажи! Скажи тоже! Савитри подсела ближе.

— Верно, бабу, — заговорила она с запинкой, — вот уже неделю думаю, как вам сказать…

— Ну, так что же? — ободрил я ее. — Чего боишься? Я вот стеснялся сказать, как я люблю тебя, но сказал. Скажи и ты, что таишь в своем сердце. Скажи: «Знаете ли вы, как я люблю вас?» Не бойся, скажи!

Она растерянно проговорила:

— К чему такие слова? Как в дурацких фильмах… Я вовсе не это хотела вам сказать…

— Ну скажи, что хотела, — повторил я.

Еще минуту она молчала. Потом, ткнув указательным пальцем в потолок, прошептала:

— Достаньте, пожалуйста, люльку с чердака… Я пыль с нее вытру…

— Вот так да! — разочарованно заметил я, поднимаясь по приставной лестнице. — С такой просьбой нужно было столько мямлить… — продолжал я, доставая старую люльку. — Ты, конечно, хочешь, чтобы нигде в доме ни пылинки не было… — Вдруг меня словно током ударило, и я чуть не свалился с лестницы. — Ох, в самом деле? Опять? — завопил я.

Савитри с улыбкой наклонила голову.

Я медленно спустился по ступенькам, поглядел на Савитри, на спящих детей, снова на Савитри. Она нежно погладила меня по плечу.

Я чуть не отбросил ее руку, но справился с собой. Савитри улыбнулась. Я попытался ответить ей улыбкой, но не смог.

Перевод с телугу З. Петруничевой.

Девараконда Балагангхара Тилак ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ УВИДЕЛ БОГА Рассказ

Весть о том, что жена Гаварайи сбежала с любовником, мигом облетела всю деревню. И даже пришедшее днем раньше известие о том, что китайцы нарушили границу Индии и что идет война, было тут же забыто.

Новость обсуждали все: мужчины — на перекрестке, в деревенской кофейне, в поле, у здания панчаята;[132] женщины — на задних дворах, у колодцев, у пруда, где стирают белье. Жена Гаварайи сбежала с никудышным портным, сидевшим у дома напротив за швейной машиной. Сбеги она с кем-нибудь более достойным, это, по мнению умудренных опытом старейшин деревни, не было бы так позорно. Многие парни сочли, что жена Гаварайи беспричинно унизила их, оскорбила.

— И что она в нем нашла такого? — в который уже раз спрашивала у свекрови любопытная невестка.

— Сбежала б сама, вот и узнала бы! — огрызалась свекровь.

«Так ему и надо!» — твердила вся деревня. Никто не пожалел Гаварайю, никто не посочувствовал ему.

В деревне Гаварайю не любили. Лицо черное, рябое. Фигура нескладная. Губы толстые, вывернутые. Брови мохнатые, будто гусеницы ко лбу прилепились. Жил Гаварайя на самом краю деревни в большом, крытом черепицей доме с внутренним двором.

— Что-то подобное должно было случиться, — полуприкрыв глаза, изрек Авадхани, человек в деревне авторитетный. Мунсиф[133] Чалапати и писарь Нарасимхам кивнули. Авадхани, вдохновившись, пояснил свое мудрое высказывание: — Разве господь бог оставит грех без возмездия? Первая жена отправилась на тот свет, а вторая сотворила такое, что хуже смерти… Совершил ли Гаварайя хоть одно доброе дело? Внял ли хоть одному доброму слову?

Стуча посохом об пол, ему вторил мунсиф Чалапати:

— Оказал ли он помощь кому-нибудь? Злодей он, этот Гаварайя! Сколько в нем самонадеянности, сколько высокомерия…

— Грязные деньги, грешным путем нажиты! — осуждающе заметил писарь. — Разве за это не воздастся? На днях мальчишки ходили к нему, чтобы на праздник рупию пожертвовал — всего-то одну рупию! Так ведь прогнал…

Гаварайя появился в этой деревне двадцатилетним парнем, лет двадцать назад. Жила тут его тетка. У Гаварайи не было ни отца, ни матери, и он поселился у тетки. Приехал с кое-какими деньгами. Каждое утро отправлялся он в городок, что в двух милях от деревни, и с темнотой возвращался. Вскоре выяснилось: Гаварайя ведет торговлю кожами, и новость эта привела в ужас всю деревню. Тетку предупредили, что это большой грех и что однажды они за этот грех поплатятся. Тетка промолчала. Сказали тогда самому Гаварайе: нехорошо, мол, торговать кожами животных. Тот якобы ответил: «Подумаешь, животные!.. Я и человечью кожу могу продавать. Да только тонка она, не годится».

Гаварайя был нелюдим, ни с кем не знался. Никто не видел, чтоб он смеялся. Говорили, он понятия не имеет, чем отличается грех от добродетели.

Ходили слухи, что за эти двадцать лет Гаварайя загреб больше ста тысяч рупий. Старейшины деревни — люди великодушные, добродетельные — простили ему нечестивую торговлю. Ради его же блага, желая ему лучшей доли в загробном мире, они настойчиво убеждали Гаварайю заняться благотворительностью, дать денег на пристройку к храму, на строительство школы, на религиозные праздники.

Гаварайя, сощурив круглые, глубоко посаженные глаза и зажав толстыми губами самокрутку, резко обрывал: «Не дам ни гроша».

Вот все и сошлись во мнении, что нет в нем ни доброты, ни благонравия. Зато есть у этого нечестивца сто тысяч, и поэтому открыто его не порицали. Не зря же они были мудрецами…

Поселившись у тетки, Гаварайя уже через несколько дней привел в дом первую жену. Он не выпускал ее из дому. Даже к соседям. Так и жили они втроем, словно три демона. Ходил по деревне слух, будто в жену Гаварайи вселяется злой дух и что в полночь, когда все спят, появляется какой-то знахарь и лечит ее заклинаниями и окуриванием. Никто не мог взять в толк, как это они живут от всех в стороне, ни с кем не общаясь.

