Избранные произведения писателей Южной Азии

Алауддин ал-Азад АНТРАЦИТ Рассказ

Ночь подходила к концу.

Люди в эту пору спят да спят себе сладким сном, но на железнодорожной станции, когда проходит товарняк, минут пятнадцать — двадцать стоит такой грохот и лязг, что и мертвый проснется. А гудит он так, что перепонки лопаются. Мальчишки, промышляющие сбором отходов угля, объясняют это по-своему. Паровоз, говорят они, всю ночь тащил за собой тяжелый состав, к утру выбился из сил и хочет есть. Вот он и ревет от голода, а после того как на станции его напоят-накормят досыта, он с довольным пыхтением отправится дальше.

Что думает по этому поводу тетушка Поддо, неизвестно; одно можно сказать с достоверностью: просыпается она даже от самого легкого шороха. Стоит послышаться вдали слабому перестуку колес, как ее глаза тотчас же открываются и она садится на постели. Рефлекс такой стойкий, что, даже если состав опаздывает или не приходит, она все равно исправно просыпается. Накинув одежду, тетушка Поддо сонной походкой идет к двери, отпирает засов и выходит поглядеть, не светает ли и где стоит утренняя звезда. Смотреть приходится сквозь сплетение веток баньяна, закрывающего собой половину неба. Затем Поддо возвращается домой, сует в горшок с тлеющими углями джутовый трут и зажигает керосиновую лампу.

Так же поступила она и в тот день, о котором идет речь. Поставив лампу на скамеечку, Поддо прошла в угол комнаты, достала с полки латунную миску и положила в нее моченого риса.

Завтрак был готов. Теперь предстояло разбудить Мону, заставить его поесть и отправить на станцию. Нелегкое это дело. Чтобы поднять мальчика, приходится пускаться на всякие хитрости и уловки.

Мону спал ничком, крепко обняв смятую подушку. Поддо потерла ему лицо мокрой ладонью — мальчик продолжал спать. Тогда она села рядом с ним, окинула его пристальным взглядом, затем подсунула руку под шею и грудь, приподняла и посадила. Голова Мону упала на ее левую руку. Окуная другую руку в кувшин, Поддо принялась брызгать мальчику водой в лицо. Но и это не помогло.

— Миленький, проснись, уже утро, — громко сказала ему в ухо Поддо, водя ладонью по щекам, глазам и лбу Мону. Мальчик пробормотал в ответ «угу» и повалился было на бедро тетушки, приняв, очевидно, его за подушку, но Поддо так сильно тряхнула его, что глаза Мону открылись сами собой.

— Ты уж потрудись еще несколько дней, — уговаривала тетушка. — У нас набралось семь с половиной така[142]. Десяти така на пропитание хватит. Наберешь еще две с половиной, — тогда и пойдешь в школу, хорошо?

Мону уже три года просил Поддо определить его в школу и слышал десятки обещаний. Он прекрасно понимал, что слова тетушки — простая уловка, но все же протер глаза и встал.

Мону был ладно скроенный худощавый парнишка лет двенадцати. Он выглядел бы еще моложе, если б не живые смышленые глаза, которые говорили, что он уже подросток, а не ребенок. Узы, соединявшие его с тетушкой Поддо, вызывали у соседей большое любопытство, однако тетушка упорно молчала о том, что значит для нее этот мальчик и какое место занимает он в ее сердце. Мону не приходился ей ни племянником, ни даже отдаленным родственником: он был ее приемышем. Относилась же она к нему как к родному сыну.

Однажды в голодный год, лет двенадцать тому назад, возле баньяна, раскинувшегося напротив дома Поддо, остановилась какая-то незнакомая женщина и со стоном присела у его подножья. Женщина была на сносях. В другое время такое событие не осталось бы незамеченным, но в ту тяжелую пору никто, кроме Поддо, не пришел к ней на помощь. Кто была эта несчастная и откуда родом — узнать так и не удалось. После внезапных родов она тут же скончалась. Сельчане не давали себе труда задумываться, скольких сил, забот и тревог стоило тетушке вырастить грудного малыша, зато при случае все осуждали Поддо. Такого золотого мальчика-де заморила. Как ни поворачивай, а дитя-то не родное.

Накормив Мону, Поддо вытерла ему полотенцем рот и подала корзину. Мону накинул на себя полотенце так, чтобы прикрыть им прорехи на рубашке, взвалил корзину на плечо и нехотя вышел на веранду. Здесь его догнала Поддо и сказала, сунув в кармашек банан:

— Приходи пораньше, не задерживайся.

— Ладно, — буркнул он в ответ.

Тяжелые, будто свинцом налитые, веки слипались, но Мону пересилил себя и медленно побрел вперед. Вот он спустился с пригорка и подошел к канаве близ железнодорожного полотна. Канаву можно было бы перейти вброд, даже не замочив одежды, но в ней водились змеи, которых мог бы привлечь запах человеческого тела, поэтому Мону прошел через нее по шатким бамбуковым мосткам.

В предрассветных сумерках станционные огни казались глазами некоего чудища. Большинство пассажиров спали на бетонных скамьях, по платформе двигались лишь отдельные фигуры. Паровоз все еще набирал воду. Мону остановился около стрелки. Отсюда начиналась боковая ветка, которая тянулась вправо, к расположенной в низине деревне. Никого из его приятелей не было видно. Стало быть, он первый? Почему же задержалась Шонабхан? Обычно она приходит ни свет ни заря и, когда появляются остальные, ее корзина уже наполовину полна. Шонабхан всего одиннадцатый год, но ума и проворства ей не занимать. Никто не может тягаться с нею. Уголь собирают многие, но прибыльно сбыть его удается немногим. Хозяева харчевен и ресторанов — люди прижимистые: за полную корзину угля больше пяти-шести ан ни за что не дадут. И то если сразу несколько ребят придут, а одному и того не заплатят. Ни стыда, ни совести. Но Шонабхан сама кого хочешь проведет. Ухитряется вместо шести ан взять все восемь, а то и девять. Девочка она милая, симпатичная, и язык хорошо подвешен. Так сыплет шуточками-прибауточками, что хозяин только за живот хватается. Развеселится — глядишь, и отвалит на три аны больше, чем другим. И все-таки живется Шонабхан несладко. Девочке приходится самой содержать семью, а это дело нелегкое.

Мону стоял в задумчивости, с корзиной на плече, и не заметил даже, как тронулся поезд. Услышав над головой громкий гудок, мальчик вздрогнул и невольно отпрянул. Как только паровоз прошел, Мону повязал полотенце вокруг пояса и спустился в яму возле линии. Яма эта, куда сбрасывали горячий шлак, была длиною локтей в десять и шириною в два локтя. В ней стоял удушливый дым. Мону замахал руками, стараясь разогнать дым, но это ему не удалось, лишь сильнее запершило в горле да заболела грудь. Вдобавок шлак обжигал ступни ног. Раньше Мону приходил сюда в парусиновых тапочках, но тапочки истрепались так сильно, что их пришлось выбросить. Мону набрал в грудь побольше воздуха, закусив губу, пригнулся и, задержав дыхание, стал наполнять корзину кусками несгоревшего антрацита. Работать было тяжело, и Мону выпрямился, чтобы отдышаться как следует.

Невдалеке под чьими-то ногами заскрипела щебенка. Знакомые шаги. Наконец-то пришла Шонабхан. Почему она так поздно? Послышался натужный кашель. Кто это? Должно быть, Рупобхан, младшая сестренка Шонабхан. Заболела, что ли?

Мону хотел было выпрямиться, но, сообразив, что тогда его сразу заметят, пригнулся еще ниже.

— Смотри, Рупи, — зазвенел голосок Шонабхан, — не зли меня больше, а то я с тобой живо разделаюсь. Подумаешь, какая неженка! Не ты первая хвораешь.

Шонабхан взяла сестренку за обе руки и осторожно опустила в яму, затем спрыгнула с корзиной сама.

— Ой, кто здесь? — вскрикнула она.

— Я, — ответил, приподнимаясь, Мону.

— Ты-ы? — обиженно протянула Шонабхан. — Но ты же обещал не приходить раньше меня.

— Меня тетка послала.

— А ты что, не мог подождать наверху? — Шонабхан заглянула в корзину Мону. — Весь уголь забрал.

— Так уж и весь. Скажешь тоже! — оправдывался Мону. — Пошарь хорошенько, еще на целых шесть корзин наберется.

Шонабхан молчала. Мону понял, что она сильно обиделась. Вообще-то обижаться не на что, но Шонабхан обиделась — и баста. Еще никто ни разу не опережал ее. А Мону к тому же обещал подождать ее, если когда-нибудь придет первый. «Каждый заботится только о своей шкуре. И этот Мону тоже, — сердито думала Шонабхан. — Иначе не полез бы в яму первый». Обида ее не проходила, и в конце концов Шонабхан выместила злобу на сестренке.

— Ну, чего расселась? — крикнула она, толкнув Рупобхан в спину.

Рупобхан была совсем больна. Ее знобило, и она сидела, съежившись и укутавшись в накидку.

Через полчаса, когда уже совсем посветлело, явилась почти вся ватага. Ребята принялись за дело, каждый старался наполнить корзину быстрее других. Мону искоса поглядывал на Шонабхан. Сначала ее мрачное настроение только забавляло Мону, но, увидя, что она не обращает на него никакого внимания, он и сам помрачнел. Разумеется, он не подал и виду, что его задевает ее пренебрежение. Ну, дуется и дуется, ему-то какое дело.

Рупобхан надрывно кашляла. На ее щеках заметны были следы слез. Она горько рыдала, когда сестра вытаскивала ее из-под одеяла. Но Шонабхан не смилостивилась над ней. Есть-то ведь все равно надо! К тому же она по себе знала, что главное при болезни — не расслабляться. Стиснуть зубы и, превозмогая боль, ломоту и слабость, работать, работать, работать, и хворь пройдет.

Работа кипела. В неярком еще утреннем свете виднелись несколько склоненных голов со всклокоченными волосами да руки, проворно сновавшие в поисках несгоревших кусков антрацита.

Чуть погодя Рупобхан снова закашлялась, на этот раз гораздо сильнее, чем прежде. Глаза ее налились кровью, лицо от натуги покраснело, дыхание стало судорожным. Вконец обессилев, она повалилась на бок.

— Рупобхан упала! — крикнул мальчик по кличке «Косой», рывшийся у другого конца ямы. — Ой, у нее глаза закатились.

Мону вскочил и бросился на помощь, но когда он наконец протиснулся к больной, Шонабхан уже держала ее на коленях.

— Принести воды? — громко крикнул Мону. — У нее голова закружилась, нужно водой побрызгать.

Шонабхан ничего не ответила.

— Помоги ее вытащить, — попросила она Косого.

Они подхватили вдвоем Рупобхан и вынесли на мощеную площадку около полотна. Мону смотрел на них, часто моргая глазами. У него ком подкатил к горлу, защипало в носу. Ноги подкашивались. Почему Шонабхан не разговаривает с ним? Почему не обращает на него внимания? Если б он мог выплакаться как следует, ему, наверное, стало бы легче, но глаза его были почти сухи. Лишь две скупые слезинки скатились по запыленным щекам.

