Книга жизни

Прежде всего, поражает масштаб этих руин. У подножия голых круч, на их склонах, даже на вершинах - всюду руины. Городские стены протянулись по склонам горы и уходят вдаль, насколько хватает глаз. Внутри стены - новая стена, внутри города - город, внутри крепости - крепость... Такова эта Хараба Гилан! Рассматриваешь одну крепость, и она кажется центром города, но в другой крепости понимаешь, что ошибся, - масштабы обманывают.

Все здания, все жилища построены из аккуратно вытесанных каменных плит. Если надземная часть разрушилась, то монументальная кладка оснований сохранилась в прежнем виде. Веками этот город разрушался, грабился, уничтожался, но все равно не потерял своего величия и своего таинства. Я собираю куски глазированной облицовки стен. Но потом мне встречаются еще более красивые, и я не могу их всех удержать в руке. Кто-то из наших спутников находит древнюю чеканную монету с письменами, кто-то кусок стекла необыкновенной красоты.

У нас есть возможность посмотреть несколько кварталов древнего города, но я чувствую, что мои спутники устали. А мне трудно расстаться с этими руинами, они, притягивают мой взор, мне хочется смотреть и смотреть на них, точно так же, как невозможно оторвать глаз от зрелища горящего костра или текущей воды.

Впереди, на откосе горы, видна еще одна крепостная стена: одна из золотых страниц Хараба Гилана. Это или ограждение города или сохранившаяся часть огромного памятника. Сооружение это можно сравнить разве что с египетскими пирамидами. Даже развалины позволяют судить о том, сколь высокой была строительная культура, того времени. Стена сложена из мрамора или из породы, близкой к мрамору. Не могу не повториться: нигде, никогда я не видел строений таких размеров. Каменные плиты, из которых сложена стена, в ширину и высоту более полуметра, в длину же некоторые достигают трех четырех метров. В кварталах, которые раскопали археологи, можно увидеть гладко обработанные каменные колонны, своды и арки. Сейчас, при воспоминании Хараба Гилана, мне кажется, что сравнить его можно с античным городом, который я увидел в Турции, на берегу Средиземного моря, с руинами знаменитого Эфеса.

Со стен Хараба Гилана открывается широкая панорама. Справа возвышается гора, окаймленная скалами. Как рассказывали мне местные товарищи, гора эта также усыпана подобными разрушенными строениями: наверно, это было крайнее убежище от врага или неприступная обитель правителей. К сожалению, у нас нет времени, чтобы подняться туда. Стены крепости, раздваиваясь, проходят через ущелье, и уходят вдаль. В ущелье возвышается круглый цилиндрический памятник, напоминающий апшеронские башни. Опуститься и рассмотреть их из-за недостатка времени также не удается.

Мы медленно подходим к кварталу мавзолеев Хараба Гилана. Полуразрушенные фундаменты позволяют судить о том, что множество гробниц высились здесь в ряд. Конструкция фундаментов и архитектура подземелий аналогична мавзолеям в других местах Азербайджана.

В склепе - одиночная колонна, на ней - "каменное блюдце", а уже на нем возвышается сам мавзолей. Мы спускаемся в одно из подземелий. На скальном основании из обожженного красного кирпича выложены сводчатые арки. Сохранившаяся часть мавзолея позволяет судить о несомненной близости мавзолею Момине-хатун. а может быть, это прямое подобие знаменитого предшественника. Или этот полуразрушенный мавзолей еще один продукт творческого гения Аджеми.

Мы спускаемся еще глубже и как будто погружаемся в живую легенду. Но картина, которую мы здесь увидели, то, что открылось нашим глазам, возмутило нас до глубины души. Наверно ни одно, самое первобытное племя не позволит себе так обращаться со своим прошлым. Деревянные гробы взломаны, засохшие мумии разбросаны как попало. Может быть, здесь были захоронены воины, решившие судьбу родины - на одном из черепов не трудно разглядеть удар меча - и кощунственность отношения к этим могилам нельзя ничем оправдать. Один из сопровождающих нас местных ребят показывает рукой на деревянную полку: "Здесь хранились уничтоженные книги".

Кто были эти люди, которые совершили подобное варварство? Почему так последовательно уничтожаются свидетельства нашего прошлого?

Хараба Гилан превратился в готовый "каменный карьер": кому сколько надо - столько уносит. Да вдобавок, не отстают и пограничники. Пока не нашелся человек, который остановил бы караван машин, разбирающих Хараба Гилан, сказал бы: "Хватит, остановитесь, это же дикость, варварство!".

