Избранные произведения писателей Южной Азии

Гунадаса Амарасекара ВЕЛОСИПЕД Рассказ

— Ба, наш Сиядорис, кажется, велосипедом обзавелся?! — воскликнул один из крестьян. В возгласе его слышались удивление и насмешка. Сиядорис покупал в лавке масло для велосипедного фонаря. Когда он услышал эти слова, по лицу его расплылась самодовольная улыбка.

— А то как же! Еще несколько дней назад купил, и обошелся он мне дешевле, чем я думал, — с гордостью сказал он.

— Сколько же ты заплатил? — спросил кто-то.

Глазки Сиядориса хитро блеснули. Помолчав немного, он важно ответил:

— Да если уж правду сказать, пришлось отдать кругленькую сумму. Зато велосипед хороший. Вот только краска немного пооблезла…

— Наверное, рупий сорок ухлопал, не меньше… А вида-то никакого.

— Да, около того, — ответил Сиядорис и замолчал.

Последнее замечание пришлось ему явно не по вкусу.

— Что там вид! — снова заговорил он, как бы успокаивая себя. — Вот покрашу, и будет как новенький.

Он стал наливать масло в фонарь.

— Что, в темноте заблудиться боишься? — крикнул кто-то, и все захохотали.

Сиядорису и в голову не приходило, что над ним издеваются. При посторонних людях он всегда робел, а окружающие это прекрасно видели и не упускали случая пройтись на его счет. Сам же он заискивал перед всеми, особенно перед теми, кто побогаче. Трудно сказать, был ли Сиядорис труслив от природы или это нищета сделала его таким. Он постоянно казался запуганным, словно провинившийся мальчик.

Работал Сиядорис на каучуковой плантации, занимавшей около десяти акров. Он делал надрезы на деревьях и выполнял другую работу. Плантация была разбита совсем недавно, и много времени уходило на расчистку участков. Сиядорис трудился с утра до вечера, а работы не убывало, иногда ему казалось, что всей жизни не хватит на то, чтобы привести плантацию в порядок.

Жил он со своей семьей в глинобитной хижине у подножья холма, недалеко от шоссе. Со двора было видно это шоссе, бегущее вдоль ручья, затем петляющее среди рисовых полей.

Во дворе росла удивительная кокосовая пальма — ее ствол метра в полтора стлался по земле. Сиядорис, возвратившись с плантации, любил посидеть на этой созданной самой природой скамье. Он сажал к себе на колени младшего сына и рассказывал ему о дороге, пришедшей сюда издалека, о полях, о горах.

— Гляди, сынок, дядя на велосипеде едет. Какой-то узел везет. Видишь?

Ребенок вертелся на отцовских коленях, упирался ножками в грудь, хватал отца за нос, за губы, пытался засунуть ему ручонку в рот, а Сиядорис продолжал:

— Смотри, как колеса вертятся. Ишь как быстро едет… вот уж и у поворота… вот мимо лавки проехал.

Ребенок затихал, а потом, как будто разделяя восторг отца, начинал подпрыгивать, пытаясь встать на ножки.

— Эх, сынок, был бы у твоего папки велосипед, взял бы он тебя, и помчались бы мы как ветер! Ух-ух-ух… — смеялся Сиядорис, подбрасывая малыша кверху.

Еще несколько лет назад Сиядорис твердо решил купить велосипед. «Хочешь не хочешь, а без него мне с работой никак не управиться», — не раз говорил он себе. И то верно — без велосипеда ему было нелегко! До плантации две-три мили; выходил Сиядорис из дома в восемь часов, но к этому времени дорога уже находилась во власти солнца, и на открытых местах его лучи жгли немилосердно. Еще хуже было в полдень, когда Сиядорис возвращался домой. Солнце беспощадно пекло непокрытую голову и плечи, а асфальт жег босые ступни, как раскаленное железо. «Хоть бы одно деревце», — Сиядорис сворачивал с дороги на побуревшую от зноя траву. Сколько раз он говорил себе, что лучше голодать, чем жить такой жизнью!

Иногда кто-нибудь обгонял его на велосипеде. С завистью глядя вслед счастливцу, Сиядорис проклинал судьбу. Он и десяти шагов еще не сделает, а велосипеда уж как не бывало — сверкнет никелем колес и исчезнет! У кого есть велосипед, тому не страшны солнце и зной. Когда же он сможет купить себе велосипед? Для этого нужно рупий сорок пять. А ему так редко удается отложить сколько-нибудь значительную сумму. Денег не хватает, вечно приходится занимать. Но и занять две-три рупии не так-то просто. Вдосталь накланяешься да еще поработаешь даром, прежде чем их получишь… Зато как будет хорошо, когда он наконец купит велосипед! Асфальт больше не будет жечь ноги, а солнце опалять голову и спину. И на дорогу не придется убивать столько времени. Шурша шинами, слегка наклоняясь на поворотах, велосипед за несколько минут проделает весь путь. Мечтая о будущем, Сиядорис забывал о сегодняшнем дне, и на душе становилось легко и радостно.

Часто возвращаясь из Рукмалгоды, Сиядорис мысленно представлял себе свой будущий велосипед. Он был подержанный, но краска на нем блестела так, будто его только что привезли с завода. Поблескивал золотом лев на фабричной марке. Седло было красное. Да, седло должно быть именно красного цвета. В воображении Сиядорис мчался по дороге, пересекал поле, брал крутой подъем. А как-то раз ему приснилось, будто он едет по мосту. Вдруг кто-то налетел на него сзади, и он вместе с велосипедом очутился в воде. Дрожа от страха и горя, Сиядорис проснулся.

Утром за чаем он сказал жене:

— Знаешь, мне сегодня приснился велосипед. Хороший и очень дорогой. Я ехал на нем и упал в воду.

Но жена не поняла настроения мужа.

— У тебя, должно быть, печень не в порядке, — ответила она, — при этом всегда вода снится. Ты бы лучше отдохнул дома хоть несколько дней. Днем жара, вечером дождь. В такую погоду печень всегда дает себя знать. Я тоже позавчера видела воду во сне.

Сиядорис разговаривал с женой дружелюбно только в редкие минуты. Обычно он был с ней груб и несдержан. «Глупая баба, ни за домом смотреть не умеет, ни детей воспитывать», — постоянно твердил он.

Он мог и поколотить ее, если к его приходу обед не был готов или дети оставались ненакормленными. Жена же была с Сиядорисом почтительна, и это ему нравилось. «Она оттого так глупа, — любил рассуждать он, — что доучилась до третьего класса. Науки женщинам впрок не идут…»

— Может, у меня скоро и будет велосипед, — продолжил он разговор. — Точно такой же сон я видел месяц назад. Говорят, в Лелвале кто-то продает совсем еще новый велосипед.

— А где ты деньги возьмешь? Вчера вот опять пришлось занять две рупии. Да еще с прошлого месяца я должна две рупии Маддуме Махатте.

— Ну, это уж не твое дело, — резко оборвал жену Сиядорис. — Эх, еще бы десять рупий — и велосипед мой. — Он встал из-за стола и прошел в спальню — крошечную комнатушку, отгороженную тонкой перегородкой.

Небольшое окно, затянутое частой металлической сеткой, пропускало мало света. У окна висела лампа, над которой расплывалось черное пятно многолетней копоти. «Тут будет стоять мой велосипед», — это он решил уже давно.

Напротив окна помещалась кровать. Рядом с кроватью стол. Над столом стена была украшена листком с какими-то стихами, пестрым ярлыком, перепоясывавшим когда-то клубок шерсти, и предвыборным плакатом, на котором большими красными буквами было написано: «Голосуйте за Ю.-Э. Кулатилеке Вэду Ролохами!»

Сиядорис подошел к столу, открыл его ключом, который обычно носил за поясом, и, оглянувшись, осторожно вытащил из ящика консервную банку — в ней он хранил гроши, с таким трудом накопленные за три года. Каждый раз, получая жалованье, он откладывал пятьдесят центов, а то и целую рупию. О существовании этой банки никто в доме не подозревал. Если бы жена знала об этих деньгах, она давно пустила бы их на ветер. Украдкой он пересчитал содержимое банки и, положив ее обратно в ящик, повернул ключ.

— Тридцать пять рупий. Еще бы десять! Всего десять рупий, — твердил он про себя, выходя из комнаты.

Прошло несколько месяцев.

В октябре цены на каучук неожиданно подскочили, и Сиядорис получил на десять рупий больше обычного. В этот день он возвращался домой в приподнятом настроении. Осуществление мечты было близко. Совсем близко. Нет, он не мог сразу идти домой. Ему хотелось с кем-нибудь поговорить, и он решил заглянуть в лавку, где в это время всегда можно встретить односельчан. Однако прямо сказать о своей радости он постеснялся и начал издалека:

— Когда завтра отходит автобус на Лелвалу?

— Каждый час есть автобус, — ответил кто-то. — А тебе зачем?

— Да так, нужно съездить по делу… — И, подсев к одному из посетителей, он завел разговор о велосипедах. — Скажи, пожалуйста, это правда, что велосипеды «рали» самые лучшие?

— Правда, — небрежно кивнул головой собеседник.

— Вот и я так думаю. Даже подержанный «рали» лучше, чем «хамбер» или «геркулес». А у тебя какой велосипед? — не унимался Сиядорис.

— «Хамбер». Только «рали» лучше.

Сиядорис был счастлив без меры. Не многие в деревне имеют велосипеды этой марки. А новый «рали» только у его хозяина.

Сколько болтовни было, когда тот его купил. А вот увидят, что и Сиядорис завел себе «рали», тогда разговоров не оберешься.

Сиядорис выкинул коврик и скамью из той части комнаты, которую давно облюбовал для велосипеда. Он очень суетился и освободил в три раза больше места, чем могло понадобиться. В этот вечер он был особенно заносчив с женой. Перед тем как лечь спать, он сказал ей:

— Разбуди меня пораньше. Нужно съездить в Лелвалу.

— Зачем? — робко спросила жена.

— Дело есть. Смотри не забудь. Дождя утром не будет, как ты думаешь?

— Кто его знает. Теперь дожди идут часто. Но вечером лег туман, возможно, завтра и будет ясный день.

— Послушай, — снова заговорила она через некоторое время. — Маддума Махатта говорил, что в этом месяце ты получил на десять рупий больше. Это правда?

— Ерунда. Наврал он!

— Я тебя давно хотела попросить: если поедешь в Лелвалу, купи мне материи на кофточку. Да и дети совсем обносились.

Утром следующего дня Сиядорис на автобусе уехал в Лелвалу. Возвратился он на велосипеде. Возбуждение его было так велико, что по дороге он несколько раз чуть не свалился с седла. С гордостью глядел он на шоссе, которое ему не придется больше топтать.

Жена не могла поверить своим глазам:

— Ты… ты ездил в Лелвалу за велосипедом?

— Не только за велосипедом. — Сиядорис вытащил из-за пазухи кусок материи и протянул его жене.

Она осторожно взяла цветастую ткань, словно это было что-то хрупкое, и довольная улыбка покрыла ее лицо сетью морщинок.

— Сегодня грибы на обед, — сказала она, желая угодить ему, зная, как он любит это блюдо.

Поев, Сиядорис выкатил велосипед во двор и принялся начищать его. Он медленно и старательно протирал каждый винтик, пока совсем не стемнело. Дети не отходили от отца, но если кто-нибудь из них дотрагивался до велосипеда, Сиядорис отгонял ослушника:

— Смотри, смотри, а руками не хватай.

Провозившись с велосипедом почти два часа, он наконец убрал его в комнату. В этот вечер он никак не мог успокоиться и, улегшись в постель, все еще продолжал говорить о своей покупке.

— «Рали» самый лучший велосипед. В нашей деревне мало у кого есть такой, — просвещал он жену. Голос его звучал мягко и даже дружелюбно.

— А какой велосипед у Девара? — отважилась она вступить в разговор.

— Только не «рали». Какой-то другой.

— А почему на том велосипеде зеркало? Ведь на нашем зеркала нет.

Ему было приятно, что жена тоже заинтересовалась велосипедом. «А она вовсе не так глупа», — подумал он и принялся объяснять все, что ему было известно о велосипедах.

Затем он доверительно сказал:

— Знаешь, я не каждый день стану ездить на нем, буду запирать его в комнате.

— Почему? — удивилась жена.

— Ну, чтобы дети не попортили. А если кто захочет одолжить, скажешь: велосипед сломался.

Она одобрила наивную хитрость мужа.

С этого времени велосипед стал главной заботой Сиядориса. Он чистил его по два-три раза в день и, возвратившись домой, сразу же запирал. Детей он и близко не подпускал к нему.

Однажды в Рукмалгоде он увидел, что в магазине в придачу к велосипеду дают рекламные листки. Он выпросил себе несколько разных листков и приколол их на стену рядом с портретом буддийского монаха и вырванным из календаря королем Георгом с супругой, которые уже давно висели там. Особенно понравилась ему одна реклама, где молодой человек в майке и трусах уверенно вел велосипед. Хотя Сиядорис не разрешал детям входить в комнату, уберечь от них велосипед было очень трудно. Как-то раз он забыл запереть комнату на ключ и, когда вернулся днем, застал там детвору, — они радостно вертели колеса и чертили что-то на раме кусочками угля. Сиядорис выгнал всех их и вне себя от ярости обрушился на жену.