Один из ребят, — звали его Геду, — побежал на платформу, намочил там под краном полотенце и, вернувшись, медленно отжал его над лицом Рупобхан. Девочка долго не приходила в себя. Наконец глаза ее открылись.

— Все-таки очнулась, — сказала Шонабхан, не снимая сестренку с колен. — Хоть бы умерла, развязала мне руки.

Мону вылез из ямы, подошел к Косому и тихо сказал:

— У меня есть банан. Может, угостить ее?

— Давай угостим. — Косой взял банан и хотел было отдать его сестрам, но Шонабхан оттолкнула его руку.

— Вот сообразил! Она же кашляет, зачем ей бананы?

Мону так надеялся, что Шонабхан примет его дар, и уже заранее радовался, но, услышав резкий ответ, сразу же потемнел лицом.

— Съест потом. А сердишься ты зря, — с глубокой обидой в голосе сказал Мону. — Как будто я во всем виноват. Не нужен мне этот уголь. Забирай его, весь забирай! — С этими словами Мону направился обратно к яме. Сметливый парень, Косой тотчас же понял, что творится у него на душе, бросился за ним и схватил его за плечо. Незачем выбрасывать уголь. Столько труда — и все зря!

Шонабхан посмотрела на них, думая о чем-то своем; в глазах у нее таилась тоска. Затем она склонилась над сестренкой, отерла ей лицо краем накидки, взяла ее на руки и встала. О том, чтобы идти домой, не могло быть и речи, пока корзина не наполнится до краев. Если не купить шер риса, воблы и немного бататов, отец просто замучает нудным брюзжанием.

Шонабхан поднесла сестру к яме, усадила поудобнее и ласково сказала:

— Ты посиди здесь, а я пойду уголек пособираю, хорошо?

Не в силах вымолвить ни слова, Рупобхан ответила слабым кивком. Шонабхан снова спустилась в яму и принялась за работу.

На небе показалось солнце. До прибытия почтового читтагонгского оставалось не так уж много времени. К его приходу весь уголь должен быть выбран. Руки задвигались проворнее.

Занятые работой, ребята не заметили появления еще одного сборщика угля. Лалу — так звали этого парня — был одет в рубаху, разодранную на плече, на шее грязный платок, в зубах торчала недокуренная сигарета. Он поставил корзину на рельс, попыхивая остатком сигареты, оглядел яму и недовольно нахмурился. В его глазах заплясали недобрые огоньки. Сделав последнюю затяжку и отбросив окурок в сторону, Лалу подошел к яме. Увидев его, ребята опешили.

Лалу смотрел на них со злой усмешкой. Он хорошо понимал причину их растерянности. Ведь он родной брат известного вора Калу. Чуть что — пощечина, затрещина, а то и что-нибудь похуже.

Резким движением головы Лалу откинул волосы со лба, бросил в яму корзину, а затем спрыгнул сам. Ребята следили в оба за каждым его движением. Лалу приходит позже всех и почти всегда учиняет какой-нибудь скандал — одному даст по шее, другого пихнет, третьего обругает. Все его ненавидят, но никто не осмеливается возражать, давать отпор.

Перехватив устремленные на него взгляды, Лалу осклабился.

— Эй, шпана! — крикнул он. — Вы что же это весь уголь расхватали?

Ребята не проронили ни слова, только переглянулись и снова принялись за работу. Это еще сильнее разозлило Лалу.

— Языки у вас поотнялись, что ли? — еще громче крикнул он. — Ответить не можете.

— А что толку говорить-то? — вполголоса заметила Шонабхан.

— Как что толку? Как вы смели расхватать уголь?

— Мы не виноваты, — сказал Косой.

— А кто же тогда виноват? — Лалу шаркнул подошвой, подняв облачко угольной пыли. — Вы же знали, что я приду!

— Хотя бы и знали! — отозвался Геду. — По-твоему, мы должны сидеть сложа руки и ждать твоего прихода?

Мону прыснул от смеха.

— Ты чего гогочешь? — напустился на него Лалу.

— А что ж ему, плакать? — съязвил Косой.

— Я ему погогочу! Я ему не позволю издеваться надо мной! — вскричал Лалу и, подхватив свою корзину, с грозным видом подошел к Мону. — А ну-ка, гоготун, отсыпь сюда половину своего угля!

Мону задрожал от страха. «Ведь этот головорез ни перед чем не остановится», — подумал он и поднял руки, защищая свое лицо от ударов. Лалу быстрыми движениями стал пересыпать уголь в свою корзину. Все прекратили работу и стояли, глядя на эту сцену. Вот негодяй! Неужели они молча стерпят этот разбой?

Шонабхан вся кипела от негодования. Не выдержав, она рванулась к Лалу и схватила его за руку.

— Не смей отнимать!

— Чего, чего? — Лалу опешил. — А кто мне помешает отобрать у него уголь? Тоже мне защитница нашлась. Пошла прочь, не суй нос не в свое дело!

— Я тебе не дам отобрать у него уголь! — крикнула Шонабхан, повязывая накидку вокруг пояса. — А ну пересыпь все обратно, — решительным голосом потребовала она, — не то плохо будет, так и знай.

— Плохо будет? А что ты мне сделаешь? — засмеялся Лалу, скорчив отвратительную гримасу.

Не помня себя от ярости, Шонабхан толкнула его что есть мочи. Лалу упал, но тут же вскочил и набросился на девочку. Завязалась драка, но силы были явно неравны. Лалу изловчился, схватил Шонабхан за волосы и притиснул ее лицо к шлаку. Шонабхан громко закричала. В глаза, в нос, в рот ей набилась угольная пыль. Опасаясь, как бы сейчас ему не пришлось иметь дело со всей ватагой, Лалу встал и пнул напоследок Шонабхан в поясницу. Девочка застонала. В тот же миг ребята дружно набросились на драчуна и скрутили его. Он стоял, тяжело дыша, весь в царапинах и ссадинах. Испуганная Рупобхан заливалась в три ручья.

На крики прибежал станционный полицейский Шубедали. Сердито размахивая руками, он принялся разгонять ватагу.

— Убирайтесь отсюда! Чтоб духу вашего здесь не было, сатанинское племя. Доиграетесь вы у меня!

— Что там случилось, Шубедали? — крикнул на урду с платформы начальник станции, который как раз покупал здесь молоко.

Шубедали поспешил на платформу. Ребята вылезли из ямы и направились в сторону рынка. Обернувшись, они увидели, как полицейский, отчаянно жестикулируя, объясняет что-то начальнику станции. Около ямы остался один Лалу. Он высыпал весь уголь из корзины, забрался в пустой товарный вагон и сел в дверях, свесив ноги. На душе у него было прескверно. Шонабхан ободрала ему кожу на руке. Ранки саднили, из них сочилась кровь. Лалу снял платок с шеи и перевязал руку. А все-таки молодец эта девчонка. Может постоять за себя. Не то что эти болваны, которые побоялись заступиться за приятеля. Но он им показал, что он за парень. В другой раз будут держать язык за зубами.

Лалу спрыгнул на землю и пошел на станцию в буфет. С буфетчиком он был на короткой ноге. Лалу взял из большой банки сухое печенье и велел подать чашку чая.

Буфетчик был выходец из других краев. Не по доброй воле знался он с таким отпетым парнем, как Лалу, но, когда ведешь дело на чужбине, приходится поддерживать знакомство со всяким людом, иначе не успеешь оглянуться, как тебе подставят ножку. К тому же Лалу был ловкач и пролаза. Буфетчик старался держать его под своим влиянием и через него подчас проворачивал дела, которые не так легко было бы провернуть даже с помощью больших денег.

Утолив жажду, Лалу пошел к базару и до полудня бесцельно слонялся по переулкам и закоулкам. Затем он направился к пароходной пристани и присел отдохнуть на ступенях. Отсвечивая яркими бликами, перед ним простиралась Мегхна. Ее вода лизала каменные глыбы, разбросанные по берегу. «Неплохо бы сейчас искупаться», — подумал Лалу. Обычно после продажи угля сюда приходила вся ватага. Ребята плавали, весело резвились в воде. Но сегодня никого из них не было. Лалу огляделся по сторонам: только у моста было много купающихся. Да еще кое-где виднелись лодочники и судовые матросы. Но какое им дело до него? Он ведь еще не взрослый, даже борода и усы не пробились. Лалу разделся донага, привязал к набедренному шнурку платок — получилось что-то вроде набедренной повязки — и бросился в воду.

Накупавшись и наплававшись, Лалу быстро оделся и сел в тени дерева. Очень хотелось есть. Но где и как раздобыть съестного? Угля он сегодня не набрал, не продал, о возвращении домой нечего и думать. Невестка сразу же возьмет его в оборот, начнет допрашивать, почему он не принес бетеля, сколько у него осталось денег. Расскажи он о том, что случилось, ему все равно не поверят, скажут: все на себя потратил.

Не придумав ничего путного, Лалу зашагал обратно на станцию.

— Выручай, друг, — сказал он буфетчику. — Семь ан. Позарез нужно.

Буфетчик пристально посмотрел на Лалу, стараясь понять, и впрямь ли ему так необходимы деньги. Затем вынул из деревянной шкатулки полтака и протянул монету парню. Лалу молча взял ее и вышел на улицу.

Свечерело. От станции отошел восьмичасовой поезд. Лалу пересек железнодорожное полотно и пошел по дороге в деревню. По обеим сторонам ее выстроились две шеренги манговых деревьев. Темно было так, что в двух шагах ничего не видно. Лалу знал каждый выступающий корень, каждую выбоину и шел не спотыкаясь. Добравшись до деревни, он прошел через небольшой сад, в котором росли хлебные деревья, и очутился позади одной из хижин. Здесь он остановился, достал из кармана бири, закурил. Постояв несколько минут, Лалу отшвырнул окурок и подошел к углу хижины. В плетеных стенах было много щелей, сквозь которые пробивался свет горевшей в хижине плошки. Прильнув глазом к одной из щелей, Лалу увидел Шонабхан. Она лила своей сестре на голову воду из кувшина. Значит, ей хуже. У Шонабхан был встревоженный вид. Зато ее отец как ни в чем не бывало валялся на подстилке из сухой осоки. Ну и подлец! Наелся, напился — и на боковую, а до остального ему и дела нет.

Лалу стоял в нерешительности, ощупывая лежавший у него в правом кармане круглый плод. Что делать? Позвать Шонабхан или нет? Она сразу же узнает его голос и не станет с ним разговаривать. Так что же делать? Уйти, так и не отдав гранат, который он с большим трудом выторговал за половину денег, выпрошенных у буфетчика?

Немного погодя Лалу двинулся по узенькой дорожке, ведущей мимо боковой стены к двери хижины. Дверь бамбуковая, открыть ее ничего не стоит, но тут ему вспомнилась утренняя драка, и он снова остановился в растерянности.