Шло время. Однажды в деревне появился уличный торговец стеклянными бусами и браслетами, который сказал, что пришел из родной деревни Гаварайи. Он и сообщил про него все подробности.

По его рассказам, отец Гаварайи, отъявленный негодяй и заядлый игрок, сильно пил. Мать была долгое время болезнью прикована к постели, и отец Гаварайи завел в соседней деревне любовницу. Гаварайя в детстве не знал материнской заботы. Поскольку отец имел дурную славу, с Гаварайей никто не водился. Его и в школу-то в той деревне не взяли. Школа была построена местным помещиком, с которым отец Гаварайи беспрестанно враждовал. Помещик был известен своим благочестием, — каждый год на его деньги устраивались религиозные праздники и обильные угощения для всей деревни. Отец Гаварайи являлся на эти праздники с ватагой дружков и чинил безобразия. Он обвинял помещика в том, что тот незаконно присвоил себе его землю, заставив в минуту острой нужды указать в закладной сумму, вдвое превышавшую долг. Но старейшины деревни были не такие глупцы, чтобы поверить словам смутьяна. Они и сами втайне давали деньги в рост. Поэтому у них и в мыслях не было, что помещик — такой благородный и добродетельный человек — мог поступить непорядочно.

Видя, что Гаварайя одинок, отец принес ему щенка и двух котят. «Играй с ними. Они лучше людей», — говорил он. Так и прошло детство Гаварайи. Больная мать вскоре умерла. Отец истратил на ее лечение много денег и вконец разорился. Мысль о том, что из-за произвола помещика он не смог даже позвать к жене врача в последние дни ее жизни, еще больше его ожесточила. А тут как раз случилось, что одному из батраков помещика кто-то железным прутом раскроил череп. Помещик заявил, что подозревает отца Гаварайи. Его арестовали, судили. В деревне все, как один, свидетельствовали против него. Видели они что-нибудь или нет, а только наставления помещика выполнили, как завет господа бога. Отца осудили на пожизненное заключение. «Не верь никому, держись на собственных ногах, — сказал он напоследок сыну. — Все люди — сволочи, злые гадюки».

Гаварайю, оставшегося в пустом доме без матери и отца, обуял страх. Два дня просидел он голодный, в тоске забившись в угол и громко плача. Никто даже близко к нему не подошел, не сказал ни слова. «Отец — бандит и убийца, и сын таким же станет. Лучше держаться от него подальше», — так, наверно, рассуждали жители деревни.

Когда Гаварайя заболел оспой, никто не пришел к нему на помощь. А прослышав, что он болен заразной болезнью, односельчане и вовсе начали стороной обходить тот конец деревни. «Вот бы еще и сына бог прибрал — вся деревня не знала бы горя!» — поговаривали они.

Между тем однажды после полудня у дома Гаварайи остановилась повозка. Из нее вышла женщина лет сорока, увешанная дорогими украшениями, рослая, крепкого сложения. В волосах ни сединки. Вся улица высыпала поглазеть на нее. А она, ни на кого не глянув, прошла прямо в дом. Слуга внес внутрь чемоданы и с грохотом захлопнул двери.

От слуги стало известно, что эта женщина состояла в преступной связи с отцом Гаварайи, что она полгода совершала паломничество в святые места, вернулась всего два дня назад и, узнав, что отец Гаварайи осужден пожизненно, а сын в бедственном положении, тут же собралась и приехала в деревню. С того дня обезображенный оспой Гаварайя рос под ее присмотром.

Женщины побойчей говорили ей: нет, мол, резону взваливать на себя заботу о никчемном, уродливом сыне бывшего любовника, — но она оказалась не из тех, кто прислушивается к чужому мнению. Через некоторое время она подыскала Гаварайе невесту и женила его.

Когда Гаварайе шел двадцатый год, его благодетельница умерла, оставив ему свои драгоценности и десять тысяч рупий наличными. Ну а остальное в деревне знает каждый: как Гаварайя появился здесь, в доме тетки, как завел торговлю кожами и как лет через семь-восемь лишился первой жены.

Теперь, когда из уст торговца стала известна история Гаварайи, неприязнь к нему оказалась обоснованной и еще больше возросла. Отец — злоумышленник, убийца; сын с малых лет рос среди кошек да собак — вот и сам стал как зверь. Да к тому же растила его женщина легкого поведения. И этакий злодей заявился к ним в деревню! Мысль эта всем не давала покоя.

Тем не менее Авадхани и другие почтенные люди деревни поначалу надежды не теряли. Гаварайя негодяй — это верно. Уродлив — и это правда. Скупой, никому гроша не даст — допустим, так оно и есть. Нелюдим, груб в обхождении — это все видят. Ну и что? Зато ведь богатый. Если уговорить его пустить деньги на добрые дела, то это и ему, и всем зачтется. Руководствуясь столь высокими побуждениями, почтенные люди деревни не раз пытались и так и этак подступиться к Гаварайе. Они напоминали ему о празднике Венугопаласвами[134]. Упрашивали дать денег на пристройку к храму, на ремонт покосившейся храмовой ограды. Но Гаварайя так и не внял их просьбам.

— В конце концов, — увещевали они, — приди хоть в храм божий помолиться. За это денег не берут, а в сердце вдруг да прорастет зернышко любви к всевышнему…

Однако Гаварайя к храму близко не подходил. Возмущенные тем, что их ближний прямо на глазах превращается в грешника, почтенные люди деревни, исполненные чувства долга, объявили ему бойкот, но на Гаварайю это никак не подействовало, ведь он и сам сторонился людей. Да и прачка, лавочник, цирюльник продолжали тайком оказывать Гаварайе свои услуги, — не хотели терять выгодного клиента.

Когда первая жена Гаварайи, поскользнувшись, упала в колодец и утонула, Авадхани и другие выразили ему сочувствие.

