Избранные произведения писателей Южной Азии

Бхавани Бхикчу ВЕРНЕТСЯ ЛИ ОН? Рассказ

Слабая, едва очерченная ленточка дороги уползала к самым кручам. Огибая бесконечные каменные глыбы, она постепенно теряла силы и наверху, вконец истощенная, превращалась в едва различимую ниточку. На одном из уступов прилепилось несколько низеньких строений. Трудно было поверить, что в этом суровом, диком краю живет кто-нибудь, кроме горных духов, если бы не крохотная человеческая фигура, видневшаяся вдали.

Бог солнца обессилел к вечеру и, опасаясь за свою репутацию всемогущего светила, спрятал голову за западные хребты. Лишь отблеск золотых лучей на вершине гор выдавал его убежище. Природа, устав за день, сникла. Ее яркие краски словно покрылись серым налетом: скоро она бросится в объятия мрака. Только реки, равнодушные ко всему на свете, беззаботно пели свою нескончаемую песнь.

Крошечная фигурка на дороге принимала все более ясные очертания. «Какой-то человек идет из Мадхеша, — подумала Сани, застыв на пороге. — Кто бы это мог быть?» Девушка не отрываясь смотрела на приближавшегося путника. Вскоре уже можно было различить черты молодого энергичного лица.

— Здесь можно заночевать? — небрежно кивнув, спросил человек.

— Я не знаю, надо спросить у матери, — зарделась Сани.

— Что же, спроси. А где она сейчас?

— Ма-ма! — На звучный грудной голос отозвалось лишь эхо в далеких горах. Повременив, Сани сказала:

— Подождите, пожалуйста, я сейчас сбегаю за ней, — и умчалась куда-то. Через некоторое время она вернулась вместе со старухой.

— Вот этот, мама, — сказала Сани, затем спросила путника: — А где ваши носильщики?

— Носильщик у меня один, и тот дряхлый. Устал и дальше идти не может. Вот и пришлось остановиться на ночлег. Я хотел дойти сегодня до Читаланга, там у меня знакомые торговцы. Да и для отдыха нашлось бы подходящее местечко. Но что поделаешь! А у вас здесь лавка?

— Да, лавка, — грубо ответила старуха.

— Ну и что же, что лавка, — вмешалась в разговор девушка. — И в Читаланге не лучше. Соседняя комната у нас свободна.

— Принести вам поесть? — спросила старуха.

— Нет, спасибо. Вот продуктов я бы купил. Посуда у меня своя найдется.

— Вот видишь, мама, он у нас рису купит, гороху, масла, дров, а спать его в той комнате положим.

Старуха что-то молча соображала.

— Посмотреть бы комнату, чисто там?

— Конечно, посмотрите. Совсем недавно побелили. Хотите, я вам циновку постелю. А вон и ваш носильщик. Ну что, будете располагаться?

— Эй, Сани, пойдем со мной, — произнесла наконец мать и стала подниматься по лестнице.

Но девушка продолжала стоять в дверях. К дому подошел носильщик. Он шумно выдохнул, снял ношу и, утирая пот, проворчал:

— Тащишь невесть куда такую тяжесть, и все почти задаром.

«Э, да он, оказывается, небогат», — с неожиданной для себя радостью подумала Сани, с волнением наблюдая, как юноша осматривает дом. И лишь когда он объявил, что останется на ночлег, Сани облегченно вздохнула.

Сани видела, как юноша готовил постель, как расстилал на полу ковер. Носильщик помогал ему, а потом сказал:

— Можно идти, хаджур?[151] Устал я, и поесть не мешает. Пожалуйте мне две-три аны.

— Вот, возьми. — И юноша бросил носильщику четыре аны. Монеты покатились по полу. Старик обрадовался и кинулся их подбирать.

— Пора ужинать! Что вам принести? — спросила Сани. — У вас, кажется, лампа есть? Может, керосин нужен? А то скоро ночь.

Путник пропустил слова Сани мимо ушей и крикнул носильщику:

— Эй, старик, достань из корзинки посуду и вымой в ручье. — Нужно дать ему кувшин, чтобы принес воды. А потом пусть занимается своей едой.

— Хорошо, сейчас принесу кувшин.

— А он чистый?

— С чего ему быть грязным? Но чтобы ваша душа была спокойна, можно попросить носильщика сполоснуть его в ручье.

Лицо девушки приняло обиженное выражение.

Пока носильщик возился с посудой, Сани сбегала наверх и принесла медный кувшин. Носильщик пошел к ручью; только сейчас путник впервые внимательно посмотрел на Сани. В сумеречном свете ее застиранная, поношенная одежда казалась еще более грязной и жалкой, зато лицо было очень привлекательным. На щеках — румянец, темные живые глаза пытливо смотрят на мир. Исполненная юной прелести, Сани походила на раскрывающийся бутон.

— Что принести вам на ужин? — смущенная пристальным взглядом юноши, спросила Сани.

— Один мана[152] очищенного риса, один чаутхаи[153] гороха, на две пайсы овощей и на две аны топленого масла. Думаю, что этого вполне достаточно.

Сани мигом слетала наверх и принесла все, что нужно. Вода и вымытая посуда уже стояли около свежеобмазанного очага.

— Что же это за рис? — растерев на ладони несколько зерен, сказал путник.

— Лучшего вы здесь не найдете. А то бы я принесла. И овощей нет никаких. Одна картошка.

— Ладно, — усмехнулся путник. — Тут у вас не разжиреешь. Не сладко вам живется.

— Я вам больше не нужна? — спросила Сани.