В руке своей я сжимаю черепок с орнаментом Аджеми и вновь повторяю: "До каких пор мы будем сторонними наблюдателями?" Сколько подобных мест в Ордубаде, в Нахичевани, в целом в Азербайджане, где точно так же разрушается наше национальное богатство. Все они нуждаются в нашей заботе, нашей помощи, нашем гражданском заступничестве!

Всю дорогу мы говорим об исторических местах Ордубада, о крепостях среди гор, о наскальных рисунках Гямигая, о нашей истории и... о нашем преступном равнодушии...

И вновь приходим к поразительному выводу: несмотря на столь горькую судьбу, несмотря на то, что время столь безжалостно обошлось с нашей историей и разрушительные вихри пытались стереть с лица земли нашу культуру, творческий заряд народа не иссякает. Злые, загребущие руки людей, лишенных и проблеска духовности, ломают, расхищают, уничтожают, но созидательные руки народа вновь и вновь возрождают...

Ордубад - центр поэзии, город традиционных ремесел. В прошлом веке здесь был создан один из самых больших поэтических меджлисов Азербайджана "Анджумани-шуара",

Близость, единство и в то же время драматическая разобщенность с Южным Азербайджаном нигде не ощущаются столь остро, как в Ордубаде. Горы по ту и эту сторону границы расположены так близко друг к другу, что кажется - рукой подать. По ту сторону Аракса, напротив железнодорожной станции Ордубад расположено село Сейари. Видны дома, дворы, играющие во дворах дети. Эта близость будит надежды. Эта удаленность - комом подкатывает к горлу...

На одном из домов развевается флаг. Не азербайджанский, а иранский.

Ордубад - ненаписанная книга. Писатель Акрам Айлисли, на примере села Бузбулаг, рассказал правду обо всем этом крае, о его нравственном климате. Я смотрю на горы напротив, и мне вспоминаются строки писателя о том, что когда утром на горы падает отсвет первых солнечных лучей, кажется, что горы улыбаются!..

* * *

С этими мыслями об уникальном, неповторимом крае Азербайджана, об удивительной земле - я прощаюсь с Нахичеванью...

И возвращаюсь вдоль Аракса...

ВОЗВРАЩАЮСЬ ВДОЛЬ АРАКСА...

Можно ли найти на земле такую реку, чья судьба оказалась бы столь сложной и многострадальной, чтобы имя ее не сходило с уст, чтобы о ней сложили столько стихов и песен, чтобы на нее обрушилось бы сколько упреков и обвинений. И найдется ли на свете река, которую любили бы так, как Аракс?!

Сколько рек, которые становились границей двух стран: одна, две, десять. Но одно дело, когда река разделяет две страны, становится естественной границей двух разных народов, и другое - когда она разделяет один народ, становится непроходимой чертой, раскалывающей единую нацию! Аракс - одна из основных, животворных артерий Азербайджана, тысячелетиями даривший этому народу радость благополучия и благоденствия, стал теперь границей, разлукой, слезами...

Аракс, который когда-то благодарили, воспевали, боготворили, освящали, стал осыпаться проклятиями, стал считаться причиной, виновником разобщения. В нашем сознании в нашей поэзии, в нашей судьбе сложился образ тоски, боли разлуки, и он отождествился с образом Аракса - "тоской Аракса", "болью Аракса", и это щемящее чувство навалилось тяжелым камнем на душу многим и многим азербайджанцам.

Слово "Аракс" с детства стало мне близким, родным, как и названия Тебриз, Баку, и в нем, в этом слове, сконцентрировалась наша тоска, ожидание встречи столь же недостижимой, как и желанной.

Находясь в Аране, в равнинной части Азербайджана, слышишь: это вода из Аракса, она легка, она благодатна, хотя она и мутная, она - исцеленье от многих и многих недугов. Я пил воду Аракса, которая текла по арыкам, но долго не приходилось увидеть саму реку. И вот наша первая встреча, волнения первой встречи остались позади. Да я и позабыл их. Мне кажется, что я родился на берегах Аракса. И по моим жилам всю жизнь тек Аракс.

Отступление: Не могу забыть одну из встреч с Араксом. Мы плыли на катере вверх по течению Куры, туда, где она сливается с Араксом. Друзья позволили мне встать за руль. Я был не очень умелым рулевым, но по такой широкой "дороге" как Кура, это было не опасно: я включил предельную скорость, катер наш летел вперед. Когда до места слияния рек осталось совсем немного, друзья сказали, что мы поплывем по Куре, в Аракс сворачивать не следует. Они оставили меня одного и сами, перебрасываясь шутками, спустились в каюту. Вот, наконец, и долгожданное место! Какое-то непонятное, несознаваемое мною чувство заставило свернуть к Араксу, столь желанному, родимому. Я забыл обо всем на свете. Мне казалось, что вот так свободно и спокойно я буду мчаться сколько захочу, назло колючим проволочным ограждениям. Вдруг раздался тревожный крик моих друзей: "Остановись, ты что делаешь, остановись!". Я сбавил скорость. Медленно повернули назад. Друзья не на шутку переполошились и долго не могли прийти в себя. Потом объяснили мне, что на Араксе много мелких, каменистых отмелей, и угоди наша посудина на большой скорости на них, мы могли бы оказаться "кормом для рыб".