— Все это — воздаяния за содеянное, пусть Гаварайя хотя бы теперь одумается, — говорили они.

Но Гаварайя оставил их советы без внимания. А через год привел в дом новую жену — девушку на пятнадцать лет моложе себя. Особой красотой она не отличалась, но одевалась модно. Говорили, что Гаварайя ее нежно любит и зовет «малышкой». Если кто-нибудь иногда заходил к ней поболтать, она охотно вступала в разговор, однако сама из дому никуда не выходила. Если же кто-либо с насмешкой отзывался о внешности Гаварайи или о его возрасте, то она отвечала: «Он очень хороший человек». Раз в несколько дней она нанимала повозку, ездила в близлежащий городок, смотрела там якобы кино и возвращалась. В деревне поражались, что Гаварайя позволяет ей такие вольности. Но во всем остальном Гаварайя держал своих домочадцев в строгости, — они по-прежнему должны были сторониться людей и не касаться той жизни, которой жила деревня.

Как ухитрилась жена Гаварайи влюбиться в уличного портного, да настолько, чтобы сбежать с ним, — для всех оставалось загадкой. Но мунсиф, писарь и остальные несказанно обрадовались. Для них в кромешной тьме сверкнул лучик надежды. Недаром говорят: «Куй железо, пока горячо». И вот, собравшись однажды, отправились они к Гаварайе домой. Дом у Гаварайи огромный. Вокруг него обширный двор, позади — стог сена, телятник, деревья, кусты. А дальше начинались поля. Постепенно расширяя маленький домишко тетки, Гаварайя отгрохал настоящие хоромы.

Странный был этот дом: в нем не слышно было ни шума, ни гама. Всегда стояла гробовая тишина. Ходили слухи, что по ночам из комнаты в комнату шныряют на кривых ногах демоны, прячась днем на чердаке и по темным углам. Посетители — люди известные, влиятельные и, надо думать, не робкие, — переступив порог этого дома, испытали, по правде говоря, смутную тревогу. Гаварайя сидел с закрытыми глазами, прислонившись к стене. Его мощная грудь и широкие плечи были изрыты глубокими оспинами. На звук шагов Гаварайя открыл покрасневшие, как у пьяницы, глаза. Авадхани, мунсиф, писарь и еще кое-кто из почтенных людей присели на скамью поблизости от Гаварайи. Тот посмотрел на них вопросительно. Первым заговорил писарь.

— Да, Гаварайя, с чего бы этой беде приключиться? По натуре ты человек не зловредный. Поверь, мы в душе пожалели тебя, когда узнали…

Гаварайя все так же молча смотрел на гостей. Они продолжали расхваливать хозяина, вспоминали о том, что он всегда вовремя платил налоги и не задерживал расчеты с поденщиками. Вон батраку Суббайе Гаварайя еще до конца года, говорят, отмерил зерна.

— Суббайя не нахвалится: хозяин, мол, у нас большой души человек, — вставил слово мунсиф.

Гаварайя продолжал молчать.

— А еще вот что я тебе скажу, дорогой Гаварайя, — неторопливо, с важным видом и вместе с тем снисходительно и вкрадчиво заговорил известный своим красноречием Авадхани. — Видишь ли, Гаварайя, без божьей помощи никому не дано благополучно пересечь океан жизни. Ты вот добился успеха, разбогател. Но взять хотя бы твою торговлю. Согласно шастрам[135] выходит, что ты нарушаешь все предписания религии. Конечно, в век калиюги[136] и с шастрами не считаются, люди теперь совсем распустились. Одно точно известно: кто не забывает господа бога, у того все трудности в жизни рассеиваются как дым. Богу ведь немного нужно. Только чтоб его не забывали…

Гости торжествующе улыбнулись. Гаварайя слушал, хотя и помалкивал, — по всей видимости, стена дала трещину. Исподволь можно еще его переделать. Все поднялись. Попрощались. Но Гаварайя сидел, словно каменное изваяние, и смотрел невидящими глазами.

Прошел год. Писарь, мунсиф и другие продолжали время от времени наведываться к Гаварайе, водили его с собой то в храм, то на религиозное представление. В деревне люди стали здороваться с ним на улице. Он же ни с кем и словом не обмолвился. Как истукан сидел и в храме, и на представлении; а то вдруг подымался и уходил. Старейшины деревни провожали его возмущенными взглядами.

— Вот нечестивец! Сущий демон! Хотя, конечно, за один год человека не переделаешь…

— Станет, станет другим, куда денется? — отвечал обычно Авадхани. — Только подождать нам еще немного придется.

Ограда храма вот-вот рухнет. Чтобы заново переложить эту стену, потребуется самое малое тысяч двадцать пять. А таких денег никто, кроме Гаварайи, дать не сможет. Гаварайя за один этот год положил в карман огромную сумму. Продолжая торговать кожами, он скупил еще и три четверти акций городской маслобойни. Всей деревне на зависть, он на одном арахисовом масле отхватил тысяч сто. Полагая, что пробудившееся благочестие способствует успеху в его делах, почтенные люди деревни под разными предлогами продолжали навещать его. В один прекрасный день мунсиф, писарь, Авадхани, а также другие деревенские богатеи пришли к Гаварайе и завели разговор об ограде храма: мол, кому, как не ему, взяться за это дело.

— Имя твое, Гаварайя, люди надолго сохранят в памяти, каждодневно за твое здоровье молиться будут…

— А вообще-то, зачем богу храм? И для чего стена вокруг храма? — спросил, жуя конец самокрутки, Гаварайя.

Все остолбенели.

— Это богохульство! Это оскорбление! — схватился за голову писарь.