— Нет, нет, иди! — ответил юноша и, сам того не желая, снова взглянул на девушку. Глаза их встретились. Сани, застыдившись, бросилась было к лестнице, но тут же справилась с собой, повернулась и довольно непринужденно спросила:

— А масла вам принести для картошки? И потом вы забыли про соль, специи и керосин…

— Об этом я действительно не подумал. Дай немного масла и соли да на десять пайс дров и керосину, поняла?

На этот раз Сани вошла в комнату, потупившись, молча положила все, что принесла, перед юношей и так же молча ушла в свою комнатушку. Запершись на засов, Сани легла на свое жалкое ложе.

Еще не было восьми часов, а все вокруг уже погрузилось во мрак. Даже Сани, выросшей в этих краях, горы ночью внушали ужас. Ютившиеся на уступе домики казались игрушечными рядом с этими громадами. Но именно они были сердцем безграничного горного царства, погруженного в такой крепкий сон, что его не мог нарушить даже неумолчный гул реки.

Сани поежилась. Почему-то сегодня ее особенно пугали пустота и безлюдье. Прислушалась: интересно, что делает сейчас постоялец? Наверно, поужинал. Странно, мужчина, а умеет стряпать. Ведь он из Мадхеша, а там в богатых домах держат поваров. Но что-то он не очень похож на богатого! Каждую пайсу считает. И ничего не везет: ни ящиков с консервами, ни кожаных сумок, ни походных кроватей. А был бы богатым, имел бы много слуг и восседал на носилках. Сам, наверно, служит у кого-нибудь! Живет скромно в каком-нибудь городке, дома у него.

Тут сердце Сани тоскливо заныло, и она постаралась представить себе жизнь путника совсем по-другому. Никого у него нет, и по вечерам ему тоже одиноко…

Усилившийся гул реки вернул Сани к действительности. Девушка тяжело вздохнула и снова начала прислушиваться. Затаив дыхание, она пыталась уловить хоть какой-нибудь звук, но все было тихо. «Наверно, уснул», — подумала Сани и вдруг услышала шорох. Вздрогнула. «Должно быть, мышь или он, бедненький, все еще возится». Сани вдруг почувствовала непреодолимое желание быть рядом с юношей, хлопотать у очага.

Не долго думая, она вскочила с постели и зажгла коптилку, стоявшую в стенной нише у изголовья. Слабый мерцающий свет ощупью пробирался в темноте. Вместе с ним осторожно спускалась по ступенькам Сани. С каждым шагом она все больше ощущала страх и какую-то необъяснимую слабость.

«Мать, наверно, уже спит», — мелькнуло у Сани в голове, и она тут же с тревогой произнесла:

— Зачем я иду к нему, что мне там делать?

Через минуту девушка стояла в дверях комнаты, где расположился юноша.

Керосиновая лампа горела спокойным, ровным пламенем. Юноша крепко спал, раскинувшись на постели. Сани вдруг захотелось прильнуть к груди этого незнакомого человека. Кровь гулко стучала в висках, в сердце боролись страх и решимость. Страх победил. Сани схватилась за сердце, словно боясь, как бы оно не выскочило, поднялась к себе и рухнула на постель.

На рассвете юноша отправился в путь. Полные любви глаза Сани проводили его до самой вершины горы.

С той поры все мысли девушки были сосредоточены на одном: «Вернется ли он?» Но дни шли за днями, а путник не возвращался.

Потом Сани вышла замуж, стала верной женой и любящей матерью, она жила, как сотни других женщин, но только ей небо ниспослало в дар робкую надежду: вдруг она увидит его еще раз.

Порою Сани замирала от страха: «Может быть, он вернулся, а я здесь? Но как набраться смелости пойти узнать об этом?» Кто мог понять, какую боль причиняли ей эти вечные опасения. Уж лучше бы она знала, что он никогда больше не вернется. Тогда незачем было бы ей до конца дней своих смотреть на дорогу. Нет, нет, дорога непременно приведет его сюда, не может он исчезнуть в мире, так и не повидав Сани.

Надежда сменяла разочарование, разочарование — надежду. Но это не мешало Сани быть примерной женой. Более того, она удивилась бы, пожалуй, даже рассердилась, обвини ее кто-нибудь в лицемерии и обмане. Женщине предначертано быть женой, так же как солнцу светить. Но разве женщина только жена? Она — мать, сестра, подруга, возлюбленная. Женщина — сама любовь. И если вселенную не орошать этой великой любовью, весь наш огромный мир уподобится засохшему дереву.

Уезжая, путник сказал, что вернется не позже чем через две недели. Эти дни никогда не сотрутся в памяти девушки. Первую неделю она не находила себе места, мучаясь усилившимся ощущением пустоты. На восьмой день ей вдруг показалось, что он вернется именно сегодня. Слабая надежда постепенно перешла в уверенность. Сани помнила, что в этот день пошла жать траву для коровы и, повинуясь какому-то внутреннему побуждению, взобралась на вершину горы, той самой горы, за которой скрылся путник.

Нажав немного травы, Сани села на камень и погрузилась в мечты, устремив взгляд на дорогу. Время от времени вдали появлялся человек, и сердце Сани начинало бешено колотиться. «Если не этот, то следующий непременно окажется им. Наконец я увижу его улыбку, в которой воплощены все радости жизни. Он подарит мне ее, — ведь мы старые знакомые. И опять заночует у нас. А вдруг нет? Но отчего это у меня такие дурные мысли? Разве плохо ему было в нашем доме?.. Ведь я старалась выполнить каждое его желание…» Но время шло, а редкие путники равнодушно смотрели на незнакомую девушку, каждый раз унося с собой частицу ее надежды. Сани не отчаивалась: «Ведь он сказал — через пятнадцать дней. Надо запастись терпением». Все последующие дни Сани возвращалась домой поздно, вконец обессиленная бесплодным ожиданием.