... Я вспоминаю баяты, что певали наши старики в гоpax, может, и ни разу не видевшие Аракса:

Аракс, Аракс, Хан Аракс!

С гор бежишь, буян Аракс!

Разлучил меня ты с братом.

Перебил мне стан, Аракс!

Тогда мне казалось странным: где Ярдымлинские горы, а где Аракс?! Но позже убедился: Аракс "течет" с каждой горы Азербайджана, через каждый город, он "течет" в сердце каждого азербайджанца!

До сих пор звучит в моих ушах песня, которую мы пели вместе с моими друзьями Чингизом Алиоглы и Нусретом Кесеменли:

Разделили наш Аракс,

Напоила кровь Аракс.

Я бы с вами не расстался,

Разлучили силой нас.

Дорогой мой, не грусти.

Ты Аракс в арык впусти.

Не братайся ты с бесчестным,

Честь у честного в чести.

Кровь - рекой...

Кровью плачет милый мой.

Как предстал Аракс преградой,

Обернулась кровь рекой!

Эхо Аракса, отозвавшееся в мировой истории, непомерно велико. Кто только не проходил здесь?! Путешественники, вражеские орды, целые народы и нации. Одна из столбовых дорог мира проходила через Аракс, с Востока на Запад, с Запада на Восток. Дорога многолетних распрей и перемирий, "шелковый путь", дорога торговых караванов и дорога изгнаний. Память истории и память народа сохранили множество легенд об Араксе.

И друг проходил через Аракс, и враг проходил!.. А как удивительны судьбы дорог, миновавших через Аракс в наше столетие. В начале века по этой дороге, на Восток - в Иран, Афганистан, Турцию, доходили идеи революции и демократизма. Не случайно, что первой страной, в которой нашли отклик идеи Первой русской революции, был Южный Азербайджан. Движение Саттархана потрясло основы Иранской монархии.

Но самыми трагическими скитальцами дорог Араксе в нашем столетии были наши южные братья и сестры, не раз изгонявшиеся иранской реакцией, покидавшие очаги, скитавшиеся из края в край, с Юга на Север... и с переменой цвета паспорта становившиеся "эмигрантами".

Тысячи семей из народа, по воле двух империй расколотого надвое, вынужденного переменить алфавит, "переиначить" свою историю, даже летоисчисление с целью забвения единого родства, - долгие годы не могли воссоединиться, пережили немыслимые мытарства на нескончаемых дорогах разлук и тоскливого ожидания. Сколько великих творцов Азербайджана родились на этих путях - перепутьях, на этих скитальческих дорогах, обретая отцов, они оставались без матерей, найдя мать, они теряли отца... В XII веке Хагани считал Шемаху своей матерью, а Тебриз - отцом: потеряв свою "мать", нашел пристанище у "отца" - Тебриза, где и был захоронен! Великий Мирза Фатали Ахундов также попал в круговерть этих дорог, навсегда разлучивших его с матерью...

Сколько раз проезжал я вдоль Аракса, но дороги эти никогда не приедались. Если даже видеть их каждый день, они не потеряют своей притягательности. Не оторвать взгляд от Аракса, от суровых, недоступных гор по ту сторону...

* * *

По пойме Аракса тянутся посевы. Проселочные дороги и тропинки через небольшие, плоскокрышие села ведут вдаль, через Аракс, к величественным горам по той стороне, к лугам, покрытым изумрудно зеленой, весенней травой, ведут через ущелья и перевалы к родному и неизвестному, близкому и далекому миру - к миру Карадага и Тебриза.

Сколько их, полуразрушенных, заброшенных сел, вытянувшихся в цепочку вдоль Аракса! Крепостные стены по отрогам гор сохраняют свою неприступность, как и тысячи лет назад.

И кажется, что смотрю я не на другой берег реки, не в закордонную даль, а в прошлое, в столетия назад...

Эти крутые скалы, эти неприступные горы, как две стены стоящие друг против друга, подчеркивают, сколь глубока и непреодолима эта пропасть.

Параллельно Араксу тянется колючая проволока. Когда я поднимаю глаза от воды, некоторое время мне кажется, что горы истаяли, истончились, стали похожи на тонкую тюлевую занавеску, раскачиваемую ветром, к передо мной как видение проходит героическая и трагическая история народа, - сколько раз за один век поднимался он на революционную борьбу...