— Вопрос Гаварайи непростой, — подмигнул писарю Авадхани. — Этот каверзный вопрос даже философов и великих святых мудрецов ставил в тупик. Видите, в Гаварайе происходит сейчас незаметный для нас процесс великого преображения. Нам нужно подождать еще немного, Гаварайя сам получит ответ на свой вопрос. Благоволение господне не приходит сразу. Оно нисходит постепенно. И в тот день, когда это случится, разве не скажет наш Гаварайя: вот вам, уважаемый Авадхани, берите деньги, стройте ограду?!

Гаварайя на прощание слегка поклонился в сторону Авадхани, чего раньше никогда не делал.

— Вы идите. У меня дела. В город надо, — бросил он и, широко шагая, удалился.

Авадхани опешил. Все переглянулись.

— Ну, Авадхани, твоя взяла! — не сдержал восторга писарь. — Он же поклонился, попрощался с тобой!

— Меняется, гром его порази! Меняется!

— К концу сезона дождей, помяните мое слово, он нам выложит двадцать пять тысяч, — хитро улыбаясь в усы, объявил мунсиф. — Не только вокруг храма, но и вокруг наших домов ограды поставим!

Пришел наконец сезон дождей. Налетел яростными, буйными ливнями. Черный от густых туч небосклон загрохотал, засверкал молниями. Природа пришла в движение, ожила. Крестьяне прекратили полевые работы. Страдает от болей в суставах жена мунсифа. Капризничает беременная дочь Авадхани. А жизнь в деревне тем временем идет своим чередом. Овдовевшая младшая сестра писаря то и дело выглядывает из окошка, машет рукой приехавшему погостить в дом напротив городскому парню. Но тот по своей близорукости сигналов не видит. У околицы, хоть в жару, хоть в дождь, все как обычно, — толпится народ, возле грязных канав бродят свиньи. В здании библиотеки, построенном на средства панчаята, целыми днями режутся в карты.

И вдруг молнией пронеслась, взбудоражив всю деревню, новость.

Мунсиф и другие почтенные люди сидели возле его дома, укутавшись в покрывала, покуривали трубки и вели неторопливую беседу. Вдруг подбежал Панакалю. Вид у него был растерянный, будто вслед за ним на деревню надвигается то ли ураган, то ли наводнение.

— Что случилось? — удивился мунсиф.

— Она пришла! Вернулась! — выпалил Панакалю.

Два месяца назад у мунсифа отвязалась и убежала телка. Мунсиф улыбнулся.

— А-а! Ну ладно, сейчас приду. Привяжи в хлеву.

— Да не телка! Жена Гаварайи! — тихо сказал Панакалю. Сидевшие враз выпрямились.

— Что?! Что ты сказал?! — в один голос закричали они.

Панакалю сообщил следующее.

Вечером, когда уже стемнело, Нарасимха, служивший в магазине, возвращался из города с последнего сеанса кино. Приближаясь к деревне, он заметил, как что-то шевелится у самой дороги, под деревьями. Что там такое? От страха у Нарасимхи сердце в пятки ушло. Он побежал к Панакалю, спавшему неподалеку в сарае, растолкал его. Пошли вдвоем и увидели женщину. Волосы у нее были всклокочены, вся одежда в грязи. Женщина с трудом двигалась, едва переставляя ноги. В руке небольшой узелок. Они осторожно приблизились, окликнули. Женщина не ответила, зашагала быстрей. Они — за ней следом. Женщина направилась прямиком через поля в сарай у заднего двора Гаварайи. Сарай забит щепками, старыми консервными банками и прочим хламом. Хотели было разбудить Гаварайю, но не решились — время позднее. Подойдя к сараю, заглянули внутрь. Да это жена Гаварайи! С большим животом, видимо, на сносях. Лежит на голой земле, стонет.

— А Гаварайя уже знает? — спросил мунсиф.

— Не знает. Он же всегда на заре встает и уезжает в город.

Мунсиф поспешно вскочил, обул сандалии и двинулся к дому Авадхани. А новость уже летела по деревне.

— Как же так, мунсиф? Говорят, жена Гаварайи вернулась, — запричитала какая-то старуха. — И что же это, сынок, в деревне делается, что за люди нынче пошли? Ни бога не боятся, ни религию не чтут. Все им нипочем? Бегут от мужей с любовниками, возвращаются брюхатые. И после этого принимать их назад? Так молодежь в деревне совсем обнаглеет. Что за деревня стала, куда большие-то люди смотрят?

Пока мунсиф дошел до дома Авадхани, ему стало ясно: про жену Гаварайи судачит уже вся деревня. Авадхани был сильно раздосадован.

— Вы уже знаете? — спросил, поднимаясь по ступенькам, мунсиф.

— Все знают, кому надо и не надо. Один ты не знаешь, хоть ты и мунсиф. Сколько дерзости у этой греховодницы! Это надо же — вернулась! Ей, видите ли, все нипочем. Ни стыда, ни совести!

Вслед за мунсифом прибыли на совет писарь и все уважаемые люди деревни. Решили посмотреть, прогонит Гаварайя распутницу или же сам уйдет из деревни. Кто-то сказал, что в поселке неприкасаемых в то же утро вспыхнула холера, и все из-за того, что в деревне появилась эта шлюха. Старшая сестра Авадхани, приоткрыв одну створку двери, возмущенно заявила:

— Мы, женщины, от стыда сгораем. Если в деревне будет процветать такое бесстыдное распутство, то куда, скажите, мужним женам деваться? Только в речку вниз головой!

— Сейчас Гаварайи нет дома. Как придет, вы, старейшины, поговорите с ним. Он вас не ослушается. Объясните ему, уважаемый Авадхани. Гаварайя теперь не тот, что раньше. Теперь он научился различать, что хорошо, а что плохо. Сейчас он бога чтит и вас уважает! — высказал свое мнение Сешагири — самый богатый крестьянин в деревне.

— А сколько надежд возлагали мы на Гаварайю! — вздохнул мунсиф, вспомнив про ограду и про двадцать пять тысяч.

— Так ведь есть же тетка у Гаварайи, — подхватил писарь. — Что она-то? Неужто ей все равно?