Наконец он набрался решимости, сделал последний шаг и постучал в дверь. Сначала тихо, потом погромче.

— Кто там? — послышалось изнутри.

— Открой дверь.

— Кто это? Мону, что ли? — спросила Шонабхан, распахивая дверь. — Ах, вот кто! — вскрикнула она, узнав незваного гостя. — Зачем сюда пришел? Уходи, сейчас же уходи, а то я отца позову!

Свет плошки тускло освещал обескураженное лицо Лалу. Он протянул правую руку и виноватым тоном сказал:

— Возьми этот гранат. Отдай его Рупобхан.

Шонабхан схватила гранат и отшвырнула его прочь.

— Ничего я от тебя не возьму! — гневно воскликнула она. — Уходи, уходи отсюда.

Шонабхан захлопнула дверь перед носом у Лалу. Он хотел что-то сказать, но так и не решился. Молча потоптался у порога и медленно побрел обратно, на станцию. Была уже ночь. Пассажиры, пришедшие издалека, чтобы попасть на утренний поезд, спали кто на бетонной скамье, а кто и прямо на платформе, Лалу заночевал в том же пустом товарном вагоне, подложив себе под голову булыжник.

Когда Лалу проснулся и, протерев глаза, выглянул из вагона, восточный край неба уже заалел. Скоро взойдет солнце. Подхватив корзину, Лалу спрыгнул на землю и вдруг заметил нескольких ребят из ватаги, среди них Мону. Они стояли позади вагона, на линии. В другое время он даже не удостоил бы их взглядом, но сейчас он озадаченно покосился на них. Почему они стоят здесь без дела, вместо того чтобы собирать уголь?

Лалу подошел поближе. Мону плакал. Против своей воли Лалу заговорил первым:

— Что случилось?

— А ты сходи туда, сам увидишь, — сердито отрезал Косой.

— И не суйся, — как бы про себя промолвил Геду. — Накостыляют по шее и прогонят.

— За что накостыляют? Почему прогонят? — допытывался Лалу.

— Пойди туда — сам увидишь почему. Он нас всех попер оттуда.

— Кто он?

— Кто, кто, — раздраженно передразнил Геду. — Этот чертов полицейский, вот кто. Не разрешает собирать уголь.

— Как это не разрешает? Яма его собственная, что ли? — Лалу тряхнул головой. — А ну пошли.

Оставив корзину возле полотна, Лалу большими шагами двинулся к яме. Ребята неохотно потянулись за ним. Им хотелось увидеть, чем окончится предстоящее столкновение.

Шубедали сидел на мощеной площадке возле ямы и курил бири. В руке у него была дубинка. Это не испугало Лалу. Он остановился перед полицейским и без всяких околичностей спросил:

— Почему плачет Мону?

— А, это ты, Лалу! Хочешь бири? — спросил, вставая, Шубедали.

— Не хочу. Ответь на мой вопрос.

Приветливое выражение сбежало с лица полицейского.

— Мало ли кто хнычет? Я тут ни при чем.

— Ах, ты тут ни при чем? А кто прогнал их? Кто избил? Не ты, что ли? — наседал Лалу.

Его натиск привел полицейского в замешательство.

— Прогнать-то прогнал, — запинаясь, оправдывался он, — а бить не бил. Кто-то из них упал. Наверное, ударился сильно, вот и ревет.

Глаза Лалу горели недобрым огнем.

— Ударился сильно, — передразнил он полицейского. — Ну погоди, ты у меня увидишь… — Он повернулся и пошел прочь.

— Ты чего взъелся? — громко крикнул ему вдогонку Шубедали. — Погоди, послушай!

Лалу даже не повернул головы. Услышав, как он разговаривает с полицейским, ребята воспрянули духом. Мону перестал плакать. Когда Шубедали разгонял ватагу, Мону споткнулся и упал. Он содрал ноготь на большом пальце. Теперь из-под ногтя показалась кровь. Косой оторвал от своего старого полотняного шарфа узкую полоску и перевязал другу палец.

— Придется немножечко проучить фараона! — отчетливо повторял Лалу, шествуя во главе ватаги.

Ребята вошли во дворик дома тетушки Поддо и расселись кружком на траве. В сборе была вся ватага, за исключением Шонабхан. И она тоже непременно была бы здесь, если бы сестренке не стало хуже. Ребята долго совещались, как отомстить полицейскому.

— Я знаю, где он живет, — сказал Косой. — Мы подкрадемся к его дому ночью и через окно выльем воды на голову.

— Ну и придумал! — возразил Геду. — Нас-то он вон как лупил.

После того как все высказались, заговорил Лалу. Его предложение пришлось по душе всем. Мстить так мстить. Чем больше вина, тем толще должна быть палка.

На следующий день, не успел еще рассеяться предрассветный мрак, как возле ямы появились ребята и спрятались за насыпью. Один из них то и дело поднимал голову и смотрел, не идет ли их враг. Вдали раздался гудок. Скоро подкатит паровоз, чтобы сбросить шлак и набрать воды. Небо посветлело. Показался Шубедали. Сунув дубинку под мышку, он достал бири и спички. Не успел он прикурить, как в запястье ему угодил камень. Полицейский охнул и замахал рукой. И тут же на него посыпался целый град камней. Видя, что это может плохо кончиться, Шубедали бросился наутек. Отбежав на безопасное расстояние, он огляделся по сторонам: ни души. «Что за дьявольщина», — выругался про себя полицейский и тотчас догадался, что дьявол здесь ни при чем, это дело рук маленьких дьяволят, которых он накануне прогнал от ямы.

К концу дня ватага снова собралась во дворе у тетушки Поддо. Ребята сидели притихшие, хмурые. Полицейского-то они проучили, а толку что? Уголь они все равно собирать не могут. Какой же найти выход?

— Надо разбить товарный вагон, — сказал Косой. — Не подыхать же с голоду.

Однако его предложение ни в ком не нашло поддержки.

Долгое время ребята сидели молча. Тетушка Поддо принесла тарелку с жареным рисом и поставила ее в середине кружка.

— Подкрепитесь немного.

Все жевали рис долго, сосредоточенно, не произнося ни слова. Когда тарелка наконец опустела, Лалу обратился к Шонабхан:

— Сходила бы воды принесла.

— Что мне, больше всех нужно? — нахмурившись, ответила Шонабхан.

— Ты уж поухаживай за нами. — Лалу улыбнулся. — Все еще сердишься?

— Сержусь.

Шонабхан с минуту сидела с угрюмым видом, потом встала, зашла в дом и немного спустя вернулась с кувшином в руке.

— На, лакай, — сказала она, поставив кувшин на землю.

— Вот гордячка!

Лалу припал к горлышку и начал пить жадными глотками.

И тут появился полицейский. Первым увидел его Мону. Он вздрогнул, но остался сидеть на месте, только сделал знак глазами Косому. Этого было достаточно, чтобы все уставились на Шубедали. Никто не ожидал его появления. Зачем он притащился? Наверное, неспроста. Утром ему здорово досталось. Недаром он перевязал голову полотенцем. Ребята сидели смирно, напустив на себя глуповатый вид.

Лалу смотрел на Шубедали налитыми кровью глазами.

— Что тебе здесь надо? — спросил он, оскалив зубы.

По лицу Шубедали расплылась широкая добродушная улыбка.

— Да ничего, — ответил он, опускаясь на траву рядом с ребятами. — Хочу немного посидеть с вами. Вы очень на меня злитесь, да?

Никто не проронил ни звука. Все смотрели куда угодно, только не на полицейского. Лалу грыз какую-то травинку.

— Очень злитесь, я знаю, — снова заставил себя улыбнуться Шубедали. — Но что я могу поделать?

Он достал из кармана пачку бири и стал угощать ребят. Лалу сначала отнекивался, но в конце концов не удержался от соблазна и взял. Другие последовали его примеру. Закурив, Шубедали завел долгий разговор. Ребята молча слушали полицейского, с таким невинным выражением разглядывая синяки на его руках и шишку на лбу, словно и знать не знали об их происхождении. Лишь на губах Лалу мелькала озорная улыбка.

Окончив разговор, Шубедали поднялся и спросил напоследок:

— Ну как, договорились?

Все согласно закивали головами.

Наступил следующий день. Когда начало светлеть, работа была уже в самом разгаре. К восходу солнца весь антрацит был выбран. Ребята проворно вылезли из ямы, поставили корзины на головы и торопливо зашагали по тропинке вдоль железнодорожного полотна. Время от времени кто-нибудь из них останавливался и смотрел назад. Внезапно вдалеке показался полицейский. Он мчался за ними, потрясая дубинкой, а вдогонку ему с платформы неслись крики начальника станции.

Ватага перебралась через насыпь и оказалась на дороге, проходящей по ту сторону. Через несколько мгновений с насыпи спустился и полицейский. Ноги у ребят заплетались, Шубедали настигал их с каждым шагом.

— Эй, стойте! — закричал он. — Не бегите!

Впрочем, ребят не надо было останавливать. Они вышли в этот день на промысел раньше обычного, не позавтракав, работали очень упорно, а потом еще мчались с тяжелыми корзинами на головах. Продолжать бег у них не было сил.

Шубедали подошел к замершей ватаге, злыми глазами посмотрел в сторону платформы и сказал:

— Отдохните! Этот чертов начальник станции все равно нас теперь не видит. Обеими руками грабастает, хапуга, и все ему мало. Получает большое жалованье, да еще перевозит в вагонах краденое. А мы у него на побегушках. То на базар сходи, то за лекарствами сбегай, то в комнатах прибери. Будто мы ему рабы какие. А теперь вот заметил эту ссыпную яму. Шубедали, говорит, зачем тратиться на уголь, когда его можно задаром брать, только экономия будет. Вы, братцы, приходите еще раньше, тогда вам не придется бегать.

Шубедали сплюнул и отправился обратно, на станцию, а отдохнувшая ватага потихоньку зашагала к базару. Маленькие труженики шли бодро и весело, и в такт их шагам под лучами утреннего солнца поблескивал в корзинах антрацит.

Перевод с бенгальского Б. Карпушкина.

Шахед Али КРЫЛЬЯ ДЖИБРАИЛА[143] Рассказ

Неподалеку от проселка, который ответвляется от шоссе, проходящее через местечко Пилкхана, среди зеленых рощ стоит небольшой ветхий домишко. Глинобитные стены его осели, облупились, выкрошились. И солнечные лучи, и дождь, и ветер беспрепятственно проникают сквозь них в комнату. Крыша вся проржавела, листы железа разошлись, и образовавшиеся щели позволяют в погожий день любоваться синевой небес. В этом домишке живет Халима со своим девятилетним сыном Ноби. Вечером мальчику здорово досталось от матери, но сейчас они тихо и спокойно лежат на циновке из пальмовых листьев.