Но вот наступил и пятнадцатый день. Сани проснулась задолго до рассвета, спустилась вниз, открыла дверь и выглянула наружу. В шуме быстрой горной реки Сани слышался приветственный гимн радости. Само небо, казалось, ласково улыбается в молочно-белом свете луны.

Скоро взойдет солнце и польет золотом вершины гор. Сегодняшний день должен быть светлым и праздничным. Сейчас он уже в пути; как только наступит утро, появится здесь и увидит Сани, самую счастливую девушку на свете. Забыв о времени, Сани сидела на пороге, погруженная в радужные мечты. Вдруг она заметила, что все вокруг посветлело. Солнце выслало на разведку свои первые лучи.

Сани тяжело вздохнула. Она так озябла, что пришлось подняться наверх.

Настал полдень, потом вечер. Сжавшись в комок, девушка все ждала. Незаметно подкралась ночь. И тут только Сани поняла, что он не пришел. Ночной мрак, казалось, проник в самую глубину души. Тело вздрагивало от беззвучных рыданий. Вместо радостного «он придет!» сердце в отчаянии выстукивало «он не пришел!».

О слабое сердце женщины! Сколько в тебе силы! Какое море чувств, терпения, способности к самоотречению! На смену первым пятнадцати дням пришли вторые, потом еще и еще, а путник все не возвращался.

«Он не пришел! Вернется ли он? Он не пришел!» В этом замкнутом кругу блуждала душа Сани. Быть может, ей не суждено вырваться из этого круга даже в, следующем рождении? Кто знает!..

По-прежнему слабая, едва очерченная ленточка дороги уползала к самым кручам. Огибая бесконечные каменные глыбы, она постепенно теряла силы и наверху, вконец истощенная, превращалась в едва различимую ниточку…

А время шло. Мать Сани уже отошла в мир иной, и Сани перебралась в отчий дом, чтобы вести торговлю. Она была уверена, что путник давно уже прошел по этой дороге. Ведь пока она жила в доме мужа, тысячи людей прошли здесь. И все же в душе женщины не оборвалась тонкая ниточка надежды — такая же длинная, как бесконечное ожидание.

Давно прошла юность, но Сани этого не заметила: она все еще жила минутами того единственного счастливого дня. Этому дню она принесла в дар всю свою юность, всю жизнь. «Вернется ли он?» Поглощенная ожиданием, могла ли знать Сани, что нить ее жизни становится все короче…

Однажды вечером, закрыв лавку, Сани стояла на пороге своего дома. Тихие сумерки унесли ее в мир мечтаний.

В прозрачной сероватой дымке рождался и исчезал желанный образ. Сколько раз стояла она у этой двери, устремив глаза вдаль, потеряв всякую надежду, но не желая с ней расстаться. Однако он не возвращался. На глаза Сани набегали слезы, и в них растворялась боль сердца. Вот и сегодня Сани стояла, погруженная в свои горькие думы, ожидая уже не путника, а эти облегчающие душу слезы.

— Здесь можно заночевать? — Сани подняла глаза и увидела уже немолодого человека. Словно громом пораженная, всматривалась Сани в лицо путника.

— Так можно здесь заночевать?

Лицо Сани вспыхнуло и тут же стало мертвенно-бледным. Глядя куда-то в пространство, она с трудом проговорила:

— Конечно, можно, где ваши носильщики?

— Сейчас подойдут, — сказал путник, садясь на камень. — Как давно я покинул Мадхеш. Кажется, и дорога, и горы стали другими. В тот раз я останавливался в этом доме и сейчас решил заночевать здесь, если благополучно доберусь. Вы, наверно, мать Сани? А сама она где?

Сани не сразу поняла смысл этих страшных слов, а когда поняла, ей показалось, будто они вонзились ей в грудь, как клинки острых кхукхури[154]. Земля качнулась под ногами. Нет, она не могла так сразу проститься с единственной мечтой, согревавшей ей душу.

Человек, ты один озарял жизнь этой женщины. К твоим ногам были брошены все надежды и желания, вся боль, вся горечь, но разве знал ты об этом? Так зачем же тебе знать, что несколькими словами ты безжалостно разбил любящее сердце?

— Нет, я не мать Сани, я сама Сани. — Голос женщины прозвучал глухо, словно издалека.

— Теперь я узнал вас. Однако безжалостны были к вам эти годы, — с усмешкой произнес путник.

И Сани вдруг увидела свои руки, такие же морщинистые, как и лицо, и впервые она подумала о том, что три четверти пути уже пройдено.

На рассвете, как и много лет назад, путник отправился в дорогу. Наступил конец долгим томительным ожиданиям. Надежда больше не согревала жизнь Сани.

Теперь до конца дней в ушах у нее будут звучать слова: «Безжалостны были к вам эти годы…»

Если бы одни годы!

Перевод с непальского Л. Аганиной и Н. Королева.

Мукунд Дхунгель ПОЛАКОМИЛИСЬ Рассказ

У почтенного сардара[155] справляли свадьбу. И, как полагается в подобных случаях, в доме царили шум и суматоха. Суетились женщины; поддавшись общему настроению, везде шныряли ребятишки, гремела музыка, хлопали двери, время от времени слышался шум подъезжающего автомобиля с богатыми гостями.

Один стол был накрыт по-современному, другой — по старинке, с листьями вместо тарелок. И обслуживались они, соответственно, на европейский и непальский лад. Принимать так принимать! Никто не был забыт. Даже те, кто убирал обширные владения щедрого сардара.