— Да тетка одной ногой в могиле стоит. Она и с постели не встает. Совсем старая стала.

Когда уже стемнело, Гаварайя подъехал к своему дому на велосипеде. Войдя в дом, он увидел Авадхани, писаря, мунсифа. Подняв брови, Гаварайя вопросительно вскинул голову. Авадхани все рассказал ему. Глаза у Гаварайи налились кровью, толстые губы затряслись. Он быстро шагнул в угол, поднял лом, рявкнул:

— Убью суку поганую!

— Что ты, что ты, дорогой Гаварайя! — перепугался Авадхани. — Не одному тебе — и нам отвечать придется! Вышвырни ее из дома, и дело с концом.

Гаварайя бросился к сараю. Все решили, что дальше оставаться в его доме небезопасно, и поспешно удалились. Ворвавшись в сарай, Гаварайя увидел свою жену. Она лежала лицом вверх прямо на земле. Подойдя ближе, он замахнулся ломом. В последний миг что-то его остановило. Мертвая, что ли? Или живая? — подумал он. Опустившись на колени, всмотрелся в изможденное, бледное лицо. Свалявшиеся волосы космами разметались по плечам, по земле.

— Малышка! — позвал он хриплым голосом.

Она открыла глаза. Узнала Гаварайю. По щекам катились слезы.

— Не трогай меня, я уйду, — прошептала она.

Гаварайя вспомнил свою мать, которая перед кончиной вот так же, подняв руки со сложенными вместе ладонями, посылала прощальный привет его отцу. Руки у «малышки» бессильно опустились. Некоторое время Гаварайя сидел неподвижно, потом сбегал в дом, принес в ведре воды и полную миску вареного риса.

— Малышка! — снова окликнул он жену. Та открыла глаза. — Вставай. На, поешь. С рассветом уходи. Чтобы духу твоего здесь не было. Ясно? — Она кивнула. Гаварайя поднялся. — Если утром найду в этом сарае — быть тебе на том свете! — И ушел в дом.

Ужинать Гаварайе не хотелось. Ноги горели, словно он ходил по раскаленным углям. За окном потемнело, небо заволокли черные тучи. Ветер порывами налетал на деревья, шумел листвой, бился о карниз и, дико завывая, уносился прочь. Гаварайя долго ворочался с боку на бок, потом задремал. Ему приснился жуткий сон. Его отца и мать привязали к столбу и обложили со всех сторон поленницами, Авадхани, писарь и мунсиф развели костер. Отец с матерью кричат, плачут. Вот они уже охвачены пламенем, вот почернели, обуглились, превратились в пепел. И вдруг из пепла появляется кто-то и быстрыми шагами идет к сараю на заднем дворе дома Гаварайи. В одной руке — раковина, в другой — чакра[137], на лбу священный трезубец. Всем обликом он походит на Венугопаласвами, статую которого Гаварайя видел в храме. Из глаз Венугопаласвами текут слезы — бог плачет. Он берет на руки младенца, который лежит рядом с «малышкой», и говорит ей: «Ты не бойся. Я здесь, я с тобой». А тем временем из деревни сбегаются люди с факелами в руках и поджигают сарай. Он в один миг вспыхивает. В огне горит бог, горит «малышка», ее младенец…

Гаварайя в ужасе проснулся. Лоб мокрый от пота. В окна стучит ветер, оглушительно грохочет гром, полыхают молнии. Гаварайя вытер лицо, налил из кувшина полный стакан воды и жадно выпил. Глянул на улицу — кромешную тьму рассекла слепящая вспышка молнии, высветив храм Венугопаласвами.

И Гаварайю вдруг озарило. Он поднялся, взял фонарь и вышел на задний двор. Под проливным дождем, борясь с напором ветра, он пересек огромный двор и приблизился к сараю. Изнутри явственно доносились слабые стоны. Гаварайя вошел в сарай. Корчась от боли, его жена каталась по земле. Не в силах смотреть, Гаварайя поставил фонарь и вышел. Долго стоял под ливнем, на холодном ветру. Ослепительно сверкнула молния, раздался страшный треск. Дико закричала в сарае жена. С минуту Гаварайя стоял, окаменев, пока до него не донесся детский плач. И тут на суровом, безобразном лице Гаварайи появилось подобие просветленной улыбки. Не обращая внимания на ливень, в непроглядной темноте, освещаемой лишь вспышками молний, он кинулся в деревню за повитухой…

К восьми часам утра Авадхани, писарь, Сешагири, мунсиф собрались на веранде дома Гаварайи.

Дождь перестал. В лучах утреннего солнца омытые ночным ливнем листья деревьев, трава и даже черные крылья вороны, усевшейся на крыше дома Гаварайи, весело поблескивали. Только лица у Авадхани и пришедших с ним были совсем не веселы. В глазах — досада и злость.

Через некоторое время из дома к ним твердым шагом вышел Гаварайя; сощурив маленькие глазки, он равнодушно глянул на пришедших.

— Не думал я, что ты, Гаварайя, так поступишь, — угрожающим тоном начал Авадхани. — Считал тебя достойным человеком. Ты что, примешь к себе в дом потаскуху? Возьмешь к себе ублюдка, прижитого от другого? У тебя ни стыда, ни самолюбия нет. Более того, ты совершил грех, большой тяжкий грех! Разве бог простит тебе это? — Авадхани перевел дух.

Гаварайя спокойно сидел, прислонясь к стене. Достав из кисета табачный лист и сворачивая самокрутку, он ответил:

— Бог-то мне и подсказал.

— Что подсказал?

— Мальчика я сам должен вырастить. Ребенок у меня останется.

— Ты примешь распутную назад?! — спросил, не веря своим ушам, Сешагири.

— Да, приму. Она в два раза моложе меня. На такой женишься — что ей делать, как не бежать? А прогоню — куда она пойдет? Пускай в моем доме мальчонка растет.

