Измена. Забудь обо мне

49

— Пульс не в порядке, — укоризненно смотрит Линь.

— Я домой звонил. Объяснял же.

— Вы домой звонили вчера!

Да, Линь прав. Но колошматит меня и сейчас.

Никак не могу понять, что у нас делает мать. Не то, что не рад ее видеть, все давно пожухло и сжурилось в душе. Ни обиды, ни ропота, ни карающих слов. Вряд ли могу иметь на них право. Только вот …

Мать рядом с моей дочкой. У меня долбаный пунктик на счет Катьки. Триггерит если с ней рядом посторонние. Меня взрывает. Мать не посторонняя, мозгами понимаю, но сссука … Не знаю, какие навыки она приобрела за время, что знали друг друга едва с определенного момента.

Сам не понимаю, как мысли выразить. Просто, когда с дочкой Алёнка мне спокойнее.

— Как мои дела, док? — плавно съезжаю с опасного раздумья, что повышает давление и сворачивает кровь.

Линь хмуро листает карту. А я начинаю дергаться. Ну давай, скажи, что все отлично, а? Мне очень надо. Без положительных результатов из больницы не уеду. Позарез стать крепко на конечности нужно. Без этого нельзя.

Молюсь всем богам, пока суровый китаец сканирует результаты. Спину начинает нестерпимо жечь. Сучий эффект слабости в действии. Теряю основу. На миг прикрываю глаза, стискиваю зубы. Пожалуйста! Я очень прошу тебя, судьба. Мне в кресло никак.

Перед глазами мелькает Алёнка. Ласковая, нежная, смеющаяся. Она только жить начинает. Я столько хочу подарить, столько вернуть. Сжимаю кулаки. Глотаю. Глотаю тяжелый ком, потому что впервые в жизни до слез. Ведь только обрел фундамент, только встал крепко на почву, и нечаянная травма подкосила жизнь. Срезала, как зеленый невызревший колос.

— Не могу сказать, что все слишком хорошо.

Слова Линя тяжелым комом ложатся на грудь. Таращусь на трещинку в потолке долго, пока она не сливается с белым пятном. Могу позволить себе роскошь больниц еще? Имею право обречь Алёну на существование с таким, как я?

Она ведь не откажется, смирится. Станет помогать, ухаживать. С энтузиастки станется. Она же в жертву себя принесет, положит свою цветущую жизнь к моему покалеченному сломленному алтарю. Только не позволю при самом хреновом раскладе. Не желаю портить ей жизнь!

Хочется из кожи выпрыгнуть, заорать зверем от несправедливости. Столько пройти и свалиться. А-а-а! Прижимаю пальцы тесно, втираю. Единственное незаметное движение, что могу позволить себе. Сжать, вкрошить друг в друга подушечки. До боли, до отрезвляющих рывков полу-послушного тела.

— Я же встаю.

Хриплю мгновенно сорванным голосом. В три слова такую надежду вкладываю, что воздух вокруг трещать начинает. Линь снимает очки, трет переносицу. Потом откидывает одеяло, ощупывает спину, проворачивая на всяк лад.

Заканчивает неожиданно. Снимает очки и, покусывая дужку, внезапно предлагает.

— Ярослав, у меня предложение. Вы вправе выбирать. Готовы выслушать?

— Готов.

Вырывается быстрее обдуманности. Время размышлять исчерпано, его у меня нет. Примерно понимаю, что хочет сказать и внутренне готовлюсь.

— Вы уезжали от нас в лучшем состоянии. Это факт, — назидательно тычет пальцем. — Но Вы! Ослушались моих рекомендаций. Из положительной динамики лишь корсет спины укреплен. Только этого мало. Тяжести таскали? Я отвечу за вас, не пытайтесь. Да! Носились на максимальных оборотах? Да! И вот результат.

Замолкает. Линь в принципе неспешный человек, не понимает, что характеры и темпераменты у нас очень разные. И там, где Линь обдумывает траекторию, я бегу к финишу не гнушаясь допинга. Подкидывает от молчания. Тем более Линь встает и выходит. Молча.

В шоке смотрю в след. Передумал, что ли? Или все же я безнадежен?

Смотрю на рядом стоящую коляску. Сесть туда в силах, подняться не проблема. Но делать этого не стану, иначе вместо вновь назначенных десяти дней проваляюсь дольше.

Вбиваюсь головой в подушку. Казалось, в определенные периоды жизни, что самое страшной уже было: трагедия с аварией, сумасбродный отец, непонятные отношения с матерью. Много чего было. Боль от причиненной мерзости любимой женщине. Неизвестность о Кате.

Перебираю в памяти больные моменты. В который раз убеждаюсь: страшнее всего неизвестность и ожидание. Ты ни хера не способен изменить, особенно если зависим. Вот самый пиздец.

— Ярослав, — прерывает тяжкие мысли Линь. — Продолжим. — присаживается рядом. — Итак ваша спина может существовать, но недолго. Наша клиника использует вакцины, — достает пачку документов, кладет рядом. — Изучите, если интересно. Лекарство реанимирует вещество, что необходимо для поддержания нормальной жизни. Побочка есть. Скрывать не стану. Если попадете в счастливый процент, то все будет хорошо. В принципе, у вас неплохие показатели, иначе бы не рекомендовал.