Харимая и ее сын Кришнача из касты мусорщиков скромно примостились в самом дальнем углу двора и с нетерпением наблюдали за свадебным пиршеством. Они тоже пришли на свадьбу полакомиться. Сидели, сидели, а стол перед ними оставался пустым.

Наконец к ним подошел слуга Бире со стопкой листьев.

— Ну вот наступил и наш черед отведать господского угощения, — обрадовались мать с сыном.

Глотая слюнки, они жадно следили за проворными руками Бире, раскладывавшего листья, хотя, из приличия, всячески старались скрыть свое нетерпение. Но вот он шлепнул перед ними последний лист, и оба разом потянулись к еде. Каково же было разочарование, когда они увидели, что на листьях щедро свалены в кучу остатки с тарелок именитых гостей.

Харимая дольше жила на свете и по опыту знала: дали — ешь! Иначе голодным уйдешь. Но Кришнача рассердился:

— Мы не за объедками сюда пришли! — и решительно отодвинул угощение.

— Кому же тогда и подбирать объедки, как не мусорщикам? — сказал Бире. — Добрая еда у нас добрым гостям положена. Не тебе привередничать. Ведь кроме грязи ты ничего не видел!

— А что, мусорщик не человек? Всю жизнь на вас работаем и даже на свадьбе хорошего куска не увидели. Где же справедливость?

— Я человек маленький… Что хозяйка приказала, то и принес.

«Что за жизнь у нас, — с гневом думал Кришнача. — Работаешь как проклятый и никогда не поешь досыта. Все только презирают да гонят прочь… А не будь нас, не чисти мы вашу грязь, вы сгнили бы в своем же навозе. И нас еще грязными мусорщиками обзывают. Этот богач сардар и двух рупий нам не платит. Зато спеси у него на миллион. Строят из себя благодетелей, а раз в жизни накормить как следует не могут. Значит, мусорщики не люди? А вот устроимся мы на другое место и будем платить вам по две рупии, чтобы вы за нами навоз убирали. Не уберете, не сможете, хоть тысячу рупий вам заплати. Это точно. Только и знаете нос кверху драть. А были бы порядочными, накормили бы нас по-человечески».

Вдруг Кришнача взглянул на мать. Склонившись над листом, она с жадностью ела.

— Что ты делаешь? — обрушился он на мать. — Черт знает, кто только не копался в этом. Выплюнь сейчас же.

— Ты что, рехнулся? Ведь другого не дадут!

— Потому и не дают, что ты это ешь. А откажись — так не посмеют больше совать всякую дрянь!

Однако Харимая никак не могла оторваться от листа с едой.

— Не ешь, а то я выброшу все это!

— Ради бога, не шуми, — взмолилась мать. — Сиди тихо. Лучше я потом попрошу для тебя чего-нибудь получше.

Слова матери подлили масла в огонь. И Кришнача еще сильнее разошелся. Он вскочил со своего места, отшвырнул ногой листья с объедками и, перешагнув через них, выбежал со двора.

«Когда же мы будем жить, как люди? — лихорадочно раздумывал он по дороге домой. — Говорят же, что в других странах не таскают, как у нас, мусор в старых консервных банках, а гонят его по трубам. Рабочие там хорошо одеты, ходят в чистом. И никто их не презирает. Презирают тех, кто ест за счет других. Вот бы у нас такой порядок завести…»

Неизвестно, до чего бы еще додумался Кришнача, но тут показался его дом, если можно назвать домом лачугу из двух клетушек. Переступив порог, вконец измученный Кришнача бросился на подстилку из ветхого тряпья, служившую постелью.

Напрасно, стараясь успокоиться, переворачивался он с боку на бок, буря в душе его не утихала. Горечь унижения становилась еще ощутимее от мук голода. У сардара стол ломится от яств, ноздри щекочет запах жаркого. Гостей уже воротит от еды, а тут хоть бы ложка гороховой каши!

— Разве станешь есть горох после свадебного угощения, — решила утром Харимая и даже не растопила очага.

— Неужели никогда не кончатся эти муки, — метался терзаемый голодом Кришнача.

Вдруг он услышал стук.

«Кто бы это мог быть так рано?» — подумал юноша и пошел к выходу.

— Это ты, Рашми?[156] — Он широко раскрыл глаза от изумления.

Девушка улыбнулась, а затем просто сказала:

— Ты не заходил. Я думала, рассердился.

Да, она такая, как всегда, Рашми, его Рашми. И почему только ей дали имя Кали? Кришнача никак не мог понять. Ведь она ничем не походила на темноликую богиню Кали. Может быть, она просто была смуглее своих сестер?

Для Кришначи она всегда оставалась Рашми. Он понятия не имел, что означает это имя, оно ему просто нравилось. Между тем Кали действительно была для юноши светлым лучом. Веселая, бойкая девочка из той же касты мусорщиков, подруга детских игр Кришначи, скрашивала теперь все невзгоды в жизни юноши.

— Смотри, будешь молчать, я уйду…

Но Кришнача продолжал безмолвствовать.

— В чем дело, скажи?

— Сардар… тот, что… — наконец выдавил из себя Кришнача.

— Ах, вот оно что! Можешь дальше не говорить, все и так ясно. Наверно, ходил на свадьбу и там тебя достойно встретили? Ерунда! Забудь и улыбнись сейчас же.

И хотя Кришнача оставался серьезным, Рашми захлопала в ладоши.

— Ага, засмеялся, засмеялся, зубами захотел похвалиться!

Тут Кришнача не выдержал и действительно засмеялся.

