Карл Любезный

Глава 1 КАК ИЗБАВИТЬСЯ ОТ ПРИНЦЕССЫ

Во внешнем дворе Лувра, меж фонтаном и клумбами резвилась с тремя щенками девочка пятилетнего возраста, с голубыми бантиками в волосах. Щенки, повизгивая, носились туда-сюда по аллее, девочка гонялась за ними, потом, поймав самою нерасторопного, брала его на руки и начинала гладить, но малыш внезапно вырывался, и девочка вновь бросалась в погоню.

Звали ее Маргаритой, она была дочерью Максимилиана I и невестой юного Карла. Он стоял неподалеку и наблюдал за невинной забавой «своей милой женушки», как называл он ее два года назад, когда ей исполнилось только три годика, а ему тринадцать, Сейчас он уже не называет ее так, а она и не просит, по-видимому, уже забыв. Он смотрит на нее как на ребенка, на котором ему предстоит жениться в силу брачного договора, подписанного его отцом Людовиком и сыном императора Фридриха III.

Всему виной неожиданная смерть герцогини Марии, дочери Карла Смелого. Герцогом Бургундским стал ее четырехлетний сын Филипп, а регентом при нем — отец, Максимилиан. Но фламандцы не признали этого регентства, и этим не замедлил воспользоваться король Людовик, с которым Генеральные штаты в декабре 1482 года заключили Аррасский договор; согласно ему, кроме территорий у Максимилиана отняли дочь Маргариту, отдав ее в жены дофину Карлу. Будущий эрцгерцог Австрийский вынужден был подписать этот договор, ибо Людовик, помимо герцогства Бургундского (которое, собственно, и было пожаловано королем Жаном II его сыну Филиппу Храброму, первому герцогу Бургундскому и теперь возвращалось к королю), пожелал завладеть и другими территориями. Договор этот, таким образом, завершил войну за бургундское наследство.

Прогуливаясь по аллеям тенистого Луврского парка в обществе придворных, Анна, думая обо всем этом, смотрела на девочку и пыталась понять, так ли уж необходим этот брак, если принять во внимание политическую обстановку за пределами королевского домена. Ей сообщили, что Максимилиан ведет какие-то тайные переговоры с герцогом Франциском и собирает войско на границе Пикардии и графства Омаль. Зачем? Его цель? Уж не помощь ли это мятежному Людовику Орлеанскому, и какой прок от будущей свадьбы, если тесть готовит удар в спину зятю? Окажись домыслы ее верны, тогда этому необходимо что-то противопоставить. Что же именно? Прежде всего, удвоить, даже утроить количество осведомителей, и без того уже разосланных ею во все концы королевства; затем…

— Мадам, обратите внимание, какие дивные багряные флоксы растут на клумбе слева от нас, — послышался чей-то голос, перебивший ее мысли.

Она повернула голову. На нее вопросительно глядела Жаклин де Карбон, фрейлина, дочь барона Армана.

— Садовник сделал так, как я ему велела, — ответила она на этот взгляд. — Если вы помните, раньше эта клумба была вся рыжая от календулы.

…Затем рассредоточить отряды солдат от Шартра до Руана, как это уже сделано с севера и востока от Парижа. Надо созвать Королевский совет: войск явно недостает, необходимо объявить набор новобранцев. Деньги найдутся: с тех пор как перестали платить дань Англии, казна заметно пополнилась. Ах, отец! Сколько денег поглотили бездонные закрома Эдуарда IV только ради того, чтобы он не шел войной на Францию! Отца укоряли в малодушии, даже в угодничестве английскому королю и связанном с этим ощутимом истощении государственной казны, на что Людовик, хитро щуря глаза, отвечал: «Война с Англией стоила бы Франции еще дороже»…

Но тут — голос Николь д’Обиньи, придворной дамы:

— Мадам, смотрите, как голуби полюбили нашу маленькую королеву: она их кормит, а они садятся ей на руки, на плечи и даже на голову.

«Наша маленькая королева!» Так называли Маргариту Австрийскую с тех пор, как впервые увидели ее на пристани Амбуаза, в июне 1483 года, где гостью встретил дофин Карл. Ему понравилась трехлетняя сероглазая девочка с розовыми бантиками в косичках, и немного погодя на украшенной коврами и цветами площади у церкви Сен-Дени состоялась церемония обручения. День спустя новоиспеченная парочка поклялась не изменять друг другу, и Карл надел на пальчик «своей маленькой женушки» обручальное колечко. Затем народные гуляния. Людовик потирал руки: малютка приносила в приданое часть Артуа и Бургундии — графства Франш-Конте, Шароле, Макон…

За спиной — восторженный голос Леоноры де Борнель:

— Да вот же она, мадемуазель Луиза!

Теперь они вдвоем кормят голубей, за которыми гоняются неугомонные щенки.

Анна снова повернула голову в ту сторону.

Девятилетняя принцесса Луиза Савойская, как и невеста Карла, воспитывалась при французском дворе. Ее матерью была Маргарита де Бурбон, старшая сестра Пьера де Боже… Взявшись за руки, юные принцессы побежали по усыпанной песком дорожке в сторону фонтана, вслед за ними с визгом понеслись щенки… Спустя семь лет у Луизы Савойской и Карла Ангулемского родится дочь, а еще через два года — сын; первая — королева Маргарита Наваррская, второй — король Франциск I. Ныне у каждой из двух девочек был свой «штат», собственный двор из девиц и благородных дам. Под их присмотром юные принцессы постигали науки, учились музыке, правилам этикета, искусству вышивания, рисования, танцам.

Анна вновь вернулась мыслями к политике. Ей будет чем платить солдатам: казна неуклонно пополнялась. Совсем недавно регентша прибегла для этих целей к сокращению придворного штата. Она попросила администратора (главного распорядителя двора) составить список должностей и зачитать ей. Тот, недоумевая, стал перечислять:

— Великий камергер Франции, Великий кравчий, Великий конюший, Великий камерарий, обер-церемониймейстер…

— Не так быстро, господин Роберте, не так быстро. По порядку. Итак, великий камергер, начнем с него. Кто у него в подчинении?

Администратор пошелестел бумагами, нашел нужную и принялся читать:

— Камердинеры, меблировщики, гардеробщики, цирюльники, обойщики…

— Сколько?

— Что «сколько», мадам?

— Сколько тех, других, третьих?

— Камердинеров четыре…

— Это много, сократить до двух.

— Но, ваше высочество, это члены знатных семей, их родственники будут недовольны…

— А казне нужны деньги для торговли, экономики, для войны. Сократить!

— Слушаюсь, мадам. Но… кого же?

— На ваше усмотрение. Дальше.

— Гардеробщики, семь человек.

— Достаточно и трех.

Распорядитель двора вновь заскрипел пером, делая какие-то пометки.

— Далее меблировщики, двенадцать человек.

— Меблировщики? У нас во дворце что же, часто ломается мебель? Или целыми днями приходится переставлять ее с места на место?

— Это на тот случай, ваше высочество, когда двор куда-то переезжает. Не будь их, кто же будет перетаскивать мебель?

— Те четверо, что останутся, а помогать им будут придворные, авось не отвалятся у них руки. Их, как мне известно, около двухсот душ? Немало. Видит Бог, число это можно убавить до одной трети. Но так как дворяне поднимут глас возмущения, в чем вы, безусловно, правы, то мы оставим всех на своих местах, при этом вдвое уменьшим жалование, хватит им и доходов с их земель.

— Но, ваше высочество, осмелюсь напомнить, что вами уже были предприняты известные шаги в этом направлении. Насколько мне помнится, это не вызвало восторга в кругу придворных. И вот теперь снова…

— Пусть влезут в шкуру простонародья и поймут, каково это, когда ежегодно повышается налог для третьего сословия. Кроме того, о чем уже сказано, — отменить всяческие подачки и пожалования, а пенсии снижать вдвое, исключая лиц, особо отличившихся в деле служения отечеству. Да, вот еще что. Перед отходом ко сну и после пробуждения со мной находятся всего три дамы, мои камеристки, кроме них две горничные. А сколько человек в это время при особе короля? И что они делают? Каковы их обязанности?

— О, ваше высочество, их много, может быть, даже больше, чем следовало бы. Ваш покойный батюшка боролся с этим, в последний год его правления ряд должностей был упразднен, но как только короля не стало, все вернулось на круги своя.

— Почему же вы мне об этом раньше не сказали?

— Потому что вы не спрашивали, ваше высочество.

— Это верно. Итак, называйте всех с указанием рода деятельности каждого. Начинайте, я слушаю.

— Однако я не буду называть фамилии, это утомительно. — И главный распорядитель двора стал перечислять: — Едва король просыпается, один подает ему сорочку, другой — чулки, третий — штаны, четвертый — туфли, пятый — жилет, шестой — камзол, седьмой держит зеркало…

— Что? — подскочила с места регентша. Гримаса негодования исказила ее лицо. — А нет ли, случаем, должности сдувателя пыли с туфлей монарха или подавателя надушенногоносового платка? Черт знает что такое! Вот на что уплывают деньги из государственной казны! Все, о чем вы сказали, господин Роберте, с успехом может выполнять один человек. Так мы и сделаем, клянусь всеми силами ада, как сказал бы Филипп де Рибейрак, будь он здесь, и человеком этим будет Этьен де Вержи! Остальных упразднить! В войско, в действующую армию! Сколько их?

— Десять человек.

— Какое жалованье получает каждый из этих бездельников?

— Около ста парижских ливров ежемесячно, мадам.

— Тот, кто их заменит, будет получать двести ливров, остальные деньги останутся в королевских сундуках. Итого получится около восьмисот ливров каждый месяц! Немедленно же позовите ко мне казначея! Впрочем, это успеется, а сейчас продолжим изыскания средств пополнения казны. Позже займемся теми, кто стирает, гладит, печет хлеб, проветривает покои. Полагаю, и здесь мы найдем немало лишних ртов.

Изыскания продолжались не один день, и это позволило снизить налоги с населения ровно на одну треть. Третье сословие, узнав об этом, благословляло своего короля; второе сословие роптало и морщило лбы.

Вспомнив об этом, Анна вновь мысленно вернулась к дочери Максимилиана I и остановилась, глядя на нее. Вот они вдвоем бегут обратно, и на руках Маргариты, раскинутых в стороны, хлопают крыльями с полдюжины голубей. Эта маленькая девочка уже снискала любовь всех жителей Тура и Парижа, довольных такой юной и прекрасной королевой, и Анна с чувством отвращения к самой себе подумала вдруг о том, что королевству придется расстаться с маленькой принцессой. Она напряженно пыталась поймать мысль, продиктовавшую ей это решение, но ничего не выходило: мысль ускользала, не желая оформиться в некую непреложность, но о ней навязчиво напоминал стоявший перед глазами образ брата, неотрывно связанный в ее представлении с благополучием державы. Образ Маргариты, к сожалению, не вязался с этим. Почему? Она никак не могла понять, почему же? Потому что до сих пор нет и, по-видимому, не может быть дружеских отношений у Франции с Империей?..

— Не соблаговолит ли мадам составить нам компанию? — вдруг услышала она и повернулась на голос. — Мы собираемся поиграть в жмурки.

Леонора де Борнель, она угадала. Счастливая девочка, она может позволить себе не думать ни о чем, кроме развлечений. Таковы и все они. Что если бы каждую из них — на ее место? До жмурок ли было бы тогда, когда с севера, насупив брови, косится на королевство Максимилиан Габсбург, а с запада не менее враждебно смотрят в ее сторону оба кузена Орлеанской ветви дома Валуа? Вот-вот взорвется пороховая бочка, но кто первым поднесет к ней фитиль: германец или бретонец? бретонец или германец? Быть может, оба одновременно? К чему тогда держать при дворе принцессу Маргариту? Собственно, ни к чему, если забыть о брачном договоре. Но расторгнуть его нельзя, нет убедительной причины. А найдись она — и германец незамедлительно двинет на Париж свои войска. Но нужно ли искать то, чего нет?

Она немного отошла в сторону и медленно побрела по аллее, по обыкновению высоко подняв голову, но на этот раз опустив глаза. Слева и справа, в ветвях каштанов и кленов весело пели птицы, все еще грело землю неспешно ослабевающими лучами осеннее солнце, а за спиной беззаботно щебетали о чем-то юные фрейлины. Анна прислушалась. Беседа шла о том, сколько материи пойдет на новое блио с вырезом вокруг шеи, распашными рукавами и позолотой, и сможет ли очередной любовник оплатить к этому еще и туфельки из черного и малинового бархата.

Она вновь подумала о своем отце. Он советовал ей быть в добрых отношениях с духовенством: такой союзник порою может оказаться не менее важным, нежели несколько сотен копий[22] маршала Жоржа де Ла Тремуя. Святые отцы, разумеется, одобрили «Прагматическую санкцию», но хмурили лбы, ибо отныне прелатов назначал на церковные должности король, которому тоже приходилось за это платить, и немало. На возмущение, высказанное по этому поводу духовенством, Анна ответила:

— Возделывайте свой сад и выращивайте свой хлеб. А ваши деньги пойдут на приюты для бездомных и на отлив новых пушек, нужных для защиты наших рубежей.

Теперь… Бретань! Сколько раз отец говорил ей о мятежном герцогстве! А об Империи — лишь вскользь; она тогда вела войну во Фландрии и Эно, а с Францией был заключен мирный договор до… 1485 года. Стало быть, у Максимилиана нынче развязаны руки, и ничто не мешает ему оказать поддержку мятежным принцам. А выгода? Взамен они отдадут ему то, что с таким трудом удалось присоединить к короне ее отцу: Бургундию, Фландрию и Артуа. Но, не желая провоцировать военные действия со своей стороны, Максимилиан был явно доволен тем, что его дочь обещана в жены юному Карлу, Она — связующее звено в отношениях двух держав. Могут ли подумать франки, что тесть готовит войну против зятя? Да он и не готовит, если вдуматься. Ее затевает западный сосед, а ему достанется роль того, кто станет загребать жар чужими руками, заявив впоследствии о своем неведении и полной непричастности к мятежу. Стало быть, удара следует ждать не отсюда. Откуда же? Из Бретани! Ах, отец, как ты был прав! Ты всегда был прав, милый, добрый, мудрый отец! Но теперь тебя нет, и я осталась одна, в окружении врагов, которые хотят отобрать у меня то, ради чего ты не жалел собственной жизни. Но что же надо делать? Опередить? А вдруг я ошибаюсь и Бретань вовсе не готовится к войне? В таком случае я буду выглядеть полной идиоткой!.. Но нет; нельзя забывать о герцоге Орлеанском, из возлюбленного ставшего грозным врагом; не затем он помчался к своему кузену, чтобы сидеть сложа руки. Значит, надо быть готовой. Надо собирать войска.

Но — и опять эта назойливая мысль! — как быть с невестой Карла? Зачем она здесь, если от этих супружеских уз не зависит политика королевства? А брат? Ведь ему уже пятнадцать! Искать ему другую жену? Но где? Как? Какую и зачем? Однако об этом лотом, а сейчас… и Анна даже вздрогнула от неожиданно пришедшей ей в голову мысли, связанной с Бретанью, с мятежными принцами, с врагами Франции и с ее союзниками. И мысль эта облеклась всего-навсего в одно имя, которое огненными буквами, точно на Валтасаровом пиру, встало перед глазами регентши королевства мадам де Боже: Анна Бретонская!!! Невеста в окружении сонма женихов, среди которых — и страшнее уже и быть ничего не может! — ее троюродный дядя герцог Орлеанский! Она поставила ему подножку, но он быстро поднялся и только плюнул в ее сторону. Не исключено, что они с кузеном найдут выход из создавшегося положения, если уже не нашли его; во всяком случае, герцог вполне сможет апеллировать в Рим, рассказав о том, каким образом и кем была сделана ему подножка. Папа же любит тех, кто плачется ему в жилетку и одаривает его золотом. И вот он, брак, столь ненавистный Анне, столь опасный для державы! Брак, который одному ему ведомыми способами смог бы предотвратить ее отец. А она? Неужели она не найдет выхода? Неужели позволит нарушить волю отца, стремившегося навсегда исключить Бретань из числа своих врагов?..