Те, кто знаком с историей национально-освободительного движения в Иране и в Южном Азербайджане, в нашем веке не могут не задуматься над таким фактом: каждые двадцать-тридцать лет отмечены нарастанием народного движения, взрывом, и каждый раз достигнутые ценой огромных потерь завоевания становятся жертвой предательства, происков международной реакции, протянутых издалека длинных рук.

Я смотрю на ту сторону Аракса и перед моими глазами оживают горькие, унизительные, страшные сцены произвола, чинившегося над азербайджанским народом правящими кругами Ирана.

Это насилие началось с захвата территории. "В первый период после присоединения к Ирану, в Азербайджан, составлявший один из четырех округов Ирана (сейчас сам Азербайджан разделен на четыре округа - С. Р.) входили с юга область Хамадан, а с юго-востока - Зенджан и Казеин". (См.: Очерки истории Южного Азербайджана, Баку, "Элм", 1985, с.8). Однако впоследствии иранские политиканы часто, по своему усмотрению, перетасовывали границы округов и областей. И каждый раз эти изменения преследовали одну цель: раздробить, поглотить азербайджанские земли, выдать за иранские - древние азербайджанские города.

К слову: После того, как часть этой работы была опубликована в журнале "Азербайджан", я повстречался с одним нашим уважаемым историком. С некоторой обидой и снисходительно-покровительственным тоном он поучал (казалось, он отчитывает меня за несправедливые слова, сказанные лично в его адрес): "Что ты делаешь? Только этого не доставало! Ты и Хамадан считаешь азербайджанским городом?" По правде говоря, я не ожидал услышать подобное из уст историка. Я с улыбкой возразил: "Куда уж мне распределять земли! Это дело таких корифеев, как вы... Хамадан предоставила Азербайджану сама история". Под впечатлением этого наскока я задумался: мы все еще наивно уповаем, что такие горе-ученые напишут нашу историю! И что это за история получится?

... Когда в 1937 году Иран был разделен на десять округов, основная часть Азербайджана получила название "Восточного Азербайджана" и "Западного Азербайджана" (третий и четвертый останы - округи Ирана). Области Зенджан и Хамадан, население которых было сплошь азербайджанским, сначала были выделены в отдельное губернаторство, а затем превращены в округа. При Рза-шахе Азербайджан был разделен на две части, при сыне его Мамедрза-шахе на четыре части. Другие области, где также жили азербайджанцы, были "растворены" в соседних округах. Самоуправство достигло таких размеров, что даже Астара, исконно азербайджанский город, находящийся на границе с Советским Азербайджаном, была отсечена от Восточного Азербайджана и присоединена к Гилану.

Отступление: Однажды команда Тебриза сыграла футбольный матч с командой Тегерана и выиграла со счетом 3:1. Один из почтенных наших сонародников посетовал на футболистов: разве они не боятся, что шах разгневается и вновь перелопатит азербайджанские земли?!

Увы, аксакал был недалек от истины... Сотни и сотни лет азербайджанские земли, политые кровью наших соотечественников, становятся предметом торга и переделов. Мы шли на огромные жертвы, чтобы объединить эти земли, но в результате тысяч хитроумных уловок земли эти вновь оказываются разделенными. Народ мой, страна моя! Сколько раз на родной своей земле ты строил могущественные государства Востока! А сейчас эти земли растасканы по губерниям, округам, областям. Кто только не зарился на твою землю? Во всем Востоке трудно сыскать народ, который подвергался бы таким насилиям, таким унижениям, земли которого были бы так разодраны по частям. Не говоря уже о Южном Азербайджане, который сегодня называют Иранским. Разве в достаточной мере изучили мы одну из столиц древнего Азербайджана - Дербент? Разве изучили мы историю, этнографию, фольклор, ономастику наших сонародников, проживающих в Борчалинской впадине, в Караязы, и - до недавних трагических событий - в Гёйче, у подножия Агрыдага? А ведь живем в век техники, в век компьютеров... Памятники прошлого, дошедшие до нас из глубины веков, не трудно сохранить в памяти современных машин, современных средств информации, но куда легче разрушить, уничтожить, стереть с лица земли. К несчастью, очень часто сильные мира сего, поворачивали историю в угодную сторону. XX век хорошо усвоил изощренные методы создания ложных кумиров, но в со ответствии со скоростями века они так же быстро ниспро вергаются, развенчиваются и забываются. Как много в наши дни случаев, когда ложь одевает личину истины и еще при этом ведет себя наступательно, агрессивно,

В этот бурный, противоречивый век на нашу долю выпали наиболее драматические испытания: мало того, что разделили братьев и сестер, родителей и детей, мало того, что узаконили это разделение - постарались лишить нас всего: национального имени, и алфавита, и целых пластов истории, лишить элементарных прав, лишить права голоса, чтобы потом легче было обвинить во всех мыслимых и немыслимых грехах, то в пантюркизме, то в панисламизме - будто судьба испытывала наших братьев и сестер, издевалась над ними. Сейчас о многом не хотят вспоминать - пусть забудется, пусть искоренится из памяти. Кому-то это выгодно, кто-то в этом заинтересован: но я не могу забыть!