— Не могла даже комнату запереть. На что ты только годишься? — орал Сиядорис. — Разве не знаешь, сколько он стоит? Или забыла, как долго я деньги копил? Тебе на все наплевать!

Грубо оттолкнув ее, он бросился снова в комнату, тщательно протер велосипед и запер его, хотя уходить никуда не собирался.

Сиядорис очень берег свой велосипед. Если накануне ночью шел дождь и дорога была в лужах, а трава на обочине мокрая и скользкая, он отправлялся на плантацию пешком.

— Где же твоя машина, Сиядорис? — спрашивал его кто-нибудь из встречных.

— Да вот, пришлось оставить сегодня дома.

— Шину, что ли, проколол? — высказывал предположение собеседник и тут же начинал без зазрения совести хохотать, — настоящая причина была всем хорошо известна.

Сиядорис был в восторге от своего велосипеда. Дорога теперь доставляла ему только радость. Постепенно он уверовал, что велосипед принес ему счастье. Урожай бананов был щедрым как никогда, и на расчищенных им участках пожелтевшие стебли риса сгибались под тяжестью колосьев.

Прошло два-три месяца. Деревья стали сбрасывать листву и, казалось, с мольбой протягивали свои оголенные ветви к небу. Настало время готовить землю к будущему урожаю, и Сиядорис целые дни проводил на плантации, а по вечерам ездил в Рукмалгоду за свежими удобрениями.

Однажды вечером он зашел в лавку купить сигарет и оставил велосипед на обочине дороги. Когда он расплачивался, снаружи донесся сильный треск. «Вдруг это мой велосипед?» — испуганно подумал Сиядорис и бросился из лавки. Его била дрожь. Дорога была пуста, только за мостом виднелся удалявшийся в сторону Рукмалгоды грузовик.

Сиядорис побежал к мосту и в ужасе закричал — измятый и искромсанный велосипед валялся в воде. Кто-то спустился вниз и вытащил переднее колесо, затем заднее. Потом извлекли раму. Безучастно смотрел Сиядорис на груду обломков. Он как будто окаменел. Затем повернулся и медленно побрел домой. Мысли его путались, не хотелось ни о чем думать, ни с кем разговаривать.

Когда Сиядорис пришел домой, были уже сумерки. Он опустился на поваленный ствол пальмы и, подперев голову руками, долго сидел, уставившись в одну точку. Заснуть в эту ночь он не мог. Жена попробовала его утешить, но он грубо прикрикнул на нее. Постепенно оцепенение прошло, и сердце его захлебнулось от горя. Он лишился вещи, о которой так долго мечтал, которую с таким трудом приобрел. Он лишился не велосипеда, а чего-то гораздо большего. Широко открытыми глазами смотрел он в темноту. «Кто же, кто виноват?» — спрашивал он себя. И ему казалось, что он находится в цепких и неумолимых руках какой-то грозной силы. Со стоном он закрыл глаза.

На следующий день Сиядорис никуда не пошел, хотя дома все его раздражало. Ушел он только вечером, а вернулся далеко за полночь. С тех пор Сиядорис запил.

Перевод с сингальского А. Бельковича.

Малалагама Мартин Викрамасинхе РАБЫ Рассказ

Упалис проснулся оттого, что Хандайа своим жестким языком лизал его ноги. Упалис недовольно пошевелился, поднял голову и поглядел на своего вола. С понурой морды на него смотрели слезящиеся старческие глаза. Вол качнул головой и снова лизнул хозяина. Жалость больно кольнула сердце Упалиса.

— Ну, иди сюда, иди, — ласково позвал он.

Старый вол осторожно поставил на веранду сначала передние ноги, потом с трудом, словно взбираясь по крутому склону, подтянул задние. Он подошел и встал перед хозяином, опустив голову. Упалис погладил вола. Хандайа в ответ влажным языком осторожно лизнул его в лицо, потом в голову. И волосы Упалиса, завязанные узлом[185] на затылке, пригладились и заблестели, будто смазанные маслом.

— Ну будет, будет тебе… — притворно заворчал старик.

В это время отворилась дверь в доме, и на веранду вышла хозяйка, жена Упалиса.

— Это еще что? А ну пошел отсюда! — замахнулась она на старого вола.

Хандайа еще раз лизнул руку хозяина и с послушностью маленького ребенка повернулся и спустился с веранды во двор. Мухи облепили его спину и голову, и, чтобы согнать их, вол резко дернул головой и взмахнул хвостом. Мухи взлетели тучей, словно облако пыли, поднятое ветром.

— Вот так каждое утро, — ворчала жена, — этот Хандайа не дает тебе спать. Будит ни свет ни заря.

— А который час?

— Да около шести, наверно. Вон еще петухи поют.

Действительно, было совсем рано. В утренней тишине звонко раздавались звуки: где-то стучал дятел, пели птицы — каждая свою песню.

— Толку от него никакого, только мешает. И тебя будит, поспать не дает. Нужно продать его, — опять завела речь о воле жена Упалиса.

— Нет, нет. Сказал, не продам — и не продам. Грех это, — нахмурился старик.

Он и слушать не хотел жену. Ишь придумала. Да как он может расстаться с волом? Столько лет в нем одном была вся их жизнь. Не он ли кормил всю семью: и Упалиса, и жену, и двоих ребят? Да как можно даже подумать о том, чтобы продать его мяснику!

— Нет, нет, — сердито повторил старик.

Двадцать лет зарабатывал Упалис на жизнь тем, что возил людей в повозке, запрягая в нее Хандайю. Двадцать лет вол делил с ним все тяготы труда. Все эти годы, день за днем, каждое утро запрягал Упалис вола в повозку и отправлялся к мосту. Там он забирал пассажиров, которым нужно было ехать в Галле, чаще всего по судебным делам.

Кроме суббот и воскресений, не было такого дня, который пропустил бы Упалис. Но как ни добросовестно трудился возчик, редко ему удавалось заработать больше трех-четырех рупий в день. Да и по субботам и воскресеньям возчик и его вол тоже не знали отдыха. В эти дни Упалис обслуживал своих, деревенских. Возил скорлупу кокосовых орехов, известь. В общем с грехом пополам хватало на то, чтобы семье хоть как-то сводить концы с концами.

Вола, своего помощника и кормильца, Упалис любил и берег. Ласкал и баловал чуть ли не больше, чем детей. Следил, чтобы тот не захворал, регулярно чистил, раз в месяц натирал маслом. Как ведда[186] за оленем, охотился хозяин за оводами, ползавшими по спине Хандайи. А уж в дни полнолуния[187] давал волу полный отдых, не нагружал никакой работой.

И никогда Упалис не бил своего кормильца. Когда усталый вол начинал плохо идти, Упалис только просовывал палку между ног Хандайи и щекотал ему брюхо, приговаривая:

— Давай-давай, живей, сынок.

Если пассажиры торопили его, Упалис не обращал внимания на их крики, словно и не замечал их. Иной пассажир, обозлившись, начинал всячески поносить возчика и его вола, но Упалис помалкивал и только ухмылялся себе под нос.

— Поживей, сынок, — говорил он и похлопывал вола по спине свободной рукой.

Хандайа будто понимал гнев ездока и ускорял шаг.

— Вы едете в суд? — оборачивался Упалис к пассажиру.

— Да, у меня там дело, я не хочу опаздывать, — рассерженно отвечал обычно тот.

— Мы не опоздаем. К восьми будем на месте. — Упалис поворачивался на восток и глядел на небо. — Еще нет половины седьмого.

За двадцать лет своей работы Упалис научился безошибочно определять время по солнцу.

Жена Упалиса, стоя на веранде, глядела вслед Хандайе, который шел по саду, сбивая хвостом мух со своей спины.

— Совсем заели беднягу, — пожалела она вола. — Очень уж он старый. А худой-то какой! Кости торчат, как жерди в старом заборе. Изголодался совсем. Нам и кормить его нечем. Соседи безжалостно запрягают Хандайю. А хоть бы один догадался покормить его жмыхом. Да что там! Клочка травы простой не дадут. Ну на что он нам? Глядеть только жалко.

— Нет-нет, нельзя продавать его. Сколько лет он работал на нас! А теперь свести его к мяснику? Грех, грех!

Упалис в который уже раз вспомнил, как в прошлом году Хандайа спас его от верной смерти. У него тогда соскользнула нога с оглобли, в которую он упирался для равновесия, и возчик упал прямо под колеса телеги. Хандайа услышав крик хозяина, в тот же миг остановился как вкопанный, и это спасло Упалиса. Иначе телега переехала бы его поперек, потому что колесо приходилось как раз против его груди. Он и так очень сильно разбился, повредил себе спину. Полгода страшная боль не оставляла его тело, а тревога — душу. Собственно, он до сих пор так и не смог оправиться от болезни; с огромным трудом вставал с постели, да и то при крайней необходимости (лучше умереть, чем воспользоваться при этом чьей-нибудь помощью) и передвигался, еле-еле волоча ноги и грузно наваливаясь на палку.

Хандайа проковылял через двор и побрел вдоль дороги, выискивая поживу.

— Негде и попастись бедной скотине, — глядя ему вслед, сказала жена Упалиса. — Трава высохла, разве что найдет какой-нибудь сухой лист. Ну вот, пожалуйста, тут как тут, уже нашлись на него охотники.

Действительно, видно было, что какой-то крестьянин собирается увести вола. Упалис подозвал дочь:

— Пойди скажи ему, чтобы не брал сегодня Хандайю.

Девушка выбежала на дорогу:

— Пожалуйста, не берите Хандайю. Отец просит, чтобы ему дали сегодня отдохнуть.

— А что случилось?

— Пусть он попасется немного. Мы несколько дней уже не кормили его. У нас нет денег, и мы не могли купить ему жмыха.

— Я обязательно накормлю его жмыхом. Но только мне непременно надо отвезти сегодня к реке скорлупу кокосовых орехов.

— Ну, пожалуйста, Андо-айа[188], возьмите у кого-нибудь другого.

— Но ведь я за два месяца ни разу не брал Хандайю. А другие никогда не стесняются. Вон Тепанис чуть не через день возит на нем копру. А хоть бы один догадался накормить его, да что там, и водой-то не напоят. А я обязательно накормлю его.

И он снова попытался увести вола. Но дочь Упалиса продолжала уговаривать его:

— Дайте нашему Хандайе отдохнуть сегодня. Ведь вы можете нанять вола. У вас есть деньги. Вот и Юанис сердится на нас, что мы всей деревне позволяем брать Хандайю даром. Поэтому, говорит Юанис, у него совсем не стало работы с тех пор, как Хандайа трудится на бедняков. Посмотрите, ведь его совсем замучили работой.

— Хандайа принадлежит Упалису, — упорствовал крестьянин. — И все заслуги вола обязательно скажутся на будущем рождении Упалиса. Да я и задержу его не больше чем на час. Перевезу всего-навсего каких-нибудь триста скорлупок, и дело с концом.

Дочь Упалиса видела, что уговаривать больше нет смысла.

— Возьми деньги, — протянул ей десять центов крестьянин. — Купишь жмыха и накормишь его вечером.

Девушка только вздохнула в ответ. Она знала, что, если даже этот крестьянин отпустит вола, через час-другой на него найдется очередной охотник. Не было и дня, чтобы беднягу оставляли в покое. И пастись-то частенько приходилось ему прямо в упряжке. Хандайа пользовался каждым удобным случаем, чтобы поискать какой-нибудь поживы. Если его вдруг останавливали где-нибудь на дороге, он сразу тянулся к обочине в надежде найти хоть пучок сухой травы. Если же выпадала удача и никто не запрягал вола, он тут же ложился на землю и только медленно, как старик — бетель, пережевывал жвачку. Размеренно и тяжело, словно жернова, двигались его челюсти, напрягались от усилия крупные вздувшиеся жилы.

Но обычно недолгим бывал его отдых. Налетали тучами мухи, больно кусал овод. Старый вол отмахивался хвостом от мух, дергал головой, искал рогом запутавшегося в шерсти овода. Однако чаще враг ускользал от острого рога и усилия вола пропадали даром.

Еще больше мучили Хандайю деревенские ребятишки, которые любили кататься на нем верхом. Уж они-то не давали ему полежать, набрасывались всей гурьбой и заставляли подняться. Старый вол пытался сопротивляться детям, но маленькие разбойники тянули его за рога, распрямляли ноги, и в конце концов Хандайа поднимался. Обычно он терпеливо сносил их проделки и сердился, только когда его дергали за хвост. Тут уж он громко фыркал и грозил обидчику рогом.

Сегодня, против обыкновения, Хандайю быстро отпустили, и он пришел домой. Теперь он лежал во дворе и неторопливо перетирал челюстями жвачку. Упалис любовно наблюдал за ним с веранды.

Прежде, до своей болезни, Упалис регулярно, раз в неделю, купал Хандайю в море, обирал с него клещей. Вол любил эту процедуру, он смирно стоял в волнах, ощущая на себе заботливые руки хозяина. Время от времени он оборачивался к Упалису с немой благодарностью во взгляде.

— Эх, и кто позаботится о тебе, если меня не станет? — вздохнул старик.