Ноби работал в табачной лавке. Халима хорошо понимала, что если он с малолетства не обучится какому-то делу, им просто не на что будет жить. Она овдовела, когда Ноби был еще грудным младенцем. Чтобы как-то прокормиться, приходилось помогать по хозяйству в богатых домах, а то и просить милостыню. В конце дня она садилась у кладбищенских ворот. Все, кто приходил поклониться памяти усопших и поправить их могилы, подавали ей лепешку или еще что-нибудь съестное, а иногда Халиме перепадало и несколько пайс.

За свою работу Ноби, конечно, никаких денег не получал, хозяин только кормил его один раз в день. Мальчик был поставлен свертывать бири. Работал он не ахти как хорошо, но если бы выучился как следует, приносил бы домой по пять така в месяц.

Однако в последнее время с Ноби творилось что-то неладное. Он всячески увиливал от работы, старался под любым предлогом улизнуть из лавки и, когда это ему удавалось, пропадал неизвестно где целыми днями. Хозяин уже три раза жаловался матери на Ноби, а накануне днем предупредил в последний раз: если мальчишка не образумится, он его прогонит. На что ему такой лентяй и неслух. Этот разговор очень расстроил Халиму. Что будет с сыном, если он не выучится делу? Ведь пропадет. А этот упрямый сорванец даже не желает думать о будущем. Да и что ему беспокоиться? У него есть мать, которая ради сына готова собирать милостыню и заниматься любой черной работой.

Стычки у них начались уже давно. Стоило Ноби вернуться поздно вечером, как Халима пускала в ход кулаки. Она упорно допытывалась, где он пропадает целыми днями, но не могла из него вытащить ни слова. Ноби только горько плакал, а наплакавшись, засыпал без ужина.

Так было и накануне. Отколотив сына, Халима села есть одна, но вскоре встала, не сделав и двух глотков. Она всячески уговаривала Ноби поужинать, но обидчивый мальчуган не соглашался и лишь изредка бросал на мать хмурые взгляды. Так он и сидел надувшись, пока его не сморил сон.

Халима лежала, глядя поверх осевшей стены на небо. Одной рукой она обнимала сына. Сколько раз отбивала она кулаки о спину Ноби, сколько обламывала об него бамбуковые ветки, и никогда ей не было особенно жаль его, но вот сейчас, когда она, успокоившись, лежала рядом со спящим сыном, ей стало больно до слез. Ведь он еще совсем ребенок, что с него возьмешь? Смерть избавила его отца от всех забот, зато ей, несчастной матери, приходится крутиться за двоих. Как тут сдержать себя? Слов нет, негоже лупить сына по всякому случаю, но, если он сейчас ничему не выучится, трудно ему придется в жизни. Ведь она, Халима, смертна, рано или поздно сыну придется самому заботиться о себе.

Растрогавшись, Халима поцеловала Ноби в лоб. Мальчик медленно открыл глаза и вдруг спросил, показывая пальцем на дверь:

— Кто там, ма?

— Где? — удивилась Халима.

— Да вон там, — ответил Ноби, протянув руку.

— Никого там нет, — решительно заявила Халима.

— Хочешь обмануть меня? — обиделся Ноби. — Я же видел, там стоял красивый дяденька, весь в белой одежде.

— Красивый дяденька? — изумилась Халима.

— Да! — с жаром воскликнул Ноби, еще шире раскрыв глаза. — Он не оставил мне сладостей, ма?

— Оставил, оставил, — с горьким, похожим на стон смешком ответила Халима. — А теперь спать, — приказала она, немного успокоившись, — не то утром не получишь своих сладостей.

— Ма, кто такой этот дяденька? — не унимался Ноби. — У него на спине были крылья.

— Крылья? — переспросила Халима.

Она, ничего не понимая, пристально всматривалась в лицо Ноби.

— Да, да, крылья! — повторил мальчик. — Красивые-красивые. Как хвост у павлина.

Халима прижала сына к себе и ласково погладила его по спине.

— Это, верно, ангел приходил, посланец божий. Нынче особый день, праздник. В этот день ангелы спускаются с неба и ходят по домам.

Вот оно что! Ноби, взволнованный, вскочил с циновки. Возвращаясь домой вечером, он видел в мечетях множество народу; все благоговейно слушали чтение Корана. И даже сейчас, среди ночи, из ближайшей мечети доносился мелодичный голос чтеца. Никто не спит, всем хочется поговорить с душами предков, с ангелом, поведать Аллаху о своих горестях и радостях, о своих разочарованиях и надеждах. Хороши же они с матерью, проспали заветный час. Посланец Аллаха проходил мимо их дома, а они не смогли рассказать ему о своей несчастной жизни, о своих нуждах и просьбах.

Халима зажгла фитиль в плошке и еще раз попробовала уговорить сына поужинать.

— Ты, наверно, очень голоден? — спросила она. — Может быть, поешь?

Ноби ничего не ответил. В своем возбуждении он не чувствовал никакого голода. Ангелы сообщают Аллаху о делах людских, значит, тот ангел и о них понес весточку? Ведь он, поди, расскажет, что они с матерью спят в праздничную ночь.

— А ты успела сказать что-нибудь ангелу, ма?

Халима недоуменно молчала.

— Он проходил мимо нашего дома, а ты ему ничего не сказала? — с досадой проговорил Ноби. — Почему же ты меня не разбудила?

— Вот дурачок! — раздраженно воскликнула Халима. — Ну с какой стати ангел будет интересоваться нашими делами? Он приходил узнать о богатых, а в наш дом и не заглянул.

Ноби долго о чем-то раздумывал, а потом вдруг спросил:

— Почему ты, ма, не совершаешь намаза ни утром, ни вечером?

— А что толку его совершать? — со злой усмешкой ответила Халима.

— Как что толку? — вскричал Ноби. — К тем, кто совершает намаз, приходит ангел, а от него о них узнаёт сам Аллах.

— Как бы не так! — громко проворчала Халима. — Аллах дрыхнет себе под толстым одеялом. Он открывает глаза только тогда, когда ему дарят золото и серебро, а к молитвам бедняков он глух.

Мальчик растерянно хлопал глазами. Так вот каков он, Аллах! Выходит, беднякам и надеяться не на что? Золота и серебра им взять негде, стало быть, их молитвы не достигают ушей всевышнего. Мать, видно, права. Бедняки тоже совершают намаз, но живется им все равно плохо. Зато богатые становятся еще богаче. Аллах воздает им сторицей за дорогие приношения.

Но ведь все люди созданы Аллахом. Почему же он осыпает своими милостями только богатых? Неужели — пусть сквозь сон — не слышит он плача бедных рабов своих?

Сердце Ноби было полно отчаяния. И снова ему вспомнился посланец божий. В ослепительно-белой накидке он восседал на таком же ослепительно-белом коне. Ах, если бы только он, Ноби, проснулся вовремя! Он лег бы на пути у ангела, рассказал ему о всех своих горестях и просил бы, умолял его, а если б ангел не стал слушать, повис бы у него на крыльях и полетел вместе с ним к престолу господню. Кричал бы изо всех сил, кричал бы долго-долго, пока не разбудил бы всевышнего.

Но теперь уже ничего не поделаешь. Случай упущен! Только сам господь бог может отпереть ларчик, где хранится их счастье, никто другой не может этого сделать.

Ноби снова лег. Халима потушила светильник, тоже легла и прижалась к сыну. В полутьме она не видела, что Ноби смотрит куда-то вдаль широко открытыми глазами, но сердцем угадывала его волнение.

— Спи, Ноби, спи, дорогой, — уговаривала она сына, гладя его по спине.

Ноби продолжал молча смотреть на небо. Лунное сияние, казалось, только сгущало мрак, царивший повсюду, как и в его душе. И вдруг — словно молния блеснула, словно в беспредельном просторе океана неожиданно замаячил остров, поросший высокими пальмами, — его осенила неожиданная мысль. Надо запустить змей, зацепить ниткой за ножку небесного трона и дернуть изо всех сил. Уж тогда-то всевышнему придется выслушать его!

На следующее утро Ноби позавтракал остатками ужина. Идти в лавку ему никак не хотелось, но пришлось уступить уговорам и настояниям матери.

— Ты должен сам заботиться о себе, — поучала его Халима. — Если будешь только надеяться на Аллаха, ничего не достигнешь в жизни.

Ноби машинально сворачивал бири, но мыслями он был на окруженной зеленью безлюдной полянке за местечком Пилкхана. Это здесь прятался он каждый день, убегая из лавки; предавался любимому занятию — запускал змей. Ни одна живая душа на свете не знала о его увлечении. Небо неудержимо манило мальчика. И вот Ноби смастерил воздушный змей. Он запускал его, повинуясь безотчетному стремлению слиться с небом, и змей дерзостно возносил весть о нем в голубые выси. Поработав час-другой, Ноби улизнул из лавки под предлогом рези в животе и бросился домой. На его счастье, мать куда-то ушла. Ноби обшарил полку с посудой и в одной из кастрюль обнаружил две аны, целое для него состояние. Зажав монеты в кулаке, Ноби помчался в Навабгандж, купил суровых ниток и побежал в джунгли, к заброшенной мечети. Здесь была пещера, где он хранил змей и катушку. Вот он, этот змей, ради которого он каждый день убегает из лавки; вот он, этот змей, который помогает оторваться от земли, соединиться с небом. Ноби не умел хранить секретов, но эту свою заветную тайну не открывал никому.

Схватив змей и катушку, Ноби поспешил на безлюдную поляну за Пилкхана. Там он надвязал нить и запустил змей. Чем выше поднимался он в небо, тем сильнее ликовал мальчик. Глаза его сияли, с лица не сходила блаженная улыбка. Сейчас он зацепится нитью за ножку небесного трона и рванет ее к себе.

Ноби спускал виток за витком, — змей казался все меньше и меньше. Но тут нитка кончилась, и восторг сменился горьким отчаянием. Нитка размоталась до последнего витка, а змей все равно виден, и, стало быть, не достал до трона господня. Ведь всевышний спит на своем троне в недосягаемой вышине, его не разглядеть простым глазом. Нужно еще много ниток, чтобы змей поднялся за облака, к самому трону всевышнего. Но даром ниток никто не даст, а где взять денег? Неужели ему так и не удастся поговорить с Аллахом? Мальчик взглянул на небо и застонал от сознания собственного бессилия. До сих пор пускать змей было для него забавой, развлечением. Но теперь все изменилось. Змей напоминал Ноби о его тяжелой жизни, а неудача с запуском предвещала новые жизненные невзгоды.

Немного погодя Ноби смотал катушку. Все равно ничего не получится, коротка нитка. Ею не зацепишь за ножку трона господня.

Ноби вернулся к заброшенной мечети, спрятал змей в тайнике и отправился домой.

Матери по-прежнему не было дома. Ноби тщетно ломал голову, где бы еще раздобыть денег. К матери с этой просьбой лучше и не обращаться — шкуру спустит. Еще неизвестно, что ему будет, когда она заметит пропажу двух ан. И все же Ноби никак не мог устоять перед соблазном попытать счастья еще раз. Ради осуществления своей цели он готов был на любые жертвы. Ноби перевернул все горшки, заглянул во все кастрюли, проверил все узелки на рваных одеждах, прощупал все складки — нигде ни пайсы. Да и откуда деньгам взяться? Того, что зарабатывает мать, едва хватает, чтобы не помереть с голоду. Где уж тут откладывать деньги?

