Измена. Забудь обо мне

35

— У тебя дочь?

Дурак ты, Яр. Это у нас дочь. У нас!

Хочется потрясти руками прямо перед его носом и ткнуть им же прямо в верхушку живота. Вылупи уже свои глаза и наконец узрей очевидное. Все орет внутри благим матом. А-а-а! Бесит-бесит-бесит. Догадайся уже, не унижай меня объяснениями.

— Да, — поджимаю губы. — Дочь.

— М-м.

Мне становится тесно. Душно. Разрывает каскад нахлынувших ощущений. Я не понимаю … Не понимаю? Он дурак?

Глажу живот, успокаиваю дочку. А егоза внутри будто ловит волнение и впитывает. Лупит куда попадет, никогда такого не было. Что ж за брейк исполняет, сгибаюсь, а потом пытаюсь расслабиться. Не до Яра немного становится.

Верчусь на сиденье, пытаюсь сползти пониже, чтобы расслабиться.

— Погоди, — отмирает Гордей. Наклоняется, откидывает спинку, я назад потихоньку отъезжаю. Проморгавшись, раскрываю глаза шире, а он рядом. Близко-близко. И назад мне никак, там твердость кресла мешает. — Так нормально? — ошалело сипит, рассматривая внимательнее, будто сейчас …сейчас …

— Да, — ответно хриплю. — Ты не мог бы немного, — дергаю головой, показывая, что нужно пространства больше, — ну-у … назад.

— Я? Да … Мог.

Стремительно отодвигается и я дышу. Судорожно набираю воздуха в легкие, запускаю вентиляцию на полную.

— Ш-ш-ш, — теряюсь во времени и пространстве, шепчу успокаивающе то ли себе, то ли Яру, то ли дочке.

Минут десять молчим, погруженные в свои размышления. Я постепенно успокаиваюсь, малышка тоже. Вынужденно себе приказываю — нечего из себя наизнанку выворачиваться, хватит.

А Ярослав вообще кажется и не дышит. Смотрит в одну точку. Лишь ресницы изредка падают и поднимаются.

— Алёна, — тихо спрашивает, — скажи мне. Какие планы на будущее?

Очнулся. Не видно по мне, да? Поеду в Ливерпуль. Только чемоданы возьму и покачусь. Да господи, что так все сложно. Понимаю, что мы сами усложняем, но по-другому никак. Никак! Упрямство — достоинство ослов. Истина известная, тут не поспорить.

Как все бесит. На языке столько ругательств, что страшно. Выматериться бы от души. Сидим, как два дурака.

— Родить нормально.

— А потом?

— Растить.

— Одной?

Шикарно. У меня же претендентов миллион. Дома по шкафам разложены в штабелях на полках.

— Ты видишь кого-то рядом со мной?

Завод внутри распрямляется в опасной стадии звонкого дзынька. Как сейчас стрельнет и наповал. Прикрываю глаза, отворачиваюсь. Я бы сказала ему, но мне обидно. Обидно!!!

Твердолобый недогадливый баран.

— Нет.

— Про Сергея подумал? — мрачно усмехаюсь.

Это первое что в запале приходит в голову. Если сейчас скажет, что да, точно тресну. Неужели в больных фантазиях где-то может подумать, что после всего приняла бы предложения бывшего мужа? Что он вообще тогда хорошего обо мне может думать.

— Нет. Но …

— Все. Я сказала, что одна. Мне никто не нужен. Как твоя Тата?

— Смешно, — сатанеет на глазах. — Как видишь ее тоже рядом нет.

— Но … — усмехаюсь.

Один-один. Вот так. Тем же оружием в ту же рану. Я тоже укусить могу, несмотря на уязвимое положение. Так что язык и мысли пусть держит при себе.

— С Таткой давно история закончена, Алён. Почти сразу.

— А что так? — с давно забытым чувством подначиваю.

— Непонятно, да? Не знаешь, что стало причиной?

— Угу. Все, Яр, хватит. Воспоминаний достаточно.

— А мне нет.

— А мне да!

Бешено сверлим друг друга, сейчас дыры пропорем. Вокруг нас полыхает, звенит и гудит. Еще немного и рванет. Давно забытое чувство наполняет, мы падаем в прошлое. А там жесть! Все единой картинкой неразрывной проносится перед глазами, оживляет так ясно, что хоть караул кричи.

Я снова никому и ничему не верю. Все слова в никуда. М-м-м! Как же они меня довели. Один маньяк дурацкий, который преследовал лишь одну цель, а другой предал и сбежал. Одна я дура наивная. Все суетилась, счастья искала, влюбилась и думала, что Гордей все же настоящий.

Самое ужасное, что я его и теперь … Ах, что ты будешь делать.

— Кто отец?

— Знаешь что! Не надо такие вопросы задавать.

— Кто отец?

— Граф, мать его, Калиостро! Доволен?

Сгребаю вещи и дергаю ручку на двери. Не успеваю отщелкнуть замок, как Гордей разъяренным змеем бросается и блокирует выход. Лицо искажается, я слышу скрип зубов и глухое рычание.

Подавив стон, возвращается в свое кресло и побледнев вжимается головой в фиксатор. На лбу выступают крупные капли пота.

Пугаюсь. Забываю о дурацкой ругани. Бледнею так сильно, что сама чувствую его боль. Боже … Да наплевать на разборки, не могу понять, что с Гордеем сейчас творится. Он белого цвета, даже синюшного, лицо искажено, губы серые.

— Ярик? Тебе больно?

— В бардачке герметичный шприц с лекарством, вколи в бедро.

Без слов лезу, тороплюсь как могу. Вскрываю упаковку, не думая вкалываю. Впрыскиваю лекарство. Гордей почти не дышит. Тревожно замолкаю, жду. Яра отпускает лишь минут через пятнадцать.

— Напугал? Прости.

— У тебя проблемы со здоровьем?

Молчит. Скрипит зубами и кусает губы в кровь. Осторожно дотрагиваюсь до пальцев, сжимаю, немо говорю, что мне надо знать. А сама молюсь, пусть скажет. Пожалуйста, пусть признается. Ведь мне не все равно!

— Теперь да.