Мне не дает покоя трудная судьба моих соотечественников, рассеянных по различным странам Европы, не дают покоя трагические судьбы достойнейших сынов моей родины. Я знаю, враждебные силы не успокоились, не остановились, день и ночь они совершенствуют свою "машину". Когда исчерпываются все средства, они попросту объявляют, что наша разделенность имеет глубокие исторические корни.

Иранский фарсидский шовинизм на протяжении десятилетий, пытается убедить народ Южного Азербайджана, что он исконно фарсидский народ, позднее, принявший чужой (тюркский) язык и между ним и народом, живущим сегодня в Советском Азербайджане, нет исторической и культурной близости. Эту же мысль, хотя и несколько перелицованную, я как-то услышал от редактора моей книги на русском языке. Прочтя мою рукопись, он спросил: "Что это за проблема Юга, в чем здесь проблема?" и добавил: "Как много вы об этом пишете, прошло сто шестьдесят лет, за это время южане действительно могли стать совершенно другим народом". Я не выдержал: "Вы случайно не закончили в Иране фарсидскую школу? Такое впечатление, что вы получили воспитание в Иране",

Если бы только этим - отторжением наших территорий - ограничивалось бы дело... Сегодня, когда XX век приближается к концу, когда во всем мире ведутся дебаты, о правах больших и малых народов, когда даже небольшие народы, численностью в пять-десять тысяч человек, завоевывают свободу и независимость, когда, наконец, существует такой народ и такая республика, как Советский Азербайджан - многочисленный народ Южного Азербайджана, входящий в состав Ирана, лишен самых элементарных человеческих прав, и это не вызывает беспокойства ни одной международной организации. На протяжении тысячелетий Азербайджан был одной из самых развитых стран Ближнего Востока. Взаимосвязи России и Европы с Ираном, распространение в Иране передовой демократической и революционной мысли стали возможны в первую очередь благодаря азербайджанцам. Это известно каждому, кто более или менее знаком с исторической литературой. Но делают вид, что нет такого народа.

Фарсидский шовинизм стремится сделать так, чтобы все об этом забыли. С начала века, в особенности после возникновения Советского Азербайджана и начала социалистического культурного строительства стали изыскиваться любые средства, чтобы сбить интерес к Советскому Азербайджану, чтобы вырыть пропасть между народом, разделенным надвое. У народа, живущего в Южном Азербайджане, было отнято все необходимое для сохранения исторической памяти. Был запрещен азербайджанский-тюркский язык, на нем перестали выходить книги и газеты, были закрыты школы на азербайджанском языке - но этого мало, искоренялся даже разговорный: азербайджанский язык: если двое заключенных говорили на азербайджанском - это считалось преступлением! Сжигались книги, изданные на этом языке. Диалектом назвали один из самых древних в мире языков, на котором существует великая литература, язык Физули и Сабира, Насими и Ахундова. Пяти-десятиминутные радиопередачи настолько фарсизировались, что рядовой азербайджанец не в состоянии их понять.

Из воспоминаний моего южного друга. "Стены школы, в которой мы учились, были полны лозунгов. И на всех повторялась одна фраза "Фарсидский язык признак Ирана и иранского!". Кто в школе говорил на тюркском-азери, штрафовался на один гран за каждое тюркское слово. Это составляло половину той суммы, которую мы платили за образование".

Всеми средствами власти пытались помешать развитию областей Азербайджана, варварски грабили его природные богатства. Оставшиеся без крова и без работы азербайджанцы переселялись в южные районы страны, но и там, из-за ужасных условий жизни происходило их массовое вымирание. Доходы, которые приносили земли и народ Азербайджана, оседали в банках за его пределами. Интеллигенция и наиболее искусные мастера уезжали далеко от своих краев. Селения пустели, нищали, превращались в пепелища.