И вдруг Ноби осенило: а почему бы ему не подработать на станции? Он ведь не раз видел, как ребята перетаскивают вещи пассажиров. Не мешкая ни минуты, Ноби помчался на станцию. Ждать пришлось довольно долго. Наконец подошел поезд. Поднялась беготня, суматоха. Ноби вытаращил глаза от удивления: какая огромная толпа, и все в разных одеждах. А сколько вещей! Возле вагонов горками громоздились ящики, чемоданы, баулы, узлы, корзины. Шум стоял оглушительный, и оглушительнее всех кричали кули: «Кому поднести вещи? Кому поднести вещи?»

Работы хватило на всех, вот только Ноби не повезло. Растерянный, едва сдерживая слезы, он метался с поднятыми ручонками от вагона к вагону. Некоторые пассажиры принимали его за попрошайку, говорили, что, мол, надо работать, труд облагораживает человека. Другие молча гнали его в шею.

Поезд ушел. В ожидании следующего Ноби думал о своей несчастной доле. Сейчас ему почему-то было особенно жаль и себя и мать. Никогда-то они не едят досыта, а то и целыми днями сидят голодные. О новой одежде и мечтать нечего, приходится носить какое-то убогое тряпье. Стены в доме держатся на честном слове, крыша стала как решето, не дай бог, пойдет дождь. Нет конца их бедам и несчастьям. Вот если бы он мог высказать свою просьбу всевышнему! Тогда бы все пошло на лад. Но мать не знает молитв, а самому ему не выучить арабские суры[144] и ракаты[145]. Конечно же, Аллах не станет его слушать.

Через час с небольшим подошел еще один поезд. Ноби сразу повеселел. Вагоны еще продолжали катиться, а он уже кричал во все горло: «Кому поднести вещи?»

Возле вагона первого класса чья-то большая рука с часами на запястье поманила мальчика.

— Сможешь снести эти вещи в зал ожидания? — спросил хорошо одетый господин, указывая на кожаный чемоданчик и портплед.

— Отчего же не смогу? — небрежным тоном обронил Ноби. — Кладите мне на голову.

— А сколько ты просишь? — с едва заметной улыбкой сказал господин.

— О, мне нужно очень много денег! — воскликнул Ноби. — Сколько вы можете мне дать?

Господин внимательно посмотрел на Ноби. Занятный мальчуган!

— Зачем тебе очень много денег? Что ты собираешься с ними делать?

— Как что? Куплю ниток для змея, несколько катушек.

Господин рассмеялся. Он положил портплед мальчику на голову, чемоданчик взял сам, и они направились в зал ожидания. Там господин вместо четырех пайс, которые обычно платят за такую услугу, вынул монету в четыре аны и подал ее маленькому кули.

— Вот возьми. На катушки хватит.

Ноби в сердцах швырнул монету на пол.

— Не возьму! На что мне четыре аны? Мне нужно много-много ниток, чтобы мой змей мог достать до неба.

Неожиданная выходка Ноби поразила всех, кто находился в зале ожидания. Господин поднял монету и со смехом спросил:

— А зачем тебе нужно, чтобы твой змей мог достать до неба?

— Как зачем? Я зацеплю ниткой за ножку небесного трона и потяну к себе. Трон покачнется, и Аллах заметит меня, — открыл свой заветный замысел Ноби. Он говорил с такой убежденностью, что окружающие поглядели на него с невольным уважением. — Должен же он знать о делах бедняков!

Все смущенно переглянулись. Воцарилось долгое неловкое молчание. Слова мальчика прозвучали как бунтарский вызов. Наконец господин достал из кармана полтака.

— Вот возьми. Надеюсь, хватит?

Ноби принял монету со слезами благодарности.

— Приходите к нам, когда у нас будет много-премного денег, я вам набью полные карманы, — пообещал Ноби со свойственной детям искренностью.

В ответ раздался дружный хохот. Громче всех заливался щедрый господин.

— Ну что ж, — вдоволь насмеявшись, сказал он. — Я обязательно приду. Мы все придем.

Последних слов Ноби уже не слышал. Он со всех ног бросился бежать на базарную площадь, там он накупил ниток на все деньги. Затем он отправился к заброшенной мечети и спрятал катушки в тайнике рядом со змеем.

Когда он вернулся домой, уже завечерело. Халима собиралась варить выпрошенный ею рис. Вся в дыму, она возилась около очага. Хворост был сырым и никак не разгорался. Заметив сына, Халима протерла слезившиеся глаза.

— Где ты пропадал?

В этих словах прозвучал лишь мягкий укор, и Ноби обрадовался. У матери хорошее настроение. Значит, она еще не заметила исчезновения двух ан, — подумал Ноби и поблагодарил в душе Аллаха.

— Я был в лавке, ма, а потом погулял немного, — не моргнув глазом ответил он.

Халима взяла несколько хворостин и подбросила их в очаг.

— Ну вот и хорошо, — ласково промолвила она. — Смотри не убегай из лавки. Научишься делу — заживешь на славу, а не научишься — будешь вечно ходить голодный да оборванный. Учись, сынок, учись, на тебя вся надежда… Наверное, есть хочешь? — спросила она, внимательно взглянув на сына.

Доброта матери рассеяла все опасения Ноби. Какой же счастливый день: мать его не только не бьет, но даже и не ругает. К тому же ему удалось купить нитки.

— Нет, ма, не хочу, — сказал он с улыбкой. — Мы в лавке поели.

— Вот и хорошо, — довольным тоном заметила Халима. — Рис, который подают люди, детям не впрок.

Однако, когда ужин был готов, Ноби и Халима с удовольствием полакомились этим рисом.

На следующее утро Ноби поднялся куда раньше обычного. Погода в этот день была как по заказу: свежий ветер, ясное небо. Все складывалось как нельзя лучше. Ноби сказал матери, что идет в лавку, а сам поспешил к заброшенной мечети.

Прежде чем запустить змей, Ноби прижал его к груди и почувствовал, как сильно бьется сердце. Через минуту-другую змей был уже высоко над головой. Под напором ветра он метался вправо и влево, резко падал, и тут же взлетал. В дерзкой, неистовой пляске он поднимался все выше и выше. Нитка быстро разматывалась. Змей уменьшался в размерах, превращаясь в крошечную точку. Вот-вот он растворится в бездонной пустоте неба. Ноби следил за ним, охваченный диким возбуждением, и в его глазах вспыхивали шальные огоньки.

Но вот нитка кончилась. А змей так и не скрылся из вида. Расплакавшись, Ноби стал сматывать катушку. Ниток опять не хватает. И что это Аллаху вздумалось поставить свой трон так высоко над землей? Разве не опасно спать на такой высоте?

Неудача только подхлестнула Ноби. Он спрятал змей с нитками на обычном месте и опять пошел на станцию. Как бы там ни было, он должен заработать денег, должен купить столько ниток, чтобы наконец достать до трона господня и заставить всевышнего спуститься к людям. Но в тот день ему не везло. Несмотря на все старания, он заработал лишь две аны, а много ли на них купишь ниток? С тех пор Ноби стал регулярно ходить на станцию. Все заработанное он тратил на нитки.

Теперь он почти не покидал поляны за Пилкхана. На этом безлюдном клочке земли он один на один вступал в спор с небом, и это нелегкое единоборство только распаляло его дерзость. Когда бобина разматывалась до последнего витка, а змей все равно можно было разглядеть, хотя он и казался совсем крошечным, Ноби каждый раз был близок к отчаянию. И все же он не сдавался, не падал духом. Вера в близкий успех прибавляла ему сил, смелости, делала его еще упрямее и настойчивее.

Каждое утро, уходя из дому, он отправлялся на станцию или на рынок, таскал всякую поклажу, а на заработанные деньги покупал нитки. Бобина, с помощью которой Ноби запускал змей, день ото дня становилась все толще.

И вот однажды змей, забираясь выше и выше, превратился в едва заметную точку, а немного погодя и совсем скрылся из глаз. Ноби напряженно всматривался в небо. Наконец-то! Какая радость! Ноби блаженно улыбался. Небо и земля словно сошлись в решительной схватке, — кто кого, — и, будто свидетельствуя об остроте этого поединка, нить врезалась глубоко в пальцы. Казалось, с другого конца ее натягивает чья-то могучая рука.

Изумленный взгляд мальчика скользил по нити. Где-то там его змей? Ясно только, что торопиться с его спуском не надо. Рано или поздно он зацепится за ножку трона. И тогда всевышний в удивлении и страхе откроет глаза, взглянет вниз и волей-неволей вынужден будет выслушать бедных рабов своих.

Ноби стоял, откинув голову. Как зыбкие мостики связывают два берега реки или два края пропасти, так и его нить соединяла грешную землю с райской обителью. По небу проплывали облака — белые, серые, цветные. Тугая нить со звоном рассекала их пополам. Ноби не сомневался, что выкинутый им бунтарский флаг находится рядом с господним престолом.

Забыв о еде, о матери, обо всем на свете, Ноби ожидал, когда его змей зацепится за что-нибудь. Но наступил вечер, и ему пришлось спустить змей. Когда змей оказался у Ноби в руках, он прижал его к груди и коснулся подбородком. Змей источал какой-то непонятный запах. Бумага была влажная. Не иначе как всевышний узнал наконец о его страданиях, — обрадованно подумал мальчик. Он-то и окропил змей своими слезами!

Значит, незачем было раскачивать трон господень, Аллах и без того услышал его моленья. Ноби чувствовал себя героем. Его усилия увенчались успехом, отныне для него и для матери наступят счастливые дни.

Вернувшись домой, Ноби, к великому своему разочарованию, увидел, что мать лежит на циновке совсем больная. У нее был сильный жар. В этот день ей пришлось возвратиться с пустыми руками. Ноби вконец расстроился. Если всевышний и впрямь смилостивился над ним, то почему же заболела мать? Почему им нечего есть? А может быть, не Аллах окропил змей своими слезами, здесь замешан шайтан, который не хочет, чтобы человеческие мольбы достигли небес?

Мальчику стало ясно, что ему понадобится еще много мотков ниток. Ведь живет Аллах на седьмом небе, а туда нелегко забраться.

На следующее утро Халима встала пораньше. Хотя жар не спадал, она обошла несколько домов и принесла немного воды, слитой после варки риса.

— А ты не попьешь, ма? — спросил Ноби.

— Нет, — слабым голосом ответила Халима, — пей ты и иди в лавку.

— Вот увидишь, ма, Аллах сжалится над нами, — успокоил он мать. — Скоро кончатся наши страдания.

Халима только печально усмехнулась.

Проводив Ноби, она с полчаса отлеживалась и, пошатываясь, отправилась собирать подаяние. Нужно хоть сегодня принести что-нибудь домой и накормить маленького работника, а то он опять ляжет голодный. Халиме, конечно, и в голову не приходило, что Ноби обманывает ее, что он уже давным-давно не бывает в лавке.