Авадхани язвительно засмеялся:

— Какой же бог тебе это подсказал? Бог прелюбодеев, что ли? Даже великим отшельникам и то бог не является, а тут…

— А мне явился. Я его видел, — упрямо повторил Гаварайя, и глаза у него сверкнули.

— Ты хоть сейчас куда-нибудь отослал бы ее вместе с приплодом, — посоветовал писарь. — Мы ведь не потерпим такой нечестивости.

— Мы тебя и близко к храму не подпустим! — пригрозил Авадхани.

— Вся деревня против тебя ополчится, — сказал мунсиф. — Тебе по-хорошему говорят. Берегись, мы не будем сидеть сложа руки!

Гаварайя мгновенно вскочил, рванул к себе лом, стоявший у стены:

— А ну, кто посмеет? Я что, у кого-то деньги украл? Я вас звал сюда? Кто вы такие, чтоб мораль мне читать? Только суньте нос в мои дела — одним ударом дух вышибу! Ну, подходи, кто первый?! — Гаварайю всего трясло.

Авадхани поднялся. Встали и остальные.

— Так, значит, ты ее не бросишь? — спросил Авадхани.

— Не брошу.

— Тогда мы изгоняем тебя из общины. Ни стирать, ни стричь никто к тебе не придет. Увидим, станет ли кто работать у тебя на поле, — объявил Авадхани. Мунсиф, повернувшись к одному из слуг, приказал:

— Бей в барабан, собирай народ!

Гаварайя окинул их свирепым взглядом.

— Идите отсюда, вы, почтенные! В вашей проклятой деревне я не останусь, даже если просить будете. И не допущу, чтобы мой ребенок рос здесь! Тьфу! — Он плюнул вслед Авадхани и сопровождавшей его свите.

Через неделю дом Гаварайи опустел. Кто-то сообщил, что Гаварайя продал и дом, и землю и обосновался в городе.

Перевод с телугу В. Удовиченко.

Яшпал СВИДЕТЕЛЬСТВО О ПРЕДАННОСТИ Рассказ

Ранним утром пандит Бансидхар прогуливался по платформе станции Билхара в ожидании поезда на Горакхпур. Одет он был на городской манер — брюки, пиджак, расшитая шапочка корабликом. Там же, на платформе, находилось еще человек двадцать, все больше народ деревенский, в грязной, дешевой одежде, с накидками на плечах, с мешками и палками в руках, они сидели и судачили о чем-то своем. Какая-то женщина в нарядном сари, край которого, наброшенный на голову, она придерживала двумя пальцами правой руки, украдкой бросала на толпу любопытные взгляды. Другая, укрыв грязным сари своего ребенка от чужих глаз, кормила его черствым хлебом. Какой-то молодой человек курил сигарету, а рядом несколько мужчин, по очереди затягиваясь трубкой, коротали время томительного ожидания. Разговор шел преимущественно о городском суде: поезд прибывал в Горакхпур в девять часов, и все спешили попасть к открытию судебной канцелярии.

У себя в деревне пандит Бансидхар был единственным образованным человеком: он окончил среднюю школу. Его отличительными чертами были аккуратность и благонамеренность. Однако, несмотря на это, пандит не служил на государственной службе, он вел дела, завещанные ему предками: владел землей — бигхов[138] семьдесят — восемьдесят — в окрестных деревушках, держал мануфактурную лавку; занимался ростовщичеством, и амбары его были набиты зерном. Служить в учреждении — слов нет, честь великая, а на поверку выходит — одна пустота. Взять хотя бы полицейского инспектора из Лавны — почет ему и уважение на весь район, а сам он постоянно берет у пандита Бансидхара деньги под залог. Что ж, пандиту не зазорно — он хоть пополам согнется перед инспектором, от него не убудет, а у инспектора все равно никакого капитала нет и не предвидится.

Сегодня утром пандит, как и прочие собравшиеся на платформе, тоже думал о суде. Как раз сегодня должно быть вынесено решение по делу его арендаторов Муркаи и Гафуры. К тому же надо бы подать заявление на Радхе, чтобы лишили его земельного владения. «Расходов-то сколько… Одному адвокату пришлось заплатить кругленькую сумму, — размышлял пандит, — около десятки возьмут приставы за выдачу решения — смотришь, полтораста рупий придется ухлопать, никак не меньше. Почти столько, сколько за трехлетний урожай выручишь, а налог, верно, придется из своего кармана платить… И все же выгода, чистая выгода. По одной только статье убыток, тут уж ничего не поделать… Пять бигхов можно будет отобрать у этого Радхе, — неплохо! Покончу с тяжбами и на базар зайду, там тоже есть одно дельце. Вернуться бы поскорей домой, хотя бы четырехчасовым поездом, а то в городе одни траты, шум, суета, отдохнуть негде… Однако что же этого проклятого поезда нет? Уже давно пора бы ему прийти!»

Прочие пассажиры, полагая, что движением поездов распоряжается сама судьба, болтали, курили, почесывали тело, зудевшее под грязной, пропахшей потом одеждой, и покорно дожидались прибытия поезда. Но столь образованному человеку, каким был пандит Бансидхар, движение поездов не представлялось непостижимой тайной, такой, например, как свирепый ураган. Он твердо знал: поезд подвластен воле человека. Отчего он опаздывает и когда прибудет в Билхару, можно спокойно выяснить у начальника станции.

И вот, когда ему наскучило ждать, пандит прошел к начальнику станции и с вежливой улыбкой осведомился:

— Намного опаздывает поезд?

Писавший какую-то бумагу начальник, ругнувшись по адресу стоявшего на столе телефона, хмуро ответил:

— Не знаю, что и делать! Связи нет! Померли они все, что ли, там, в Макуе!