— Хочешь лепешку из чечевицы? Мама напекла, наверняка тебе понравится, — пользуясь моментом, затараторила Рашми.

— Раз из твоих рук, конечно, понравится, давай сюда!

— Совсем ты у меня дитя! — ласково приговаривала Рашми, отламывая кусок за куском.

— А ты хоть и не была на свадьбе у сардара, может, тоже поешь? — усмехнувшись, спросил Кришнача и, не дожидаясь ответа, положил ей в рот кусочек лепешки. — Даже если бы там мне подали тарелку с настоящими яствами, спрятав при этом презрительную улыбку, а не швырнули листок с объедками, я не променял бы на них эти лепешки, которые ты принесла от чистого сердца!

В этот момент сардар с его жадностью и чванством был уже бессилен погасить блаженную улыбку, осветившую лицо юноши-мусорщика.

Перевод с непальского Л. Аганиной и Н. Королева.

Кришнабам Малла ДОЛЖНОСТЬ НАЯБ-РАИТАРА[157] Рассказ

Однажды, когда хозяин собирался куда-то уезжать и уже сидел в машине, к нему бочком приблизился Тиле Бхадари. Приложив к подбородку сложенные лодочкой руки и произнеся салам, он робко заговорил:

— Саркар[158], уже много времени я служу вашей милости. А сейчас в конторе освободилась должность наяб-раитара. Нижайше прошу вашу…

Хозяин покосился на Тиле и буркнул:

— Что «нижайше», какая должность? Писать, писать надо.

Тиле со страху никак не мог понять, о чем говорит хозяин.

— Подавай письменное прошение, — разъяснил ему один из чиновников, сопровождавших высокую персону.

На следующий день Тиле подал прошение.

Служба Тиле началась с того, что он год бегал за экипажем хозяина — крупного чиновника и в конце концов вымолил себе место слуги в его доме. Для того чтобы упрочить свое положение, Тиле пришлось всем — и сторожу, и швейцару, и лакею, и вознице, и конюху, и шоферу — выражать свое нижайшее почтение: кого с особой вежливостью приветствовать, а кому и в ножки кланяться. И, уж конечно, он должен был всех их задабривать сандаловыми палочками или сандаловой краской чанданом, которые он специально для этого закупал в храме Пашупати.

Покойный отец Тиле когда-то служил в армии субедаром[159]. Однажды ему здорово повезло: за спасение бывшего махараджи, который во время охоты упал со слона и чуть не угодил в лапы тигра, он получил участок земли; участок был совсем крохотный, с него можно было собрать всего один мана риса, и все же Тиле Бхадари благодаря заслугам отца имел теперь кусок хлеба. Но предки предками, а Тиле должен иметь свои собственные заслуги, попробовать свои силы, к тому же он считал, что нельзя довольствоваться одним лишь куском хлеба. И Тиле твердо решил поступить на службу. Первым его шагом на этом пути была должность слуги в доме крупного чиновника.

Если утром, после девяти, кто-нибудь приходил к Тиле, жена и дети с гордостью говорили: «Он пошел на службу».

Тиле должен был находиться у ворот хозяйского дома и приветствовать хозяина низким поклоном, когда тот выходил во двор прогуляться или садился в машину, собираясь куда-либо ехать. Этим, собственно, и кончался круг обязанностей Тиле. Но служба нравилась ему. А если случалось так, что хозяин заговаривал с ним, Тиле расцветал от радости и, сидя у ворот, гордо взирал на прохожих.

Тиле не был исключением. Порой и грамотные люди несли такую же службу, глотая дворовую и уличную пыль в ожидании благосклонного взора хозяина. С одним из них и сдружился Тиле. Лакшман, — так звали его нового приятеля, — прежде служил раитаром в одном учреждении, но за какую-то провинность был уволен. И теперь самолюбие Лакшмана страдало каждый раз, когда к нему обращались, величая всего-навсего носильщиком. Поэтому Лакшман изо всех сил старался вернуться на прежнее место. Как только Тиле подал прошение, Лакшман, считая, что имеет в таких делах кое-какой опыт, подошел к нему, чтобы снабдить надлежащими советами.

— Ну как? Успешно? — озабоченно спросил Лакшман.

— Сказал, что подумает, — ответил Тиле.

— Бог всемогущ, но не без причуд. Котел, который он наполнил для нас, принадлежит хозяину. В королевском дворце — сила и меч, на кухне — половник и печь. Понял, нани?[160] Суждено тебе отведать из хозяйского котла — отведаешь, если, конечно, хозяин тебя не забудет.

— Не забудет. Ведь он сказал, что подумает.

— Эх, нани, сразу видно, что тебе всего тридцать два. Как же, только и дел у такого большого человека, что думать о тебе да о твоей должности. Денно и нощно должен ты напоминать ему о себе. Падай в ноги и проси. Проси и проси. И если ты заслужил эту должность в первом своем рождении, ты непременно ее получишь.

— В первом рождении? — растерянно переспросил Тиле. — Но ведь я шел к этим воротам и в зной, и в ливень. Ради службы оставлял больную жену и детей. У меня никогда и в мыслях не было уйти к другому хозяину. Так неужели всего этого мало, чтобы получить скромную должность наяб-раитара? Нет, я выдержал испытание и доказал, что несу службу исправно. Вот увидите, хозяин не обойдет меня своей милостью.

— Эх, нани, — ответил Лакшман, — милость хозяина — вещь ненадежная. Что ему все твои старания и труды? Мало у него родственников, что ли? Так что ты все время донимай его своей просьбой. Таковы причуды божьи, нани. Чтобы чего-нибудь добиться в этой жизни, надо почаще попадаться на глаза начальству, а не хочешь — пеняй на себя.