А Ноби упорно старался осуществить свою мечту. Он каждый день прикупал ниток и все выше поднимал свой мятежный стяг. Он уже не мог остановиться в своем дерзком стремлении достичь трона того, чье пламя некогда спалило гору Синайскую.

Теперь Ноби и сам, наверное, не мог бы сказать, сколько добавил мотков. Его змей забирался все выше и выше, и Ноби недоумевал, зачем всевышний прячется так далеко от людей.

Однажды, вернувшись в конце дня, Ноби застал мать в необыкновенно радостном настроении. Одета она была в новое сари, и перед ней лежали две тарелки, полные риса и овощей.

Ноби не помнил, когда в последний раз у них было столько риса. У него потекли слюнки. Он сел рядом с матерью и сразу же набросился на еду.

— Ма, откуда все это? — спросил он.

Халима все еще прихварывала, но, видя, как доволен ее сын, она почувствовала себя гораздо лучше.

— Умерла жена заминдара, — тихо ответила Халима, — сегодня были поминки. Раздавали деньги, одежду. Я и для тебя кое-что припасла.

Она протянула сыну новую набедренную повязку.

Ноби от удивления не мог вымолвить ни слова. Видимо, Аллах сегодня и вправду взглянул на них благосклонно.

— Я же говорил тебе, ма, — Ноби посмотрел на мать влажными от слез глазами, — наши страдания скоро кончатся.

Халима, разумеется, никогда не принимала всерьез слова Ноби о том, что жизнь их изменится к лучшему, но сейчас, глядя в глаза сыну, она почти верила ему и будущее представлялось ей светлым и безбедным.

На подаяние, полученное в доме заминдара, мать с сыном прожили несколько дней вполне сносно, но затем опять началось полуголодное существование. Ноби озлобился, ожесточился. Можно подумать, что бог насмехается над ним. Или его молитвы так и не дошли до всевышнего.

Ноби продолжал каждый день запускать змей. Пусть у него не хватает ниток, чтобы добраться до трона Аллаха, но ведь в раю столько ангелов! Их святая обязанность доводить до Аллаха людские просьбы и нести людям слово всевышнего. Почему же ангелы бездельничают? Почему не возьмут змей и не доставят его на седьмое небо?

Как-то в понедельник Ноби вышел из дома, не позавтракав, забрал змей с нитками и отправился на безлюдную поляну. Присев на траву, он стал наматывать новые нитки на бобину. По ярко-голубому небу плыли облака, ослепительно-белые в лучах солнца. Змей в этот день сразу же круто взмыл вверх. Мальчик следил за ним не отрываясь. И чем туже натягивалась нитка, тем сильнее напрягалось все его тело. Он и сам не понимал, что с ним происходит. Безотчетный восторг переполнял его душу, он словно уносился ввысь на крыльях мечты.

Змей превратился в маленькое пятнышко. И вдруг возле него появилась какая-то крупная птица. Немного погодя она отлетела, но тут же снова вынырнула из облаков и стала парить вокруг змея. Круги все сужались, пока птица не зацепилась за нитку. Нитка сильно натянулась. Восторг в душе Ноби мгновенно сменился тревогой. Птица хлопала крыльями, увлекая за собой змей. Затем последовал резкий рывок, нитка оборвалась, ослабла и стала падать на землю, а змей продолжал лететь за птицей. Все! Ноби заплакал в отчаянии. Рухнули все его надежды, все усилия пошли прахом. Видно, не добраться ему до трона Аллаха!

Сквозь слезы Ноби провожал взглядом змей, который темной точкой продолжал лететь за птицей. И тут мальчика осенила внезапная догадка. Да это же не птица! Это ангел, сам Джибраил, который решил отнести его змей к трону всевышнего. По щекам Ноби опять покатились слезы, на этот раз слезы умиления и благодарности. Мокрое лицо его озарилось радостной улыбкой. Какой же он недогадливый! Наконец-то явился посланец божий, чтобы передать его просьбы Аллаху, а он, простофиля, подумал, что это простая птица. Ноби вытер глаза и посмотрел вверх на небо. Там уже не было видно ни змея, ни птицы, лишь белые облака степенно плыли друг за другом. Значит, он одержал победу! Теперь ему не о чем беспокоиться. Отныне для него с матерью начнется новая жизнь.

Со счастливой улыбкой Ноби в последний раз взглянул на небо и поспешил домой. Он не чуял под собой ног от радости.

Халима сидела во дворе и перебирала овощи.

— Мама, мама, что я тебе сейчас расскажу! — воскликнул Ноби, бросаясь матери на колени.

Вместо того чтобы обрадоваться, Халима вдруг стала мрачнее тучи. Она больно ущипнула Ноби за шею и гневно закричала:

— Где ты пропадал, выродок проклятый? Ну, погоди у меня, спущу я с тебя всю шкуру!

Ноби опешил. Он не понимал, отчего мать так разозлилась, и все же не мог не поделиться с ней своей радостью.

— Ма, сегодня я видел Джибраила. Он понес нашу просьбу…

Но тут Халима изо всех сил забарабанила ему по спине своими костлявыми кулаками.

— Как же, дождешься! Поможет он нам! — рассерженно вопила Халима. — Поганой метлой надо гнать твоего Джибраила, поганой метлой его!..

— Не ругайся, ма, — взвизгнул Ноби, — не смей ругаться! Это же грех, ма, Аллах не простит тебе.

Его слова лишь еще сильнее распалили Халиму. Чтобы хоть как-нибудь остановить поток ее ругательств, Ноби укусил мать за руку. Халима взвыла.

Оказалось, что в отсутствие Ноби приходил хозяин табачной лавки. Он сказал, что Ноби уже давным-давно не ходит на работу, такого работника он держать не может. Халима узнала от него, что ее сын целыми днями запускает змей, а иногда ходит на станцию или базар.

После разговора с лавочником Халима без конца думала о сыне. Что делать с этим упрямым чертенком? Когда Ноби наконец вернулся домой, она обрушила на него весь свой гнев.

— Ты у меня узнаешь, как мать обманывать, выродок проклятый! — приговаривала она, хлеща Ноби бамбуковой веткой по спине, голове, рукам. — Я из кожи вон лезу, чтоб хоть как-нибудь прокормить тебя, а ты вон чем занимаешься? Небось, если сдохну, Джибраил не станет приносить тебе рис на блюде!

Халима перестала бить сына лишь после того, как он повалился на землю.

Вечером у Халимы опять начался жар. Ноби лежал в углу голодный и, надув губы, исподлобья смотрел на мать. Незаметно для самого себя он заснул.

Во сне он увидел Джибраила, который с его змеем в руках летел все выше и выше. Миновал первое небо, затем второе, третье, четвертое. Когда ангел полетел на шестое небо, крылья его запылали. Наконец отворились ворота седьмого неба, и вдруг в лицо Ноби ударил ослепительный сноп света. Мальчик закрылся руками и вскочил с криком:

— Мама, мамочка, у меня выжгло глаза!

Окончательно проснувшись, Ноби сел на циновку. Поверх осевшей стены на него лились потоки яркого солнечного света.

Перевод с бенгальского Б. Карпушкина.

Шоокот Осман ПРЕДАНИЕ Рассказ

Наш автомобиль мчался по шоссе Натор — Раджшахи. Вел его мой близкий приятель Тобиб, я сидел рядом, а на заднем сиденье устроился пес Тобиба, по кличке Джонни. Джонни был не очень породистый пес, но стройный, тупоносый — под стать машине!

Встречаются еще на свете чудаки, которые готовы бросить все ради того, чтобы лишний раз побывать на лоне природы. Вот и мы с Тобибом отправились на загородную прогулку. Места вокруг лежали живописнейшие, даже Джонни, высунув из окна морду, любовался пейзажами, быстро сменявшими друг друга.

Тобиб крепко держал баранку. Я осторожно постучал по его пальцам.

— В чем дело, Хабиб?

— Остановимся где-нибудь здесь, — предложил я.

— Почему здесь? — Тобиб поднял на меня удивленный взгляд.

— Уж очень здесь хорошо! Душа радуется, когда смотришь на деревни и проселочные дороги в такой вот осенний полдень. Пойдем погуляем…

— Но ведь…

Оборвав на полуслове, Тобиб резко затормозил. Опоздай он на секунду, мы врезались бы в повозку, запряженную волом. Машину тряхнуло так сильно, что испуганная собака едва не свалилась с сиденья. Я чуть не ударился в лобовое стекло. Первым оправился Тобиб.

— С тобой, Хабиб, я когда-нибудь попаду в такую передрягу, что от нас только мокрое место останется! — набросился на меня он яростно. — Ты отвлекаешь меня своими разговорами, а ангел смерти только того и ждет.

Однако я не из тех, кого можно легко осадить.

— А кто тебе велит, переключая коробку передач, отключать свою черепную коробку, — отпарировал я. — Разговаривать со мной можешь сколько угодно, но спускать глаз с дороги не имеешь права. Ну ладно, так и быть, на этот раз я тебя прощаю!

Тобиб ухмыльнулся. Объехав повозку, автомобиль снова покатил по шоссе.

— Смерть для того и существует, чтобы ее близость давала нам возможность наслаждаться острыми ощущениями, — глубокомысленно изрек я и громко рассмеялся своему афоризму, стараясь окончательно разрядить обстановку.

— Не мели чепуху! — зло откликнулся Тобиб. — Это философия смертников, тех, кому жить надоело.

— Вот как? Чего же ты злишься, если я мелю чепуху?

— Лезть в пасть смерти — это, по-твоему, испытывать острое ощущение? Средняя продолжительность жизни у нас двадцать семь лет, а у новозеландцев семьдесят восемь, почти втрое больше; причина заключается в том, что…

— Теперь уже ты несешь галиматью, — перебил я Тобиба, — мы ведь на прогулку выехали.

— Ты же сам начал.

— А не пора ли нам размять ноги? — спросил я нарочито миролюбивым тоном, чтобы прикрыть свое поражение.

— Потерпи. Осталась миля с небольшим. Покажу тебе деревеньку — с ума сойдешь. Красивее даже, чем здесь.

— В таком случае прибавь газку! — воскликнул я, раззадоренный предложением друга.

Тот не замедлил исполнить мою просьбу, прозвучавшую как приказ. Мотор заурчал громче — машина рванулась вперед. Неразлучный спутник Тобиба, Джонни, с которым он, по примеру Юдхиштхиры[146], не расстался бы даже у входа в рай, зевнул и снова по-сибаритски развалился на своем месте. Однако теперь пес не высовывался из окна, предпочитая обозревать окрестности через полуопущенное стекло.

Прошла минута, другая, и Тобиб снова притормозил, на этот раз плавно.

— Ну вот, разминай ноги.

— Зачем?

— Ты же хотел побывать в деревне.

— А доехать туда нельзя?

— Уж не собираешься ли ты любоваться деревней из машины? — подпустил шпильку Тобиб. — Нет, на автомобиле туда не доехать.