И вдруг она резко остановилась от мысли, внезапно озарившей ее! В это время кто-то взял ее за руку. Она стремительно обернулась. Катрин!

— Анюта! Такая погода: солнце, цветы, легкий ветерок… Ужели ты не видишь всего этого? Порадуйся же вместе со мной, со всеми!

Анна порывисто схватила руку подруги. Глаза ее горели от возбуждения.

— Катрин, я придумала, как не только не допустить женитьбы герцога на Анне Бретонской, но и вообще отвадить всех женихов от руки такой невесты…

Много лет спустя Анна де Боже продиктует монаху из аббатства Сен-Мартен, ведущему летопись правления короля Карла:

«Мне пришла в голову спасительная и чудовищно дерзкая мысль; может быть, до этого не смог бы додуматься даже мой отец».

— Катрин! Я женю на девчонке моего брата!

Катрин не поняла:

— На какой девчонке? О ком ты?

— О маленькой Анне, принцессе Бретонской, наследнице Франциска Второго!

— Ты с ума спятила! Понятно, твой дядя может упросить папу… Но у этой малютки кроме него столько женихов! Да и пойдет ли герцог Франциск на такой шаг, если он всегда стремился к независимости от Франции? С какой стати ему самому совать голову в петлю?

Анна молчала, глядя вдаль на острые шпили трех самых высоких башен Сен-Жерменского аббатства. Потом произнесла — с решимостью во взоре, едва раздвигая тонкие губы:

— И все-таки я сделаю так, как сказала. Уверена, отец одобрил бы мой замысел.

— Но ведь Карл помолвлен, Анна! Твой отец подписал договор. Что ты скажешь Максимилиану?

И, снова помолчав, с тою же решимостью в глазах и твердостью в голосе Анна де Боже ответила:

— Пока еще это не ведомо мне самой. В одном я убеждена: свадьбе моего брата с дочерью германца не бывать! Бретань важнее Империи, а стало быть, король Карл Восьмой возьмет в жены Анну вместо Маргариты.

Катрин с сочувствием поглядела в сторону двух подружек, по-прежнему забавлявшихся с животными и птицами, и, вздохнув, промолвила:

— Бедная маленькая принцесса! Она и не подозревает, что уготовано ей судьбой.

Глава 2 ДОСТОЙНАЯ ПРЕЕМНИЦА ЛЮДОВИКА XI

После коронации Людовик Орлеанский попытался похитить короля. Попытка не удалась. Узнав об этом, регентша приказала арестовать принца. Сбежав из-под ареста, он отправился в Орлеан, где надолго оказался блокирован королевскими войсками, посланными Анной. Совершив побег и отсюда, Людовик укрылся в Божанси, откуда был выбит Ла Тремуем и едва не арестован вновь. На сей раз он заперся в Блуа. Оттуда, вне себя от злости, он написал гневное письмо в Парламент. Вот оно:

Довожу до сведения высшего судебного органа Франции о бесчинствах, учиняемых в королевстве дамой по имени Анна де Боже. Сия особа вновь необоснованно повысила прямой государственный налог, именуемый тальей, раздала все выгодные должности своим родственникам, коим щедро платит из казны, безосновательно утроила штат слуг, коим отчисления идут с Церкви, которую она бессовестным образом обворовывает. Она призывает к жестокости и тирании, обзавелась дурными советниками и поит короля дурманом, от которого тот плохо соображает, что дает ей возможность безраздельно править самой. Она распустила войско, ибо ей нечем платить солдатам: все деньги из казны она забирает себе и раздает своим родичам по линиям матери и мужа. И она требует, чтобы присягали не королю, а ей одной. Сия Иезавель должна быть низвергнута с той высоты, куда вознес ее блаженной памяти славный король Людовик, ее отец, чье королевство под руководством его дочери в самом скором времени потерпит крах.

Людовик, герцог Орлеанский.

Первый президент Парламента, Жан де Лавакри, показал это письмо своим коллегам.

— Мальчишка нагл и своеволен, — сказал в ответ Жан де Гане, прочтя письмо, — собирается прыгнуть выше собственных ягодиц. Следует указать ему его место.

— Такое письмо мог написать лишь лжец, негодяй и лицемер, стремящийся к власти, — поддержал другой. — Так и ответить надо сему лгуну, чтобы понял: знай телок свой хлевок.

— Это не принц, — возвысил голос третий. — Даже не мужчина. Он похож на лису, которая хитростью пытается спихнуть с трона льва. У льва нет лисьих повадок, или это был бы не лев.

— Мне противно даже отвечать этому низкому и бессовестному сквернослову, — подытожил Лавакри. — Но я должен, и я дам самый короткий ответ, ибо длинного сия телятина недостойна.

И все вместе они составили ответ, который сам по себе не мог не вызвать негодования, ибо, по сути, обращен был к пустому месту:

Не нарушайте спокойствия в королевстве; оное не старайтесь разделить. Господь этого не простит.

Дальше, через пробел, шли слова:

Бел лицом, да худ отцом.

Людовик, прочтя, разразился гневом:

— Крыса! Паршивый правовед! И это президент парижского Парламента! — Он снова бросил свирепый взгляд на бумагу. — А это что еще за приписка? К чему?

Но никто не решился ему указать: то был намек на его отца, безродного слугу-пройдоху по имени, которого никто и никогда в королевстве не слышал.

Так и не поняв или не захотев понять, Людовик изорвал бумагу в клочки.

Будучи в своеобразном плену в Блуа, принц каким-то образом не терял связи с внешним миром. Ему удалось уговорить Максимилиана вторгнуться во Францию, дабы вызволить его из плена, но королевские войска, которые Анна рассредоточила на северных рубежах, дали отпор германцу, и он вынужден был отступить. Полгода спустя принц Орлеанский глубокой ночью бежал из замка Блуа. Путь его лежал в Бретань.

Обо всем этом короля и его сестру регулярно информировали тайные агенты, и Анна была готова к самым решительным действиям: армия увеличивалась с каждым днем; солдатам хорошо платили, и они рвались в бой.

Однако истинный масштаб союзнических сил противника был неизвестен, и Анна пришла в ужас, когда узнала факты.

Эту весть привез Рибейрак, только что вернувшийся из Бретани.

— Мадам, ваш троюродный дядя, по моему разумению, вознамерился стереть вас с лица земли; его готова поддержать чуть ли не вся Европа. Я назову вам его союзников, и вы поймете, сколь внушителен список желающих помочь герцогу Орлеанскому захватить власть…

Анна движением руки остановила его и позвонила в колокольчик.

— Разыщите его величество, пусть немедленно идет сюда! — приказала она вошедшему камердинеру. — Если он не в Оружейной, то возится с собаками.

Пока искали короля, Рибейрак рассказывал о том, что происходило в Бретани и на ее границах.

— Они все ополчились против нас, — повторил он, когда король вошел и уселся у камина. — Воистину, это похоже на безумие, когда всем обществом обрушиваются на вольнодумца, утверждающего, что монастыри — это казематы, отбирающие у человечества прекрасную его часть, под которой подразумеваются женщины. Помимо Бретани, к Людовику Орлеанскому примкнула Лотарингия, хотя, казалось бы, ей следовало помалкивать. Но герцог Рене давно уже поглядывает в сторону Бара и Жуанвиля, которые обещал ему ваш дядя, сир. Не остались в стороне и англичане…

— Как! — не сдержался Карл. — Да ведь Тюдор обязан Франции короной! Он дал клятву!

— Корнуолльские бароны все еще не признают его власти, а принцу вызвались помочь в надежде на щедрые подарки с его стороны. Но я продолжаю. Свои войска обещала дать губернатору Гиени Кастилия…

— Ужели! И Гйень тоже? — наморщила лоб Анна.

— Именно, мадам. Но самое любопытное, что ее губернатором и сенешалем является мой брат Оде д’Эди, граф де Комменж, виконт де Фронзак. Он родился от первой жены моего отца и на тридцать лет старше меня. Клянусь черепом предводителя темных сил, не пойму, какого черта моему сводному братцу вздумалось ввязываться в эту сомнительную авантюру!

— А принц Максимилиан? — спросил Карл. — Впрочем, он теперь уже германский король. Он что же, несмотря на разгром его войск у Клермона и на будущий брачный союз его дочери со мной, все еще готов оказать помощь мятежным принцам?

— Чего он и не скрывает, государь. Но это еще не все. Следующий по списку — Ален д’Альбре, граф Перигора и виконт Лиможа, он же — один из претендентов на руку принцессы Анны Бретонской. Это обстоятельство и побуждает его занять определенное место в рядах противников присоединения Бретани к Франции.

— Таковы, стало быть, умонастроения членов оппозиции? — произнесла Анна. — Все они твердо убеждены, что в случае победы наших войск Арморика неизбежно войдет в состав королевского домена?

— У них у всех есть виды на Бретань, — подал голос Карл. — Одни тянут руки к ее землям, ссылаясь на родство с графами де Пантьевр-Шатийон и сеньорами де Рец, другие мечтают завладеть рукой дочери герцога Франциска.

Анна де Боже вспомнила беседу с Катрин в Луврском парке. То, что она сказала тогда подруге, и определит дальнейшую политику государства, а потому она должна победить в этой войне, иначе они сметут ее прочь вместе с братом. Но сначала — обезвредить всех конкурентов на руку маленькой принцессы, всех этих Максимилианов, Альбре, Фердинандов, Оранских…

— А что принц Оранский? — спросила она. — Тоже в этой компании? Впрочем, иначе и быть не может, если припомнить родство этого Жана де Шалона с Екатериной Бретонской и претензии на руку крошки Анны, Он маленький князек, но богат, имеет много земель. Однако неплохая команда, не так ли, Рибейрак?

— Не хватает Карла Ангулемского, еще одного вашего дяди. Уж не метит ли и он на руку наследницы бретонского герцога?

— Ему не улыбается оказаться последним в очереди, к тому же он сыграл уже свою партию, обручившись с Луизой Савойской. Что касается его участия в коалиции, то объясняется оно, надо полагать, тем, что он предпочитает держать сторону своего кузена Людовика, ибо оттуда ближе до трона, нежели от Карла Восьмого.

Сама о том не догадываясь, Анна де Боже в первых числах февраля 1486 года раскрыла тайные планы своего дяди, родоначальника (если не принимать во внимание его отца Жана) новой, Ангулемской ветви династии Валуа. Вот какой разговор состоялся спустя некоторое время после созыва Генеральных штатов у обоих кузенов, внуков убитого в 1407 году в Париже герцога Орлеанского.

— Не правда ли, дорогой кузен, — обратился к брату несостоявшийся претендент на регентство, — нам с вами далеко до трона, еще дальше, чем при покойном братце Людовике? Да тут еще эта Бланка Кастильская, его сестра! Она отняла у меня власть. А на каком основании? Не я ли прихожусь троюродным братом выжившему из ума Людовику, а коли так, то разве не мне полагается быть опекуном его сына?

— Как знать, Луи, — ответил Карл Ангулемский, — сколь долгим окажется правление юного Карла и успеет ли он оставить потомство?

— Вы намекаете на… Черт побери, я хочу знать, на что вы намекаете?

— Никакого тут намека нет. Всем известно, что здоровье у дофина слабое, он то и дело кашляет и подолгу болеет. Такие долго не живут. Одно вытекает из другого. При таком состоянии здоровья возникает вполне понятное сомнение в продолжении рода этого короля, мало того, в его способности вообще спать с женщиной.

— Во всяком случае, коли болезнь не уложит Карла раньше времени в могилу, то надо сделать так, чтобы он не смог иметь наследника. И я это сделаю! Есть у меня люди, знающие толк в такого рода делах. А коли не выгорит это предприятие, то они сумеют подобраться к его супруге; в результате она произведет на свет потомство, не способное не только управлять государством, но и вообще жить на свете. И вот он, путь к трону, рядом с которым окажетесь вы!

— Нелишним было бы прежде убрать с дороги сестру юнца, — назидательно молвил Ангулем. — Вряд ли вы преуспеете в своих замыслах, пока он охраняем таким Аргусом.

— Первые же шаги, которые мне надлежит предпринять в связи с этим, будут направлены на то, чтобы отнять власть у моей дражайшей племянницы.

— Вот тогда и настанет пора для решительных действий, дорогой кузен, — ответил Карл Ангулемский. — Пока же предоставим провидению вмешаться в ход событий, но коли оно станет медлить, то нам придется помочь ему.

И он злорадно засмеялся, мысленно извлекая для себя выгоду из этого разговора. Да, Людовик Орлеанский ближе всех к трону, но следующий — он, Карл Ангулем, и ничто не помешает ему в тайной борьбе против кузена прибегнуть к тому же способу, которым кузен намерен воспользоваться против их племянника. Но коли он не успеет, — ибо неисповедимы пути Господни, — то трон перейдет к его сыну, которого, даст Бог, подарит ему супруга Луиза Савойская.

К слову сказать, все так и случится, но до этого, то есть до воцарения на престоле сына Карла Ангулемского, Франциска I, пройдет ни много ни мало тридцать лет.

Нынче же, выслушав Рибейрака, Анна велела немедленно созвать Королевский совет, на котором было решено направить армию от Блуа в сторону Гиени, ибо бороться с врагом следовало, вначале обрубив ему щупальца, иными словами, лишив его союзников. Граф де Комменж стал первым из них. В начале марта королевское войско осадило Бордо, где укрылся мятежный губернатор Гиени; 7 марта оно вошло в город. Комменжа отправили под арест, а его место занял Пьер де Боже.

Из Бордо войско под командованием Луи де Ла Тремуя направилось в Ангулем, где Карлу Ангулемскому предложили добровольно сдаться, угрожая в противном случае тотальным разграблением графства и казнью его самого, как восставшего против законной власти короля. О, Анна оказалась достойной преемницей своего отца, не щадившего в случае неповиновения или измены власти даже особ королевской крови. Именно она отдала такой приказ, стоя у стен Ангулема, и именно ей сдался граф Карл, преклонив колено и опустив голову. Ему рано было умирать: он очень хорошо помнил разговор с кузеном Орлеаном и предпочитал сберечь свою жизнь во исполнение того великого предназначения, которое он уготовил для своего будущего сына.

— Итак, двоими меньше, — объявила Анна, хлопнув рукой по столу в палатке, где она собрала маршалов и капитанов своих войск. — Но гидра еще сильна, и я не успокоюсь до тех пор, пока мой дорогой дядя Людовик не угодит в тюрьму, из которой я его не выпущу. Та же участь ожидает и герцога Франциска. Его счастье, если он добровольно сложит оружие; коли нет — моя месть ему будет ужасной!

Никто не посмел возразить Анне. Все смотрели на нее и были поражены и восхищены, ибо не видели ничего подобного. Гордо поднятая голова, решительный взгляд холодных, безжалостных глаз, широко раздутые ноздри, обе ладони, до боли в пальцах сжатые в кулаки, — такою же выглядела накануне битвы с Ахиллом, вероятно, и сама Пентесилея. Анне не хватало только меча на боку, лука за плечами и копья в руке. Рядом с ней, всегда и повсюду, ее верные друзья: Этьен, которого Карл отпустил с явной неохотой; Рибейрак, не желавший больше возвращаться к герцогу Орлеанскому; и Ласуа, поклявшийся всегда быть там, где его любимые ученики.