Тиле ничего не ответил, и Лакшман, решив, что молодой человек внял его совету, похлопал Тиле по плечу:

— Ничего, ничего, бодрись, все будет хорошо. Главное, проси, напоминай хозяину о себе, пока еще есть возможность.

Однако слова Лакшмана не убедили Тиле. «Хозяин не забудет о моей просьбе, зачем же все время надоедать ему». Но шли дни, а ответа на прошение не было. В сердце Тиле закралось беспокойство, и он решил при случае снова изложить хозяину свою просьбу. Но случай все не представлялся. Как на грех, хозяин не покидал своих покоев. Ходили слухи, что его мучит какой-то недуг. «А может, прав был Лакшман? Может, должность наяб-раитара досталась уже кому-нибудь другому? Ведь жаждущих получить ее сколько угодно, они десятками толпятся у каждой двери хозяйского дома». Тиле лишился покоя и сна и наконец, не выдержав, написал новое прошение, которое решил во что бы то ни стало передать хозяину, не дожидаясь, пока тот выздоровеет. Но вдруг смелость покинула его: хозяин мог разгневаться на его дерзкую выходку. К тому же через кого передать конверт? Швейцар наотрез отказался, так как ему велено было ничего не передавать без особого на то разрешения. Будь что будет, решил в конце концов Тиле и послал прошение заказным письмом.

В ответ на это исполненное нижайшего почтения послание хозяин велел передать, что сейчас ему нездоровится и решать этот вопрос он пока не будет. После такого известия бедняга Тиле не осмеливался больше тревожить хозяина до тех пор, пока тот окончательно не оправится от болезни.

Случилось это через несколько дней. Вся прислуга и охрана ждали у дверей появления хозяина. Наконец к дому подкатила машина. Когда хозяин стал усаживаться на заднее сиденье, к нему подбежал Тиле и, просительно сложив руки, истошно закричал:

— Саркар!

Хозяин покосился в его сторону и, подняв руку, грозно произнес:

— Я помню.

Машина тронулась. Тиле побежал рядом. Машина уже набрала скорость, но Тиле не отставал. Тогда хозяин в гневе закричал:

— Остановите этого глупца! Или он под колеса захотел?

Стараясь расслышать, что говорит хозяин, Тиле едва не касался машины, но неожиданно поскользнулся и упал на газон. Машина вылетела за ворота, а Тиле так и остался лежать среди поломанной герани. Нестерпимо ныла рука. Тиле поднялся и, сгорая от стыда, поторопился убраться подальше, прежде чем к месту происшествия подойдут остальные слуги. Он понятия не имел о том, что швейцар и садовник, издали наблюдавшие эту сцену, направились к клумбе, подсчитали разбитые горшки и записали, сколько попорчено цветов.

Дома Тиле подвязал ушибленную руку. В довершение всего на него накинулась жена, обзывая безумцем и идиотом. Всю ночь Тиле не мог сомкнуть глаз. Что теперь скажет хозяин? Что будет? Как теперь он покажется ему на глаза? До самого утра Тиле тяжко вздыхал. А на следующий день, замирая от страха, пошел на службу. Вдруг от звуков чьего-то голоса у Тиле чуть не лопнули барабанные перепонки: «Должность-то наяб-раитара получил родственник сардара Джангамвира».

Осознав наконец смысл сказанного, Тиле почувствовал себя так, будто свалился вниз со страшной высоты. Значит, напрасны были все его старания, все труды. Один немилостивый взгляд хозяина превратил в прах все его заслуги в этом рождении. Теперь Тиле засмеют.

Терзаемый этими мыслями, Тиле подошел к швейцару.

— Салам, — сказал он и хотел войти в дом. Но привратник решительно остановил его.

— С сегодняшнего дня, нани, не велено впускать тебя в дом. Хозяин рассердился за то, что ты разбил горшки с цветами. И нам изрядно попало. Всегда так, другие натворят, а ругают нас.

Тиле побрел назад. Пусть так. Никогда больше ноги его не будет в этом доме.

И теперь, когда Тиле Бхадари спрашивают, где он работает, Тиле делает большие глаза и отвечает:

— Разве всем в квартале не известно, что ко дню полнолуния я получил должность наяб-раитара. За свою примерную службу я удостоился лучшей участи, чем те, кто вынужден искать службу даже сейчас, когда в стране демократия.

Сказав это, Тиле хохочет до упаду, хватаясь за живот.

Перевод с непальского Л. Аганиной и Н. Королева.

Паризат НЕ РОЖДЕННЫЙ МНОЙ СЫН Рассказ

Дом мой стоит на главной улице. Сюда же выходит и окно комнаты, у которого я часто просиживаю часами. Раньше не то что смотреть из окна, даже приникнуть к узкой щели в ставнях считалось страшным грехом. Но теперь времена переменились, как-никак в стране свергли деспотов Рана и женщины получили право на образование!

Отработав свои утренние часы в школе, я усаживаюсь на стул возле подоконника. Меня мало интересует то, что у нас сейчас пишут, ставят в кино, о чем спорят. Я предпочитаю, глядя в окно, читать саму жизнь. Правда, и она оставляет меня равнодушной. Одни и те же давно знакомые лица клерков, студентов, торговцев овощами. Я ни с кем не заговариваю, ни с кем не встречаюсь взглядом. Никто не вызывает во мне чувства симпатии, дружеского расположения. Да и ко мне никто не проявляет ни малейшего интереса. Одинокая странная женщина у распахнутого окна. Для них я все равно, что засохшее дерево или камень у обочины дороги. Улица живет своей жизнью, а я своей.