Пришла дочь Упалиса, принесла жмых и, разведя его в воде, поставила перед Хандайей. Вол опустил морду в миску и стал пить. Вдруг он так резко вскинул голову, что брызги полетели во все стороны и попали на кофточку девушки.

— И это за то, что я дала тебе поесть? — рассердилась она на вола и ударила его по морде.

Хандайа опять начал пить и вдруг снова резко вскинул голову, мотнул рогом и громко фыркнул, забрызгав девушку водой и кусочками жмыха.

— Ишь ты, еще и бодаться вздумал? Вот я тебя, — погрозила она и нагнулась за палкой.

— Не бей его, Нандавати, — сказал с веранды Упалис. — Это он не на тебя. Его, верно, овод укусил.

К ночи пошел сильный дождь, подул ветер. Жена Упалиса вышла на веранду и позвала мужа:

— Шел бы ты в дом. Холодно здесь.

— Да нет, не холодно. Я привык на веранде и не усну в доме.

— Шел бы все же. Еще простынешь.

Но Упалис отказался. Тогда жена принесла циновку и укрыла его.

— Завернись хотя бы. Лекарь велел тебе беречься. Совсем недавно грудь у тебя болела. Может, все-таки перейдешь в дом?

— Нет-нет, мне и здесь хорошо. А ты иди ложись. Теперь мне совсем тепло.

Жена ушла. Скоро ветер немного спал, и Упалис услышал, как, стуча когтями, забралась на веранду собака, стряхнула воду с шерсти и тихо улеглась. Временами она начинала жалобно скулить. Старик не прогнал ее. Он ясно представлял себе, как она, мокрая и жалкая, свернулась клубком, поджав под себя хвост и задние лапы и положив голову на протянутые передние.

Стонали под резким ветром деревья, струи дождя барабанили по стенам и крыше дома, молнии разрывали тьму. Но старик оставался равнодушным к разгулу стихий. Ни страху, ни тревоге уже не было места в его сердце.

Так же равнодушно слушал дождь Хандайа, ушедший на ночь на задний двор. Старый вол не спал и ждал утра. Едва рассвело, он, как обычно, пришел к веранде, где лежал Упалис, и стал лизать ноги хозяина. Но хозяин не просыпался, не звал его к себе. Хандайа еще раз-другой лизнул ногу старика, а потом без зова взобрался на веранду. Он подошел к изголовью и начал лизать щеки и лоб Упалиса. Но тот оставался неподвижен.

Хандайа недоуменно поглядел на него, потом, словно ожидая, когда выйдет хозяйка, повернулся головой к двери в дом. Жена Упалиса действительно услышала, как ходит по веранде вол, и вышла прогнать его.

Было свежо после дождя. Пахло влажной землей, упругий ветер шелестел листвой деревьев. Гомонили птицы. Но женщина ничего не замечала. В предчувствии беды она поглядела на постель мужа. Он лежал тихий и неподвижный. Она шла к нему, а глаза ее расширялись от ужаса и страшный вопль стыл на губах:

— Горе мне!..

Перевод с сингальского Н. Краснодембской.

Гунасена Витана ПРАВО НА ЖИЗНЬ Рассказ

Еще до рассвета Эсилин проснулась, как от резкого толчка, и с беспокойством огляделась по сторонам. На железнодорожной станции горели фонари. Рядом с Эсилин, прямо на голой земле, спало несколько десятков человек — таких же горемык, как и она сама: ни у кого из них не было ни крова, ни работы. Некоторые беспокойно ворочались и что-то бормотали во сне. Послышался паровозный гудок: отходил пятичасовой поезд в Канди, и в порту, как бы в ответ, протяжно и надрывно загудел пароход.

Эсилин встала, забрала волосы в пучок на затылке и подошла к двум своим ребятишкам — мальчику и девочке, которые, как и все остальные, спали прямо на земле. Сегодня нужно разбудить Чарли еще затемно.

— Вставай, сынок! — потормошила она сына за плечо. — А то набегут другие, и тебе ничего не останется.

Двенадцатилетний мальчик с трудом разлепил глаза. Вокруг было темно, и так хотелось еще поспать — хотя бы совсем немножко. Однако мать продолжала настойчиво будить его, и Чарли, с завистью взглянув на крепко спящую сестренку, поднялся на ноги. Всю ночь мальчика нещадно кусали комары, и первым делом он принялся энергично чесать зудевшие от укусов руки и ноги.

Перешагивая через спящих, Эсилин направилась к смоковнице, под которой размещалась чайная Мартина Аййа.

Вчера вечером мать ласково обняла Чарли за худенькие плечи, пригладила его непокорные вихры и сказала:

— Сынок, у меня не осталось ни одного цента. Встань завтра пораньше и иди собирать бумагу. За нее сейчас неплохо платят. Только не связывайся с другими мальчишками, иди один — так соберешь больше. Милостыню не проси. Ведь завтра пятница, и нищих везде будет полно.

«Пока мать принесет чаю, можно еще полежать», — подумал мальчик, глядя вслед удалявшейся матери, и снова улегся возле сестры. Забрезжила заря, и в расступившейся тьме можно было различить спавших повсюду, вплоть до самой станции людей. Около рынка Мэнин загалдели вороны. Кто-то мочился у памятника Олкоту[189].

— Совсем с ума спятил, что ли? — заорали на него со всех сторон. — Из-за тебя, подонка, нас всех отсюда прогонят! Вчера только приходил какой-то господин и ругался на чем свет стоит.

Чиновник, который приходил накануне, и впрямь пригрозил:

— Если кто-нибудь еще хоть раз позволит себе осквернить памятник — всех вытурю отсюда. Сущие вы мерзавцы! Не чтить памяти такого человека, как Олкот!

— Откуда нам знать, кто такой Олкот? — недоумевал уже после ухода чиновника Савул Хамид. — Вероятно, какой-то португалец?

Чарли думал о другом. Он вспомнил, как однажды сюда понаехало множество шикарно одетых господ и буддистских монахов. На другой день Чарли стащил венок, который они положили у подножья памятника, и отдал его сестренке.

Подошла Эсилин и протянула сыну жестянку с жиденьким чаем:

— Попей, сынок, и быстренько отправляйся. Смотри только не выпей весь чай — оставь сестренке.

Чарли стал пить чай, а мать засеменила по тротуару к зданию Женского союза. Каждое утро, еще до того, как полностью рассветет, она ходила туда в надежде получить какую-нибудь поденную работу.

Чарли отпил два-три глотка и поставил жестянку рядом с сестрой. Небо стало белесым, и теперь можно было разглядеть не только верхние этажи отеля «Селинко», но даже лицо статуи Олкота. «Хорошо ему, — подумал Чарли. — И дождь, и жара ему нипочем. Ни есть, ни пить никогда не хочется. Лафа!»

— Вставай, нанги![190] — принялся он будить сестру. — Все на свете проспишь. На вот, попей чайку. Мать скоро вернется. А я постараюсь тебе что-нибудь принести.

Сестра пробормотала что-то невнятное, повернулась на другой бок и продолжала спать. Во сне она пыталась поплотнее закутаться в свое жалкое платьишко — со стороны океана подул прохладный ветер.

Чарли перекинул мешок через плечо и отправился на промысел.

С того дня, как Чарли помнил себя, он всегда помогал матери. Во время обеденного перерыва околачивался возле контор, и служащие отдавали ему остатки своего обеда. Собрав достаточное количество объедков, Чарли бежал к статуе Олкота и делился добычей с матерью и сестрой. Вместе с сестрой он ходил собирать милостыню. Обычно сестра шла впереди, а Чарли брел за ней, смиренно потупив взгляд.

— Где твоя мама, девочка? — останавливал сестру какой-нибудь участливый прохожий.

— У мамы отнялись ноги. Она не может ходить, — всхлипывая, отвечала девочка.

— А отец?

— Умер.

— И у тебя больше никого нет?

— Брат есть, старший. Вон он стоит, — сестра показывала на Чарли, который смущенно переминался с ноги на ногу.

Прохожий торопливо совал в руку девочки несколько центов и шел дальше.

Больше всего Чарли любил рыться в мусоре. При виде мусорных баков его всякий раз охватывало нетерпение: а вдруг ему попадется старая кофточка, игрушка или остатки еды. Надежды эти обычно не оправдывались, но Чарли не отчаивался. Иногда, хотя и очень редко, ему везло. Как-то он нашел красивую книгу с цветными картинками, а однажды из бака около полицейского участка в Курундуваттэ он вытащил голову куклы, слегка поцарапанную, но целую. Как рад был Чарли своей находке! Он прекратил сбор бумаги и, не останавливаясь, пробежал больше двух миль, чтобы поскорее отдать найденное сокровище своей сестре. А как ликовала сестра, прижимая к себе голову куклы! Когда пришло время ложиться спать, она положила куклу рядом с собой, и ночью ее кто-то украл.

В сторону Форта прошел полицейский патруль. Загромыхали первые автобусы, и улица, по которой шел Чарли, стала постепенно заполняться нарядно одетыми господами и дамами, спешившими в конторы и большие магазины. Внезапно Чарли увидел перед собой Бараву Аппу. Старик стоял, прислонясь к почтовому ящику, и его огромный лысый череп блестел в лучах утреннего солнца, как хорошо отполированный бронзовый шар. Барава Аппу собирал милостыню, показывая прохожим свою распухшую больную ногу. У него была слоновая болезнь. Мальчишки иногда дразнили Бараву Аппу, и тогда он очень смешно сквернословил. А иногда вступал с мальчишками в разговор и рассказывал им о своей жизни. Заканчивал, он неизменно так:

— И самая моя надежная помощница в этой жизни — больная нога.

Хотя Барава Аппу не принимал никаких лекарств, временами нога переставала гноиться и раны затягивались. Тогда старик приходил в отчаяние.

— Вот беда, — причитал он. — Если нога совсем заживет, как же я жить-то буду?

— Как-нибудь проживешь, — однажды сказал ему один из мальчишек. — Найдешь себе работу.

— Молчи, балбес! — взорвался Барава Аппу. — Чем я могу заняться? Мне останется тогда только одно: подыхать с голоду, как твоя мать.

Чарли продолжает свой путь. Он вспоминает еще об одной находке, самой ценной из всех. Это было детское платье, поношенное и во многих местах разорванное, первое платье, которое надела его сестра.

«Привалило бы и сегодня такое счастье!» — думает мальчик и поднимает глаза к небу, словно моля его о помощи.

Сначала надо заглянуть в мусорный бак около зеркального магазина. Плохо только, если там стоит сторож.

— Убирайся прочь! — кричит он обычно на Чарли. — Ты тут весь мусор разбросаешь, вонь разведешь!

— Я только бумаги соберу. Не гоните меня, — просит Чарли.

— Слышал, что я тебе сказал, бродяга! Дождешься у меня! Из-за тебя и мне попадет. Водитель отказывается грузить мусор на грузовик. Покупатели зажимают носы и идут в другие магазины. А хозяин ворчит: «Ты что, спишь на работе?»

Иногда, правда, сжалившись над Чарли, сторож дает ему пачку бумаги. Но рыться в мусорном баке никогда не позволяет.

Чарли внимательно оглядывается по сторонам, но сегодня сторожа не видно. Убедившись, что никакая опасность ему не угрожает, мальчик снимает мешок с плеча и бежит к баку. Он проворно роется в отбросах и сует в мешок клочки бумаги. Проходящая мимо госпожа брезгливо морщится и прикрывает нос и рот носовым платком. Но Чарли так привык к запаху, что уже не чувствует его.

Если работать целый день, то вечером на вырученные деньги можно купить полбуханки хлеба и тарелку похлебки. Но бывают и неудачные дни, когда никак не удается собрать нужное количество бумаги. Вскоре к Чарли присоединятся другие мальчишки. Иногда он с ними ссорится. Бывает, дело доходит и до драки. Но все же Чарли нравится собирать бумагу целой ватагой. Их отгоняют от мусорных баков, но они возвращаются снова и снова. Когда никого поблизости нет, ребята выворачивают мусор на мостовую и выбирают все, что представляет хоть какую-либо ценность.

Скоро должны появиться муниципальные грузовики. На таком грузовике работает и Перера Мама, который иногда приходит к матери Чарли. У него всегда припасено хотя бы немного бумаги для мальчика, и Чарли с надеждой смотрит на каждый грузовик — а вдруг за рулем Перера.

Чарли направляется к закусочной «Сирипура». Около нее можно найти не только бумагу, но и куски хлеба, недоеденные булочки, подгнившие фрукты.

Мимо Чарли проходит отец с двумя детьми. Девочку он несет на руках, а рядом идет нарядно одетый мальчик. Мальчик как вкопанный останавливается перед магазином и просит:

— Папа, купи мне этих двух птичек. Я их поставлю у себя в комнате. Хорошо, папа?

— Хорошо, хорошо.

Они заходят в магазин и через некоторое время снова появляются на улице. Мальчик бережно несет в руках двух игрушечных пташек. Чарли смотрит им вслед и с горечью думает: «У этих ребят есть отец, есть дом. А у меня нет отца. И я даже не знаю, кто он».

Как-то Чарли спросил у матери об отце. В ответ мать разразилась бранью:

— Глаза бы мои его никогда не видели! Все мужчины негодяи! Негодяи и прохвосты!