Глава 3 НАКАНУНЕ СРАЖЕНИЯ, ИЛИ ГЕРЦОГИНЯ БУРБОНСКАЯ

В середине марта королевская армия покинула Бордо, чтобы штурмом взять один из замков в сеньории Партене, откуда угрожал пушками Франсуа де Лонгвиль.

Верный клеврет спешно бежал из замка и поспешил в Нант, где в то время пребывал Людовик Орлеанский.

Очистив себе таким образом путь для продвижения и не опасаясь нападения с тыла, армия направилась в Бретань и заняла Ансени (Анже) и Шатобриан. Здесь решено было дожидаться маршала д’Эскердэ, который в это время вел бои с войском Максимилиана, собиравшегося идти к западу на помощь Бретани. Но германский король надолго увяз во Фландрии в связи с восстанием горожан против иноземного владычества.

Между тем знатные дворянские роды и зажиточные люди герцогства Бретонского направили в Шатобриан своих послов с целью предотвращения кровопролитных действий на их земле. В этом вопросе следовало прийти к компромиссу с королем, и после долгих переговоров он был достигнут. Карл согласился отвести войска во Францию с условием выдачи ему мятежников: Людовика Орлеанского и Дюнуа. А несколько дней спустя гонец привез известие, что маршал д’Эскердэ заставил отойти войска Максимилиана на прежние позиции, что в известной степени деморализовало бретонский альянс. Следующая весть тоже не прибавила оптимизма: Гастон де Фуа капталь де Бюш (граф Кандаль) разбил на юге ярого соискателя руки бретонской принцессы Алена д’Альбре. Тот признал свое поражение, но, как только надзор за ним был ослаблен, направился к Бретани: вожделенная рука малютки не давала ему покоя. Он не преодолел еще и половины пути, как сторонники королевской власти (роялисты), коих немало нашлось среди населения полуострова, заняли виконтство Роан и взяли штурмом город Плоермель.

Королевскими войсками, вступившими в Бретань, командовал маршал Ла Тремуй. Очень скоро — не пройдет и года — Карл VIII пожалует ему чин генерал-лейтенанта Бретани. Ныне он, не желая сидеть без дела в захваченных городах в ожидании прибытия новых сил и имея в своем подчинении почти десятитысячное войско, блокировал Ванн и Фужер — основные стратегические пункты, где могли бы концентрироваться силы союзников оппозиции. В то же время королевское войско осадило Нант, но тут ему пришлось вступить в сражение с войсками лорда Скейлса, «последнего рыцаря эпохи», как называли его современники, Лорд Скейлс, или сэр Эдвард Вудвилл, предводитель корнуолльской знати, поддерживал Франциска II, а потому попросил Генриха Тюдора дать ему войско для высадки в Бретани. Но Генрих, хорошо помня услугу, оказанную ему Анной де Боже, отказался, мало того, запретил лорду ввязываться во франко-бретонскую войну. Однако тот был упрям. Имея какие-то свои выгоды в этом, он не послушал короля и высадился близ Ламбаля с семьюстами лучниками. Бретонцы, увидев это, решили создать устрашающий эффект численности, намекая этим на то, будто Генрих Тюдор передумал: они нарядили около полутора тысяч солдат в одежды английских лучников и отправили их к Скейлсу. Это сборное войско и помогло снять осаду с Нанта.

Тремуй отступил, ожидая стычки. Но ее не произошло. Бретонцы надеялись на пополнения со стороны английских союзников, но они никак не предполагали, что нормандцы имеют огромный пиратский флот. Корсары все как один вышли в море и блокировали пролив Ла-Манш. Один за другим шли ко дну английские корабли, выходящие из Плимута и Портленда, остальные, даже и не думая ввязываться в бой при виде такой внушительной эскадры с огромным количеством пушек, спешно поворачивали назад.

Тут к бретонцам неожиданно подоспела помощь: Ален д’Альбре, весь во власти своих феерических надежд, привел 5000 солдат, которых дал ему король Арагона Фердинанд. Полки коалиции, таким образом, состояли из бретонцев, испанцев, англичан, гасконцев и немцев, которых привел-таки Максимилиан. Смесь эта представляла собой плохо обученное военным действиям войско в отличие от превосходно вымуштрованной рати короля Карла VIII. Его армия состояла из французов, швейцарских и итальянских наемников и бретонской знати, недовольной правлением герцога Франциска, и у этой армии была самая мощная по тем временам артиллерия.

20 января 1487 года парижский Парламент объявил герцогов Бретонского и Орлеанского мятежниками, замышляющими низложить Богом данного Франции монарха. Они перестали быть вассалами короны, и их рассматривали как изменников и врагов короля, что в те времена грозило суровым наказанием вплоть до смертной казни с конфискацией имущества и лишением всех прав для их детей.

Так заявила на Совете Анна де Боже, былая любовь которой не замедлила обратиться в жгучую ненависть, что, собственно, в большинстве своем присуще женскому полу. Людовику Орлеанскому скажут позднее, что такие игры с женщинами сродни играм с огнем: будь ласков с ним, и он обогреет тебя, давая жизнь; прояви безразличие, граничащее с небрежением, — и он сожжет тебя, обратив в прах. Слишком поздно поймет это герцог Орлеанский — когда будет сидеть в темнице и, глядя на небо в крупную клетку, с грустью вспоминать дни своей бурной молодости и с опозданием анализировать свои прошлые ошибки. А ведь совсем недавно ему стоило просто улыбнуться своей племяннице…

Ко всему этому, то есть к тому, что относится к оппозиции королевским войскам, следует добавить, что все эти принцы, графы — все ненавидели друг друга, видя в каждом соперника в борьбе за руку десятилетней принцессы. Естественно, ни о каком единстве не могло быть и речи, что, безусловно, отражалось и на войске — разрозненном, слепо выполняющем порою нелепые приказы. Солдаты, к тому же, говорили на разных языках, а потому плохо понимали не только друг друга, но и своих сотников и маршалов. В королевском же войске командующие свободно изъяснялись на немецком, итальянском и бретонском языках, что помогало сохранять дисциплину и точно выполнять команды. Несмотря ни на что, одержимый ореолом славы и власти, герцог Орлеанский предпринял дерзкое наступление, в результате которого в его руках оказались Ванн и Плоермель.

Однако, несмотря на помощь с юга, востока и севера, силы оппозиции были все же недостаточными, чтобы противостоять королевским войскам, насчитывавшим 15 000 солдат. Армия мятежных принцев составляла чуть больше двух третьих от этого числа.

Анна де Боже в это время находилась в войске, в окружении своих телохранителей. Перед этим, в Лувре, Карл пытался отговорить сестру от «такого бездумного и никому не нужного шага», но она ответила ему:

— Я не желаю отсиживаться во дворце, ожидая, когда принесут долгожданную весть о победе над Бретанью. Я должна быть на поле боя и смотреть на битву. Я хочу видеть распростертым у своих ног того, которого когда-то любила, а теперь презираю и ненавижу.

— Я поеду с тобой! — вскочил Карл и бросился к сестре.

— Нет, дорогой брат, — выбросила она вперед руку, — ты останешься здесь. Державе нужен король!

— Я знаю, ты едешь туда вслед за Вержи. Они все трое уже там. Но тебя могут убить! В лучшем случае, ты попадешь в плен.

Она подошла к нему, положила руку на плечо.

— Ты уже взрослый, Карл. Совсем недавно ты был наивным мальчиком, который с надеждой заглядывал в глаза сестре, ища в них ответа на вопросы по управлению королевством. Теперь тебе семнадцать, и ты стал разбираться в этом не хуже меня самой. Королями становятся рано, порою даже не достигая совершеннолетия. Не осуждай свою сестру, брат мой, и пойми: где же быть женщине, если не там, где ее возлюбленный, и не счастьем ли будет для нее разделить его судьбу, какою бы она ни оказалась? Он умрет — и некому будет держать на руках его тело и оплакивать его смерть, кроме меня. А попадет в плен — и я пойду на любые унижения, дабы вызволить его оттуда или испытать вместе с ним все тяготы заключения.

Карл слушал, раскрыв рот.

— Такова неодолимая сила любви? — с удивлением спросил он.

— Когда-нибудь ты сам себе ответишь на этот вопрос, брат.

— Когда же?

— Когда узнаешь, что такое любовь и как она сладка. Она не бывает без слез и жертв, без стона раненого сердца, без ежеминутных мыслей о том, к кому летит на крыльях твоя любящая душа. Нет этого — значит, нет любви. Я еду к тому, кто мне дороже жизни, и нет силы, которая смогла бы меня удержать. Меня будут сопровождать сто всадников — вполне надежный эскорт. Утри слезу, брат, и верь, я вернусь… и, конечно же, не одна. Знай, побеждать — удел смелых, отступать и гибнуть — заячьих душ.

И она уехала к войску. Уже в Бретани ее догнала весть из Парижа. Писал Карл:

Сестра моя, спешу сообщить тебе новость: умер кардинал Карл, второй брат твоего мужа, так что Пьер де Боже отныне — герцог де Бурбон, а ты теперь герцогиня. Поздравляю тебя, сестра! Возвращайся скорее, я хочу тебя обнять!

Твои брат, милостью Божьей король.

Письмо задрожало в руке Анны, она не смогла сдержать слез. Меньше минуты ушло на то, чтобы слезы просохли. Тогда она объявила всем о своем громком титуле.

Маршалы и капитаны низко ей поклонились.

Глава 4 ВОТ И ВЫ, МАДАМ!

Настал день битвы, 28 июля, когда оба войска встретились близ городка Сент-Обен-дю-Кормье. Генерал Ла Тремуй начал размещать полки между Динаном и Фужером, не подозревая, что бретонцы были так близко от них, меньше чем в миле.

Догадываясь, что противник в неведении относительно реального положения дел и только еще начинает выстраивать свои ряды в боевой порядок, лорд Скейлс и маршал де Риё предложили немедленно начать атаку на французов. Но дело испортил Ален д’Альбре. По его мнению, следовало прежде произвести дислокацию войск в нужном порядке, вначале встретив врага пушками, вслед за этим за дело возьмутся лучники, после них пехота и уже потом конница. Маршалы были не согласны. Начались жаркие дебаты. Каждый отстаивал свою правоту, дабы в дальнейшем приписать честь победы себе, а время между тем работало на королевские войска. И Ла Тремуй успел выстроить армию в нужном порядке: на левом фланге маршал Бодрикур, и ближе к центру конница и пехота Луи де Крюссоля; на правом — Пьер де Боже и маршал Филипп де Корд. В центре, охраняемые с обеих сторон Крюссолем и Кордом, лучники и рыцари. Генерал, Анна и ее окружение находились здесь же, на пригорке, и наблюдали за ходом битвы.

Дебаты бретонцев были прерваны на какое-то время появлением герцога Орлеанского. Поглядев в его сторону, маршалы дружно оторопели: в центре отряда громыхала огромными колесами повозка с пустой клеткой, металлической, с дверцей, на которой висел замок. Лорд Скейлс первым выразил удивление:

— В чем дело, герцог? Какого черта вы притащили сюда клетку? Кого вы собираетесь в ней держать?

— В таких клетках обычно возят ведьм, которых предают потом суду инквизиции, — вторил сэру Эдварду Вудвиллу командующий армией Жан де Риё. — Вы вздумали поохотиться на ведьм, принц? Если так, то должен сказать, что для этого вами выбрано не самое удачное время.

— Да и где рассчитываете вы их найти? — поддержал маршалов Ален д’Альбре. — Здесь нет женщин, собирающихся лететь верхом на метле на бал к Вельзевулу. Впрочем, нам доложили, что сюда прибыла ваша родственница, но она, по моему разумению, так же далека от колдовства, как любой из нас от престола апостола Петра.

— Ее-то я и упрячу сюда, ибо она для меня хуже ведьмы, — заявил Луи Орлеанский.

— Как! Ваша племянница, регентша Франции, которую, кстати сказать, зорко охраняют ее головорезы! Что это вам взбрело в голову? Да и как вы намерены добраться до нее? А доберетесь — что это вам даст?

— У меня с этой особой старые счеты. Как известно, она отобрала у меня власть, за это я отниму у нее свободу, а может быть, и саму жизнь. Начнем наше выступление, господа, а в нужный момент, когда силы врага увязнут в сражении, я брошу на пригорок мою отборную конницу. Клянусь головой святого Дионисия, рыцари разметут охрану моей дражайшей родственницы, после чего я возьму ее в плен. Лучшего места не придумать для дочери моего кузена Людовика, который в таких клетках держал своих врагов.

— Что ж, попытайтесь. С удовольствием полюбуемся, как эта хозяйка королевства опустит свои крылышки, очутившись в новом жилище, где вместо телохранителей она окажется в окружении железных прутьев.

Сцена эта вкупе с промедлением в связи с передислокацией войск добавила времени Ла Тремую, и это оказалось гибельным для бретонцев, точнее, для их артиллерии: чуть ли не половина пушкарей, в нетерпении ожидавших приказов, была тотчас уничтожена лучниками авангарда противника. Увидев это, лорд Скейлс, разразившись проклятиями, дал знак своим лучникам и после обстрела немедля бросил в бой копейщиков и конницу.

Королевская пехота в беспорядке попятилась, расползаясь в стороны и оголяя пригорок. Ла Тремуй поднял руку и, в сопровождении знаменосца с орифламмой и своих всадников, бросился на конницу бретонцев. Но та неожиданно подалась вправо. Генерал устремился за ней. Де Корд тем временем был оттеснен влево копейщиками и конниками Жана де Риё.

Эскорт Анны, часть которого она отправила в помощь Тремую, поредел: она осталась под защитой одной своей личной охраны — десяти человек. И их моментально расколола и смяла невесть откуда взявшаяся конница — сто копий, сто шпаг и мечей. Их даже не убивали, ее телохранителей, их просто выдавили и погнали вниз по склону. Этьен упал с коня шагах в ста, сброшенный копьем, та же участь постигла и Рибейрака. Их не стали добивать то ли оттого, что они уже не представляли угрозы, то ли повинуясь рыцарскому кодексу чести, запрещавшему бить лежачего. Однако это маловероятно, поскольку Скейлс, которого, повторяю, называли последним рыцарем века, уже лежал убитым у подножья холма. Ласуа хотел помочь друзьям, но броненосцы не дали ему этого сделать: их налетела на него едва ли не дюжина, все с мечами, и ему ничего не оставалось, как отступить вслед за остальными. Последнее, что он увидел, — повозка, взбирающаяся на пригорок, и на повозке — клетка.

С Анной осталось всего несколько человек — два пажа и слуга, — и с ними тотчас было покончено. Ее окружали враги, — злобно ухмыляющиеся физиономии отовсюду глядели на нее, — и впереди всех самый главный, самый опасный враг — ее дядя герцог Орлеанский. Но она не струсила, не раскисла, не стала просить у него пощады. Гордая, с высоко поднятой головой, она смело смотрела ему в глаза, выражающие торжество и в то же время горящие жаждой мести. Но недолго она смотрела — отвела взгляд и вопрошающим взором окинула поле битвы. Французы отступили, в войске началась паника, и Анна видела, как сотники, капитаны и маршалы носились по полю, призывая солдат образумиться и вновь построиться в ряды для отражения атак, а вслед за этим и нападения. Пока же воины Алена д’Альбре медленно продвигались вперед, до этого понеся огромные потери от артиллерии обоих флангов. И еще Анна увидела то, чего не видели бретонские командиры, включая сюда и герцога Орлеанского. То была брешь, которая образовалась в рядах бретонцев из-за глупости д’Альбре. Брешь, в которую немедленно надлежало бросить кавалерию, и это должно было послужить началом разгрома врага. Жаль, что она не могла отдать такого приказа; вместо этого она вынуждена стоять и глядеть в пустые, холодные глаза того, кого она когда-то — и сейчас это казалось ей дурным сновидением — безответно любила.