В Иране гнету подвергаются и трудящиеся-фарсы. Однако азербайджанцы терпят двойной гнет. Ведь добавляется и национальный гнет, духовный гнет, оскорбление народного духа,

Южный Азербайджан - колыбель иранской революции и ее оплот! Только в событиях 1978-1979 года погибли десятки тысяч азербайджанцев. Эта последняя революция в Иране также началась в Тебризе - началась с восстания 29 Бахмана. В этом восстании было убито 3 тысячи человек.

Сколько же возможно жертв - всего за один век?

Приведем только несколько фактов, несколько эпизодов из революционной борьбы Южного Азербайджана,

Осенью 1906 года был создан Совет азербайджанских национальных собраний. Началось издание сборника "Азербайджан" на родном языке. Революционное движение в тот год распространилось по всем округам Азербайджана. В феврале 1907 года прибывшее в Тегеран азербайджанское представительство довело до дворца свою волю! Азербайджан требовал от Тегерана конституционного правления. Как и в других случаях, шах проявил свое вероломство и предательство. В начале мая в Тебриз была послана группа террористов для того, чтобы убить лидеров социал-демократического движения. Революционеры оказались бдительными, и эта грязная акция сорвалась. Они захватили власть. Над Тебризом стал развеваться алый стяг. Однако в апреле-мае 1908 года, шах с помощью вооруженных сил, под предводительством полковника Ляхова, разгромил азербайджанский национальный совет. Началось подавление революционных сил. В Тебризе революционеры были загнаны в небольшой квартал. Находясь в трудном, почти безвыходном положении народный предводитель Саттархан, благодаря своему личному мужеству, сумел вновь разжечь затухающий огонь сопротивления. Контрреволюция ничего не смогла с ними сделать, народное движение стало разгораться с новой силой. Революционная волна, начавшись в Тебризе, распространилась по всему Азербайджану и Ирану. Свидетель этих событий Хиябани писал: "Хорошо помню, как однажды, когда враги перешли в наступление, наш дорогой герой, предводитель нации Саттархан, пожертвовавший своей жизнью во имя освобождения народа, в одиночку, бесстрашно ринулся вперед, взыграла в нем кровь, с оружием он пошел в бой. Сначала к нему примкнуло 5-6 человек, затем откликнулась вся народная масса. Он бросился навстречу гибели, но не испугался, не погиб и достиг успеха... Этот доблестный сын Азербайджана пожертвовал во имя народа и своей жизнью, и своим состоянием и снискал славу".

В сущности, в те дни, в июле 1909 года была свергнута с престола иранская монархия. Мохаммедали-шах убежал за границу, у наследника же престола Ахмеда остался только номинальный титул шаха. В этот сложный, противоречивый период азербайджанской революции, или, точнее сказать Тебризского восстания, азербайджанский народ был близок к тому, чтобы добиться демократических свобод, добиться национальной независимости, к которой стремился на протяжении столетий. До полумиллиона азербайджанцев из Южного Азербайджана, в поисках куска хлеба разбросанных по различным уголкам России, с нетерпением ждали вестей с родины. Их политические партии, через большевиков, в первую очередь Н. Нариманова и его сторонников, посылали в Тебриз вооружение и обученные войска. В гробах, под предлогом того, что по завещанию умерших мусульман их тела должны быть погребены в священной Кербеле, в Тебриз было отправлено оружие - операцией этой руководили Азизбеков, Джапаридзе, Мехмандаров. Дружба кавказских народов, испытанная многими веками, в те дни прошла еще одно серьезное испытание. Среди тех, кто добровольно, для оказания помощи Тебризской революции, отправился на юг, было множество грузин, армян и русских. Многие из них погибли в окопах Тебриза и своей кровью вписали славные страницы в летопись нашего братства.

Чувства эти хорошо выражают слова, сказанные грузином-революционером у гроба своего соотечественника-соратника: "Целью нашего приезда сюда было оказание помощи революционерам. До последнего дыхания мы будем оказывать вам свою помощь".

Свободолюбивые, демократические силы всего мира с симпатией следили за событиями в Южном Азербайджане.

Великий глашатай свободы Джалил Мамедкулизаде, обращаясь ко всем патриотам Азербайджана, писал: "В эти дни в Иране крепко столкнулись деспотизм и справедливость. Вновь в опасности вера, свобода, право, родина целой нации...

... Сегодня арена Кербелы* - арена азербайджанского патриотизма. Каждый, в сердце которого есть хоть капля веры, совести, чувства родины, должен быть обеспокоен их судьбой. Если у нас есть кровь, которую мы готовы пролить, если есть у нас деньги, которыми мы готовы пожертвовать, то разрывающее сердце огромное горе Азербайджана перед нашими глазами, ждет нашей помощи".