А затем, подперев рукой щеку, горестно запричитала:

— Не спрашивай меня больше об отце, сынок. Я и сама не знаю, кто твой отец. Все эти мужчины — лютые звери! Бешеные собаки! Что им дети? Им только одно нужно… Ну ладно, иди, сынок, иди… У таких, как ты, не бывает отцов.

Чувство острой жалости к матери пронзило все существо Чарли. Он дал себе слово, никогда больше не сметь спрашивать об отце. «Ну, нет отца — и нет, — сказал себе мальчик. — Зато у нас есть мама, которая любит и меня, и сестренку…»

На веранде закусочной «Сирипура» стоит сам хозяин, и Чарли, не задерживаясь, спешит дальше по направлению к рынку Триполи.

Солнце уже высоко поднялось над Борэллой. По улице непрерывным потоком бегут автомобили. Стайки мальчиков и девочек с пачками книжек в руках уже торопятся в школу. Однако ворота рынка Триполи еще плотно закрыты. Чарли доходит до Мараданы и сворачивает на улицу Дали. В одном из мусорных ведер ему попадается несколько корок хлеба, и он с жадностью их проглатывает. Перед ним больница. В раннем детстве Чарли провел несколько дней и ночей на веранде одного из ее корпусов. Мать лежала тогда в расположенном тут же родильном отделении и вернулась оттуда с сестренкой. Чарли хорошо помнит, — словно все это происходило только вчера, — как мать привела его на веранду, сунула в руку двадцать пять центов и сказала: «Вот тебе деньги, сынок, — купи себе чего-нибудь поесть. И никуда не уходи отсюда, что бы тебе ни говорили. Я вернусь через два-три дня». И снова чувствует мальчик прикосновение губ матери к своей щеке и видит, как вздрагивают у нее плечи, когда она тяжелыми шагами входит в родильное отделение.

Чарли торопится. Ему надо поспеть на улицу Росмид, прежде чем грузовики заберут мусор. Проходя мимо роскошных, утопающих в зелени особняков, он со злостью думает: «Вот бы вытурить тех, кто живет здесь, к Олкоту, а бедняков переселить сюда!»

Но тут он замечает прехорошенькую девочку, которая со счастливым смехом резвится на лужайке, и ход его мыслей изменяется. «Нет, пусть дети остаются здесь, — решает Чарли. — Каково им там будет жариться на солнце и мокнуть под дождем!»

На улице Росмид Чарли ждало разочарование — грузовики уже успели опустошить все мусорные баки. Чарли решил вернуться к больнице, но оказалось, что, пока он бегал туда и обратно, грузовики побывали уже и здесь; Чарли нашел только несколько клочков бумаги. Подойдя к колонке, он сполоснул лицо. На обочине дороги лежал худой как щепка человек.

— Есть хочется! Есть хочется! — непрерывно вопил он. — Дайте же мне рису. Рису дайте…

— Эй! Чаро Мама! — окликнул его Чарли. — Ты уже здесь?

Человек злобно покосился на мальчика и продолжал вопить. Чаро Мама собирал милостыню. Вечером на все те деньги, что ему удастся собрать за день, он купит касиппу[191] и, покачиваясь, будет бродить по улице Мэлибан.

Солнце уже переместилось от Борэллы к Форту. Чарли устал. Раскаленный асфальт обжигал ему ступни. Поясницу ломило. И, проходя мимо лужайки перед зданием муниципалитета, он решил немного отдохнуть. Забрался в кусты, подложил под голову мешок и с наслаждением растянулся на траве. Однако отдыхал он недолго. Мысль о том, что мать и сестренка с нетерпением ждут его возвращения, заставила его снова тронуться в путь. Оставалось только попытать счастья на площадке перед отелем «Гол Фейс». Чарли несколько раз приподнял мешок, пытаясь определить вес собранной бумаги. Нужно собрать еще столько же, — подумал мальчик. — Ну ничего. Около «Гол Фейс» всегда полно пустых пакетиков из-под орехов».

Красный шар солнца уже повис над самым океаном. Впечатление было такое, будто солнце не хочет опускаться в океан и изо всех сил цепляется за небосклон. Площадка перед «Гол Фейс» была заполнена маршировавшими под оркестр школьниками и солдатами. Чарли хотел перешагнуть через веревку, натянутую вокруг площадки, но его остановил грубый окрик:

— Эй, ты! Куда лезешь?

— Раляхами[192], — смиренно попросил Чарли. — Я только хотел посмотреть.

— Ну так стой и смотри. А за веревку заходить нельзя. А то получишь у меня! Завтра День независимости!

Чарли очень хотелось поглядеть на подготовку к параду, но ему обязательно надо принести рупию, чтобы купить хлеба и похлебки. Он со вздохом поднял мешок и ринулся к отелю «Самудрая». Там его ждал богатый улов. «Это бумага, в которую школьники заворачивают свои завтраки, — догадался Чарли. — Почему я раньше сюда не приходил». И от радости он даже запел. Набрав еще полмешка, он во весь опор помчался к палатке, где скупали бумагу; уже темнело, и он боялся опоздать.

— Посмотрите, хозяин, сколько я сегодня собрал бумаги! — с гордостью сказал Чарли.

— Ты что же, паршивец, не мог прийти пораньше? Я уже и безмен спрятал, да и денег у меня сейчас нет. — Мешок полетел в палатку. — Приходи завтра, или лучше послезавтра, получишь свою рупию. Ну, а теперь проваливай!

Чарли оторопело смотрел, как хозяин палатки закрыл дверь и стал запирать ее на замок.

Перевод с сингальского А. Бельковича.

К. Джаятилака ПРИЗРАК Рассказ

— Джаявира… Эксплуатация… Профсоюз… Забастовка… Забастовка… Наши требования… Наши требования… Жестокие законы… Злоупотребления администрации. Джаявира… Забастовка… — только и слышалось со всех сторон. И это были не просто слова. В них таилась непреклонная воля и решимость рабочих. Атмосфера царила такая напряженная, что достаточно было малейшей искры, чтобы долго сдерживаемое недовольство рабочих вспыхнуло ярким пламенем.

Совет директоров фабрики был назначен на десять часов утра. Некоторые директора были так напуганы, что пришли раньше рядовых служащих и рабочих и теперь мрачно сидели по углам конференц-зала. Те же, кто пришел позже, старались как можно быстрее и незаметнее прошмыгнуть мимо рабочих и служащих. Только сам генеральный директор Вирасурия появился минута в минуту без пяти десять и обычной твердой походкой, с высоко поднятой головой, важно прошествовал в зал. И хотя вид он сохранял уверенный и решительный, в глубине души его таилось чувство растерянности и беспомощности.

Вирасурия занял председательское место за столом и внимательно осмотрел присутствующих. Они безгранично верили в него, — ведь еще ни разу не было так, чтобы он не нашел выхода из, казалось бы, самого безнадежного положения. Они надеялись, что и на этот раз он сумеет что-нибудь придумать. Впрочем, их заботил прежде всего вопрос о том, как события могут отразиться на них.

— Итак, каково ваше мнение об угрожающей нам забастовке? — нарушил молчание Вирасурия, прекрасно зная, что в его присутствии никто не посмеет заговорить первым.

— Сэр, возможно, они просто пошумят, а на серьезные действия так и не решатся. А после этого профсоюз неминуемо распадется, — предположил один из директоров.

Вирасурия мрачно взглянул на директора. «Пигмеи! Да разве хоть кто из них посмеет сказать что-нибудь такое, что может мне не понравиться! Готовы нести любую чушь, только бы мне угодить!» — с глухим раздражением подумал он. Уже давно все директора старались говорить только то, что было приятно генеральному директору, и всячески стремились завоевать его расположение. И надо сказать, что Вирасурии это нравилось. Однако сегодня их заискивание только злило его. Кроме того, Вирасурия опасался, что остальные директора постараются сделать его козлом отпущения, если произойдет худшее. Но он быстро взял себя в руки и с обычной своей твердостью и непререкаемостью сказал:

— Сейчас не время заниматься пустыми разговорами. Пользы от этого никакой не будет. На этот раз нам придется уступить рабочим.

— Простите, сэр, но я высказал свое предположение, хорошенько обдумав, как проходила предыдущая забастовка, — робко возразил все тот же директор. — Однажды они одержали победу, потому что во главе их стоял Джаявира. А сейчас-то его нет.

— И я имею в виду то же самое! — Вирасурия начал терять терпение. — Если бы Джаявира был жив, нам было бы легче с ними справиться. Но в том-то и дело, что теперь забастовщиками руководит не Джаявира, а, если можно так сказать, его призрак. У всякого живого человека можно было бы найти слабости. Можно было бы найти людей, завидующих ему или затаивших на него злобу. Но как справиться с бесплотным духом?

Вирасурия замолчал, и на две-три минуты в зале воцарилась гнетущая тишина.

— Нам остается одно, — вновь заговорил Вирасурия, — постараться в минимальной степени удовлетворить требования рабочих и не довести дело до забастовки. А потом, при удобном случае, мы еще с ними поквитаемся.

После этого представителей профсоюза пригласили в конференц-зал. Переговоры были бурными и напряженными. В конце концов Вирасурия принял все требования рабочих, кроме одного — об увеличении заработной платы. Однако руководители профсоюза во главе с Сирисеной твердо заявили, что этот вопрос является основным и неуступчивость администрации может сорвать переговоры. Вирасурии пришлось пойти на уступки. Однако он был согласен удовлетворить требование рабочих об увеличении зарплаты лишь наполовину. Руководители профсоюза посовещались и заявили о своем согласии. Хотя главное требование рабочих и было удовлетворено не полностью, они добились несомненного успеха. Ведь не так давно было невозможно и думать об организации профсоюза на этой фабрике.

Когда рабочим объявили о результатах переговоров, вся фабрика огласилась радостными криками: «Ура!», «Мы победили!», «Мы будем продолжать борьбу!», «Да здравствует Сирисена!», «Мы помним тебя, Джаявира!» Многие рабочие стали в круг и, положив друг другу руки на плечи, принялись распевать песни. Некоторые пустились в пляс.

Больше всех ликовал Сирисена. Ведь это его победа. И радость каждого рабочего — его радость. Но внешне он никак не проявлял своих чувств, только перебирал в памяти события последних дней. Когда его попытались затащить в круг поющих и танцующих рабочих, он только смущенно улыбнулся и отрицательно покачал головой.

С наступлением вечера все стали расходиться. Сирисена присоединился к группе рабочих, оживленно обсуждавших победу. Они пошли по узкой улочке, застроенной небольшими домиками с двускатными крышами. Остановившись напротив дома Сирисены, они поговорили еще немного. Потом рабочие двинулись дальше, и Сирисена остался один.

Жара, царившая днем, спала. Было тихо. Взошла луна; и ее свет набросил серебристое покрывало на городок. Время от времени по небу проплывало облако, и тогда казалось, будто большой темный зверь бесшумно крадется по земле.

После ужина Сирисена вышел во двор. Возбуждение еще не улеглось, но сейчас он думал не о недавних событиях, которые предопределили успех рабочих.

Сирисена медленно побрел в сторону фабрики. В лунном свете забор, ворота, крыши цехов — все приобрело причудливые, нереальные очертания. Сирисена подошел к воротам, провел рукой по железным прутьям, выкрашенным серой краской, и невольно поежился, — ворота были обильно покрыты холодной росой.

Хотя городок находился недалеко от Коломбо, до того как здесь построили фабрику, это было настоящее захолустье. Да еще и сейчас кое-где попадались заболоченные пустыри, однако все явственнее вырисовывались признаки активной деловой жизни: днем улицы были заполнены спешившими с занятым видом прохожими, то и дело проносились легковые автомашины и грузовики, бойко торговали многочисленные лавки.

Рядом с фабрикой лежал заброшенный участок земли. Когда-то здесь жил Джаявира. И он, и Сирисена были в числе первых рабочих, пришедших на фабрику. Дружба с Джаявирой помогла Сирисене многое понять, во многом разобраться. Но Джаявира погиб. И, глядя на покрытый буйно разросшимся кустарником клочок земли, где стояла развалюха, Сирисена вновь остро почувствовал, как много значил для него Джаявира. Сирисена закрыл глаза, и на какое-то мгновение ему показалось, что, как в прежние дни, друг ждет его; стоит сделать несколько шагов, и он увидит Джаявиру.

Шагая осторожно, чтобы не нарушить тишину, Сирисена сошел с дороги и направился к развалинам. Колючие кусты, стоявшие стеной, как немые стражи, охраняли царивший там покой. Раздвигая усыпанные острыми шипами ветви, Сирисена вышел к тому месту, где была когда-то дверь. В памяти Сирисены всплыл день похорон Джаявиры. Здесь собралось тогда двенадцать человек. Душу Сирисены кольнуло, — вот она человеческая память и признательность. На всей фабрике не было рабочего, которому бы Джаявира не помог словом или делом, а проводить его в последний путь пришла только небольшая группа друзей. Сирисена был одним из тех, кто опускал на веревках в могилу гроб из манговых досок, и он бросил первую горсть земли, с глухим стуком упавшую на крышку гроба. В тот день друзья обложили могилу дерном, но потом за ней долго никто не смотрел, и теперь на месте холмика зияла яма. «Какая горькая участь! — думал про себя Сирисена. — Погибнуть от руки человека, которому Джаявира в свое время сделал столько добра!» Низко опустив голову, стоял Сирисена над могилой друга, и сквозь туман времени все более отчетливо выплывали события, которые предопределили и судьбу самого Джаявиры, и достигнутый сегодня успех…

В тот день после обеденного перерыва Джаявира, как обычно, внимательно следил за работой своего станка. Мимо него прошел старший охранник фабрики. На его и без того угрюмом и мрачном лице лежала печать какой-то отрешенности и отчаяния.