— Итак, дорогая племянница, — злорадно улыбаясь, начал между тем герцог Орлеанский, — вот и пришла пора свести нам с вами старые счеты. Долго я ждал минуты торжества над вами, так ловко и так подло обманувшими меня, но я знал, что мой час придет. И он пришел!

— Ваш час? Что же вы выиграли, пленив меня? — в ответ бесстрашно усмехнулась Анна. — Ужели вы думаете, что Парламент переменит свое решение вопреки воле покойного короля?

— Я заставлю его сделать это, когда захвачу Париж! Ваша партия проиграна, мадам, войско вскоре будет разбито, остальные разбегутся, узнав, что их королева угодила в плен, из которого ее не выпустят, пока она не уплатит выкуп.

— Выкуп? Какой же?

— Власть над королем и государством! Именно этого требую я от вас. Вы публично откажетесь от регентства в мою пользу, в противном случае… вы исчезнете, и о вас забудут так же скоро, как и о вашем отце. Место регента освободится, и его займет тот, кому оно по праву принадлежит — первый принц крови.

— Король не позволит этого.

— У него не останется выбора.

— Церковь предаст вас анафеме.

— Она не посмеет, после того как я сниму с нее налог на «санкцию».

— Но кроме меня есть мой муж, и он напишет в Рим! Вряд ли папе понравится ваше самоуправство.

— Ваш муж столь слабая фигура в моей борьбе, что об этом даже смешно говорить. Если он не будет сегодня убит, то я уберу его со своей дороги так же легко, как убирают упавшую с дерева ветку — одним движением ноги. Что касается Рима, то я уничтожу «санкцию», эту игрушку в моих руках; думаю, после этого папе останется только пожать мне руку.

— Вы негодяй, герцог! Вы не Валуа, а отпрыск кастеляна, слуги вашей матери! Но даже слуги порою обладают чистой и благородной душой. Ваш отец, судя по всему, не отличался этими качествами, во всяком случае, не позаботился передать их сыну.

— Браво, мадам! Жаль, нас не слышит хронист — он увековечил бы ваше блистательное выступление в памяти потомков. А сейчас прошу вас следовать за мной. О, недалеко, не волнуйтесь. Видите эту клетку? Она для вас. Кареты, к сожалению, не нашлось.

— Как! — Волна возмущения захлестнула Анну. — Меня, дочь короля, в эту клетку? Как ведьму! Как преступницу, осужденную на казнь! До какой же степени подлости и бесчеловечности вы дошли!

Герцог не успел ответить. Один из его приближенных подбежал к нему и указал рукой на поле битвы:

— Монсеньор, смотрите! Они открыли брешь, целый коридор, и туда хлынула конница французов! Их все больше, а д’Альбре и де Риё всё медлят! Черт возьми, они никак не могут развернуть свою кавалерию! А разрыв тем временем все шире…

Анна смотрела туда, где кипело сражение. Полки Алена д’Альбре раздвоились: левая часть откатилась к горному хребту, где воины Скейлса, оставшись без маршала, никак не могли понять, кого из трех капитанов им слушать. Теперь вот еще двое, от д’Альбре, кричат что-то на непонятном языке. Начались препирания, раздались возгласы возмущения — сказывался недостаток дисциплины и воинской выучки.

Левее их, у речушки, петляющей меж камней, Пьер де Боже едва не взял в плен маршала де Риё. Но тот улизнул. Принцу Оранскому в этом смысле не повезло. Увидев неразбериху в войске бретонцев, которым командовал Скейлс, он с сотней всадников ринулся туда, но был тотчас окружен копейщиками и рыцарской конницей виконта де Роана. Сотня принца полегла до единого, а сам он был взят Роаном в плен.

Войско смешалось. На помощь регенту тем временем уже спешила, с пиками наперевес, кавалерия де Корда, и бретонцы, дрогнув, кинулись врассыпную. Оставив регенту честь довершить разгром, де Корд устремился к хребту. Там наконец-то пришли к единому мнению, но, увы, поздно. Как лавина с гор, обрушились на бретонцев слева пехота и кавалерия де Корда, спереди — войско Тремуя. Вправо — итальянцы, союзники короля; это они открыли брешь, через которую вошла конница Тремуя и Крюссоля. Последний фланг — правый — был стремительно атакован артиллеристами Бодрикура и частью сил Крюссоля. И он не выдержал: сказывались отсутствие командующего и напористость французов. Что касается графа д’Альбре, то он был уже далеко вместе с де Риё; тот, правда, бежал раньше. И правый фланг дрогнул и рассыпался. Бросая по дороге мешавшее оружие, сбрасывая даже доспехи, воины в страхе стали разбегаться кто куда; иных догоняли и без жалости убивали; совсем немногим удалось уцелеть в большинстве своем благодаря лошадям.

Разгром был полный, но произойдет это позднее, когда Анну впихнут в клетку и телега станет быстро удаляться с пригорка в сопровождении отряда всадников, которым командовал дядя короля. Он уже понял, что битва проиграна, и торопился покинуть это место, взяв поначалу направление на Ренн, далее — в Нант.

В суматохе, в пылу сражения никто не увидел этого отряда, скрытого от обеих армий рощей и пригорком.

Тремуй был уверен, что регентше ничто не грозит.

Вернувшись на исходную позицию, генерал застыл в изумлении: Анны де Боже не было.

Глава 5 ЛАСУА

Ласуа нашел сначала Вержи. Этьен медленно брел сам не зная куда, держась рукой за левый бок, и радостно откликнулся, услышав знакомый голос:

— Ласуа! Ты?..

Старый учитель подъехал и мигом спешился.

— Я, чтоб мне лопнуть, кому же еще тут быть? И я так рад, что нашел хотя бы одного из вас. Этьен, мальчик мой, я ведь думал, что ты мертв; боже мой, какое счастье, что ты жив… сынок… ты жив!..

И старик заплакал, прижав к груди своего ученика.

Этьен застонал.

— Но что это? — встревожился Ласуа. — Ты никак ранен? Прости старика, но ведь уже почти ночь, ни черта не видно… Так что с тобой? Где рана? Говори же скорее!

— К черту рану, мой кентавр[23], об этом потом. Где Рибейрак? Я упал первым, меня сшибли копьем, а он скакал впереди, я видел его. Ты не нашел его, Ласуа?

— Первым оказался ты. Но он, быть может, умчался? Отчего ты решил, что он принял неравный бой и, упаси бог, погиб или ранен?

— Потому что он вернулся бы. Он видел, как я упал, и если он не пришел ко мне на помощь, значит, он лежит где-то неподалеку. Идем же скорее, мой ментор, мы непременно должны найти его!

— В этакой темноте это будет непросто, мой мальчик. Но ты прав, нам надо идти, причем в том направлении, в каком погнали нас эти неизвестно откуда взявшиеся всадники, часть которых осталась на холме. Хорошо еще, что здесь совсем мало деревьев, лишь кустарник вокруг. Однако что за рана тебя беспокоит, не нужна ли перевязка?

— Похоже, что так, Ласуа, но Филиппу сейчас, быть может, помощь нужнее, нежели мне… Однако, черт возьми, как же это случилось?.. Они шли лавиной, плечом к плечу; еще миг, и их лошади растоптали бы нас. Одна из них поднялась на дыбы и ударила копытом мою кобылу; она шарахнулась и понесла меня вниз по склону…

— Со всеми нами произошло почти то же, — печально кивнул Ласуа.

— Меня ударило сзади копье, — продолжал Этьен, — пробило доспех, но не вошло в тело, а лишь скользнуло по ребрам и разодрало кожу. Копье сломалось, при этом сбросило меня с седла. Хорошо, что всадник ускакал. Видимо, мне попался истый рыцарь, будь иначе, он зарубил бы меня, лежащего на земле. От острой боли я лишился чувств. Наверное, крови вытекло немного.

— И все же мы перевяжем твою рану, в противном случае, боюсь, ты не в состоянии будешь начинать поиски. Что будет, если ты свалишься через десяток-другой шагов?

Они уселись на траву, и Этьен стал торопливо сбрасывать с себя одежду, как вдруг неподалеку раздался знакомый — и такой близкий и родной! — голос:

— Чтоб мне не любоваться больше прелестями моей Катрин, если это не Этьен и не наш добрый Хирон! Клянусь всеми силами ада, милее этих двух голосов мне не приходилось слышать с тех самых пор, как меня окунули в купель!

Этьен вскочил и бегом бросился на голос:

— Филипп!..

— Этьен!

Друзья упали друг другу в объятия. Ласуа, глядя на них, утирал слезы. Они подошли, обняли его… и все трое негромко засмеялись.

— Пусть скажут мне, что в мире есть что-то ценнее настоящей дружбы — клянусь козлоногим дьяволом, я вызову того наглеца на поединок! — И Рибейрак смахнул ладонью непрошеную слезу.

— Но ты, я вижу, цел и даже не ранен, — стал при лунном свете осматривать его Ласуа. — Расскажи нам, что произошло и где твоя лошадь?

— Должно быть, там же, где и лошадь Вержи, — неизвестно где. — И Рибейрак стал рассказывать: — Этьен видел, как я обернулся, чтобы поглядеть, не отстает ли он. Тут он упал. Едва я повернул коня, как меня чем-то огрели по голове. Я оглянулся, посмотрел и тут же свалился наземь. Меня спас шлем; не будь его, моя бедная голова лопнула бы от такого удара, как кожура каштана. Однако это не всё, ей снова досталось. По-видимому, в этот день ей одной выпало отдуваться за все тело. Представьте, друзья мои, едва я вылетел из седла, как моя несчастная голова, лишившись шлема, повстречалась с деревом, черт бы его побрал. И вздумалось же ему вырасти именно на этом месте, будто не нашлось другого! Что было дальше, понять нетрудно: сознание покинуло меня, да так, что, казалось, и не вернется уже, а моя грешная душа прямиком отправится на пир к Вельзевулу. Должно быть, он уже потирал руки от удовольствия, предвкушая нашу встречу; впрочем, какие руки — копыта, конечно же, черт меня подери со всеми моими потрохами. Но вскоре, благодарение Богу, я пришел в себя. Ужасно трещала голова, не проходит и сейчас, но это ничто в сравнении с тем, что я вижу вас обоих, друзья мои, живыми и здоровыми.

— Не совсем здоровыми, если вспомнить о ране Этьена, — произнес Ласуа. — Он расскажет тебе, Филипп, а мы тем временем перевяжем его. Хорошо, что нам помогает луна.

— Еще лучше, что ты нашел нас, Ласуа, — подхватил Этьен. — Ввяжись ты в схватку, один против всех, — они свалили бы тебя копьями, мечами, булавами. Их было слишком много, тебе бы не устоять.

— Именно так я и подумал, сынок, когда резко дал вправо и скрылся в подлеске; сгущавшиеся сумерки помогли мне. В ту минуту вспомнил я Сократа; где-то он сказал: «Иногда для того чтобы спасти ближнего, следует вначале спастись самому».

Рибейрак тем временем снял сорочку и стал рвать ее на полосы.

— Вот, Ласуа, какой-никакой, а это все же перевязочный материал. Другого у нас под рукой нет.

Старый учитель поблагодарил взглядом.

— Ночи прохладные, не простудиться бы тебе, Филипп, — попробовал отказаться Этьен.

— Тебе моя рубаха нужнее, чем мне, а простуда меня не возьмет, — смущенно улыбнулся Рибейрак. — Она не посмеет этого сделать, кость ей в глотку, ведь я еще ничего не знаю о битве и готов сию же минуту вступить в бой, если только… черт возьми, если только еще не поздно. Сдается мне, однако, Этьен, что мы с тобой опоздали. Где войска, почему не слышно шума сражения? Его прервали, чтобы вновь начать с восходом солнца? Что произошло, Ласуа? Клянусь вратами ада, ни я, ни мой друг решительно ничего не понимаем.

Ласуа все видел, но вынужден был бездействовать: его лошадь пала под градом стрел, пущенных вдогонку. Ему удалось найти другую, но в его помощи на поле боя никто уже не нуждался. И он рассказал о том, как кончилась битва, а также о том, какая участь постигла герцогиню Бурбонскую.

Друзья молчали, не в силах поверить в то, что регентша попала в плен. Как так, ведь битва выиграна! Кто же это мог пленить Анну де Боже, да еще и обойтись с ней подобным образом — как с простолюдинкой, с прокаженной, как с ведьмой, которую повезли на костер! Кто же, как не тот, которого она когда-то любила, в безумной надежде ожидая ответного чувства! Такого простить нельзя — ее родственнику, первому принцу крови!

— Нет, какова скотина! — скрипел зубами Рибейрак, до боли в пальцах сжимая рукоять шпаги. — Видан ли где такой мерзкий, такой бесчестный поступок! И это мужчина, который носит звание дворянина! Когда-то я был его осведомителем, нынче же я с удовольствием вылущу ему кишки, коли Господь предоставит мне такую возможность.

— И ты видел, Ласуа, в какую сторону они направились? — спросил Этьен.

— Не к Ренну, как, по здравом размышлении, надлежало им поступить. При свете дня их легко могли догнать воины короля. Но кому может прийти в голову искать беглецов в противоположной стороне, где, кроме лесов и пересеченной местности, ничего нет? И, уж во всяком случае, погоня не устремится в этом направлении ночью.

— Мы спасем герцогиню! — воскликнул Рибейрак.

— Мы обязаны это сделать, Филипп, — кивнул Этьен. — Однако путь неблизкий, да и темь кругом. Что предпринял герцог, как узнать?

— Я узнал это, мой мальчик, — отозвался Ласуа. — Я проследил за ними, и мне известно место их стоянки. Они расположились на ночлег довольно далеко отсюда, и наша задача — неожиданно нагрянуть к ним в гости.

— Пешими, без лошадей, имея всего лишь несколько шпаг против нескольких дюжин копий и мечей?

— Хватит и трех, друзья мои, если учесть, что воины герцога скоро уснут. Что касается лошадей, то я позаботился об этом, слава богу, их хватает здесь после битвы. Они совсем рядом, в нескольких шагах; коновязью послужили кустарник и деревья.

— Славный наш Хирон, так ты и коней нам привел, — растроганно промолвил Этьен.

— Что бы вы делали, мальчики мои, без вашего старого доброго учителя? Четыре лошади ждут нас.

— Четыре?

— Мы ведь отправляемся спасать герцогиню.

— Прекрасно! Чтоб мне не сидеть за одним столом с самим сатаной в обществе всех ведьм Бретани, если нам не послало тебя само небо! — с восторгом выразил свое отношение к происходящему Рибейрак.

— А нынче оно приказывает нам отправиться на поиски нашей прелестной амазонки. Мы обязаны ее спасти, друзья мои, кроме нас этого не сделает никто. Ла Тремуй, конечно же, обнаружил пропажу, но кому известно, где искать ее? По моему разумению, поиски начнутся утром, но неведомо, сколько уже лье будут отделять королевское войско от той, которую оно не уберегло. И оно, разумеется, пойдет к Ренну. Ла Тремуй, надо полагать, где-то неподалеку, и можно было бы, конечно, найти его и организовать налет, но… кто знает, на какую еще подлость может пойти этот главарь Алоидов, узнав о приближении войска к их стоянке? Будучи сам особой неприкосновенной, он может лишить жизни нашу королеву… виноват, регентшу. Однако не столь велика вина: всем известно, что мадам де Боже люди называют королевой. Ко всему сказанному прибавлю: нам нельзя терять времени; вдруг герцог передумает и, невзирая на ночь, отправится дальше?