Сегодня светлый погожий день — начало месяца фальгуна[161]. Я сажусь на стул у подоконника и окидываю взглядом доступное моему взору пространство. Улица пуста. Служащие уже разошлись по своим конторам. Но вот из соседней мужской школы выбегают несколько мальчиков и останавливаются прямо под моим окном. На вид все они не старше двенадцати — тринадцати лет. Закрепив цепь на велосипеде, один из них поднимает голову и замечает меня. Я так пристально вглядываюсь в его лицо, что он краснеет до корней волос. Потом быстро перекидывает ногу через седло, нажимает на педали и исчезает из виду.

Сегодня солнечный весенний день, но солнце греет как-то по-особенному мягко. И сегодняшняя улица — особенная. Все это, наверное, потому, что кто-то впервые пробудил мой интерес. Правда, мальчик спасся от моего взгляда бегством, но я не могу его забыть. Волнистые волосы до плеч, блестящие глаза и улыбка, скользнувшая по смуглому лицу. Что-то нарушает мое внутреннее равновесие, и от этого я начинаю испытывать физическую боль. В моей однообразной жизни даже в пору молодости ничто не вызывало подобных ощущений. И вот теперь эта болезнь. Именно болезнь, иначе не назовешь эту брешь в толще равнодушия ко всему на свете.

С того дня я становлюсь одержимой. Теперь даже вид распахнутого окна наполняет меня радостным ожиданием. Я наблюдаю за мальчиком каждый день. У меня наконец есть то, что дает мыслям вырваться из замкнутого круга, что пробуждает мечту и открывает путь ее полету. Я перестаю казаться самой себе такой уж бесцветной. Каменная тяжесть в душе превращается в огненную лаву и жарким потоком ударяет в голову.

Каждый день он стоит на тротуаре под моим окном и то и дело посматривает наверх. Когда его глаза встречаются с моими, по лицу мальчика пробегает неотразимая улыбка, а потом он наклоняется к своему другу и что-то говорит тому на ухо. Я не разбираю слов, но звуки его голоса кажутся мне пением птиц ранним весенним утром, а смех напоминает звон маленького колокольчика. Прекрасные звуки, они услаждают мой слух и даруют радость сердцу. Да, да, радость! Разве можно иначе назвать ощущение, когда внутри тебя словно возникает легкий воздушный замок, которому не нужен никакой фундамент. С каждым разом я все явственнее чувствую, что грудь моя вот-вот распахнется и обнаружит еще не высказанную радость.

Когда я вижу мальчика, мной овладевает страстное желание посадить его на колени, пригладить длинные кудри, расцеловать щеки. Может быть, такое желание — признак психического нездоровья? Лежа в постели, я начинаю думать об этом, перебирая в памяти свое прошлое. Жизнь моя протекала не совсем обычно. Я родилась хромой. Вероятно, поэтому меня не коснулась веселая подвижность детства. Избежала я и безумных порывов юности. Мне уже перевалило за тридцать пять, а я до сих пор не испытывала потребности любить кого-нибудь или выйти замуж. Но если бы я была замужем, у меня вполне мог бы быть сын такого же возраста.

Мысль о «сыне» мгновенно разрывает окутывающую мозг пелену тумана. Наступает какая-то удивительная ясность мыслей и ощущений. И нет больше чувства недомогания. Я здорова, как двадцатилетняя девушка. Должно быть, глубокое благостное чувство материнства подспудно живет в каждой, даже бездетной, женщине. Сын… сын… Какое счастье быть матерью сына! У моей старшей сестры есть ребенок, но почему-то он не вызывает у меня желания даже поиграть с ним. А этого, не рожденного мной мальчика, я ощущаю своим, собственным, как будто и впрямь носила его под сердцем.

Следующий день — веселый холи[162], праздник, когда все стараются забрызгать друг друга красной краской. Вот-вот наступит школьная перемена. Я торопливо спускаюсь по лестнице и останавливаюсь возле соседней лавки. На земле у ног лавочника лежит стопка учебников, обернутых в бумагу.

— Откуда они у вас? — перелистывая, спрашиваю у лавочника.

— Да вот принес продать. — И он кивает головой в сторону отбежавшего от ребячьей стаи «моего сына».

— Но как же он останется без книжек? — Я чувствую, как краска заливает мое лицо.

— А на что он купит курева и билеты в кино? — равнодушно бросает лавочник.

Ночью мне снится, будто мой новорожденный сын, оторвавшись от груди, требует у меня сигарет. Просыпаюсь в холодном поту. Хорошо, что это только кошмар и у меня нет никакого сына. Но я продолжаю ощущать прикосновение маленьких теплых ручонок. Разве что-нибудь способно поколебать материнское чувство? Как бы там ни было, я хочу, чтобы не посаженный мной цветок расцвел, — ведь существует испокон веков земля и орошает ее дождь!

Фальгун на исходе. Дует ветер, весенний, порывистый, пробуждающий природу. Полдень, солнце затянуто легкой прозрачной дымкой. Я медленно поднимаюсь по улице. Прохожу мимо лавчонки, где бойкая, скверная на язык бабенка торгует водкой. Внезапно слышу крик:

— Отстань, поганец! Ишь, вздумал заигрывать со старухой. Все равно без денег ни глотка не получишь…

Оборачиваюсь: «мой сын» пытается обнять хозяйку. Невольно в ужасе хватаюсь руками за голову и спешу прочь, особенно сильно припадая на больную ногу. Но меня заметили. Вслед несется пронзительный свист и смех, напоминающий звон маленького колокольчика.