— Эй, Саймон, что случилось? — окликнул его Джаявира.

Саймон остановился. Хотел было что-то сказать, но не нашел подходящих слов и, безнадежно взмахнув рукой, стал топтаться на месте, как будто не мог решить, идти ли ему дальше или остаться.

— Так в чем же дело, Саймон? — вновь спросил Джаявира. — Куда ты ходил?

— К начальству вызывали… — начал Саймон, но тотчас же умолк.

— Для чего?

Саймон продолжал мяться, по-видимому, про себя рассуждая о чем-то.

— Отругали тебя, что ли?

— Если бы только отругали. От ругани синяков на теле не бывает. Оштрафовали! В третий раз за этот месяц!

— А за что?

— Сказали, что я не поклонился генеральному директору, когда открывал дверцу машины. Бог свидетель — я все сделал как положено.

Саймон постоял еще немного и двинулся дальше. Часто, очень часто приходилось Джаявире слышать жалобы на произвол и притеснения администрации: «Автобус, на котором я ехал на работу, сломался, и я опоздал на десять минут. А у меня вычли зарплату за полдня», «Сегодня я опоздал на четверть часа. Штраф — заработок за два дня», «Сломался станок. Ремонт отнесли за мой счет», «Заявили, будто бы я плохо протер стекла окон, — штраф», «Сегодня ни с того ни сего уволили Джэмиса. А ведь у него пятеро детей…», «Пиясене сказали, чтобы с будущей недели он не приходил на фабрику».

«Что делать? Как защититься от несправедливостей, которые творятся на фабрике?» — не раз вопрошал себя Джаявира. И чем чаще он задавал себе этот вопрос, тем яснее и четче становился ответ — необходимо создать профсоюз. Вначале это была неопределенная, расплывчатая мысль, которая тут же исчезала, как мгновенно гаснет на лету искра. Но мысль эта появлялась снова и в конце концов окрепла и стала твердым убеждением.

Джаявира поделился своими соображениями с несколькими друзьями. Они согласились с ним. После этого Джаявира принялся убеждать других рабочих в необходимости организации профсоюза. Впрочем, особенно убеждать никого и не надо было — рабочие с готовностью соглашались с этим предложением. Вопрос заключался в другом — как осуществить его на деле. Слишком уж запуганы были все, кто работал на фабрике, только считанные единицы могли найти в себе достаточно смелости, чтобы открыто выступить против администрации. Джаявира несколько раз тайком собирался с теми, кто активно поддерживал идею организации профсоюза, но никаких практических мер выработать они не смогли. Тогда Джаявира предложил свой план.

Генеральный директор фабрики Вирасурия каждый год проводил отпуск в Нувараэлии. И, тщательно обдумав все, Джаявира решил, что это самый благоприятный момент для того, чтобы предпринять практическую попытку создать профсоюз. В отсутствие Вирасурии ни один из директоров не осмелится прибегнуть к решительным действиям, и таким образом рабочие выиграют хотя бы несколько дней. Кроме того, Джаявира предполагал, что, пока Вирасурии не будет на фабрике, он сможет убедить вступить в профсоюз тех рабочих, которые испытывают непреодолимый страх перед правлением.

И вот на следующий день после отъезда Вирасурии Джаявира, Сирисена и еще несколько человек расклеили листовку, в которой сообщалось об организационном собрании профсоюза. Прежде чем заместитель Вирасурии распорядился соскрести со стен листовки, большинство рабочих успело прочесть их, а те, кто не успел этого сделать, узнали о том, что говорилось в них, от своих товарищей. Заместитель Вирасурии тут же позвонил своему шефу в Нувараэлию. Вирасурия как следует отчитал своего заместителя, но прервать отпуск и вернуться на фабрику отказался, — пусть рабочие и мелкие служащие не думают, что он испугался. На организационном собрании председателем профсоюза был избран Джаявира, секретарем — Сирисена. Саймон был выбран в комитет. Джаявира и Сирисена тут же съездили в Коломбо и договорились с руководителями одного профсоюзного объединения, чтобы они признали их профсоюз как свое отделение.

Вернувшись из Нувараэлии, Вирасурия первым делом распорядился вызвать к себе в кабинет всех директоров и старших служащих.

— Хорошеньких дел наворотили вы тут без меня! — обратился он к собравшимся, вкладывая в свои слова весь сарказм, на который был способен. — Распустили этот сброд!

Презрительно скривив губы, Вирасурия обвел взглядом сидевших перед ним людей, — никто даже не посмел взглянуть на генерального директора и тем более сказать что-нибудь. «Ну, уж если эти от страха онемели, то с прочей мелюзгой я запросто расправлюсь!» — с самодовольной усмешкой сказал про себя Вирасурия.

— Чтобы завтра в десять часов утра все рабочие и служащие собрались в столовой! — отдал он распоряжение своему заместителю. — Я им прочищу мозги!

Как только на фабрике объявили о предстоящем выступлении Вирасурии, члены профсоюзного комитета принялись уговаривать рабочих и служащих бойкотировать собрание. «Попомните, — говорили они, — Вирасурия хочет одного — развалить наш профсоюз. И собрание он созывает неспроста. А если мы не пойдем на него, то ясно покажем, что готовы постоять за себя». Фабрика походила на потревоженный улей. Сотрудники правления носились из цеха в цех, уговаривая всех обязательно присутствовать на собрании. Активисты профсоюза стремились не допустить этого.

С большим трудом администрации удалось затащить на собрание человек восемнадцать — двадцать. Направляясь в столовую, Вирасурия предполагал, что он просто наорет на рабочих, пригрозит им, после чего не составит особого труда прижать профсоюз к ногтю. Однако, когда он увидел пустой зал, в котором сидела только жалкая кучка людей, ему показалось, что земля уходит у него из-под ног. И тут Вирасурия произнес речь, которой никто от него не ожидал. Да и он сам удивился бы, если бы кто-нибудь раньше ему сказал, что он будет выступать так перед рабочими и мелкими служащими.

— Господа! — начал он. — По фабрике распространился слух, будто бы я против создания на этом предприятии профсоюзной организации. Я сразу же хочу заявить вам, что это совершенно беспочвенная ложь. (Аплодисменты.) Право на создание профсоюза — одно из неотъемлемых демократических прав. А мы твердые сторонники демократии. Для нас нет ничего более священного, чем демократия, и наш долг — защищать и оберегать ее. (Аплодисменты.)

Я ни в коей мере не против того, чтобы на нашей фабрике был профсоюз. Однако тот профсоюз, который создан у нас, не сможет обеспечить ни прав рабочих и служащих, ни успешной работы фабрики. Поэтому я против него. Нам нужно создать новый профсоюз на таких принципах, которые бы обеспечивали соблюдение ваших интересов в наиболее полной мере.

Вирасурия говорил очень спокойно, вкрадчиво. Не повышал голоса, не размахивал руками. С лица его не сходила улыбка.

— И я предлагаю, — продолжал Вирасурия, — назначить сейчас организационный комитет, который и приступит к созданию нового профсоюза на нашей фабрике. Это будет профсоюз, который защитит и интересы всех, кто работает здесь, и облегчит работу администрации.

После этого был назначен профсоюзный комитет из верных людей, готовых выполнить любое распоряжение генерального директора.

Совершенно неожиданно новый профсоюз, созданный с благословения администрации, стал расти и набирать силу. Путем разного рода мелких подачек и более щедрых посулов в новый профсоюз удалось привлечь значительное число членов. И тогда Джаявира предложил потребовать у совета директоров распустить новый соглашательский профсоюз, а в случае отказа провести забастовку. Он считал, что только так можно сохранить профсоюз, организованный самими рабочими и служащими.

— Нам предстоит вести борьбу не на жизнь, а на смерть, — говорил на заседании профсоюзного комитета Сирисена. — Мы хотим жить не как рабы, а как люди. Мы должны трудиться и за свой труд получать справедливую зарплату. У нас есть человеческое достоинство, и мы никому не позволим топтать его. И, начиная забастовку, необходимо твердо помнить, что мы хотим только жить по-человечески, и ради этой цели нужно отдать все силы.

Предложение Джаявиры было поддержано всеми присутствующими. Было решено не только призвать членов профсоюза, во главе которого стоял Джаявира, прекратить работу, но и установить пикеты, чтобы не допустить к станкам других рабочих.

Когда началась забастовка, администрация вызвала полицию, и несколько рабочих и служащих под охраной полицейских и под свист и улюлюканье рабочих прошли на свои места. Вначале забастовка проходила успешно. Но постепенно среди бастующих начались колебания. Многие со страхом думали о том, что скоро кончатся их жалкие сбережения и их близким придется голодать. Многие стали опасаться потерять работу. И вскоре можно было видеть, как некоторые рабочие, только что осыпа́вшие бранью штрейкбрехеров, опустив голову и стараясь не встречаться взглядом со своими товарищами, воровато проскальзывали в ворота фабрики, охраняемые дюжими полицейскими.

В течение нескольких дней к бастующим присоединилась еще горстка рабочих и служащих, но за это же время гораздо большее число людей решило вернуться на работу. Потом положение стабилизировалось — никто больше не примкнул к забастовщикам, но и никто не вернулся на работу. Бастовать продолжало большинство рабочих и служащих, и поэтому несмотря на то, что некоторые трудились на своих местах, фабрика практически не работала. Бастующие предложили администрации провести переговоры. Администрация ответила, что переговоры могут начаться только после прекращения забастовки. Забастовочный комитет на это не пошел. Положение бастующих было тяжелым, — они жили только на вспомоществование сочувствующих. Но, с другой стороны, каждый день забастовки приносил убытки и хозяевам.

Тогда Вирасурия заявил, что по всем вопросам он будет вести переговоры только с представителями нового профсоюза. Забастовочный комитет потребовал, чтобы переговоры велись с его представителями, но это требование осталось без ответа. Представителям нового профсоюза Вирасурия пообещал, что администрация не будет применять к бастующим никаких репрессий, если они на следующий день выйдут на работу. Им только не будет выплачена зарплата за те дни, когда они бастовали. Своим обещанием Вирасурии удалось внести раскол в ряды бастующих. Многие решили выйти на работу. Даже Саймон считал, что бастовать дольше не имеет смысла.

— В любом случае Вирасурия должен вести переговоры с нами, — доказывал Джаявира. — Мы организовали забастовку и вели борьбу. Сейчас Вирасурия ясно показал, что ему нужно только одно — ослабить наш профсоюз. Если забастовка прекратится, то это будет конец нашего профсоюза.

— Для тебя профсоюз важнее, чем живые люди, — твердил Саймон. — Пусть все потеряют работу, только бы остался профсоюз! Вот как ты рассуждаешь!

— Ты не прав, товарищ! — возражал Джаявира. — Пойми, что если наш профсоюз распадется, для нас настанут тяжелые времена. Все уступки, на которые Вирасурия идет сегодня, он завтра же заберет обратно. И никто ему не помешает этого сделать, — ведь на фабрике останется только профсоюз, которым руководят его прихлебатели. Более того, администрация сможет тогда прижать нас еще сильнее, чем раньше.

Положение на фабрике было крайне напряженным. Дело доходило до потасовок между забастовщиками и теми, кто намерен был выйти на работу.

В тот день Джаявира вернулся домой далеко за полночь. Весь день и вечер он собирал рабочих небольшими группами и убеждал их продолжать забастовку, не отступать от своих требований. Он говорил страстно, убедительно, и многие из малодушных решили продолжать борьбу. Но много было и отступников. Настал такой момент, когда все висело на волоске. Не раз на протяжении дня Джаявиру охватывали сомнения в успехе начатого дела, но каждый раз он прогонял прочь мрачные мысли и убеждал, убеждал, убеждал…

Когда Джаявира открыл дверь своего домика, на какое-то мгновение его охватил непонятный страх, — он побоялся войти в темную комнату. «Чушь какая-то», — подумал он и направился к столу, на котором, как он помнил, лежал коробок спичек. Он протянул руку, но найти коробок спичек так и не успел… Сзади раздался шорох, и прежде чем Джаявира обернулся, что-то острое кольнуло его под левую лопатку, и все тело пронзила жгучая боль. Он попытался крикнуть, но из его горла вырвался только слабый хрип…

«Завтра же надо поднять вопрос о том, чтобы поставить памятник на могиле Джаявиры, — решил Сирисена. — Каждый даст немного денег из той прибавки, которой мы добились у хозяев». И уже повернувшись, чтобы идти, подумал: «Не каждая смерть и не каждое поражение означают конец. В справедливой борьбе из каждой смерти рождается новая жизнь, из каждого поражения — новая победа!»

Перевод с сингальского А. Бельковича.