Выступление Ласуа было немедленно одобрено, и все трое, сев на лошадей, под покровом ночи, стараясь не производить лишнего шума, двинулись в том направлении, какое указал старый учитель.

Глава 6 ВОТ Я И ОТПРАВЛЯЮСЬ НА БАЛ К САТАНЕ…

Было уже около полуночи, когда трое друзей, оставив лошадей в ближайшем овражке, тихо подкрались к лагерю. Глубокая тишина царила вокруг. Мирно паслись на поляне лошади, люди спали на земле, подложив под голову седла; невдалеке обменивались короткими фразами часовые. Ближе к деревьям высилась палатка, рядом с ней одиноко, мрачно, точно остановившись ненадолго на пути к эшафоту, стояла телега с клеткой, в клетке — узница со связанными за спиной руками и кляпом во рту. Не шевелясь, она сидела в углу и угрюмо глядела перед собой в черную пустоту ночи.

И вдруг перед ней — Этьен и Рибейрак, словно два призрака с того света, ибо она думала, что их уже нет в живых. Нет, в самом деле, такое ей могло разве что присниться. А вот и их кентавр рядом с ними. Все трое, озираясь по сторонам, подобрались тем временем вплотную к повозке. Анна глаз с них не сводила, особенно с возлюбленного; он казался ей в эти минуты Девкалионом, а ее дядя — разгневанным Зевсом[24].

— Слава богу, они сунули герцогине тряпку в рот, — негромко произнес Ласуа. — Не будь этого, она могла бы выдать нас криком радости.

— Наша дама вовсе не так глупа, как вам кажется, мэтр Хирон, — так же тихо отозвался Рибейрак. — Однако догадываюсь, что сейчас на устах очаровательной пленницы, которую герцог по ошибке принял за ведьму. Вот что она сказала бы, будь у нее такая возможность: «Вы ли это, мои храбрые Диоскуры? И вы пришли, чтобы спасти свою сестру, похищенную Тесеем!»[25]

— К черту Тесея! Смотри! Замок! — Этьен вытянул руку в сторону дверцы. — Этот негодяй запер ее!

— Было бы удивительно, друг мой, если бы он этого не сделал.

— А ключ? Как узнать, у кого он?

— У кого же, как не у того, кто запер клетку, — резонно заметил Ласуа, — а сделал это похититель дам, дядя нашей герцогини, черт бы его побрал.

— Можно было бы сломать этот проклятый замок, но это наделает много шуму и нам придется составить компанию мадам де Боже. Дабы этого не произошло, нам следует бесшумно открыть замок ключом, которого у нас нет.

— Полагаю, пленница прекрасно видела, кто и куда положил ключ от этого замка, — не сводил глаз с Анны Этьен, — И для того чтобы она поделилась с нами своими наблюдениями, нам необходимо освободить ей руки.

— Разумеется, но она и без того скажет нам, у кого ключ. Мадам, он у герцога? — спросил Рибейрак.

Пленница в ответ кивнула.

— Прекрасно! Теперь осталось узнать, куда он его дел. Анна тем временем подползала все ближе к дверце. Рибейрак вытащил шпагу.

— Вместе с веревкой легко порезать руки, — остановил его Этьен. — Гораздо безопаснее воспользоваться другим предметом.

Он вытащил кинжал и, дождавшись, когда можно будет достать до ладоней, обрезал веревку. Анна в тот же миг вытащила тряпку изо рта.

— Ключ висит у герцога на шее, — возбужденно заговорила она. — Сам он в палатке. Ах, друзья мои, я так боюсь за вас! Будьте осторожны, с ним двое оруженосцев, а палатку охраняет часовой.

— Весьма своевременное сообщение, мадам герцогиня, — с легкой улыбкой произнес Рибейрак. — Оно увеличивает наши шансы, герцога — уменьшает, а его охраны — сводит к нулю.

— А теперь, мадам, мы вынуждены на время покинуть вас, — сделал короткий поклон в сторону клетки Ласуа. — Считайте себя спасенной, если нам удастся слегка придушить вашего дядю, и оставьте надежду на скорое освобождение, если нам это не удастся.

И все трое бесшумно скрылись в темноте. Этьен на прощанье поцеловал Анне руку, и она послала ему воздушный поцелуй.

Часового убрали в один момент: Этьен сзади зажал ему рот рукой, а Рибейрак вонзил кинжал меж ребер. Убедившись, что все прошло без шума, Ласуа осторожно откинул полог палатки, и они быстро вошли.

Герцог Орлеанский спал на боку на ложе из веток, в ногах у него калачиком свернулся слуга, другой устроился в противоположном углу.

— Черт возьми, — пробормотал Рибейрак, — клянусь харей сатаны, недурная получилась бы картина, когда утром, пробудившись, солдаты увидели бы в клетке вместо пленницы своего предводителя.

Ласуа строго взглянул на него:

— Болтовня потом. К делу!

В том, кто лежал у ног герцога, Рибейрак узнал того, кто огрел его чем-то тяжелым по голове. Прекрасный случай свести счеты! Как упустить? Недолго думая, должник схватил дубовое полено, лежавшее у входа, и обрушил его на голову слуги, на беду свою или же к счастью снявшего шлем. Тот, лишаясь чувств, а может быть, и самой жизни, слабо вскрикнул. Герцог пошевелился, повернулся на спину и внезапно открыл глаза. Ласуа бросился к нему и мигом зажал ему рот рукой. Этьен тем временем искал ключ, а Рибейрак связывал герцогу руки за спиной…

И вдруг он тихо вскрикнул и застыл. Ласуа, успевший уже запихнуть принцу в рот его же носовой платок, взглянул на Рибейрака и содрогнулся от ужаса: в груди у его ученика, чуть ниже ключицы, торчала рукоять ножа. Ласуа вспомнил о втором слуге и повернул голову в сторону противоположного угла. Вовремя! Оруженосец раскрыл рот и закричал:

— На помо!..

Крик, оборвавшись, застрял в горле. Молнией блеснул в воздухе клинок и вонзился ему меж зубов. Выдернув шпагу, Ласуа для надежности еще раз воткнул лезвие в горло стоявшего на коленях оруженосца. Не издав больше ни звука, тот упал ничком. Вслед за ним с тихой улыбкой и повернувшись при этом, прямо на герцога упал и Рибейрак, успевший все же связать руки пленнику. Этьен, с ключом в руке, бросился к другу и выдернул кинжал. Из раны ручьем вырвалась кровь.

— Филипп!.. — пробормотал Этьен, зажимая рану платком и заглядывая другу в глаза. — Филипп… как же это…

— Ничего, — тихим голосом произнес Рибейрак, тщетно пытаясь раздвинуть губы в улыбке, — все уже, кажется, позади… Ключ… Ты нашел его, Этьен?

— Да, вот он! Он у меня, Филипп!

— Хорошо… Торопитесь же, они могут проснуться, услышав крик… Спасайте герцогиню.

— А ты, Филипп?!

— Я… оставьте меня здесь, я стану для вас лишь обузой. Со мной, кажется, кончено. Прости, Этьен, друг мой, и прощай… Вспоминай иногда Филиппа де Рибейрака и передавай от меня привет и последний поцелуй моей Катрин…

И Филипп замолчал, закрыв глаза. Мгновение спустя он совсем уже слабым голосом прибавил:

— Вот я и отправляюсь на бал к сатане… — и тотчас обмяк.

— Что будем делать? — спокойно спросил Ласуа. — Нужно немедленно принимать решение.

— Я уже принял его, Ласуа, — прерывающимся голосом ответил Этьен. — Оставь герцога, пусть крутится себе, сколько влезет. Вот так. А теперь мы быстро перевяжем Филиппа… — Он посмотрел на друга, и слезинка с его щеки упала на лоб Рибейрака. — Филипп, друг мой, ты — самое дорогое, что есть у меня… дороже этого нет ничего… не может быть ничего, Филипп, ты слышишь?! — Слезы одна за другой побежали по щекам Этьена. — Вот видишь, пришла моя очередь отдать тебе сорочку так же, как ты отдал мне свою.

И Этьен быстро стал рвать на полосы свою нательную рубаху.

— Слава богу, они ни о чем не подозревают, — произнес Ласуа, выглядывая из палатки и озираясь по сторонам. — Быть иначе беде.

Вдвоем они наспех перевязали Рибейрака, который так и не пришел в себя. Но сердце его билось, и Ласуа вновь и вновь убеждался в этом, прикладывая ухо к груди.

— А теперь, — сказал Этьен, когда с перевязкой было покончено, — возьми этот ключ и веди герцога к повозке. Открой замок, потом возвращайтесь все втроем к нашим лошадям. Ты уложишь герцога на холку коня, как мешок с песком, и повезешь в лагерь. (Пленник замычал и беспокойно заворочался.) Он ответит за свои злодеяния сполна. Герцогиня определит его судьбу.

— А ты, Этьен?..

— Вскоре придем и мы с Филиппом, ожидай нас.

— Но у него совсем нет сил, и он без памяти.

— Силы есть у его друга, Ласуа.

С этими словами Этьен осторожно приподнял Рибейрака и, взяв его на руки, как ребенка, как отец взял бы своего тяжелораненого сына, медленно пошел к выходу из палатки.

— Мальчик мой, не лучше ли поменяться ролями? Ты ведь и сам ранен.

Но Этьен не слушал старого учителя. Он шел вперед, неся на руках сокровище, которому со дня сотворения мира никто не придумал цены — своего друга! — и луна, увидев это, выглянула из-за туч и светила до тех пор, пока оба они не спустились в овраг. Она светила бы еще и еще, но тучи, терпение которых истощилось, закрыли ее. И все же было достаточно светло.

Этьен осторожно опустился на колени, не выпуская из рук свою драгоценную ношу и не отводя от нее глаз. Словно почувствовав на себе его взгляд, Рибейрак разомкнул веки:

— Где я?.. Что со мной?.. — Он устремил взор на друга. — Этьен, где мы? Уже в аду?.. И ты со мной… Но почему?

— Твоим друзьям-бесам придется подождать, Филипп, — ответил ему Этьен, рукой утерев слезы с лица. — Надо думать, они не на шутку огорчились, увидев, что сорвалось такое трогательное свидание.

— Значит, я еще жив? И ты тоже, Этьен? Но я лежу у тебя на коленях… Мой бедный друг… Тебе, наверное, тяжело… Как я мог пропустить тот удар… а ведь я видел, как он поднял голову и уставился на меня…

— Молчи, Филипп, тебе нельзя много говорить. Совсем нельзя, если верить врачам.

— Ладно. Как думаешь, я выкарабкаюсь?

— Я верю в это, Филипп.

— Хорошо, если так. Не хочу, чтобы Катрин плакала на моей могиле.

В это время к ним торопливо подошли Ласуа и Анна де Боже. Впереди, чувствуя на своей спине острие шпаги, понуро брел герцог Орлеанский. Этьен лишь взглянул на Анну, но не сделал ни малейшей попытки подняться. Она сама подсела к нему и стала поправлять повязку, меняя пропитавшийся кровью платок на свой. Рибейрак, тяжело дыша и тихо улыбаясь, глядел на нее.

— Хвала Господу, вы живы, мадам… Уж как мне хотелось сделать моему другу приятное, вы не поверите. А он за это нёс меня на руках…

— Молчите, Филипп! Молчите, мой храбрый Рибейрак!

Ласуа тем временем крепко пожал руку Этьену.

— Я знал, что ты так поступишь, мой мальчик, и я горжусь тобой. Поступи ты иначе, и ты стал бы объектом моего презрения. Но ты прав: законы дружбы священны, и она выше любви.

— Она выше всего!

— А сейчас нам надо торопиться, — проговорила герцогиня. — Они могут спохватиться и пуститься в погоню. Догнать нас не составит для них труда. К тому же нашему другу нужна немедленная врачебная помощь.

— Увы, мадам, у нас нет крыльев Дедала, — развел руками Ласуа. — Однако ваш совет неплох, не последовать ему граничит с безрассудством. Но Рибейрак! Сможет ли он сесть на лошадь?

— Я посажу его впереди себя, — сказал Этьен, — это самое разумное, что следует предпринять. Но давайте и в самом деле поторопимся. Хорошо бы еще при этом не заблудиться.

— Не волнуйся, мой мальчик, — успокоил его Ласуа, — я хорошо помню дорогу; уверен, мы не собьемся с пути и попадем как раз туда, где произошло сражение. А вот и луна! Вперед, друзья мои, с нами Бог!

Они вновь перевязали Рибейрака, бережно усадили его на холку коня впереди Этьена, и маленький отряд со всей возможной скоростью отправился в обратный путь. Четвертая лошадь, к сожалению, им была уже не нужна, но она все равно пошла рядом.

Что касается принца, то с ним обошлись столь же бесцеремонно, сколь он обошелся со своей племянницей. Но он испытал еще большее унижение. Как и велел Этьен, его, связанного, словно пойманного зверя, перекинули через шею лошади и повезли прочь с этого места. Анна бросила на него короткий, полный ненависти взгляд, и отвернулась.

Войско не ушло, как они и предугадывали. Чуть свет Ла Тремуй приказал всем быть в седлах, дабы отправиться на поиски герцогини Бурбонской, пусть даже для этого пришлось бы осадить Ренн — ближайший к ним город. Каково же было его изумление, когда его разбудили ночью и он увидел Анну де Боже, «свою королеву», как называл он ее в беседах с солдатами. Радости его, и не только его, но и всего войска, не было конца. Ла Тремуй поведал о полном разгроме армии коалиции. Это был триумф, которого они так долго ждали. Это была победа короля над врагами королевства, и Анна долго, в предрассветных сумерках, глядела на восток и думала о том, что отец ее был бы рад, узнав о поражении мятежных принцев, и о том, что, как ни крути, эту победу принесла Франции его горячо любимая дочь.

В руках герцогиня Анна Бурбонская держала мокрый от слез платок.

Филипп де Рибейрак оправился от раны, не причинившей ему, вопреки опасениям врачей, большого вреда. Его поместили в обоз под наблюдение монахинь, исполнявших обязанности сестер милосердия, и вместе с другими ранеными он был доставлен в госпиталь Сен-Катрин, где пробыл около двух недель. Этьен и Ласуа ежедневно навещали его. Когда пришла пора покидать лечебную палату, вновь пришли его друзья. Рибейрак вышел им навстречу.

— Ну вот, Филипп, ты и здоров! — с улыбкой приветствовал его Этьен. — Я так рад!..

И он протянул руки, собираясь обнять друга. Рибейрак схватил его руку своими крепкими пальцами и припал к ней губами. Когда он вновь поднял взгляд, бедняга Ласуа едва не заплакал: в глазах Филиппа де Рибейрака стояли слезы.

Глава 7 «САДОВЫЙ ДОГОВОР», ГЕРЦОГИНЯ В САБО И РУКА В ОБМЕН НА НОГУ

Война, продолжавшаяся два года и названная впоследствии «безумной войной», закончилась. 7000 тысяч солдат остались лежать на поле сражения, из них 5600 потеряла убитыми и ранеными коалиция. Принц Оранский и герцог Людовик д’Орлеан попали в плен. Дальнейшая судьба первого неизвестна; второго же Анна велела сначала заточить в темницу замка Лузиньян, затем его перевезли в замок Бурж. Воистину, от любви до ненависти один шаг.