С этими словами Тобиб вышел. Я последовал его примеру. Джонни тявкнул, напоминая о себе. Хозяин открыл дверцу, и пес соскочил на землю.

Все обозримое пространство утопало в разливе зеленых, лазоревых, золотых красок. До чего же все-таки величественна осень на земле бенгальской!

Увидев дорогу, которая вела в сторону деревни, я заторопил друга:

— Пошли скорее.

Теперь я уже ничуть не огорчался, что придется идти пешком.

— Ишь ты, как разогнался, не остановишь, — усмехнулся Тобиб, запирая машину. — Сюда нужно приезжать на закате — вот когда увидишь настоящее диво. Я так и хотел сделать, но ты слишком нетерпелив.

— Откуда мне было знать?

— Вот именно. Ты человек столичный, а мы жалкие провинциалы. Но со своими краями мы немного знакомы.

Мой приятель за словом в карман не лезет. Я почел за лучшее отмолчаться.

Шоссе Натор — Раджшахи там, где мы остановились, шло с востока на запад; дорога в деревню тянулась на север. Неподалеку от дороги под развесистым баньяном примостилась бакалейная лавка. Мы оставили машину на попечение бакалейщика, а сами пешком направились к деревне. Я, нетрудно догадаться, шагал впереди.

Проселок, по которому мы шли, был достаточно широк, чтобы на нем могли разъехаться две подводы. В покрывавшей его после недавних дождей грязи виднелись глубокие лунки от воловьих и козьих копыт и, разумеется, следы колес. Идти приходилось с большой осторожностью. Цветы шаплы[147] ярко горели под солнцем, поблескивали листья водяных растений, слепящие блики бегали по водной глади, отражавшей голубизну неба. Дали открывались перед нами во всем великолепии. Нежаркие предзакатные лучи соткали удивительную гамму всевозможных цветов и оттенков, которыми небеса щедро делились с земным миром. Хотелось без конца любоваться их переливами, но надо было смотреть под ноги, а то ведь недолго и упасть.

Шаг за шагом мы приближались к деревне. Временами налетали порывы ветра — тревожно шелестели кроны пальм посреди поля. Эта тревога невольно передавалась душе, и взгляд устремлялся вперед, — так торопится путник, подхлестываемый страхом перед надвигающейся грозой, — пока не достигал границ окоема, где исполинскими завитками серого руна кудрявились кущи баблы[148]. Но и устремляясь вперед, взгляд ни за что не хотел покидать окружавшие нас места. Не так ли старший брат уходит из дома в дальние края, а младший кричит вдогонку: «Вернись, вернись!» — и зов его не столько мольба, сколько повеление? Далекое и близкое одинаково властно притягивали нас к себе. В таком раздвоенном состоянии лучше всего зажмуриться, иначе колдовство красок может свести с ума.

Я скосил глаза на Тобиба — он шагал, поглощенный какими-то глубокими думами.

Зато Джонни резвился вовсю. От запаха просыхающей земли, устланной прелой листвой, он совсем ошалел. То что-то нюхает, то бросается в сторону, то забегает вперед, а затем снова занимает свое место в арьергарде. Я внимательно следил за метаниями пса. Это помогало разрядить эмоциональное напряжение: нельзя, чтобы экстаз слишком затягивался, нужна какая-то отдушина. Обычно такой словоохотливый, мой друг был молчалив, как и я.

Миновав заросли бамбука, дорога привела нас в деревню. Обходя лужи и лужицы, мы шагали мимо хижин, крытых соломой, мимо домов под железной крышей, мимо кухонь и пристроек, мимо тропинок, ответвлявшихся к жилищам. Дворняжки встречали нас громким лаем. Зная задиристый нрав Джонни, Тобиб внимательно следил за ним и, когда тот бросался вперед, чтобы схватиться с деревенскими собаками, строгим окриком возвращал его к себе. Вот позади остался пруд, банановая роща, — мы вышли за околицу.

Перед нами простирались обширные поля и луга: поодаль высокой стеной стояли джунгли, близко подступавшие в одном месте к дороге.

Осень в нашем краю не страдная пора, земледелец в это время года отдыхает от полевых работ. Открывшиеся нам просторы были почти безлюдны, лишь кое-где крестьяне пасли коров, да на залитых водой рисовых полях мальчишки, раздвигая руками кустики риса, ловили мелких рыбешек.

Мы шагали, занятые своими мыслями. Будь в поле побольше народу, уж кто-нибудь непременно подошел бы к нам и стал донимать расспросами, а сейчас некому особенно было и внимание-то на нас обращать. Подпаски таскали на голове охапки скошенной травы, взрослые почему-то сторонились нас. Должно быть, в этой деревне жил не очень общительный народ, во всяком случае, никто не любопытствовал, кто мы, откуда, куда направляемся. Более подходящей обстановки для спокойных размышлений и представить себе невозможно!

За околицей Джонни взял на себя роль проводника. Вот уж где он дал себе волю! Обнюхивая землю, пес быстро бежал вперед, а заметив какую-нибудь птаху вроде воробья, пытался ее поймать. Эта игра недолго занимала мое внимание. Дорога здесь была узкая, по обеим сторонам ее зеленели рисовые поля, и взгляд мой снова спешил на свидание с природой.

Мы подошли к небольшой группе деревьев посреди поля. У их подножья раскинулись заросли высоких сорняков, занимавшие бигхов этак пятнадцать — двадцать. Мы остановились в нерешительности: стоит ли углубляться в этот бурьян. К тому же и о возвращении пора было подумать. Вдруг в той стороне, где джунгли подходили к дороге, я заметил большой пригорок. Рядом — пруд с высокими и довольно крутыми берегами. Несколько дальше теснились курчавые джамы, огромные тамаринды и другие деревья с разнообразными по форме сучьями и ветвями — их названия были мне неизвестны.

— Пойдем вон туда, — предложил я Тобибу, — посидим, отдохнем, а там и в обратный путь.

Тобиб согласился. Мы свернули с дороги на тропинку, протоптанную по гребню межевой насыпи, отделявшей один участок рисового поля от другого. Джонни по-прежнему бежал впереди.

И вот мы на пригорке, похожем на небольшой островок, возвышающийся среди моря. Куда ни взглянешь, всюду буйная растительность, даже под ногами расстилается толстый мягкий изумрудный ковер. Я сел на траву и усадил рядом с собой моего друга.

— Да, чудесное местечко, ничего не скажешь, — восхищенно заметил Тобиб. — Другого такого не найти на всем белом свете.

Мы оба были в упоении. Вдруг в чащобе раздался шакалий вой. Выл не один, не два шакала — целая свора! Джонни с громким лаем помчался в сторону джунглей, тут, откуда ни возьмись, вывернулся заяц, и Джонни тотчас же увязался за ним.

Тобиб несколько раз окликнул своего пса, но тот мелькнул где-то возле зарослей сорняка и исчез. Тобиб начал звать громче.

— Перестань, — попросил я его, — дай насладиться тишиной.

Тобиб смолк, однако теперь он уже не любовался природой, а искал глазами собаку. Мой друг очень любит животных, а в своем Джонни просто души не чает. Терпения Тобибу хватило минут на пятнадцать — не больше.

— Джонни! Джонни! — громко закричал он, но пса и след простыл.

Тобиб встал. Я хорошо знал его, и мне было понятно, как он обеспокоен исчезновением собаки. Я тоже поднялся на ноги, и мы вдвоем отправились на поиски. Тобиб искал пса даже в зарослях сорняка, но все было напрасно.

— Вернемся на пригорок, — предложил я спустя полчаса, — оттуда далеко видно.

Так мы и поступили. Теперь нам уже было не до красот природы. Тобиб не находил себе места. Он вскакивал, звал Джонни, садился опять, а немного спустя начинал все сначала, однако пес как в воду канул. Хоть бы на один-единственный зов откликнулся.

— Уж не водятся ли здесь тигры или медведи? — опасливо сказал Тобиб.

— Тогда твой Джонни давно бы дал о себе знать.

— А вдруг его змея ужалила?

— И в этом случае ты непременно услышал бы его лай.

— Что же все-таки могло случиться? Он ведь у меня смирный.

— Просто долго не был на воле. Кинулся за зайцем или еще каким-нибудь животным.

— Но почему он не откликается?

— Чтобы не спугнуть добычу.

Мои доводы несколько успокоили Тобиба, но он по-прежнему то и дело вскакивал и напряженно всматривался вперед.

Нам не оставалось ничего иного, кроме как запастись терпением. Над головой синело небо, сбоку высились тамаринды, позади раскинулся пруд. Вдруг за спиной раздался возглас:

— Салам алейкум!

Мы невольно вздрогнули, не ожидая чьего-либо появления с этой стороны. Обернувшись, мы увидели седого старика с удочкой и бамбуковой корзиной в руках. Он поднялся на пригорок по узкой тропке, которая пролегала по отвесному склону берега над самой водой, так что мы никак не могли его заметить.

Мы ответили на приветствие. Старик робко спросил:

— Не дадите ли вы мне спичек?

— Пожалуйста, — ответил я и дал ему коробок. Только тут я вспомнил, что у меня есть сигареты.

Я вынул пачку из кармана и протянул ее Тобибу, но он лишь мельком взглянул на сигареты и отстранил мою руку.

Старик достал бири, закурил и вернул мне спички. Я тоже с наслаждением затянулся. Курение сближает людей. Почувствовав расположение к старику, я поинтересовался:

— Хороший был улов, мия?[149]

— Да нет, одна мелочь.

Старик показал мне содержимое корзины. Рыба в самом деле была некрупная, но как-то по-особому красивая.

— Давайте посидим, — предложил я.

Старик сел. Между нашими сердцами перекинулся мостик. Сблизило нас не только общее пристрастие к табаку, но и к рыбной ловле, я ведь страстный рыболов, до умопомрачения люблю ловить рыбу.

— Джонни! Джонни! — вдруг закричал Тобиб.

В царившей кругом тишине его громкий крик прозвучал как раскат грома.

— Что случилось? — всполошился старик.

В его голосе слышалась такая тревога, что я поспешил объяснить:

— С нами был пес моего друга. Он потерялся.

— Где?

— В этих зарослях. Последний раз мы видели пса, когда он гнался за зайцем. Зовут его Джонни.

Старик сочувственно посмотрел на Тобиба.

— Садитесь, хузур, садитесь. А о собаке не беспокойтесь.

— Да замолчите вы, мия, — с плохо скрытым раздражением ответил Тобиб.

— Поверьте мне, я кое-что понимаю в животных, — без тени смущения промолвил незнакомец. — И голова моя побелела не от солнца. Садитесь же.

Старик настаивал с упорством, не свойственным обычно людям его возраста. Даже я начинал сердиться в душе, что же говорить о Тобибе? Но, как ни странно, он вдруг проявил уступчивость, сел и вопросительно посмотрел на старика.

— Вернется ваш пес, — снова заверил незнакомец.

— Вот уж полчаса прошло. Кричали, кричали, а его все нет.