Вот это предложение.

На лбу выступает противный липкий пот. Побыть кроликом, да? А если нет, что со мной будет?

— Так как катастрофа случилась на территории завода, они оплатят вам препарат. Я связывался со страховой кампанией. Все подтверждено.

— То есть сам бы не потянул?

— Боюсь, что нет. Очень дорого, Ярослав. Очень.

— И что посоветуете, доктор?

— Вам решать, — пожимает плечами. — Я не имею права советовать. Могу рекомендовать.

— Хорошо, а если я не вколю что со мной станет?

— Как минимум постоянные боли и в итоге через несколько лет инвалидное кресло.

Зашибись.

Сминаю в кулаки края одеяла. К такому меня жизнь не готовила. Предполагал, что лечение будет долгим и упорным, но блядь … То, что говорит Линь вообще зашквар.

— А как максимум?

— Если будете вести такой же образ жизни, после которого к нам приехали, сядете в кресло еще быстрее. Очень быстро … То есть нужен полный покой. Максимально беречься и ни в коем случае не поднимать тяжести.

— Сколько у меня времени?

Хлопаю по пачке бумаг. Ответить сразу не готов, мне надо подумать хотя бы немного. Принять вот так сразу не могу, все кажется, что не все «за» и «против» разложил по полкам. Судорожно соображаю: сяду в любом случае рано или поздно, второй вариант молиться, чтобы не попасть в побочку. Выбор не велик.

— Изучайте. Я сегодня дежурю.

— Спасибо, доктор Линь.

Он кивает и дверь за ним захлопывается.

Проворачиваюсь в рубленное мясо. Вот теперь отрываюсь в одиночестве. Корежит минут пять, а потом успокаиваюсь. А потом снова кажется, что задыхаюсь. Приборы начинают противно пищать, ненавижу себя в этот жалкий момент за слабость, но страх душит.

Где-то в моменте понимаю, что никто не идет на отчаянно дребезжащие писки аппаратуры и, наверное, удивляюсь. Как ни странно, текущий набор не самых радужных ощущений помогает стабилизироваться раньше, чем рассчитываю.

Слепо шарю рукой по тумбочке. Единственным верным решением на данный момент является звонок Алёне. И я звоню.

— Ярик! — мгновенно принимает.

Намеренно не включаю видео, не хочу, чтобы видела мою заросшую рожу. Наталкиваю в голос побольше твердости, реанимируюсь.

— Привет, любимая моя. Как наши дела?

— Отлично, — щебечет и пыхтит.

— Занята?

Ее голос карамелью исцеляющей по коже раскатывает. Мне очень не хватает Алёнки. Скучаю. Скучаю!!!

— Букет доделываю. Красивы-ый! Хочешь фоточку пришлю?

— Давай, — поддерживаю. — Буду хвастаться всем, что ты у меня рукодельная. А дочка где?

— Ярик. Ты только не сердись, — осторожно выговаривает. — Она с твоей мамой гуляет. Зря ты так, — просяще тарахтит, — она очень хорошая женщина. Мы много разговаривали. Она тебя очень любит.

— А ты меня?

Вырывается неосознанно. Пусть буду самой эгоистичной поганой сволочью сейчас, но я не могу без нее. Так хочу слышать, что любит сил нет. Алёнка мой позвоночник, я должен понимать, что нужен ей. И тогда сверну давящие проклятые горы.

— Яр, — тихо-тихо говорит, — скажи мне у тебя все в порядке?

— Все отлично, — твердо заверяю, а внутри настоящее крошево из лохмотьев, — еще немножко полечат и отпустят. Как ты без меня?

Пауза. Сердце вылетает из груди, молотит тряско и ошалевающе громко.

Пауза. Пауза! Сдохну сейчас.

— Скучаю.

— И я по вам.

— Не ври мне …

— Я не вру. Скучаю.

— Я о другом. У тебя все в порядке?

Пауза.

Сглатываю. Отрываю трубку на минуту от уха. Тяжело и волнительно выталкиваю тяжелые выдохи в сторону, а потом возвращаюсь.

— Точно.

— Хочешь приеду?

Бах. Бах! Бах!!

Фух!

— Нет, Алёнушка. Я сам здесь. Все хорошо. Катюшу поцелуй.

— Тебе пора?

Меня так плющит, что сказать что-либо становится очень тяжело. От нахлынувших чувств разрывает.

— Да.

— Ярик, ты спросил, — еле пищит и сама дыханием срывается. — Отвечу. Я тебя люблю. И жду. Всегда жду.

В очередной раз взрываются фейерверки. Мне хочется вскочить и долбануть какого-нибудь гопака. Прикрываю веки и зажмуриваю до красных кругов перед глазами. До черных расплывающихся точек.

Совершенно точно понимаю, что теперь вколю себе даже вирус Эбола, лишь бы помогло.

— Родная, — хриплю, — ты моя самая родная и любимая. Я не смогу без тебя. Поняла? Ты поняла? Верь в меня, Алён. Я все смогу для вас сделать. Все! Слышишь?

— Слышу, родной. Я все слышу.