Герцог Франциск был в отчаянии: потому что проиграл, потому что фактически уже отдал Бретань французам и потому что теперь ему предстоит подписать с королем Карлом унизительный мирный договор. Он был составлен и подписан им в Сабле 19 августа 1488 года. Договор обязывал герцога удалить с полуострова иностранные войска. Вторым пунктом было то, что, как уверяют иные историки, и свело герцога в могилу, хотя смерть его наступила по другой причине. Его сбросила лошадь с моста в реку, и он разбился о камни. Та же смерть или почти та же постигла три столетия назад Фридриха Барбароссу. Ну, а список погибших от падения с лошади в иных местах вообще окажется внушительным.

Так вот, по мнению некоторых, старого герцога (это в 55 лет-то!) свело в могилу (9 сентября) горе от сознания того, что отныне он не сможет выдать замуж своих дочерей (у него была еще одна дочь, семилетняя Изабелла), не испросив совета и согласия на брак французского короля. Третий пункт этого договора, названного «Садовым», предусматривал выплату королю контрибуции и передачу нескольких пограничных крепостей в Сен-Мало, Фужере, Динане и Сент-Обене.

Фактически договор лишал бретонского герцога власти: он — вассал короля, стало быть, по закону, не имеет права на выступление с оружием в руках против сюзерена. За ослушание — длительное тюремное заключение, а может быть, и смерть.

Ныне же у Франциска не осталось ничего: ни крепостей, ни армии, ни денег, ни даже воли, которой станет управлять король Карл, как и будущим обеих дочерей своего вассала. Немудрено в таком состоянии духа свалиться с лошади.

И Анна Бретонская осталась одна. С ней, правда, ее дядя Дюнуа и… вереница женихов, все тех же. Как вороны на добычу слетелись они за наградой, которую им всем обещал покойный властелин в расчете на помощь в деле сохранения независимости герцогства. А маленькая девочка, которой было всего-то одиннадцать лет, уже хорошо понимала, что каждый из этих так называемых женихов мечтает прежде всего заполучить приданое, ведь она теперь герцогиня Бретонская; до нее самой им, конечно же, нет никакого дела.

И началась новая война, теперь уже за руку юной «герцогини в сабо», как прозвали ее современники за то, что она носила туфли на деревянной подошве, да еще и разной высоты. Но регентша была спокойна: брак наследницы бретонской короны должен произойти только с королевского позволения, которого, конечно же, не будет, ибо она твердо решила претворить в жизнь свой план; им она поделилась недавно с Катрин.

Тем временем Ла Тремуй осадил Нант, где скрывалась двенадцатилетняя герцогиня, и который защищал один из наиболее рьяных ее женихов, Ален д’Альбре.

Юная наследница между тем, особа, к слову говоря, весьма предприимчивая и упрямая, желавшая для своего герцогства свободы, а для себя мужа — короля или даже императора, сделала-таки свой выбор; он пал на Максимилиана, наследника императорского титула. Расчет нехитрый: именно от такого жениха дочь Франциска II ждет поддержки в противостоянии с французами.

И она написала Максимилиану, что согласна стать его женой. Агенты регентши перехватили гонца. Выведав от него все необходимые сведения, они отпустили его выполнять возложенное на него поручение, а сами поспешили к своей госпоже. Получив в руки такое оружие, герцогиня Бурбонская решила обратить его против защитника Нанта, рассчитывая взять город без боя. Хитрость удалась. Узнав о том, что юная наследница уже отдала свою руку Максимилиану, Ален д’Альбре пришел в ярость и сложил оружие, сдав Нант Карлу VIII.

Германский король тем временем потирал руки, прочитав долгожданное письмо. Вожделенная Бретань уже лежала у его ног, и он с упоением думал о том, как введет туда свои войска и станет там правителем, а пресловутая Франция, о которую он сломал не один зуб, окажется теперь в клещах, которые он будет сжимать до тех пор, пока она не взмолится о пощаде и не признает себя вассалом Империи.

Однако он не мог тотчас жениться на юной наследнице. У него были серьезные проблемы с городами Фландрии, с Баварией и с Венгерским королевством, где Империя вела тяжелые бои. Но тянуть время нельзя: как бы бретонская барышня не передумала. И Максимилиан, форсируя события, тем более что юная девственница уже была обещана ему в жены еще в апреле 1481 года, посылает к ней посла императора Австрии Вольфганга де Полхайна с целью жениться по доверенности. Посол — флегматичный, надменный — прекрасно знал, что ему надлежит делать, дабы выполнить возложенное на него важное поручение.

Принцессе сказали, что сейчас произойдет то, что называют такой вот женитьбой. В ее представлении это была первая брачная ночь. Что это такое, она знала от своих воспитательниц Франсуазы де Динан и Лаваль-Шатобриан. Та и другая столь восторженно расписывали сие мероприятие, что юная дочь Франциска II преисполнилась твердой убежденности: приятнее и прекраснее этого ничего в жизни не бывает. И она приготовилась «улететь в небеса», как уверяла ее незадолго до этого кормилица, напутствовавшая «на битву» свою «крошку», которой исполнилось к тому времени уже четырнадцать.

Лежа, она ждала, уже раздетая (по совету фрейлин). Вот-вот свершится то, что из девушки делает женщину. Сначала, правда, будет больно, зато потом…

И вот, 19 декабря 1490 года, в покои юной невесты вошел тот, кто женится на ней по доверенности. Какой-то большеголовый, лупоглазый. Бр-р! Ну да ладно. В руке у него какая-то бумага. Зачем? Вот уж чему не место в таком деле, так это бумагам. Но сейчас он, наверное, положит свое послание на стол и приступит к выполнению того, за чем его послали. Но он не положил, а вместе с этой свернутой в трубочку бумагой подошел прямо к ее кровати. Анна задрожала с головы до ног и до самого подбородка натянула одеяло. Посол стал разуваться. Девушка с волнением и со страхом глядела на его ногу, которую он оголил выше колена, но дальше почему-то не стал. Она не поняла: что это с ним? Разве не проще было снять штаны? Словно в ответ на этот вопрос, доверенный короля, сохраняя на лице полнейшее безразличие, без промедлений сунул эту оголенную ногу под одеяло. Анна с трепетом ждала продолжения процедуры и с удивлением глядела на эту волосатую ногу, совсем не смотревшуюся рядом с ее юным, розовым телом. Она хотела спросить, что все это значит, но голос не повиновался ей. Что ж, наверное, так и должно быть и надо ждать. Но ждать не пришлось. Всего две-три секунды покоилась нога рядом с горячим телом предполагаемой супруги, затем убралась и мигом вновь облачилась в штанину.

Довольный выполненной миссией, посол, что-то прочитавший в своей бумаге и по-прежнему не выпускающий ее из рук, спокойно развернулся и степенно вышел вон. Удивленно глядя ему вслед, юная герцогиня с грустью подумала о том, что брачная ночь вовсе не так уж хороша, как она представляла себе, и женщиной она, как ни странно, не стала.

Однако в результате такого заочного брака Анна, как супруга престолонаследника Священной Римской империи, стала носить титул королевы римлян.

Глава 8 КУСОК ЗЕМЛИ В ПОСТЕЛИ КОРОЛЯ

Настал час для претворения в жизнь планов регентши. Она подбиралась к их реализации долго и терпеливо, но никак не могла предположить, что Максимилиан опередит ее.

— Свадьба по доверенности? — возмутилась она, узнав об этом. — Что о себе возомнил германский король! Какое он имеет право совать нос в Бретань, да еще из Фландрии и Венгрии, где он, как загнанный в болото зверь, увяз всеми четырьмя лапами!

Пьер Бурбонский, возмущенный не меньше, в растерянности молчал, угрюмо глядя на супругу. Та продолжала кипеть негодованием:

— Он перешел всякие границы! Он просто обнаглел! В Бретань прибыл какой-то его недоносок, сунул ногу в постель к девчонке и после этого подписал документы, на которых черным по белому значилось: «Максимилиан и Анна, герцог и герцогиня Бретонские». Мало того, он уже возвел ее в ранг императрицы!

— Не может этого быть! Ведь жив еще его отец! — возразил супруг.

— Сынок давно уже мысленно похоронил старика. Не верите? Тогда послушайте, как он пишет дальше: «Император и императрица Священной Римской империи». Как вам нравится? Нет, это надо решительно пресечь, положить этому конец. И я сделаю это! Он у меня и носа не сунет из своей Германии.

— Что же вы намерены предпринять? Впрочем, теперь это решать Карлу; он уже заявил о себе как о монархе.

— Молоко у него на губах обсохнет тогда, когда я этого захочу, а пока принимать решения и приказывать буду я. И вот мой приказ: этот дурацкий одноногий брак должен быть отменен! Я сама себя возненавижу, коли не добьюсь этого.

— Что вы собираетесь делать? Учтите, Максимилиан — серьезная фигура в политической игре.

— Рим сильнее него, а он ослаб в своей вечной борьбе за Италию. Папство получает огромные доходы с германских земель; князья не платят императору, они лижут зад папе, который закрывает глаза на то, что епископы становятся территориальными князьями. А кто эти князья? Родовитые дворяне, весьма далекие от вопросов религии. Все чаще у императора с папой возникают конфликты; на этом фоне папе удобнее держать сторону Франции, нежели Империи.

— Так какой же выход видится вам в связи с бретонским делом?

— Невеста — лакомый кусочек для Франции. Максимилиан разинул пасть, собираясь проглотить его, но я закрою ему рот и возьму этот кусок себе. Королевские войска захватили Бретань, и она вся теперь наша, кроме Ренна, где заперлась невеста германца. Ему нынче не до нее, не помогут даже испанцы, его союзники, которые готовятся к освобождению Гранады, а вздумает он протянуть руки — я встречу его близ Фужера, Майенна и Лаваля. Но он не успеет. Я ближе его, и я отниму у него Бретань.

— Каким образом?

— Я женю Карла на бретонской принцессе!

Пьер Бурбонский выкатил глаза:

— Вы с ума сошли! Ведь брак с германцем совершился. Его благословил епископ Реннский.

— Это так, но имела ли право девчонка давать согласие на этот брак? В договоре, подписанном герцогом Франциском, ясно сказано: ни одна из его дочерей не имеет права выйти замуж, не имея на то согласия французского короля. Анна такого согласия не имела, следовательно, этот так называемый брак не имеет законной силы. Я созову лигистов, и они докажут это, а потом объявят публично. Этот брак опасен для Франции, Пьер, и я сумею добиться отмены его! Мы немедленно приступим к осаде Ренна, и возглавлять ее будет король. Эй, кто там! — Анна схватила со стола колокольчик и позвонила. — Немедленно приведите сюда короля! — приказала она вошедшему придворному.

— Мадам, его величество только что изъявил желание ехать в Амбуаз к своей невесте.

— Скажите, что я запрещаю ему!

Карл вошел недовольный, тяжелый взгляд был устремлен на Анну.

— Что случилось, сестра? Мне сказали, что ты желаешь меня видеть, а я тем временем собирался в Амбуаз…

— Твоя нареченная от тебя не убежит, и ты поедешь к ней, но твой визит ее не обрадует.

Карл надул губы:

— Не обрадует? Но почему же, ведь мы так любим друг друга. Ей всего десять, но мне кажется, что лучшей жены мне никогда в жизни не найти.

— Ошибаешься, Карл. Маргарита приносит тебе в приданое Франш-Конте, Артуа и пару графств, которые мы все равно отберем; Анна Бретонская отдаст тебе свою руку и в придачу к ней Бретань. Она сделает это, когда подпишет брачный договор.

Вытаращив глаза, Карл в недоумении глядел на сестру. Он даже сделал шаг назад, словно выражая этим протест.

— Брачный договор? По-твоему, я должен жениться на Анне Бретонской? Но почему? Ведь я люблю другую!

— Полюбишь эту.

— То есть как… Я не хочу! Что за фантазия, сестра? Почему ты мне запрещаешь?

Анна подошла ближе, стараясь говорить спокойнее, — так надо было. Карлу не следовало взрываться негодованием, переходя на крик. Он должен понять.

— Пойми, брат, — негромко заговорила она, глядя ему в глаза, — я не запрещаю тебе. Ты можешь сколько угодно любить свою «милую женушку», как ты называешь Маргариту, можешь даже в дальнейшем сделать ее своей любовницей, но женишься ты на другой.

— На другой… — как эхо повторил Карл. — Значит, не на Марго. Но ведь мы с нею повенчаны.

— Венчание будет расторгнуто, я позабочусь об этом. Пусть будущий тесть кусает себе кулаки от злости. Он вознамерился отобрать у нас с тобой Бретань? Так я за это лишу его дочь титула королевы Франции! Он еще не знает, с кем имеет дело. Когда он поймет свою ошибку, будет поздно.

— Сестра, сестра, почему я должен подчиниться? Ведь я король, а выходит, я имею меньше прав на то, чего мне хочется, чем простой парижский водовоз.

— Ты ведь любишь свое королевство, брат? И ты желаешь ему добра, не так ли? А коли так, то тебе давно уже надлежит понять, что короли никогда не женятся по любви; их брак — всего лишь политический расчет, нужный для мира в королевстве, для его блага, для расширения его границ. Наконец, для обретения союзника в борьбе против вражеской коалиции. Вот уже много лет Бретань является нашим врагом, но нынче есть средство не только положить этому конец, но и присоединить это герцогство к нашим владениям. Это — то, чего ждет от нас с тобой Франция; то, что прошу тебя сделать я. Это — то, Карл, чего всегда хотел наш с тобой отец; увидев это с высоты небес, он возрадуется за нас с тобой, за державу, которую он оставил нам двоим. Ты понимаешь меня, Карл? Сознаешь ли, что шаг этот неизбежен?

— А как же Маргарита?.. — потерянно смотрел на сестру молодой король. — Она так хотела… Она не вынесет такого удара! Она будет плакать, моя Марго, а вместе с ней буду плакать и я.

— Слезы высохнут. Все забудется, Карл.

— Но я люблю ее! Ведь это первая моя любовь, а она не забывается. Ты сама говорила…

Скривив губы и отвернувшись, Карл заплакал.

Анна молчала. Слезы сохнут быстрее, чем лужи после дождя. Надо подождать — молча, дав время уйти грозе.

Неожиданно Карл резко обернулся, губы его дрожали:

— Будь проклята политика! Я несчастнее последнего нищего. Я не хочу быть королем! Я хочу быть таким, как все, и любить ту, которая мне дороже жизни.

— Таков удел королей, брат, — вздохнув, промолвила Анна. — А любить… уже не получится: я вынуждена буду отправить Маргариту к отцу.

— К Максимилиану? Да ведь он пойдет на нас войной!

— Это лучше, нежели отдать ему Бретань.

— А он пойдет?..

— Навряд ли. Ни Кастилия, ни Англия не захотят вмешиваться в серьезную войну, не сулящую им выгод, а одному ему с нами не справиться. На помощь нам придут бретонцы: в большинстве своем они не против того, чтобы отдать себя под власть французского монарха.

Карл снова отвернулся и долго глядел в раскрытое окно. Он стоял не шевелясь, порывисто дыша, и смотрел вниз, во двор. Вот по этим дорожкам они ходили вдвоем, взявшись за руки, и, любуясь цветами на клумбах, слушали пение птиц. А вот яблоня и рядом слива; смеясь, радуясь жизни, они с удовольствием лакомились сочными плодами. А там, дальше, пруд, где они на удочку ловили карасей. Но сколько лет прошло с тех пор… Ей было тогда пять или шесть, а ему… около пятнадцати.

— Ты уже взрослый, тебе двадцать, — словно читая его мысли, произнесла сестра. — А она девочка. Тебе надо забыть. Такое легко забывается. Ты должен научиться владеть своими чувствами. В твоем возрасте самое время общаться с фрейлинами, а не с детьми.

— Но я люблю ее! — порывисто обернулся Карл.