— Эй, одноногая! Кончай из себя невинность корчить, сама небось готова со мной…

Слова, как пули, впиваются мне в мозг. Я хочу обернуться, что-то сказать, но не могу и только убыстряю шаги. Лицо мое искажает гримаса ненависти и стыда за собственную неполноценность. Вот-вот мной овладеет истерика. Я проклинаю наш век, образование, которое развращает детей, материнскую любовь…

Внешний мир, ограниченный линией горизонта, доступен нашему взору. Другое дело — мир души. Удивительно, но я, кажется оправилась от своей болезни. Теперь я больше не сижу у окна, не вглядываюсь в жизнь улицы. У меня уйма свободного времени. Сегодня целый день читала журналы… Но я стала другой, горячая лава опять превратилась в мертвый давящий камень. И теперь мне никогда уже не избавиться от этой тяжести.

Перевод с непальского А. Аганиной.

Ганеш Расик ГОРОД И ГОЛОСА Рассказ

Я вздрагиваю от залпа городской пушки, извещающего полдень. Быть может, юнцы, заметив мою оленью пугливость, и посмеются надо мной. Но ветеран-солдат помнит Бирманские леса, каучуковые заросли Малайзии, бои в Германии… Смерть насильственная, преждевременная — это ли не бессмыслица?

Утром разнеслась новость: вчера в этом городе повесилась совсем юная женщина. Все повалили смотреть на мертвое тело. Но я не пошел, хотя знал покойницу и ее мужа. Закоренелый пьяница, скорей всего именно он стал причиной трагической смерти жены. Однако сам негодяй и не подумал покончить жизнь самоубийством. Наверное, даже слезы не пролил по погибшей.

Мысль об этом не оставляла меня всю дорогу, пока я шел в колледж. Как обычно, на одной из улиц навстречу мне попался юный газетчик. Пронзительным мальчишеским голосом на одной и той же высокой ноте он выкрикивал очередную новость: «Читайте про самоубийцу, которому нечем было прокормить детей! Покупайте «Горкха-патру»[163], всего десять пайс!»

Этот мальчуган с цыплячьей грудью и втянутым от голода животом вызывает у меня какое-то особое теплое чувство, и я каждый раз покупаю у него газету, даже если в выпуске нет ничего интересного. Он всегда занят своим делом. На левой руке у него пачка газет, а правая то и дело подтягивает сваливающиеся рваные штаны. Деловито сопя грязным носом, он снует среди прохожих и протягивает им свежие газетные листы. Часто бывает и так, что никто не покупает у него газет. Но это не обескураживает мальчишку. Он аккуратно складывает стопкой свой товар и присаживается рядом, ожидая более удачливого часа.

А сколько раз в дождливые вечера я видел, как он сидел с пачкой газет под мышкой, стуча зубами и дрожа, как и укрывавшее его дерево. Холодные и дождливые дни были для него сущим адом, но он не приходил в отчаяние. Парнишка прекрасно знал, что нынешний век — век сенсаций и рекламы, и потому, как только показывался редкий прохожий, громко выкрикивал: «Отец убивает дочь! Пойман снежный человек! Горилла рождается из утробы человека! Спешите купить «Горкха-патру», всего десять пайс!»

Сейчас четыре часа пополудни. В город возвращаются автобусы из интернатов и колледжей. Нарядно одетые девочки и мальчики, выскакивая на тротуар, не могут отказать себе в удовольствии обозвать газетчика «грязным оборванцем», пошелестеть перед ним бумажками от конфет и шоколада. Но тот словно и не замечает всего этого. Он поглощен делом. Полученную выручку он гордо засовывает во внутренний карман штанов. А когда пачка газет заметно редеет, важно направляется в лавку и покупает на десять пайс гороховой каши.

Однажды, — я это хорошо помню, — в городе была забастовка. Люди толпились на улице, выкрикивая лозунги. Мальчишка-газетчик, как всегда, деловито шнырял в толпе и продавал газеты. Неожиданно появилась группа каких-то молодчиков. Они затеяли драку с забастовщиками, а у мальчугана отняли все газеты и тут же со смехом подожгли их. Глядя на пляшущее пламя, мальчик онемел от отчаяния. Он был не в силах даже заплакать. Как раз в это время я проходил мимо.

— Учитель, учитель, — закричал он, — посмотрите, что эти бандиты сделали с моими газетами! — Он сжал кулаки, и тут слезы наконец брызнули у него из глаз. — Хулиганы, негодяи, воры! Чтоб вам пропасть… Отняли у бедняка последний кусок хлеба и еще смеются!

Наступил следующий день. Но этот мальчик не покончил с собой. На левой руке у него стопка больше прежней, он громко кричит: «По закону об охране порядка арестованы пять человек. Покупайте «Горкха-патру», десять пайс!» Меня он увидел еще издали, подбежал и сунул в руку газету. Я пошарил в карманах: пусто. Были у меня утром пять пайс, но, увы я их уже истратил на орехи. Заметив мой жест, он поспешно сказал:

— Не надо, не надо, учитель. Если нет мелочи, отдадите потом. Но прочтите обязательно, узнаете, что творится…

Все наши газеты пестрят сообщениями об убийствах, смертях. Муж убивает жену, мать убивает сына, сосед убивает соседа. Убийство из-за куска мяса, из-за рюмки водки, из-за порции риса… и самоубийство из-за разочарования в жизни. Но этот мальчик никого не убьет и не покончит с собой. Он жив и кричит: «Покупайте «Горкха-патру», десять пайс. Покупайте…»

Перевод с непальского А. Аганиной.