______________ * Кербела - город, где мусульманские имамы приняли мученическую смерть.

В те дни, когда, казалось, победа близка, иранская реакция начала тайные переговоры с другими странами. Российский царизм и английское правительство действовали заодно с нею. Сколько раз на протяжении истории повторялась эта странная игра? Как только Азербайджан поднимает голову, как только начинает требовать свои права, мгновенно силы, казалось бы, враждебные друг другу, объединяются. Сейчас, через восемьдесят лет после этих событий, перелистывая архивные документы того времени, просматривая тайную переписку, телеграммы между Ираном, царской Россией и Англией, особенно ясно видишь запланированную акцию: азербайджанская революция со всех сторон была взята в тиски, были пущены в ход различные средства - ложь, насилие, подкуп. Трагический исход национально-освободительного движения был предопределен. Хочется сказать самые гневные слова в адрес "режиссеров" и "дирижеров" этой политической мистерии. Но разве остудишь взволнованное сердце!

Повторялся один из бесчисленных трагических фарсов истории. В то время как передовые сыны России на баррикадах Тебриза помогали революционным борцам, царские войска, перейдя через Аракс, спешили подавить революцию. Тебриз всегда был дружелюбен в отношении к Северу. И не случайно лидеры тебризского восстания не хотели вступать в бой с царскими войсками, стремились избежать пролития безвинной крови. По решению Саттархана и Революционного Совета 29 апреля 1909 года военные действия были приостановлены. Царские войска, якобы с целью защиты иностранных подданных, проживающих в Иране, приступили к разоружению революционеров. В день Ашуры (религиозного траура мусульман) азербайджанские муджахеды были повешены. Те, кто приехал для помощи восставшим, были высланы из страны. Но и в эти грозные, кровавые дни азербайджанский народ не потерял надежды, остался верен своим традициям: с уважением и почетом они проводили из своей страны русских, грузинских, армянских, лезгинских революционеров.

В.И.Ленин с гневом обличал колонизаторскую и насильственную политику царизма в иранских событиях "...за неофициальным Ляховым следует официальная оккупация Азербайджана" (В. И. Ленин. ПСС, т. 17, с. 188). Народ все видел, все замечал, - недаром говорили в то время об "английской пятерне в русской перчатке" и о "русской ноге, обутой в английский ботинок". Конечно, имелся в виду не русский народ, сам подавленный и униженный, а русский царизм. Передовая интеллигенция Ирана призывала к расширению и углублению связей с русским народом: "Мы уверены, что теперешняя политика правительства России не отражает общественное мнение страны, она защищает интересы только узких правящих кругов русского общества, под властью которых стонет огромное большинство честных русских людей. Безо всяких колебаний, открыто мы можем заявить, никогда мы не были против России и русского народа". (См.: "Очерки истории Южного Азербайджана, с.310).

В 1917 году первая конференция независимой Азербайджанской демократической партии приняла резолюцию по укреплению связей с русским народом.

Судьба народного героя. Если будет написана история 25-тысячной армии федаинов из Тебриза и подробно описана последующая судьба каждого представителя этой армии, получится многотомная книга, на каждой странице которой будет сочиться кровь!

Вот, к примеру, "национальный предводитель" Саттархан! Задумаемся, какие мысли и чувства обуревали его в те тяжелые дни. Четверть века этот человек не выпускал оружие из рук, но вынужден был смириться. Он вспоминал, наверно, свои прошлые дни, вспоминал полные гнева слова своего свободолюбивого отца, который тем не менее призывал к выдержке и спокойствию. Перед глазами его оживало прекрасное, мужественное лицо его брата Исмаила, убитого властями, Ирана в Тебризе за то, что он укрыл у себя знаменитого Гачага Фархада, перебравшегося из Северного Азербайджана. Всю жизнь он мстил за брата, но потом понял, что, в сущности, мстит за свою родину, за свой Азербайджан. Мировая печать называла его "азербайджанским Пугачевым", "Иранским Ганнибалом"... В честь каждой его победы приходили поздравительные письма из Парижа, Стамбула, Тифлиса, Баку.

Фарсидские шовинисты и реакционное иранское правительство откровенно признавали, что пока Саттархан находится на азербайджанской земле, смерть над ним не властна. Поэтому главное - вырвать, из-под его ног родную почву, оторвать его от родной земли...

В марте 1910 года, в преддверии Новруз-байрама, после множества телеграмм, бесконечных приглашений у упрашиваний, Саттархан, вместе со своим ближайшим соратником Багирханом, отправился в Тегеран Встреча их в Тегеране, состоявшаяся приблизительно через месяц, превратилась в невиданный в истории этого города праздник. По всем дорогам, по которым двигался Саттархан, стелились ковры, его осыпали цветами. Меджлис расщедрился на ценные подарки.