— Я слышала. Люби, но спать тебе придется с другой.

— Как я смогу? Ты даешь мне не жену, не женщину, вместо этого — кусок земли, которая называется Бретанью!

— И ее ты обязан уложить в свою постель.

— Обязан?!

— Ты король, а уже потом мужчина. Твои чувства принадлежат не тебе, а твоему королевству.

— Сестра, ты разрываешь мне сердце!

— Будь тверд духом и умен, Карл. Помни о своем высоком предназначении.

— Иногда я думаю… — промолвил брат, внимательно глядя на сестру. Потом ненадолго отвел взгляд. — A-а, твой супруг, оказывается, уже ушел. Тогда я скажу. Иногда я думаю, отчего ты родилась не мужчиной? У тебя железная воля, холодное сердце; тебе бы править, быть королевой!.. А знаешь, придворные за глаза так и называют тебя.

— Знаю, Карл, но я отдаю уже последние свои приказы; мне осталось немного.

— Я слышал твой приказ.

— Но не до конца. Ты возглавишь армию и немедленно отправишься на осаду Ренна. Тебе предстоит завоевать свою будущую жену; это наилучший способ для того, кто собирается просить руки женщины.

— Я? На осаду Ренна?!

— Повторяю, без промедлений. Войско уже ждет.

— Значит, все уже решено… — Карл опустил голову. Помолчав, прибавил: — Я хотел бы проститься… Я поскачу в Амбуаз!

— Стоит ли терять время; это можно сделать, когда ты вернешься из похода. Максимилиан между тем ждать не будет; ты должен его опередить.

— Опять политика. Можешь ты думать о чем-нибудь другом? Смотри, тебе всего двадцать девять, а у тебя уже морщины вокруг глаз.

— Морщины? — встрепенулась Анна, мгновенно помрачнев. Глаза лихорадочно забегали по столу в поисках зеркальца. — В самом деле, Карл? Боже мой, — упавшим голосом произнесла она, придирчиво разглядывая свое отражение, — а ведь и вправду…

— Послушать тебя — я забываю, что я король, а уже потом мужчина. С тобою же все наоборот: ты всегда помнишь о государственных делах, но забываешь, что ты женщина. Давно ты виделась с Этьеном?

Анна сразу же смягчила тон:

— С Этьеном?.. Где он, Карл?

— Он, кажется, единственный, кто видит в тебе женщину. Скоро он вернется; я отослал его инспектировать злачные заведения.

— Но это обязанность де Валле.

— Он где-то умудрился сломать ногу. Так я уеду, Анна? Я мигом соберусь в дорогу. Наше свидание не займет много времени, и как только я вернусь, так немедленно отправлюсь к Ренну.

Сестра устало махнула рукой. Брат, увидев этот знак согласия, быстро вышел.

— Удивительно, — тихо проговорила Анна, оставшись одна, — что за любовь? Ему двадцать, а ей одиннадцать. Ну не глупо ли? В его возрасте ему надлежит каждую ночь менять любовниц, а он… И в кого он только такой.

Они встретились на лужайке, у стен замка Амбуаз. Сев на скамейку и усадив рядом «свою милую женушку», Карл поведал ей о разговоре с сестрой. Широко раскрыв глаза, Маргарита Австрийская не мигая глядела на своего возлюбленного короля.

— Значит, я вам уже больше не нужна? — упавшим голосом произнесла она, едва дождавшись конца рассказа. Опустив голову, она тихо прибавила: — Я думала, что вы любите меня, а вы намерены жениться на другой.

Испокон веков женщины эгоистичны в своей любви; только это их интересует, ни о чем другом они думать не хотят. Не стала исключением и юная Маргарита. Карл упал перед ней на колени, припал губами к ее рукам и стал их горячо целовать.

— Марго, не верьте! Я не покину вас! Ведь поженить нас было желанием моего отца. Как могу я пойти ему наперекор?

Маргарита молчала, недвижно устремив взгляд в землю.

— А ведь вы мне клялись… — пролепетала она.

— Я и сейчас клянусь, что женюсь только на вас!

— Не надо клятв. — Помолчав, она прибавила, удивив Карла своим недетским мышлением: — Не гневите Бога. Вы не сможете поступить вопреки воле сестры и сделаете так, как она хочет, как это нужно для вашего королевства, которое мне никогда уже больше не увидеть.

И, спрятав лицо в ладонях, принцесса Маргарита разрыдалась.

Карл, однако, не пожелал отбыть с войском в поход раньше дня своего совершеннолетия. Анне пришлось уступить.

И именно в тот день, в конце июня 1491 года некий монах привез письмо Карлу из Берри и передал духовнику. Писала Жанна, его сестра, несчастная супруга узника буржского замка:

Дорогой брат! Пишет Вам Ваша сестра, которая надеется на Вашу справедливость и милосердие по отношению к моему несчастному супругу, к герцогу Людовику Орлеанскому. Я потому и пишу Вам, что истекает срок опеки над Вами нашей сестры, и Вы уже сами сможете принять благоразумное и достойное Вас решение. Вот voice три года как мой супруг томится в плену совсем недалеко от меня, а у меня даже нет возможности навестить его. Сестра наша запретила посещения узника, и его стражники, грубые, невежественные люди не позволяют ему свиданий, а кроме того обращаются с ним жестоко, что совсем не подобает особе столь высокого титула.

Прошу Вас, дорогой брат, внять моим мольбам и освободить моего супруга, ибо я скучаю одна; без него мне очень грустно, так что порою даже и жить не хочется на этом свете. А как решитесь, то не ставьте в известность нашу сестру, она давно уже зла на моего мужа, а потому, я опасаюсь, она не преминет воспрепятствовать освобождению Людовика, а то и упрячет его куда-нибудь подальше. Между тем, отбыв столь длительный срок, можно надеяться, что мой супруг признал свои прегрешения против королевской власти и искренне раскаялся в них, в чем, уверена, он даст Вам свои клятвенные заверения.

Буду благодарна Вам за Вашу милость ко мне до скончания моих дней, мой дорогой и любимый брат Карл. Письмо это тайно передаст ваш духовник: никого иного Ваши церберы к Вам не пускают.

Ваша любящая сестра Жанна Валуа.

Прочитав послание сестры, Карл, не поставив в известность Анну, велел немедленно освободить герцога Орлеанского, простив ему все. Каково же было удивление регентши, когда она увидела своего врага во дворце. Они встретились в Большой галерее, обменялись холодными взглядами и, ни слова не сказав друг другу, проследовали каждый своей дорогой.

На упрек Анны в связи с этим Карл ответил:

— Мне уже двадцать один год, сестра, и я вправе объявлять свою волю. Твое регентство кончилось. Я женюсь, как ты того хотела, на бретонской герцогине, но дальше буду все решать сам. Король я или нет, черт возьми! До каких пор мне ходить под тобой?

— Взять с места в карьер — еще не значит первым прийти к финишу, — назидательно молвила Анна. — Не пришлось бы пожалеть, что загнал лошадь.

— Запомни, я выполняю последний твой приказ, — упрямо, исподлобья взглянув на сестру, произнес Карл.

— Торопись, коли так, ты и без того уже непозволительно промедлил. Но запомни и ты: не следует торопиться выбрасывать костыль; как знать, не придет ли время вновь опереться на него.

Несколько дней спустя Карл во главе сорокатысячной армии направился к Ренну, где находилась в то время четырнадцатилетняя правительница Бретани; вся остальная территория герцогства была уже под контролем королевских войск.

На сей раз близилось к завершению дело, которое, без сомнения, одобрил бы покойный король Людовик, расцеловав при этом свою дочь: руки Анны Бретонской просил король Франции Карл VIII.

Глава 9 ГЕРЦОГИНЯ В САБО ПЕРЕД ВЫБОРОМ

Анна Бретонская не хотела, она сопротивлялась, возмущаясь и называя короля Карла дураком и захватчиком. Но французы неумолимы: они и слышать не хотят о фальшивой свадьбе, ссылаясь при этом на «Садовый договор», и требуют разорвать «одноногий» брак.

Осада Ренна продолжалась и скоро принесла плоды: город сдался. 14 000 солдат защищали свою герцогиню от ее заклятого врага, но в конце концов и они сдались на милость победителя, как это уже произошло со всей Бретанью. И они, причем без фальши, заявили, что готовы признать над ними власть французского короля и служить ему. Поговаривают, будто сюда идет германский король? Так они станут на защиту своей госпожи плечом к плечу с французами против Габсбурга, как только что стояли против Валуа. Итого 50 000 солдат встанут под знамена молодого монарха! Пусть-ка сунется римский король!

Максимилиан не сунулся; он попросту опоздал.

Но был единственный человек среди прямых действующих лиц этой истории, которому французская экспансия пришлась не по душе. Мало того, человек этот просто ненавидел Францию и с содроганием думал о том, что ему придется-таки подчиниться. Речь идет о женщине, точнее, девушке; ей всего четырнадцать лет, и она является наследницей Бретани с титулом герцогини.

Она никак не могла поверить в то, что происходит. Все ее существо бурно протестовало против захвата французами Ренна — последнего оплота бретонцев — и ее пленения. Несомненно, она станет пленницей. Зачем тогда они брали Ренн? И уж совсем снегопадом в середине лета прозвучало то, что она услышала от своего дяди Дюнуа, который, исполняя обязанности парламентера, только что прибыл из лагеря французов.

— Девочка, выслушай меня, — сказал он ей, приглашая сесть рядом с собой на жесткий угловой диван. — Наше дело проиграно, нам придется подчиниться. Карл Французский пришел сюда за твоей рукой.

— Как… — Юная герцогиня опешила, часто моргая и не желая верить в то, что ей сказали. — В своем ли вы уме, дядя? Этот потомок Валуа, за которого правит его сестра, возымел намерение взять меня в жены?! Да кто он такой, кто ему позволил?.. Пусть играет в куклы со своей австрийской принцессой.

— Увы, Анна, регентша оказалась сильнее нас. И хитрее. Ума ей, надо признаться, не занимать. Дернул же черт Людовика дать ей власть.

— Но как же так, дядя, я ничего не понимаю… — Принцесса с трудом находила нужные слова, ей мешало возмущение, вот-вот готовое перейти в неприкрытую ярость. — Ведь он обручен! Что скажет на это германский король, его будущий тесть? Что предпримет он, когда его дочка одним прекрасным днем, стыдливо опустив глазки, вернется к своему папочке? Да и возможно ли это — расторгнуть брак, который благословил сам покойный король Людовик!

— Для его дочери нет ничего невозможного. Ватикан пойдет на этот шаг. Папе нужны деньги. A-а, этому толстому похотливому борову они нужны всегда. Зная об этом, регентша издала приказ об отмене «Прагматической санкции». Что это означает, ты понимаешь: теперь золото, которое епископы получали с церковных должностей, потечет в папские сундуки. Как ты думаешь, откажет ли после этого Иннокентий регентше в ее просьбе, тем более что у него с Империей довольно сложные отношения, которые приводят к бесконечным конфликтам?

— Но это нанесет удар казне королевства.

— Во-первых, она и без того не худа; во-вторых, добившись своего, герцогиня Бурбонская вернется к старому, стараясь угодить духовенству, помощь которого очень скоро потребуется ее брату.

— Откуда вы знаете, дядя, обо всем этом? Вам сообщили шпионы?

— Они в неведении. Но не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять политику регентши. О, Карлу она выстилает дорожку к трону золотыми лилиями, ему останется лишь почивать на лаврах.

— По-вашему, выходит, дело решено? Хм, вот так подарок приготовил мой новый жених своей несостоявшейся невесте. Бедняжка! А ведь для всех она уже королева… Однако что же это получается, дядя, мне предлагают занять ее место? Значится стану королевой Франции?

— Титул более чем почетный, ты должна быть рада.

— А взамен я должна буду отдать ему Бретань?

— Они без того уже взял ее. Теперь тебе предлагают выбор: либо ты станешь рабыней Карла, либо его женой.

— Но как это возможно, я ведь даже не видела его.

— Большинство браков среди высокопоставленных лиц совершается именно таким образом. В конце концов, девочка моя, корона стоит того, чтобы лечь в постель даже с одноногим и слепым.

— Я должна буду лечь с ним в постель? Но я не хочу!

— Брак не может считаться полностью совершенным, если супруги лягут в разные постели, да еще и отвернутся друг от друга.

— Брак? Но ведь я уже замужем.

— И кто он? Можно ли считать мужем того, с кем ты не только не провела брачную ночь, но и в глаза его не видела? Ты видела только ногу, да и то чужую. Такую смехотворную сценку впору показывать в балагане на одной из городских площадей; зрелище соберет огромную толпу народа, готового от души посмеяться над актерами. Максимилиана впору назвать шутом; нужен ли тебе такой муж?

— Не время для шуток, дядя. А если серьезно?

— Если серьезно, то твой так называемый «одноногий» брак не имеет законной силы по той причине, что был совершен без согласия короля. Это первое. Во-вторых, регентша созвала собрание легистов и богословов; те и другие публично объявили твой брак с германским королем недействительным.

Юная герцогиня некоторое время молчала, глядя во все глаза на Дюнуа и не зная, что возразить. Наконец спросила, уже догадываясь, каким будет ответ:

— А если я не соглашусь?

— У тебя нет выбора. Либо ты станешь королевой Франции, либо французы разорят Бретань дотла. Войска Ла Тремуя заняли уже все города. Ждут только сигнала к началу погромов и избиений, какие почти три столетия назад произошли в Безье. Не тронут только тех, кто согласен признать над собой власть французского короля. И таких большинство.

— Кто же должен подать сигнал, дядя? Ла Тремуй?

— Да, как только он получит такое приказание от короля, услышавшего твой отказ.

— И король прикажет ему?

— Он мечтает присоединить Бретань к своим владениям. Выйди ты замуж за другого, и его мечты развеются прахом. Но в таком случае тебя станут называть герцогиней пожарищ и горы трупов, ибо от Бретани не останется ничего. В твоей власти сохранить ей жизнь. Сегодня твой народ тебя любит, завтра станет проклинать.

Принцесса выдохлась. Череда протестов иссякла. Приходилось подчиниться неизбежному. Но прежде, ей показалось, надо все взвесить, нельзя так сразу… Шаг все же серьезный.

— Я не могу сейчас же дать ответ, — призналась она.

Незамедлительно последовало возражение:

— Придется это сделать, девочка моя.

— И у меня нет даже одного часа на раздумья?

— Даже пяти минут. Солдаты уже приступили к грабежам.

Анна Бретонская поднялась и гордо вскинула голову. Все еще во власти недовольства, она заявила дяде, причем так, словно он был в чем-то виноват:

— Уж коли мне остается лишь подчиниться своему врагу, так пусть он по крайней мере попросит у меня руку, вместо того чтобы завладеть ею силой.

С этим известием Дюнуа поспешил в стан короля и передал ему слово в слово то, что сказала племянница.

Карла взяла оторопь. Будь у него больше опыта, он бы знал, как поступить в данной ситуации. Но опыта не хватало. Он прибегнул к помощи советников. Те сказали, что негоже, дескать, в наше время врываться к невесте и силой вести ее к алтарю; времена Вильгельма Завоевателя канули в Лету, ныне требуется более деликатный подход к делу. Надлежит найти человека, который с успехом смог бы выполнить эту миссию. Карл задумался: кого же послать? Быть может, Вержи или Рибейрака?.. Взгляд невольно упал на сестру, которая несколько дней назад прибыла к Ренну с целью не дать брату совершить какую-либо ошибку. Упаси бог, рухнет ее план! И она мгновенно нашла выход, подсказанный ей чувством мести, чувством торжества над герцогом Орлеанским, которого она, не прощая ему ничего, желала еще и унизить как в глазах окружающих, так и в его собственных. О, она жестоко отомстит этому фанфарону, посмевшему наносить ей оскорбления. А заодно… Она усмехнулась. Карл освободил узника? Так она обернет это себе на пользу. Извлекать выгоду из ошибок — своих, а еще лучше, чужих — вот высшая степень проявления ума. Так учил отец.