Солнце поднялось над манговыми деревьями, и лучи его осушили росу на высоких, по пояс, стеблях сахарного тростника, росшего неподалеку. Стало жарко. Утомленные вынужденным бездельем люди сетовали на то, что теряют драгоценное время. В волнении они то вставали, то снова садились. Несколько раз пандит Банейдхар, прикрывая ладонью глаза, поглядывал на семафор, протянувший в небо свою единственную руку. Семафор этот, недвижимый, словно замерший, казалось, уже вечность не подавал сигналов. На лбу у пандита выступила испарина: в костюме было жарко, а главное — мозг сверлила мысль о том, что он вовремя не попадет в суд.

Глаза пассажиров были прикованы к железнодорожному полотну, тянувшемуся из Макуи. Вдруг на востоке появилось нечто похожее на облачко; нет, то был не дымок паровоза, а легкая пыль, поднявшаяся над зелеными кронами деревьев в побелевшем от зноя небе. Ожидающие уже улавливали неясный шум — не свисток поезда, не грохот его колес, а голоса приближающихся людей.

И уже спустя несколько минут показалась толпа. Люди несли развернутые знамена; подняв руки высоко над головами, они кричали:

— Бандематарам![139] Да здравствуют индусы и мусульмане! Да здравствует мать-Индия! Да здравствует Ганди! Свободу нашим вождям! Долой английское правительство!

Беспокойство пассажиров, ожидающих поезда, перешло в жгучее любопытство. Никто ни о чем не расспрашивал — да и зачем? Люди сами обо всем догадывались. Смуглые лица их блестели от пота, громкие крики оглашали воздух.

— Теперь индийцы сами управляют своей страной! — на разные голоса звучало вокруг.

Столетиями подавляемая ненависть к собственному бессилию, жажда отмщения вырвались наружу — так распрямляется сжатая до предела стальная пружина. Эти люди, терпевшие муки голода и горькую нужду, похоронившие веру в себя и свое достоинство, слабые и чахлые, словно растения на пустыре, теперь преисполнились неуемной радости. Подобно тому как насекомые яростно набрасываются на своего умирающего врага — хамелеона, так и народ Индии, угнетенный, потерявший человеческий облик, во имя утверждения собственного достоинства, казалось, плясал на своем полуиздыхающем извечном враге — английском империализме.

Толпа горела нетерпением разорвать на части, растоптать, обратить в прах все, что напоминало о британском владычестве.

Пандит Бансидхар, так же как и его арендаторы Муркаи и Гафура, начисто позабыл о суде, о том, что сегодня должно быть вынесено решение по их делу. Они присоединились к людям, сгрудившимся на платформе, которые, гордясь своим отечеством, славили его и призывали гибель на головы его врагов. Рельсы возле станции — символ того, что английское правительство опутало индийскую землю железными путами, — быстро разобрали. Теперь они, как искривленные прутья, дыбились в воздухе. Рядом в беспорядке были навалены шпалы. Толпа бросилась к зданию станции. Пандит Бансидхар, памятуя о своем положении и достоинстве, все же последовал за нею. Спустя несколько минут в помещении все было опрокинуто и перебито. На складе хранились канистры с керосином. Люди ворвались в склад. Муркаи поднял канистру и хватил ее оземь. Из разбитой канистры потек керосин. Муркаи хотел поджечь его, но пандит Бансидхар остановил его.

— Что ты делаешь? Нас всех погубить захотел? — закричал он.

— Это все имущество старого правительства, его надо спалить, — ответили ему десятки голосов.

Вскоре здание станции было охвачено багрово-желтыми языками пламени.

Жители соседних деревень подходили к Билхаре и присоединялись к восставшим. Толпа, уверенная в своих силах, медленно двинулась вперед. Между железнодорожным полотном и дорогой уже несколько лет назад были поставлены железные столбы. Раньше крестьянина пробирала дрожь, если его скотина задевала такой столб рогами. Теперь, под напором толпы, столбы эти падали, как подрезанный сахарный тростник: на них обрушил народ свой гнев, потому что они являлись собственностью правительства. О том, чем грозит расправа с этими столбами и железнодорожными рельсами, не думал никто, кроме нескольких дальновидных горожан вроде пандита Бансидхара.

Людской поток катился к полицейскому участку Лавны — оплоту Британской империи, той империи, границы которой само солнце не могло обойти. Службу в участке несли одиннадцать солдат и один инспектор. Толпа двигалась плотной стеной. Мелькали знамена, звучали торжествующие крики; в середине толпы, словно признанный народный вождь, шагал пандит Бансидхар, — положение обязывало его присоединиться к восставшим.

Подошли к участку. Инспектор пригрозил, что будет стрелять. Многие обнажили грудь — стреляй! Демонстранты вооружились камнями и приготовились к обороне. Пандит стал призывать народ к спокойствию.

Инспектор был человек дальновидный.

— Ведь мы сами слуги народа, — обратился он к собравшимся, улыбаясь. — Народ — наше правительство, мы живем его милостью. Разве англичане, черт их подери, привозят нам деньги из своей Англии? Они грабят нас, как могут, тащат отсюда, сколько душе угодно…

По требованию толпы инспектор и солдаты надели гандистские шапочки и дружно закричали:

— Да здравствует мать-Индия! Да здравствуют индусы и мусульмане!

А пандит Бансидхар собственноручно водрузил национальный флаг на здание полицейского участка и поклялся отдать жизнь за свободу Родины.

Три дня продолжалось бурное народное торжество в Билхаре, Макуе, Лавне и Бируре. Люди забыли о суде и тяжбах, жалоб у них как не бывало. Отбросив тягостные мысли о налогах, которые им предстояло платить, крестьяне ели рис, приправленный маслом и пряностями, патоку с хлебом, — словом, пировали на славу. Никто не выбирал и не назначал пандита, но люди сразу признали в нем вожака. Все наперебой превозносили пандита Бансидхара. Он и прежде пользовался уважением, но тогда его капитал и дружба с инспектором стояли между ним и крестьянами. Теперь пандит словно стал частью народа, как бы слился с ним.