Доминик Джива ЭТИ И ТЕ Рассказ

Есть, пожалуй, одна-единственная черта, роднящая поэтов и богачей: и те и другие явно склонны к преувеличениям. Вот потому-то господин Сундарам Пиллей и господин Арумухам Пиллей, между которыми недавно произошла небольшая ссора, из-за общей страсти к преувеличениям называют себя теперь не иначе как заклятыми врагами. Оба они люди влиятельные, занимают высокое положение, и это положение не позволяет им ничего преуменьшать.

Генеральный директор и главный компаньон фирмы «Сундарам и К°», господин Сундарам Пиллей — владелец новенького «студебеккера»; управляет этой чудесной машиной его личный шофер Манийам. Каждый день, за исключением, разумеется, выходных и праздников, сверкающий свежей краской и никелем «студебеккер» проносится по городу. По пути роскошный лимузин неминуемо встречается с таким же новеньким сверкающим «плимутом» господина Арумухама Пиллея — владельца крупной компании «Арумухам и сыновья». За рулем «плимута» восседает преисполненный гордости шофер Кандейа.

Их хозяева, обычно столь невозмутимые и величественные, становятся сами на себя не похожи, стоит им хоть издали завидеть друг друга. Кажется, еще немного, и они нападут друг на друга. А «плимут» и «студебеккер», уподобляясь своим владельцам, так яростно рычат, что прохожие шарахаются от них, как от лютых зверей.

Оба Пиллея не чужды и возвышенных чувств. У каждого из них свои сокровенные мечты, которые они нежно лелеют в самой глубине сердца. Мечты эти нельзя назвать великими. Но они настойчиво бередят души обоих Пиллеев, грозя перерасти в настоящую страсть. Господин Сундарам спит и видит себя владельцем «кадиллака». Зачем ему такая роскошь? Да все затем же — чтобы утереть нос этому несносному Арумухаму. Эта мечта гнетет его с той же силой, с какой порыв ветра пригибает к земле слабую тростинку.

И не знает он, какие мысли в то же время бродят в голове его заклятого врага, господина Арумухама Пиллея.

«В делах у меня сейчас застой, — размышляет Арумухам. — Хоть бы опять война началась, что ли! Уж я бы не упустил своей удачи, денежки так и потекли бы в мой карман. Люди говорили бы обо мне не иначе, как: «Этот миллионер Арумухам…» А сейчас что? Называют меня спекулянтом и делягой. Ну и пусть! От их насмешек мне ни жарко, ни холодно. Зато, случись война да пойди мне навстречу американцы, я, пожалуй, смог бы заиметь даже собственный «роллс-ройс». Посмотрел бы я тогда на рожу этого Сундарама».

Вот какие мечты одолевают деловых людей в те редкие минуты, когда они дают волю своей фантазии.

Но мечты мечтами, а время катится неотвратимо; один за другим облетают листки с календаря, и все остается по-прежнему. Машины продолжают яростно рычать друг на друга, обдавая прохожих перегаром бензина, купленного на деньги их владельцев.

А как же шоферы Манийам и Кандейа?

Подобно тому, как щенки из одного помета, но выросшие во дворах разных хозяев, не упустят случая хорошенько облаять друг дружку, так и эти парни полны взаимной злобы и ненависти. Что ж, такова жизнь…

Но время, как мы уже говорили, катится быстро, и вот приблизилась пора очередных муниципальных выборов. Оба бизнесмена, герои нашего рассказа, вдруг ощутили в себе сходные побуждения. Их личные желания отступили под мощным натиском новых стремлений. С таким напором хлещет вода, прорвавшая плотину, льются предвыборные речи министров. Главным было желание служить народным массам, возглавить их на тяжком жизненном пути, указать им верное направление. Уж кто-кто, а они-то знали, какой дорогой следует шествовать к всеобщему благоденствию.

Ни тот, ни другой не выказывали открытого предпочтения какой-либо партии, социальному идеалу или политическому убеждению. Но служение народу стало для них такой же потребностью, как потребность дышать.

А политические принципы? Да при чем тут они? Какова им цена за фунт? В какой лавке они продаются? Вот если убеждения и патриотизм подкреплены капитальцем, тогда и можно говорить о настоящей политике. Оба Пиллея, слава богу, не какие-нибудь пролетарии, чтобы забивать себе голову пустыми идеями.

Они люди деловые, торговцы, любую политику взвешивают на точных денежных весах. Вот почему они и действовали, сообразуясь с новыми обстоятельствами.

Один из них поддерживал отставного министра, другой выступал за партию того министра, который сел на его место.

Началась предвыборная кампания. «Плимут» и «студебеккер» носились по улицам как одержимые. У Кандейи и Манийама даже не было времени поесть, так усердно служили их хозяева народу.

Самый решающий день накануне выборов выдался таким жарким, что начал плавиться асфальт — то ли от палящих лучей солнца, то ли от накала предвыборных страстей.

На главной улице города повстречались Кандейа и Манийам, слуги заклятых врагов, а потому и сами враги.

— Эй, ты! Что это там твой хозяин несет о моем на митингах? Разве так себя ведут порядочные люди! — увидев Кандейю, завопил во все горло Манийам. Лицо его было перекошено от ненависти.

Но и Кандейа не дал в обиду своего господина.

— Отстань, болван! Да, нечего сказать, очень порядочный человек твой хозяин! На митинге, что был у храма богини Амман[193], такую околесицу нес, что просто стыдно за него.

Да, да, таков уж этот мир. Преданность слуг своим господам была столь велика, что они позабыли пословицу: «Умеющий себя сдерживать овладеет всем миром». Впрочем, если бы оскорбляли их самих, они бы, пожалуй, и сдержались. Но поскольку речь шла о чести их господ, то ни один не в силах был совладать со своей яростью.

Слово за слово, и вот уже в качестве аргументов Манийам пустил в ход зуботычины и пинки. В глазах Кандейи засверкали молнии. Сцепившись, шофера покатились по дороге.

Зеваки сперва полюбовались бесплатным представлением, потом разняли драчунов. Оба задыхались, как бычки, волочившие тяжелые повозки. У одного хлестала кровь из разбитого носа, у другого — сочилась из уха.

Оба не замедлили пожаловаться своим «боссам». И оба, как припев, повторяли: «Уж в другой-то раз он от меня не уйдет…»

Между «плимутом» и «студебеккером» — вражда.

И между Кандейей и Манийамом — вражда.

И между Арумухамом и Сундарамом — вражда.

А тут как раз подвели итоги голосования. Увы! Не прошел ни один из двоих соперников. Победил третий — Картихесар Мастар.

Искушенный читатель знает: рассказ ценен неожиданным поворотом сюжета. Но сама действительность готовит нам время от времени сюрпризы куда более неожиданные, чем любой придуманный рассказ.

Столь же неожиданный поворот поджидал и обоих Пиллеев. В один прекрасный день и тот и другой были ошеломлены новостью: в город приезжает с официальным визитом новый премьер-министр. Ну как не воспользоваться такой благоприятной возможностью, не заручиться благосклонностью столь высокого лица?

Для организации пышного приема новому премьеру собрались все видные люди города. В числе их, само собой, были и наши «друзья народа» — господа Сундарам Пиллей и Арумухам Пиллей.

«Выполним свой долг! Будем трудиться что есть сил!» — под общие рукоплескания восклицали оба на собрании влиятельных горожан. И вот господин Сундарам избран председателем организационного комитета, а господин Арумухам — секретарем. Поверьте, не так-то просто заполучить такие должности, ведь каждому ясно, что это верный шанс завоевать расположение нового премьер-министра. Требовались, однако, люди богатые, которые в случае надобности могли бы и раскошелиться.

Едва заклятые враги поняли, что отныне их объединяют общие великие задачи, как словно по мановению волшебной палочки растаяла их застарелая вражда. Один взглянул на другого сияющими глазами, и тот ответил ему лучезарной улыбкой. Они, счастливые, протянули друг другу руки и даже обнялись. Так встречаются закадычные друзья после долгой разлуки. Вышли они величественной походкой, дружески соединив руки.

А потом…

— Мистер Арумухам Пиллей! Мне надо вам кое-что сказать. Только не принимайте мои слова слишком близко к сердцу. Ваш водитель нес обо мне всякую чепуху! Нельзя этого спускать, — не без некоторого смущения начал председатель новоиспеченного комитета.

— И я тоже хотел вам сказать… — в лад ему проговорил секретарь. — Говорят, ваш водитель позорил меня на торговой улице. Не кажется ли вам, что пора унять этих псов!

На другой день Сундарам Пиллей уволил Манийама. И Арумухам Пиллей выставил за дверь Кандейю.

Бедняги-шофера никак не могли уразуметь, в чем причина их неожиданной отставки. Им только и оставалось, что в растерянности пожимать плечами да скрести затылки.

Не так-то просто в наше время найти работу. Ведь даже дипломированные специалисты и выпускники колледжей частенько слоняются без дела, что же тут говорить о простых работягах. Хотели было шофера попросить прощения у своих бывших хозяев, повиниться перед ними, но, сколько ни торчали у ворот особняков, никак не могли их перехватить — так были заняты делами и председатель, и секретарь.

Наконец наступил великий день! На встречу почетного гостя собралось множество народу. В толпе зевак опять столкнулись Кандейа и Манийам. Они обменялись злобными взглядами, сами собой стиснулись кулаки. Отвергнутые слуги своих господ все еще были полны взаимной ненависти.

После официальной части приема назначен был банкет, — разумеется, только для избранных. И тут шофера узнали, что оба их бывших хозяина будут сейчас сидеть за общим столом. Терпеливо дожидались они окончания банкета. Чувство оскорбленного достоинства и незаслуженного унижения превратило этих парней в некое подобие огнедышащих вулканов. И вот эти два вулкана вдруг увидели выходящих из дверей банкетного зала своих бывших хозяев. Оба были в изрядном подпитии и весьма любезно поддерживали друг друга. И куда только подевалась их былая вражда? В этих восточных людях сейчас бродило западное вино.

Оба господина, не переставая изливать друг на друга потоки дружелюбия, на виду у всех уселись в один автомобиль. И это был «роллс-ройс»!

Вздохнув, Манийам взглянул на Кандейю — впервые без злобы, и Кандейа слабо улыбнулся в ответ Манийаму. Глаза их увлажнились, и эти собратья по несчастью впервые разговорились. Речи их напоминали тот давно известный язык, который поэты называют языком дружбы. Эти двое перестали быть врагами. Как и те двое.

Вот только между собой хозяева и слуги так и не поладили. Эти — это эти, а те — это те…

Перевод с тамильского А. Ибрагимова.

К. Дэниел ЧЕЙ РИС ТЫ ЕЛ…[194] Рассказ

Было еще довольно рано, но солнце пекло невыносимо. Сгибаясь под тяжестью корзин, обливаясь потом, по улице шли рыбаки. Они выкрикивали лозунги. Им вторили тоненькие детские голоса. Шествие возглавлял Дэвид.

Впереди показался большой двухэтажный дом. Над толпой взметнулись кулаки.

Ветерок слегка колыхал пестрые занавески на окнах. Все, кроме Дэвида, смотрели на верхнюю веранду: там стоял Сельвандам Пиллей — широкоплечий и тучный.

Проходя мимо, люди смело скрещивали свои взгляды со взглядом Сельвандама.

И вдруг Дэвид услыхал:

— Голодранец.

По хриплому голосу он сразу узнал Пиллея. Юноша поднял глаза. Рядом с Сельвандамом Пиллеем, который попыхивал «черчиллевской» сигарой, стояла Мэри — она поправляла растрепанные волосы.

Синие глаза девушки смотрели на Дэвида с презрением; послышался насмешливый хохот.

— Неблагодарные скоты! Они еще недовольны своей жизнью! — Мэри помахала рукой Дэвиду. — Бай-бай![195]

Дэвид, не останавливаясь, шел вперед.

Высокий мужчина и девушка стояли на террасе, провожая глазами рыбаков. И только после того, как они скрылись из виду, Пиллей вошел в комнату, сдернул со стены винтовку и любовно погладил ее ствол. Мэри осталась одна…

Анейкоттей — небольшая деревушка, потонувшая в зелени, настоящий весенний сад. Она приютилась в окрестностях Джафны, между таможней и Слоновьей гаванью.

Сельвандам — самый богатый и влиятельный из двух сотен ее жителей. В свое время он окончил шесть классов английской школы и первый из всех поступил на государственную службу: прежде на образование смотрели не так строго, как сейчас. Слово его было законом; никто ему не возражал.

Сельвандам Пиллей прибрал к рукам всю деревню. Ни одно дело — будь то ссуда под проценты или покупка земли — не совершалось без его ведома. И многие в простоте душевной верили, что такая власть принадлежит ему по праву.

В тридцать пять лет Сельвандаму пришлось уйти со службы. Он получил большое наследство, собранное многими поколениями предков. С помощью богатства, а также благодаря знатности своего рода он остался маленьким царьком.

Пиллей основал несколько кустарных мастерских; для работы на них он отобрал самых дюжих мужчин.

В этих краях, где живут простые рыбаки, некому даже было позавидовать его могуществу — так высоко он стоял. И некому было спросить: почему плоды труда стольких людей достаются одному.