И Анна сказала:

— Миссию эту надлежит поручить особе королевской крови, но в данный момент я не вижу никого, достойного исполнить эту роль, за исключением нашего уважаемого дяди, дорогой брат.

Карл обрадовался: в самом деле, как ему самому не пришло это в голову? И вдруг он наморщил лоб:

— Но удобно ли это, сестра? Ведь он сам, было время, хотел взять в жены герцогиню Бретонскую. И вот теперь придет к ней снова просить ее руки, но уже не для себя, а для своего племянника! Впору со стыда сгореть.

Анна в душе ликовала: именно так она и представляла себе месть. И она от души посмеется, видя, как придворные хихикают за спиной ее троюродного дяди.

— Вот и пусть сгорит, — ответила она брату. — Для него это будет лучше, нежели прозябать в темнице в обществе крыс и мышей. А вздумает заупрямиться, скажи ему, что крысы буржского замка смертельно скучают, поджидая своего дружка, общество которого доставляло им огромное удовольствие. Прикажи, пусть приведут сюда зачинщика бунта против королевской власти.

За герцогом послали. Спустя некоторое время он вошел и сразу же посмотрел на Анну; в глаза бросилась едва заметная насмешливая улыбка, выдававшая скрытое торжество регентши над своим бывшим противником. И он понял, что пробил ее час мщения, о котором она так давно мечтала. Одной тюрьмой дело не обошлось. Что же она предпримет? Какою будет месть?

В недвусмысленных выражениях Карл дал понять своему строптивому дяде, чего он от него хочет. Людовик видел, что Анна внимательно следит за выражением его лица, но, как ни пытался, не смог скрыть подавленного вида. Он молчал, не зная, что возразить, да и не особенно стремясь перечить, ибо понимал бессмысленность этого. Он проиграл. Регентство от него уплыло, корона — тем более. Все теперь играло против него. Он — первый принц крови, им и останется навсегда, ибо у Карла, несомненно, будут дети. Оставалось одно: подчиниться. Мало того, ему надлежало подружиться с королем: все же они родственники, к тому же он вытащил его из тюрьмы. Черт знает сколько времени вздумалось бы победительнице — его племяннице — продержать его там. И неизвестно, какой еще номер она выкинет, памятуя прошлое и твердой рукой указывая дяде его место. А Карл, коли они подружатся, всегда сможет защитить его. Он хочет жениться на бретонской герцогине? Ну и бог с ним! Еще один удар. Наверняка эту мысль подала брату сестра. Двойное унижение. Но надо стерпеть, ослушаться он уже не имеет права, иначе — опала.

И Людовик Орлеанский отправился в замок, чтобы просить для племянника руки той, которую сам хотел взять в жены.

Ему было стыдно. Он не знал, как войти, что сказать, как и куда смотреть при этом. Он чувствовал себя раздавленным, повергнутым в прах; он впервые в жизни узнал, какою может быть месть женщины. И не исключено, что он пожалел о прошлом, раскаиваясь в своих ошибках и грехах.

Тюрьма калечит, но она же и лечит. Входит туда один человек; выходит, за редким исключением, уже другой.

К его удивлению и радости, принцесса, выслушав его, не рассмеялась, чего он так боялся. Чувство такта было ей не чуждо, — хвала ее воспитателям, — это и диктовало ей не смотреть на него пристально и долго. И вообще, все выглядело так, словно не было у них никогда помолвки; во всяком случае, она забыла об этом и не желает вспоминать. Посланнику, вопреки его ожиданиям, она ответила в нескольких словах, которые яснее ясного дали ему понять, что она готова покориться.

— Скажите королю, что я жду его. Пусть приходит. Я хочу его видеть; пусть и он увидит меня.

— Это все, ваша светлость?

— Прощайте, герцог, — бросила она в его сторону колкий взгляд и отвернулась, сомкнув губы.

Эти последние слова, адресованные Людовику Орлеанскому, закрыли все то, что было когда-то между ними, на замок, ключ от которого она швырнула в реку.

Опустив голову, повернувшись, герцог стремительно вышел.

И ни один из них не мог и подумать тогда, что спустя несколько лет ключ этот найдется и откроет замок…

Глава 10 ШЕСТЕРО БУРЖУА ЗА ШТОРАМИ КРОВАТИ С БАЛДАХИНОМ

На следующий день Карл в сопровождении отряда солдат и своих приближенных направился в замок. Пройдя в башню, он поднялся по винтовой лестнице и остановился у покоев герцогини. Сердце его сильно билось. Он никак не решался войти.

— Этьен, — повернулся он к своей свите, — хочешь, идем со мной. Ведь мы с ней никогда не видели друг друга. Что я ей скажу?

— Поздоровайтесь, сир, вот и все, — ответил верный фаворит.

— А дальше?

— А дальше глядите на нее, не отрываясь. Будь я проклят, если после этого она будет и дальше хранить молчание. Даже Валаамова ослица заговорила. Надеюсь, однако, для этого вы не станете избивать будущую супругу.

— Не забудьте оценить ее грудь, сир, — какова она? — напутствовал справа Рибейрак. — Но не слишком-то пожирайте глазами, если она у нее большая; клянусь кисточкой хвоста Вельзевула, смутившись, она, вероятно, не произнесет и двух слов, да и те вам трудно будет разобрать. Помните, она еще девица, в ее постели побывала всего лишь чья-то волосатая нога, но не больше.

— Не вздумай сказать этих слов после бракосочетания, Филипп, — предостерег Этьен. — Король прикажет тебя выпороть.

Вздохнув, Карл вошел.

Предупрежденная о визите, бретонская принцесса стояла у окна и смотрела на гостя.

И сразу же, едва войдя, Карл уперся глазами в грудь юной герцогини, хотя только что совсем не думал об этом. Анна удивилась: ему бы начать разговор, а он пялится на нее не мигая, будто никогда не видел подобных ей девиц.

Карлу будущая супруга, надо сказать, понравилась: средней упитанности, весьма миловидна, розовый цвет лица с маленьким острым носиком, припухлыми губами, тонкими бровями двумя черными дугами и глазами цвета спелого каштана. Одна нога у нее короче другой, Карлу сказали об этом; скрывая врожденную хромоту, «герцогиня в сабо» носила туфли на каблуках разной высоты, испытывая при этом дискомфорт в пятке «неудавшейся» ноги. Карл посмотрел вниз; но разве увидишь что-нибудь при такой длине платья? И подумал: при высокой подошве хромота не должна быть заметна. И рост у нее, как и у него, небольшой.

Теперь надо было что-то сказать: он король и должен начать первым.

— Я рад приветствовать вас, мадемуазель, и я пришел сказать вам, что вы… чтобы вы…

Карл смутился. Черт возьми, это совсем не то. Рибейрак учил его: для того чтобы нагреть комнату, надо сперва затопить камин. Словом, вначале следовало сказать, что ее дивный образ часто представлялся ему в мечтах, что ее глаза подобно двум карбункулам излучают… (забыл, что именно), что ее коралловые губы так и манят к себе, чтобы окунуться… вот черт, куда же окунуться?.. Эх, Рибейрака бы сюда!

Вид же будущего супруга совсем не вселил в Анну расположения к нему, вызвав, напротив, одно лишь разочарование и невольно дав команду губам презрительно скривиться. Перед ней стоял совсем некрасивый молодой человек ниже среднего роста, с пухлыми губами, толстым горбатым носом и черными, навыкате, глазами. Он казался настоящим увальнем, тем не менее был спортивен, прекрасно держался в седле и до безумия любил охоту. Кроме того, он хорошо играл в шахматы, увлекался римской историей, житиями святых, романами, живописью, знал латынь и итальянский язык, словом, был достаточно образованным в отличие от многих французских властителей того времени.

Обо всем этом Анна Бретонская узнает позднее, ныне же она вообразила, что перед ней неотесанный бык в посудной лавке, не более того. Не смог даже как следует изложить цель своего визита. К тому же просто урод. И руки недвижно висят вдоль тела, как ненужные.

— Что ж, пришли, так говорите, — ответила она на его приветствие. — Что вы хотели мне сказать?

— Я мечтаю сделать вас своей женой, — выпалил Карл и замер в ожидании реакции.

Герцогиня неслышно вздохнула, не сумев удержать усмешки, которую постаралась быстро согнать с губ. Что теперь ее несогласие? Кто ее станет слушать? Она вынуждена подчиниться. Но она знала, что, хотя Бретань и войдет в состав французского королевства, она, последняя герцогиня, будет бороться за ее права и свободы.

— Воля ваша, — ответила она и отвела взгляд, устремив его вдаль, в сторону далекой Англии. Потом прибавила: — Мне не оставили выбора.

И подумала, что дядя был прав: откажись она — и королевские войска окончательно разорят герцогство Бретонское, а она сама станет пленницей. И еще она мысленно попросила прощения у отца за то, что не смогла защитить ни себя, ни его землю. Видимо, ее советчиками были где-то допущены роковые ошибки.

По мнению советников короля, обручение следовало держать в тайне во избежание немедленной реакции Максимилиана, который в борьбе за отобранную у него жену не замедлит развязать тотальную войну, взяв в союзники Англию и Испанию.

15 ноября 1491 года в Ренне был заключен мир между Францией и Бретанью, и вечером того же дня в часовне ордена якобинцев состоялась помолвка юной герцогини Анны и короля Карла VIII.

Рибейрак, этот наш неистощимый выдумщик и зубоскал, не преминул поделиться с другом планом дерзкой выходки, которую сей же час вознамерился претворить в жизнь. Он нанес визит маршалу Полхайну, чью ногу совсем недавно имела счастье лицезреть невеста в своей постели.

— Ваша светлость, не соблаговолите ли быть свидетелем некой любопытной церемонии, которая, уверен, доставит вам невыразимое удовольствие?

— А в чем дело? — не без интереса вскинул брови посол германского короля.

— Вы увидите на месте. Процедура совершится втайне от посторонних глаз, но вам, как представителю будущего императора, дозволено будет на это взглянуть.

Весьма заинтригованный, маршал поспешил в часовню вслед за Этьеном и Рибейраком. То, что он там увидел, заставило его побледнеть и застыть с раскрытым в удивлении ртом. Удивление незамедлительно перешло в возмущение, что побудило посла спешно покинуть Ренн и умчаться во Фландрию к своему повелителю с неприятным, если не сказать чудовищным, известием.

Несколько дней спустя Анна Бретонская велела собраться во дворе замка двум сотням своих солдат, бретонцев, верой и правдой служивших ее отцу и ей самой. В сопровождении этой своей маленькой армии (это давало всем понять о том, что она отправляется в путь как государыня, а вовсе не как пленница) Анна поехала в замок Ланже на собственную свадьбу. Опять же, побуждаемая желанием показать, что брак этот насильственный и она не намерена спать с французом, она приказала взять с собой в дорогу две кровати.

Рибейрак и тут не упустил случая подтрунить:

— В одну из них погрузится чья-то волосатая нога, в другую нырнет Карл; любопытно, какую же кровать на этот раз изберет будущая королева Франции?

Вержи со смехом ответил:

— Ты забываешь, Филипп, что посол прихватил ногу с собой. А жаль! Путем сравнения он вывел бы для себя одну нехитрую истину: в постели выигрывает не тот, кто чересчур длинен и толст, тем более для девственницы, а как раз наоборот.

— Не говоря уже о том, — поддержал Рибейрак, — что это огромное и волосатое не способно, в отличие от соперника, зачать дитя.

Хорошо, что этого не слышала юная герцогиня: она пришла бы в ужас, возмущенная фривольными шуточками французских царедворцев.

Датой венчания (церковного обряда бракосочетания) определили начало декабря, так что у будущих супругов было время для того, чтобы привыкнуть друг к другу, ибо им надлежало все же лечь в одну постель, а не в две. И они привыкли, да так, что быстро стали друзьями. Анна уже перестала замечать то, что поначалу показалось ей уродливостью, а Карла забавляла слегка подпрыгивающая походка будущей супруги и пленили ее грация, нежные руки, шея, плечи и… грудь, которую он нашел восхитительной. Ему удалось даже притронуться к ней, когда однажды вечером они очутились вдвоем в одной из ниш полутемного коридора. Как ни странно, у бретонской принцессы это не вызвало взрыва негодования, скорее наоборот: она тихим, нежным голоском попросила будущего супруга повторить такое сладкое прикосновение. Карл сиял от счастья: ему это очень нравилось! А юная герцогиня стояла, улыбаясь и закрыв глаза, и просила, чтобы он оголил ее грудь, которая ждала бешеных ласк.

В таком, состоянии оба еле дождались даты, которую им назначили. Церемония бракосочетания состоялась 6 декабря 1491 года в присутствии епископа Луи Амбуазского. Личный духовник короля — Жан де Рели, епископ Анжерский — отслужил мессу. Молодожены подписали брачный контракт, где в одной из статей значилось, что в случае, если королева Анна останется вдовой, она обязана выйти замуж во второй раз, но только за преемника умершего короля, который не оставил наследника. Иными словами, этот договор делал неизбежным включение Бретани в состав королевского домена. Другой пункт не менее любопытен: если король умрет бездетным, он уступает мадам Анне свои права на данное герцогство. Что и произойдет семь лет спустя.

При бракосочетании возникли вполне естественные и общеизвестные загвоздки. Во-первых, могло помешать родство супругов в четвертом колене; во-вторых, требовалось ждать разрешения из Рима, отменяющего оба ранее совершенных обручения обоих супругов. Эти препятствия решили обойти; Церковь в лице двух епископов взяла это на себя. А ожидание благословения от папы могло затянуться на неопределенный срок.

Так, в декабре, закончились мечты правителей герцогства о независимости от Франции.

Но вот настало наконец время возлечь новоиспеченным супругам на брачное ложе. Оба волновались и трепетали в предвкушении того, что должно было свершиться. Анна, раздевшись, быстро легла и тут вспомнила о пресловутой волосатой ноге.

— У меня была уже одноногая брачная ночь, — улыбаясь, прошептала она на ухо счастливому молодожену. — И я ничего не поняла. Эта ночь, надеюсь, не будет похожа на ту, ибо ног стало две.

— Наконец-то мы одни, — покрывая тело супруги страстными поцелуями, ответил Карл, — и мы сделаем так, чтобы воспоминания о той ночи вызывали у нас обоих только смех.

И они бросились в объятия друг друга.

И не знали оба молодых супруга, что за шторами кровати, которую украшали занавеси и балдахин из золотой ткани с кистями и обивкой фиолетовой и черной шелковой бахромой, — за шторами этими прятались, согласно приказу Анны де Боже, шестеро реннских буржуа. Они должны были подтвердить Максимилиану, дабы тот не вздумал обвинить короля Франции в изнасиловании юной герцогини, что брачная ночь прошла в любви и согласии, а стало быть, их маленькая правительница стала супругой короля Карла добровольно.

Им не велено было покидать свой пост до самого утра, этим шестерым. Они устали, они уже еле держались на ногах, когда пришла пора уходить. И они осторожно вышли из своего укрытия, сверх меры довольные тем, что увидели.

Тотчас же они принялись писать отчет о своих наблюдениях. Должно быть, он получился излишне красочным. Анна Бурбонская, читая, чувствовала, что густо краснеет, а историки не осмелились передать его в том виде, в каком мы можем представить его себе в нашем воображении.