На четвертый день из Макхеры и Патоли пришли три человека. Они искали убежища. Один из них был ранен в руку. Он-то и рассказал:

— Из области движется армия солдат с пушками и ружьями. С ними полицейские. Они арестовывают всех, кто славит Ганди, носит гандистские шапочки, поднимает знамя Конгресса[140]. Их заставляют платить огромные штрафы. Те деревни, которые отказались выдать восставших, поджигают. Солдаты чинят безобразия, насилуют женщин. Повсюду происходят стычки населения с войсками… Военные пускают в ход оружие.

Страх охватил Билхару. Он явственно проступал на лицах Гафуры и Кансинха, но они обратились к народу с мужественными словами:

— Пусть нам снесут головы, мы не отступим перед врагом! Клянемся нашими отцами, мы погибнем, но назад не повернем!

Все расходились по домам, чтобы точить топоры и пики.

Пандит слушал и соглашался, но про себя думал: «Бороться с властями — все равно, что ссориться в воде с крокодилом. И вообще эти голодранцы не имеют понятия о чести, они никого не боятся. А у человека порядочного есть чувство страха…»

Было около шести часов вечера. По дороге в Горакхпур, шедшей через Билхару, в деревню начали прибывать грузовики. В отличие от обычных, они были коричневые или цвета хаки. Детишки, игравшие на обочине в прятки, испуганные, прибежали в деревню.

— Начальники приехали! — кричали они.

Крестьяне высыпали за околицу и остолбенели: к их деревне, прямо по полям, уничтожая посевы, двигались железные чудовища. Таких машин они отродясь не видали: покрытые стальной броней, с торчащими стволами орудий — ни дать ни взять оскаленная крокодилья пасть!

Людей охватил ужас. Женщины бросились по домам, попрятались в углах, прижав к себе детей.

Солдаты входили в деревню. Одетые в форму цвета хаки, с ружьями за плечами, они сотрясали землю тяжелыми башмаками. Позади шел высокий, тощий английский полковник в надвинутой на глаза фуражке и, прищурившись, глядел по сторонам. В зубах его дымилась сигара. Полицейский инспектор шел рядом и пытался что-то объяснить полковнику. На лице англичанина появилась пренебрежительная усмешка. Такое выражение бывает у собаки, стерегущей овечье стадо и знающей, что стоит только ей залаять, как испуганные овцы тотчас соберутся вместе.

Деревня была окружена солдатами. На площади, под раскидистыми ветвями смоковницы восседал в кресле английский полковник. Возле него, почтительно склонившись, стоял начальник района. Полицейский инспектор вместе с солдатами рыскал по деревне в поисках мятежников. Однако Муркаи, Гафура и Кансинх — молодые главари, подстрекавшие крестьян к установлению народной власти, как сквозь землю провалились.

Инспектор с отрядом подошел к дому пандита Бансидхара. Дрожа всем телом, преданно глядя в глаза начальству, пандит вышел навстречу. Инспектор — само воплощение долга — словно бы и не узнал старого знакомого. Он арестовал пандита и доставил его к полковнику. Отвесив низкий поклон, пандит заговорил по-английски (пригодилось то, чему его учили в детстве):

— Ваше превосходительство, я человек порядочный, я государству налоги плачу. Эти негодяи против моей воли повесили свое мерзкое знамя на моем доме. Простите меня, ваше превосходительство! Я могу показать вам, где они скрываются…

Лицо полковника было непроницаемо. Не вынимая сигары изо рта, он процедил:

— Показывайте!

Пандит повел солдат к амбару, где он хранил зерно. Там и нашли Гафуру, Муркаи и Кансинха. Их тотчас арестовали.

Полковник, не в силах терпеть зловоние, царившее в деревне, удалился в свою палатку, разбитую за околицей. После его ухода полицейский инспектор решил навести порядок.

По примеру пандита Бансидхара крестьяне стали выдавать бунтарей. Однако, арестовав младшего брата пандита — Рамдхара и его старшего сына — Гирдхари, инспектор отдал приказ солдатам: кроме злостных негодяев, отпустить всех, надавав им предварительно тумаков.

Конечно, прогуляться кулаками по крестьянским спинам — для солдат одно удовольствие, да только этим сыт не будешь. Чтобы накормить солдат, инспектор распорядился взять у пандита Бансидхара два мешка муки, большую банку топленого масла и еще кое-какие припасы.

Пандит запротестовал. Тогда инспектор велел раз стукнуть строптивого пандита башмаком по голове. Приказ был исполнен, но пандит тут же побежал к полковнику.

Он сунул вестовому бумажку в пять рупий и был допущен в палатку.

Сжимая сигару в зубах, полковник буркнул:

— Well![141]

Пандит Бансидхар изложил свою жалобу.

— Посудите сами, ваше превосходительство, какое насилие творят над преданными вам людьми! — закончил он рассказ.

— Хорошо! — бросил полковник и приказал вестовому: — Скажи инспектору, пусть не трогает дом этого человека. — И затем добавил в утешение: — Ничего не поделаешь! Для поддержания престижа правительства приходится сносить подобные неприятности!..

— Ваше превосходительство! — угодливо улыбаясь, обратился к нему пандит. — Соблаговолите исполнить мою смиренную просьбу. Я человек благородный. Наш род испокон веков служил правительству верой и правдой. О, если б я имел из рук вашего превосходительства свидетельство о преданности, чтобы не отвечать за проступки этих негодяев!

Полковник молча уставился на пандита. Лицо его искривила презрительная усмешка. Взяв со стола авторучку и снимая с нее колпачок, он сказал на ломаном хиндустани:

— Я будем писать, вы — благородный хиндустанец, преданный человек.

Он набросал на листке несколько строк и, не переставая усмехаться, протянул его пандиту Бансидхару:

— Если бы вы были англичанином, я бы назвал вас предателем и расстрелял сию же минуту!

Перевод с хинди Н. Толстой.