«В обществе немых и заика — председатель», — гласит поговорка. Какое может быть сравнение между истощенными от голода деревенскими девушками, которые давно забыли, что такое веселье, и единственной дочерью Сельвандама Пиллея — его любимицей Мэри! Среди них она кажется красавицей. А ведь у нее впалые щеки, прямые и жесткие волосы, удлиненный нос. Единственное ее украшение — синие, как небо, глаза. Жертвой этих глаз, способных изъясняться на всех языках мира, и пал Дэвид.

Разделенные пробором волнистые волосы, орлиный нос, лоб в мелких морщинах, усики, большие глаза, осененные изогнутыми, точно крис[196], ресницами, — таков облик Дэвида, дальнего родственника Сельвандама Пиллея.

Семья Дэвида сводит концы с концами только благодаря подачкам Пиллея.

Юноша проучился в английской школе до восьмого класса. На этом ему пришлось закончить свое образование: надо было подумать о сестрах. Дэвид искал работу, но тщетно.

Его родители всячески заискивали перед богатым покровителем в надежде, что тот даст их дочерям приданое…

О, ночи с их блаженными снами! Бесконечная вереница счастливых мыслей! Жаркий пыл юности.

Дэвид жил в доме Сельвандама Пиллея. Они с Мэри были почти неразлучны. Их все сильней и сильней влекло друг к другу. Взгляд жадно искал взгляд. И вот уже они плыли по глубокой реке, чье имя Любовь.

Можно ли поручиться, что лед не растает в руке? Молодость — это воск, питающий пламя любви. Разве Дэвид и Мэри — исключение из общего правила?!

Их тайну знала вся деревня. Один Сельвандам ничего не подозревал.

— А что будет, если твой отец проведает, Мэри?..

— Ну и пусть.

— Тогда пропала моя голова.

— Сперва моя.

— Все говорят о нас.

— Какое нам дело до всякого сброда?

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

— Мэри не нужен мир. Ей нужен только Дэвид. Он для нее все!

— И так будет всегда?

— Всегда, Дэвид. Мэри — крокодил: она не отдаст своей добычи.

Дэвид свято верил обещанию, данному в преддверии счастья. Он был горд любовью девушки и считал себя счастливейшим из смертных.

С нового года Сельвандама Пиллея стали называть «господин староста».

Жители деревни очень обрадовались, когда узнали, что делами будет заправлять «свой человек», тамил. В храме совершилось приношение риса: были накормлены нищие. «Сельвандам Пиллей — богач; на свои деньги он может сделать много добра», — рассуждали сельчане.

Шесть дней в неделю анейкоттейцы ловят рыбу, седьмой день посвящают молитвам. Этот старинный порядок разнообразится только религиозными праздниками; рыбаки разыгрывают пьесы на мифологические сюжеты: все они очень любят искусство.

Правление Сельвандама Пиллея принесло этим простым, по-детски доверчивым людям беду, о которой они и думать не думали.

На берегу моря, овеваемый ветрами, стоит дом — приют для странников. Возле объявления, висящего на стене, собралась толпа рыбаков. Они только что вернулись с моря и стояли мокрые, продрогшие. Кто-то читал:

Последние слова прозвучали с особым ударением.

Воцарилась тишина, нарушавшаяся лишь плеском волн. Все растерянно переглядывались. Соломон обычно вылавливал по четыре корзины. Он подсчитал вслух:

— Сорок садамов!

Суровые лица рыбаков освещали лучи восходящего солнца.

— Неужели среди нас нет ни одного мужчины? — загремел Соломон. Его сросшиеся у переносицы брови гневно подрагивали.

К толпе приближался Дэвид.

— Спросим родственника Сельвандама Пиллея, что все это значит, — предложила какая-то женщина.

Рыбаки окружили юношу, засыпали вопросами. Дряхлый Гаспар дружелюбно похлопал его по спине.

Вечерний сумрак медленно таял: всходила луна. До полнолуния оставался всего один день. В небесах — растущий, в душе Дэвида — убывающий месяц.

Юноша сидел на холме, ожидая Мэри. Он никак не мог забыть утренней сцены: взволнованные рыбаки, толпящиеся вокруг объявления!

Ветер то дул, то стихал. И в душе Дэвида бурные порывы отчаянья сменялись затишьем.

Как быть? Его святой долг — помочь этим изможденным, похожим на скелеты людям. Но тогда придется отказаться от Мэри, от ее синих глаз, от сияющей улыбки.

Наконец выбор сделан.

Захрустел песок.

— Мэри!

Девушка опустилась рядом с ним.

— Могу я задать тебе вопрос?

— Конечно.

— Ты правда никогда меня не забудешь?

— Опять двадцать пять. Сколько раз можно говорить одно и то же! Мэри — крокодил, добычи не отдаст.

— Твой отец поступает дурно.

— Он что-нибудь узнал?

— Я не о том. Он ввел новый налог на бедняков.

— Какое тебе дело до этого?

— Мэри, они бедняки, и я бедняк.

— Ты бедняк? Не шути. Ты ведь родственник Сельвандама Пиллея. — Мэри обвила его шею рукой, ласково потрепала по щеке.

Дэвид молча смотрел на небо, где неподвижно застыли белые, точно хлопковые, облака.

Наконец взволнованно заговорил:

— Твой отец поступает неправильно!.. Сорок садамов в день на одного человека… Мэри, я не могу оставаться с тобой. Я должен уйти к тем, кто нищ и гол…

— Дэвид, — раздраженно перебила его девушка, — неужели ты хочешь загубить свое будущее ради дикарей? К чему этот красивый жест!

— Мне не нужен сад, который растет на чужих костях. Я живу не в лесу, а среди людей. Я твердо решил…

— Успокойся, Дэвид. Человек прежде всего думает о своей выгоде. Кто тратит две рупии, чтобы заработать одну?! Я уже не говорю о том, что не пристало забывать о благодарности ради каких-то жалких голодранцев… Чей рис ты ел… — Мэри говорила часто-часто, едва не захлебываясь.

— Мэри! — резко оборвал Дэвид. — Да, я ел твой рис и моя семья ела рис твоего отца. Но чей рис из рода в род ест твоя семья? Она ест рис, выращенный руками тех, кого ты называешь «дикарями». И я дикарь… А теперь… теперь я посоветую тебе: устрой состязание между теми, кто хочет взять тебя в жены. Как это делали в старину. И я тоже приду, приду хотя бы потому, что ел твой рис…

Не дожидаясь ответа, Дэвид заспешил прочь.

Мэри дрожала, как подстреленная птица. Из ближнего леса донесся вой шакала.

— Дэвид!

Ветер подхватил крик девушки. Ответа не было.

Мэри откинулась на спину. В небе она не увидела ни луны, ни хлопковых облаков, только тучи, тучи, тучи…

Возглавляемая Дэвидом демонстрация давно скрылась вдали. Нещадно палило солнце.

Мэри стояла на террасе, обдумывая слова Дэвида:

«Устрой состязание между теми, кто хочет взять тебя в жены… И я приду… Твоя семья ест рис, выращенный дикарями…»

Наконец Мэри вошла в комнату. Со стены ее приветствовала фотография — типичный образчик «культуры», распространяемой Голливудом.

Перевод с тамильского А. Ибрагимова.

Велаваттэ Араччигэ Абрахам Сильва КОШАЧИЙ ГЛАЗ Рассказ

Джемиса прозвали в деревне «Малышом» не потому, что он ростом не вышел, а за то, что был, несмотря на свои двенадцать, все еще младенчески прост и наивен и не знал ни грамоты, ни ремесла. Единственное, что он умел, — это набрать цветов для какой-нибудь церемонии. Вероятно, именно по этой причине, по полной беспомощности Джемиса в обычных делах, его и нанял Ромела, который промышлял нелегальной добычей драгоценных камней.

Этот Ромела был отпетым негодяем, и на его счету было много темных дел. В деревне он появлялся лишь изредка, всегда щегольски одетый, в золотых и серебряных украшениях, в шелковом саронге[198], такой же рубахе и даже с носовым платком из шелка. Крестьяне, завидев его, говорили: «Снова разбогател Ромела, снова кого-то ограбил». Но каждый раз богатство Ромелы оказывалось недолговечным, его хватало самое большее на два месяца. Золото, серебро и шелка он проигрывал в карты. И снова пропадал неведомо куда.

На этот раз, тайком от всех, Ромела ушел вместе с Малышом в государственный заповедник. У Ромелы был приятель по имени Ранбанда, который хорошо знал место, где можно найти драгоценные камни в горах. Добытчикам нужен был помощник. Они не хотели ни с кем делиться своими секретами. Простак Малыш подходил им как нельзя лучше, вот Ромела и взял его с собой; рис приготовить да за хижиной присмотреть Джемис сумеет, а в их делах все равно ничего не поймет.

Хижину построили в узкой, прохладной лощине, скрытой от посторонних взглядов молочной пеленой поднимавшихся к солнцу испарений. Стенки хижины были выложены из мха, кровлей служила широколистная трава. Свет в жилище падал через узкий проход и сквозь дыру в крыше над очагом, в дальнем углу, где были свалены горшки и тарелки. У входа стояли две раскладушки.

Утро было прохладное и дождливое, и Малыш поддерживал огонь в очаге. На нем был порванный пиджак без пуговиц и саронг. Подоткнув край юбки за пояс, он нарезал перец. До возвращения хозяев нужно было еще очистить кокос, приготовить кари[199]. Он знал, что Ромела и его приятель Ранбанда, которого Ромела называл Бандайа, «моют камни», но не понимал, что это значит. «Дали работу, и на том спасибо, — думал Джемис, — остальное — не моя забота». Время от времени он выходил из хижины, собирал пиявок вокруг жилища и тут же их сжигал.

Мучительно долго тянется время в джунглях, где за день не с кем перемолвиться словом, вокруг бродят только слоны и леопарды. Поскорее бы выбраться из этой холодной долины. В этих мыслях Джемис снял последний горшок с огня, когда услышал голоса возвращавшихся с работы Ромелы и Ранбанды. Они вынырнули из тумана, мокрые от дождя и усталые, и остановились у входа в хижину, оба в самодельных шляпах из коры молодого бамбука, одинаковых грубошерстных рубашках и портах. Руки и ноги у них были перепачканы песком и глиной.

— Джемис! Давай сюда лимон, у нас полно пиявок на ногах, — с порога закричал Ромела.

Джемис уже был наготове. Разрезав лимон пополам, он отдал его вместе с ведерком горячей воды Ромеле.

Облитые лимонным соком пиявки отвалились. Добытчики умылись и сели к очагу. Обедали они обычно плотно. После работы на свежем воздухе они так жадно накинулись на еду, что почти ничего не оставили Малышу.

— Что все это значит, Бандайа? Прошло уже две недели, наши припасы кончаются. А мы мерзнем да пиявок кормим, только попусту время теряем, — сказал Ромела. Он сел на раскладушку, отбросил упавшую на лоб прядь и зажег сигару. Было ему лет тридцать. Хотя он и был худ, в каждом его движении чувствовались сила и резкость. Воспаленные глаза и жесткая, редкая щетина на щеках и подбородке придавали его лицу зловещее выражение.

Ранбанда был старше его и еще крепче, мускулистее. Заплетенные в косичку волосы, ровная и опрятная борода придавали ему вполне приличный вид. Только вот в маленьких, глубоко посаженных глазах вспыхивали иногда неприятные огоньки.

— Обязательно найдем здесь что-нибудь, я уверен, — помолчав, отозвался Ранбанда.

— По мне, так лучше играть в карты, чем пускать деньги на такое пустое дело, — проговорил Ромела.

— Выдумал тоже, на картах не разбогатеешь. А вот найдем кошачий глаз или сапфир — и порядок.

— А если не найдем?

— Погоди немного. Ведь только сегодня напали на подходящее место. У меня нюх на такие вещи. Главное, чтобы никто не забрел сюда, пока мы работаем, — сказал Ранбанда.

— Толку-то что… — проворчал Ромела.

— Здесь уже искали, лет тридцать назад, — продолжал Ранбанда, — а мы пока только старую яму разгребли. Мне рассказывал один старик, они не могли копать дольше семи дней подряд и приходили сюда трижды, но так и не нашли жилы. А она здесь, куда ей деться.

— Мы уже четырнадцать дней роем, — не унимался Ромела.

— Добро под рукой, так бери его, а худо и само придет, не кличь его, — напомнил Ранбанда старую истину.

Ромела немного помолчал и обратился к Малышу:

— Джемис, на сколько нам еды хватит?

— До послезавтра хватит, только чаю да сахару почти что не осталось.

Ромела перевел взгляд на Ранбанду, который жевал бетель.

— Послушай, Бандайа, давай-ка завтра возьмем парня с собой на промывку и снимемся отсюда.

— Ты спятил! — разозлился Ранбанда. — Забыл о нашем договоре? Хочешь, чтобы все узнали?

— Было бы что скрывать. Тоже мне, богатый клад, — в сердцах закричал Ромела, но тут же успокоился и добавил: — Малыш не смыслит в этом ровно ничего. Давай возьмем его, это ускорит работу.

— Нет, ни за что. Сами управимся, — решительно сказал Ранбанда.

— Эх, выпить бы сейчас, да нечего, — вздохнул Ромела, натягивая на себя одеяло.