— Всего полчаса, — усмехнулся старик, забирая в руку седую бороду. — Пускай пройдет год, два, пять лет, собака все равно вернется. Это вам не человек.

— Откуда вы знаете, вернется пес или нет? — Я подозрительно покосился на него.

— Раз говорю, значит, знаю, — ответил старик, перехватив мой взгляд. Лицо его светилось горделивой уверенностью.

Успокоенный Тобиб сразу почувствовал к старику глубокое расположение.

— Помолчи, Хабиб, — сказал он мне. — Что ты смыслишь в собаках? Ты ведь никогда не держал животных.

— А вот у меня нет уверенности… — начал было я, но Тобиб не дал мне договорить.

— Вот вернемся домой, я покажу тебе стихотворение, которое лорд Байрон написал на смерть своей собаки. Он даже памятник ей поставил.

— Скажите на милость!

— Там есть такая строка: «The first to welcome, foremost to defend» — «Раньше всех встречает, первым бросается на защиту». Дома прочитаешь все стихотворение. Э-э, да что толковать с глупцом…

Не знаю, каких еще грубостей наговорил бы мой друг, если бы не вмешался старик.

— Зачем же ссориться? — укоризненно заметил он. — Лучше я расскажу вам одну историю. Это не выдумка, а быль. Знаете ли вы, как называется наша деревня? — начал старик.

— Откуда же нам знать?

— Так вот, деревня называется Рупси. Раньше она называлась Рупоши, что значит «прекрасная», но со временем люди переиначили ее в Рупси.

Рупоши звали дочь крестьянина из нашей деревни, а уж как называлась деревня до того, как она появилась на свет божий, никто теперь не помнит. Эту историю рассказал мне отец, а он ее слышал еще от своего деда. Вот выслушаете меня и поймете, как и почему переменилось название нашей деревни.

Хоть и была Рупоши крестьянская дочь, а красотой не уступила бы и царевне. Другой такой красавицы и не увидишь. Все в деревне очень любили и жалели ее, потому что отец у нее был бедняк. Когда она носила в поле обед отцу, крестьяне бросали все дела и любовались ею. У всех становилось радостно на душе. Иные подкликали девочку к себе и ласково с ней разговаривали. Жители деревни любовно называли ее Рупоши, хотя имя у нее было другое; в конце концов и домашние стали звать ее Рупоши.

Слава о ее красоте разнеслась по всей округе, и когда Рупоши заневестилась, ее начали сватать даже из других селений. Но жители деревни предупредили отца: «Мы не позволим, чтобы Рупоши увезли от нас. Она наша любимица и должна остаться с нами». Мог ли бедный крестьянин пойти против воли односельчан, которые к тому же посулились взять на себя свадебные расходы? А как на грех в ту пору в деревне не было подходящих женихов. Искали долго, наконец подобрали жениха. Малый он был здоровенный и совсем не пара Рупоши. Но делать нечего, их сосватали, а затем сыграли пышную свадьбу.

Ну вот, сыграли свадьбу, все вроде бы хорошо, да только не очень. После замужества Рупоши расцвела еще ярче, но потом вдруг начала чахнуть, словно червь какой точил ее изнутри. Откуда было знать людям, что происходит с Рупоши? А муж ее, Маджу, ни о чем не догадывался, а может быть, попросту ничего не замечал. В деревне по-прежнему обожали Рупоши, баловали ее, ходила она куда хотела и когда хотела — не то что остальные женщины, которые жили затворницами.

Как-то раз в соседнем селении открылась большая ярмарка. А через несколько дней в нашу деревню оттуда пришел со своим медведем вожатый и расположился на гумне. Медвежатник этот — звали его Туфани — был молодой мужчина, статный, красивый, густые волосы стянуты ярким платком. К тому же светлокожий — родом-то он из Северной Бенгалии, из-под Динаджпура. На барабане он играл — заслушаешься. А что его медведь вытворял — просто уму непостижимо. Такого представления сроду никто не видывал. Что там танцевать — медведь мог даже в сари рядиться! «А ну-ка, мишенька, — скажет Туфани, — покажи нам, как сердится невестка!» И косолапый принимает обиженный вид. «А как невестка дерется со свекровью?» Мишка берет в лапы палку и начинает размахивать ею. Публика так и покатывается со смеху. Потом опять танец — со связками бубенцов на задних лапах.

Медвежатник, значит, дает представление перед толпой, а в толпе Рупоши. Туфани сразу обратил на нее внимание, да и кто не заметит такую красавицу? Он на нее смотрит, а она — на него…

Обычно медвежатники покажут в деревне представление и идут дальше, — ведь больше одного раза денег не соберешь. Но Туфани надолго задержался в нашей деревне. Он ходил с медведем по окрестным селениям, а потом возвращался обратно. Вы не были на восточной окраине деревни, почтенные? Там стоял высокий бокул[150], его в прошлом году бурей свалило. У его подножья и поселился вожатый. Готовил себе он сам. Вечерами развлекался игрой на флейте, а когда спал, его охранял медведь.

Так прошло около месяца. Туфани совсем прижился в нашей деревне, со многими свел тесное знакомство. Однажды поздним лунным вечером он, по обыкновению, играл на флейте. Лежавший рядом медведь вдруг поднялся с места, настороженно заурчал. Туфани, не переставая играть, пригляделся и заметил медленно приближавшуюся к нему тень. «Уж не привидение ли это?» — подумал Туфани. Однако он был не из робкого десятка и смело двинулся навстречу.

Подойдя ближе, Туфани увидел женщину, она укрывала лицо краем одежды.

— Ты кто? — спросил Туфани.

Приподняв накидку, незнакомка приложила к губам палец — тихо, мол, не шуми.

— Кто ты?

Женщина подняла накидку повыше, но все равно лицо ее нельзя было разглядеть.

— Кто ты? — снова прошептал Туфани.

Женщина отбросила накидку, но низко опустила голову.

Туфани стоял в замешательстве. Оправясь от смущения, он подошел к женщине и узнал Рупоши. Лицо ее было мокро от слез, она продолжала плакать.

— Зачем ты пришла?

Ничего не отвечая, Рупоши прильнула к груди Туфани…

Прошло еще месяца два. Туфани начал опасаться, как бы их тайна не раскрылась, и вот однажды вечером, когда они стояли под кроной бокула, он предложил Рупоши бежать с ним. Рупоши согласилась. Они решили покинуть деревню следующей ночью.

А муж Рупоши хоть и был туповат, но, видимо, кое о чем все же догадывался. И надо же было так случиться, — на все воля божья, почтенные, на все его воля, — как раз в ту ночь Маджу проснулся. Проснулся и видит: нет Рупоши. Поискал ее около дома — не нашел. Тогда Маджу поднял на ноги соседей. Бросились к бокулу — нет и медвежатника. Тут-то все догадались, что он увел Рупоши с собой.

Через десять — пятнадцать минут на ногах была уже вся деревня. Разве мог кто-нибудь остаться в стороне, узнав, что в беду попала их любимица? Люди схватили факелы, вооружились тесаками, копьями и, разделившись на группы, бросились в погоню по всем дорогам. Вот, оказывается, что за проходимец этот медвежатник.

От судьбы не уйдешь, почтенные, никуда не уйдешь. Видите вон тот лес? Беглецы не успели дойти до северной опушки, хотя у них был час в запасе. Да и то сказать, в темноте не очень-то разбежишься. Сил у женщин маловато. Доберись они хотя бы до соседней деревни — и были бы в безопасности.

Когда факелы замелькали совсем близко, Рупоши остановилась и испуганно прислушалась. Она знала всех в деревне и, услышав знакомые голоса, сказала Туфани:

— Все открылось.

— Не может быть!

— Вот послушай. Это говорит Каду-мия. Бежим!

И они побежали втроем — Туфани, Рупоши и медведь. Тут преследователи их заметили и с яростными воплями бросились следом.

Далеко ли убежит слабая женщина, да и ради чего было ей бежать? Кто-то метнул копье, Туфани вдруг громко застонал и рухнул на землю как подкошенный. Рупоши кинулась к нему, опустилась рядом и положила его голову к себе на колени. Со всех сторон на нее устремились злобные взгляды. Преследователи вырвали у нее тело Туфани, для верности нанесли копьем еще несколько ударов и отправились в обратный путь. Труп они оставили в лесу, словно это и не человек был, а пес паршивый.

Рупоши пощадили только потому, что это была Рупоши. Любую другую женщину исколотили бы до смерти, но Рупоши никто пальцем не тронул, даже грубого слова никто не сказал; все были уверены, что ее околдовал медвежатник. Не могло же, в самом деле, их божество согрешить по своей воле.

Заодно хотели прикончить и медведя, но того и след простыл. Наутро оцепили лес, прошли с барабанным боем от опушки до опушки, но зверь словно сквозь землю провалился.

Рупоши вернулась домой. С тех пор она сделалась очень молчаливой, однако хозяйство вела исправно, все успевала. Маджу таким исходом дела был очень доволен, а жители деревни и того более.

Прошло пять лет. Однажды во время жатвы Маджу поднялся с поля на бугор и сел под деревом передохнуть. Жать рис — дело нелегкое. Тот, кто работал в поле, знает, что это такое. Маджу намаялся до смерти, а тут тень, прохладный ветерок, вот он и заснул. Спит Маджу и вдруг чувствует: кто-то обнюхивает его лицо. Открыл он глаза и обмер: перед ним стоял медведь! Слава богу, Маджу не растерялся, закрыл глаза, притворился спящим, а затем, улучив момент, схватил лежавший рядом серп и отскочил на несколько шагов. Медведь направился прямо на него. Тем временем Маджу успел позвать работавших в поле крестьян на помощь.

Велика ли надежда одолеть медведя таким оружием, как серп? Однако, почтенные, Маджу не побоялся вступить в поединок. Немного погодя подбежали крестьяне и, поняв, что пустыми руками тут ничего не сделаешь, кинулись за пиками и кольями. Изодранный и искусанный медведем, Маджу истекал кровью. Но и он сумел нанести несколько глубоких ран. Когда крестьяне вернулись, все было кончено. Маджу уже не дышал. В медведе, правда, еще теплилась жизнь. Крестьяне пиками и кольями добили его.

Вот с тех пор эта деревня называлась Рупоши, а то место, где вы сейчас сидите, — Медвежьим бугром.

Догорала вечерняя заря. Меркло голубое небо, сгущались тени испещренного разноцветными мазками леса, затушевывая его очертания. Мы, как завороженные, смотрели на старика, перебирая в памяти подробности услышанного. Старик, видимо, тоже мысленно блуждал в потемках прошлого. Никто не решался нарушить тишину.

Тобиб, казалось, забыл о том, что скоро станет совсем темно, и как будто не собирался уходить. Он даже попробовал разлечься на мягком травяном ковре, но судорожно подскочил, почувствовав под собой что-то мягкое. Оказывается, это был незаметно вернувшийся Джонни.

— Ну, что я говорил, сахиб? — нарушил наконец молчание старик.

Перевод с бенгальского Б. Карпушкина.