— Опять за свое, — вспылил Ранбанда, — ты же знаешь, что я пью больше тебя. Но здесь бутылку арака мы откроем только в последний день. Запомни, вино пить — добра не добыть, — закончил Ранбанда. Он вытащил бетель изо рта и тоже растянулся на кровати.

Следующее утро выдалось на редкость ясным. Дождь перестал. Однако Ромела и Ранбанда оделись, как обычно, в бамбуковые шляпы и рубашки и отправились к реке со всем своим снаряжением: решетом, корзиной для земли, ломиком и заступом. Штольня, в которой они работали, находилась на расстоянии полумили от хижины, у подножья горы. Среди густых зарослей травы и кустарника найти ее было очень трудно. Добытчики шли по едва заметной тропинке, раздвигая кусты руками.

Вход в штольню, высотой примерно в шесть футов, походил бы на вход в пещеру, каких много в этих местах, если бы не свежерассыпанная темного цвета земля. По центру штольни стояли крепежные столбы, оставшиеся от прежних добытчиков. В глубине отверстие сужалось и постепенно опускалось в темноту еще на шесть футов.

Стоя на дне ямы, Ранбанда вслепую нагружал корзину землей и передавал Ромеле, который оттаскивал ее к речке. Десятая, пятнадцатая корзина… Когда же конец?

Ранбанда вылез из пещеры, — время промывать землю. С решетом, наполненным наполовину, он вошел по колени в воду, согнулся. То опуская решето, то поднимая и уверенно раскачивая его так, что черная вода быстро стекала, загрязняя речку, он как будто танцевал танец знахаря, изгоняющего духов. Ромела не отрываясь смотрел на решето. Когда весь песок и земля были смыты, в нем осталось несколько блестящих камушков.

— Пусто. Один саннаг и два даланга[200], — сказал Ранбанда, отдавая приятелю три зеленых горошины.

— За дюжину таких и рупии не получишь, — скривил лицо Ромела, но сунул камни в мешочек.

Ранбанда промолчал, — он верил в удачу. И не только верил, он знал: где попадаются эти зеленые камни, там должны быть и более дорогие. Пока Ромела ворчал и жаловался на судьбу, он промыл еще одну корзину. В решете осталось несколько турмалинов.

Когда земли оставалось на две или три промывки, Ранбанда решил сделать перерыв. От холодной воды ноги сводило, и он вышел на берег, чтобы пожевать бетель.

— Может быть, хватит, — сказал Ромела, закуривая сигару, — пойдем обедать?

— Немного осталось, закончим и пойдем, — ответил Ранбанда и снова наполнил решето.

Не успела вода стечь, как в решете что-то заблестело. Сидя на берегу, Ромела заметил, что камень крупный.

— Что там, Бандайа? — нетерпеливо спросил он, глядя, как камень перекатывается по дну решета.

— Что? — переспросил Ранбанда и опустил решето в воду.

— По-моему, камень.

— Это кварц так блестит, — сказал Ранбанда. Он помедлил и потом добавил: — Ромела, бери корзину и заступ, пора уже идти.

— Да, да. Но сначала промой решето. Я видел там камень! — закричал Ромела и вскочил на ноги.

— Я тоже видел, ну и что из того? Вот закончу, тогда посмотрим, что там такое. — Ранбанда поднял и снова опустил решето.

— Вынь решето из воды! — завопил Ромела.

— Ну что тебе так не терпится? Дай промою хорошенько! — В голосе Ранбанды тоже зазвенели нотки волнения.

Сердце Ромелы неистово колотилось, в груди хрипело, как у загнанной лошади. Глаза готовы были выскочить из орбит.

— Ну, Ромела. Я думаю, днем ты еще таких звезд не видел.

Ранбанда выходил из воды с решетом, в котором ярким светом переливались камни.

— Вот он! — воскликнул Ромела, указывая пальцем на самый большой из них.

Ранбанда взял камень в руку, повертел на солнце.

— Ужасно хочу пить, — сказал он, стал на колени и жадно припал к воде.

У Ромелы тоже пересохло в горле, но он решил не терять из виду камня, который остался в руке Ранбанды.

— Дай посмотреть, — потребовал Ромела.

— Терпенье, мой друг, терпенье, — ответил Ранбанда, держа камень в воде, — он еще не промыт как следует.

Ранбанда встал, вытер камень краем саронга и поднял его на вытянутой руке перед Ромелой.

— Это кошачий глаз? Да? — медленно выдавил из себя Ромела.

— И очень крупный… Не знаю, бывают ли больше…

— Ни одной трещины.

Ромела взял камень дрожащей рукой и стал его рассматривать.

— Лучше не бывает! — воскликнул Ранбанда.

— Потянет на четыре фунта, — не слыша его, сказал Ромела, взвешивая камень на ладони.

— Мы теперь богатые люди! — закричал Ранбанда.

— А сколько, ты думаешь, Бандайа, он может стоить? — спросил Ромела, как будто очнувшись.

Ранбанда нахмурил лоб, поднял к небу глаза, глубоко вздохнул и решительно сказал:

— Нам потребуется грузовик, чтобы увезти все деньги за этот камень.

Ранбанда не ошибался. Камень был действительно необыкновенный, крупный, идеально конической формы, прозрачно-коричневый с желтой полосой посредине. Такой камень достоин украсить любую корону.

— Его и обрабатывать не нужно, почистить только, — сказал Ромела.

— Да, — согласился Ранбанда.

Добытчики помолчали, глядя друг на друга.

— Давай и остальные промоем. Может быть, еще найдем что-нибудь, — предложил Ромела.

— Конечно, конечно, — заторопился Ранбанда, подбирая юбку. Он снова набрал земли в решето и вошел в воду. Пританцовывая, он уже не смотрел на то, как сливается грязь, а, повернувшись к берегу, следил за каждым движением Ромелы, державшего кошачий глаз. «Хорошо бы одному завладеть камнем», — подумал Ранбанда. Если бы он мог читать чужие мысли, то узнал бы, что и Ромела подумал то же самое.

— Ничего хорошего, — сказал Ранбанда и перевернул решето с остатками грязи. — Пойдем…

— Пошли, — отозвался Ромела.

Ранбанда поднял корзину.

— А где ломик?

— В яме остался, — ответил Ромела.

Оба направились туда: Ранбанда впереди, за ним Ромела с заступом в руках.

Ранбанда подошел к штольне, немного помешкал и оглянулся.

— Ломик в яме остался, — повторил Ромела.

— Там наверняка еще есть такие камни. Это богатая жила, и не дай бог другим ее разведать. А мы еще вернемся сюда. — С этими словами Ранбанда согнулся и вошел в пещеру. Он был на полпути к яме, когда Ромела положил камень за пазуху и сильно ударил заступом по крепежному столбу. Через минуту вход в пещеру был засыпан.

Некоторое время Ромела не мог двинуться с места, его трясло как в лихорадке. Успокоившись, он сообразил, что разрыть вход в пещеру не под силу и десятерым за неделю.

— Такие дела требуют приношений подземному богу, — сказал он себе, вытирая испарину. Ноги не слушались его, и он с трудом, опираясь на заступ, доплелся до речки. Набрал в ладони воды и напился. На душе было пусто. Не спеша Ромела бросил в воду корзину и решето. Домой вернулся с одним заступом.

Обладание драгоценным камнем не принесло радости. Может быть, оттого, что, добывая его, он совершил тяжкое преступление? Но ведь и Ранбанда не хотел делиться богатством, — подумал Ромела. Своим поведением он насторожил Ромелу.

Солнце было в зените, когда Ромела подошел к хижине. Дождя не было, но небо хмурилось. Малыш, как всегда, вынес хозяину лимон и ведерко горячей воды.

— А где Бандайа? — спросил он, озираясь по сторонам.

— Решил уйти к себе в деревню. Собирайся, и мы пойдем… — проговорил Ромела.

Малыш обрадовался, его лицо расплылось в улыбке. Он взял у хозяина шляпу и заступ и сложил вещи, пока тот снимал пиявок и умывался.

— Джемис, — окликнул Малыша Ромела.

— Слушаю, хозяин.

— Ты готов?

— Да.

— А где бутылка арака?

— В коробке Бандайи.

— Дай сюда.

Малыш принес закупоренную бутылку и отдал хозяину. Ромела снял с ремня связку ключей, — тут же висел и нож, — и открыл бутылку.

— Неси стакан.

— Здесь нет стаканов, я принесу миску, — ответил Джемис.

— Как это нет стаканов? Должно быть два…

— Один вчера разбился, а другой — еще раньше.

— Черт бы тебя побрал, — выругался Ромела и начал пить арак из горлышка. С каждым глотком его глаза все больше наливались кровью. Опасаясь побоев, Малыш тихо вышел из хижины.

Ромела сидел, бессмысленно глядя перед собой. Ему полегчало. Страх прошел. Он сделал еще глоток и осмотрелся. Малыш ушел. Очень хорошо. Ромела вытащил камень из-за пазухи и стал смотреть на него завороженными глазами, сладкое тепло разливалось по телу. Он приложил камень к губам, ощупал пальцами и замурлыкал.

Выпил еще, потом еще и еще. Ему показалось, что какая-то сила поднимает его все выше и выше. В глазах желтая полоса, она тоже растет, закрывая небо.

— Это же чудо, чудо, — неслышно шептал Ромела, — даже грузовика не хватит для денег! Ай да кошачий глаз! Наверно, придется отослать его за границу, здесь ни у кого рупий не хватит, чтобы заплатить за него, повезло так повезло… — Ромела опять спрятал камень, выпил еще и поднялся с кровати. Земля покачнулась у него под ногами. Трудно даже устоять. Он ухватился за дверной косяк и позвал Малыша:

— Джемис!

— Да, хозяин.

Малыш стоял неподалеку.

— Дай поесть, что ли…

— Там в горшке, возьмите.

— Хм…

Ромела с трудом выпрямился, мотнул головой, убирая мешавшие волосы, вытер ладонью рот и подошел к очагу. Устроившись на скамейке, он взял на колени горшок, но руки не слушались его.

— Джемис, — снова позвал он Малыша, — помоги.

Малыш положил рис в миску и подал хозяину.

Ромела опять начал чертыхаться. Набирая рис рукой, он никак не мог донести его до рта и злился еще больше. Малыш раньше видел пьяных, и это не удивило его. Хозяин ослаб, и теперь его можно не бояться.

Ромела рассыпал рису больше, чем съел. С перепачканным подбородком, так и не стряхнув остатков пищи с саронга, он упал на кровать и уснул мертвецким сном.

Рису в горшке осталось много, и Малыш впервые за долгое время поел досыта. Потом вымыл посуду. Ромела храпел. Малыш стал подметать в хижине.

— Ну что за жизнь? — разговаривал он сам с собой. — То холод собачий, то хозяин напивается в стельку. Целую бутылку выпил! Надо же! Поскорее бы ноги унести отсюда… Ну, да теперь уже скоро…

Малыш ширкнул веником под кроватью, и оттуда выкатился камень. Джемис поднял его.

Луч солнца, упавший через дверной проем, заиграл в камне. Наверное, кварц? Но что это? Желтая точка вытянулась и стала похожа на гусеницу. Как она туда попала? Камень целый, дырок в нем нет. Джемис взял в углу молоток и вышел на улицу. Пристроил находку на большой плоский камень и ударил. Желтые червячки заблестели в каждом осколке. Малыш продолжал колотить и по ним, пока от камня не остались лишь мелкие кусочки.

Он вернулся в хижину, положил молоток на место и свернулся калачиком у очага. Поел он сытно и уснул поэтому быстро.

Ромела проснулся часа в четыре пополудни. Некоторое время он лежал в безмолвии, не понимая, где он и что с ним. Вдруг что-то кольнуло его в самое сердце, Ромела схватился за грудь рукой, другой ощупал живот, — кошачьего глаза не было. Он спрыгнул с кровати и поднял матрац. Ничего. Полез под кровать — и там пусто.

— Джемис, Джемис! — неистово закричал Ромела.

Малыш проснулся. Ромела шел прямо на него. Джемис попытался увернуться, но крепкие руки больно ухватили его за шею и потащили к выходу. Сердце у Малыша ушло в пятки. От хозяина несло араком, и Джемис решил, что тот все еще пьян.

Ромела взял Малыша за щеки и, глядя ему прямо в глаза, резко спросил:

— Где камень? Где?

Малыш молчал.

— Говори, где камень?! — наступал хозяин. — Не то…

Ромела раскрыл нож.

— Пожалуйста, пожалуйста, не троньте меня, я все скажу, — заплакал Малыш.

— Ну?! — Ромела на миг выпустил Джемиса, и тот выскочил из хижины.

— Идите сюда, хозяин, сюда! — закричал он. — Я разбил этот камень. Не знал, что он ваш…

Ромела взглянул на осколки. Ему казалось, будто кто-то вынул и разбил его сердце.

Шатаясь, Ромела снова пошел на Джемиса.

— Будь я проклят, если не убью тебя, — приговаривал он, подкидывая нож.

Малыш рванулся вперед. Тяжело дыша, за ним припустился хозяин. Петляя между деревьев и поросших мхом камней, они побежали вдоль реки. Когда силы у Малыша были уже на исходе, Ромела вдруг поскользнулся и ударился головой о камень. Больше он не встал. И Малыш спокойно направился в деревню.

Перевод с сингальского А. Бельковича.