Однако власти вновь пошли на вероломство. Саттархан и Багирхан были жестоко обмануты. В Тегеране, в парке Атабеков, на них было совершено нападение. Против трехсот человек было брошено шесть тысяч вооруженных солдат. В этом бою погибло восемнадцать сподвижников Саттархана. Саттархан был ранен, масса федаинов была взята в плен. Раненый Саттархан был отправлен в больницу и здесь умерщвлен с помощью "лекарств"... Через некоторое время тайно убрали и Багирхана...

К концу 1911 года революционеры были уничтожены или изгнаны из страны. Согласными усилиями вероломного правительства и международной реакции пламя революции было погашено.

Десятки тысяч азербайджанцев бежали из страны и рассеялись по всему миру. Достаточно сказать, что в 1913 году 30,4 процентов бакинского пролетариата, или одну треть составляли эмигранты из Южного Азербайджана. В 1917 году эмигранты и их лидеры Асадулла Кафарзаде и Бахрам Агаев создали организацию "Адалет" (Справедливость), началось издание специальной газеты.

По приговору инспирированного царскими офицерами (по какому праву!) в Тебризе военного суда были казнены сотни революционеров-азербайджанцев.

Царскими чиновниками были взорваны дома Али Мусье, Саттархана, Багирхана и других предводителей азербайджанских социал-демократов, а также здание, в котором помещался азербайджанский Совет социал-демократов...

Участник революции 1905-1911 годов Шейх Мохаммед Хиябани впоследствии писал: "Массовые погромы, грабежи, бесчинства, жестокости не смогли уничтожить движение за независимость и свободу Азербайджана...

Азербайджан мой, демократический Азербайджан! Подними свою голову! Самые крамольные повстанцы всего мира сумели спастись, ты же все еще в заточении. Если совершенно погас и уничтожен эликсир жизни и пламень деяния в генах твоих, если ты уже не прежняя сущность, то тебя впору отпевать. Но если сохранился признак искрометного эликсира, тепло того общего огня в жилах твоих, то тебя ожидает счастливый рассвет. И да будет благословенным это желанное утро, это ожидаемое завтра, о, демократический Азербайджан!

... Ты одинокий путник на широком поприще обновления и прогресса, ты обрел опыт, выдержал испытание, к вот перед тобой открывается новая эпоха...

О, милый Азербайджан, ты остро видящее око, которым Иран смотрит... на культуру. Ты впечатлительное и чуткое сердце, которым отечество ощущает свечение мира.

О, бессмертный мой Азербайджан, оправдай эти надежды, выше держи свою голову, здравствуй, навеки здравствуй!".

Автору этих строк судьба уготовила тернистую трагическую стезю, подобную участи его народа.

Человек великого сердца, несгибаемый борец. Жизнь этого великого человека, ставшего в 1917-1920 годах во главе очередного революционного движения в Южном Азербайджане, и была несравненным подвигом, интеллектуальным и физическим борением.

Революционное мировоззрение Шейха Мохаммеда Хиябани сформировалось в годы, когда он жил на Кавказе (некоторое время он жил в Махачкале, где отец его занимался торговлей). Он внимательно следил за событиями, происходящими в Баку; с помощью русского языка, который он хорошо знал, приобщался он к передовой русской революционной мысли.

Все, кто знал Хиябани, с огромной симпатией говорили о его необыкновенной цельности, глубине ума, убежденности, скромности, нравственной чистоте, благородстве и готовности к самопожертвованию. В народе его почитали как пророка.

Вскоре после февральских событий в России, в 1917 году, Хиябани и его сподвижники созвали конференцию Азербайджанской Демократической партии. Газета "Теджеддуд", которая начала выходить с 9 апреля 1917 года, стала громогласной трибуной Хиябани. Песня независимости, которая была напечатана в газете, была подхвачена народом и стала национальным гимном.

Вся нация - собратья,

Победе быть за нами.

Земля с ее дарами

- Все наше, все мы сами.

- Да здравствует свобода!

Для упрочения связей, глубокого изучения положения в России, определения путей будущего движения Хиябани в мае 1917 года приехал в Тифлис и встретился с большевиками. Благодаря его деятельности в Тебризе к русским солдатам было проявлено братское уважение, в их честь были устроены торжественные приемы. Солдатские комитеты обратились к населению с призывом: "Давайте протянем друг другу руки, побратаемся!".

В июне, когда русские солдаты вышли на демонстрацию вместе с населением Тебриза, над их головами развевался лозунг: "Да здравствует единство русского и азербайджанского народов!".

В Национальном саду каждый вечер тысячи людей собирались, ожидая нового выступления Хиябани. Его речи были выражением воли азербайджанского народа к свободе, его верности делу революции... Эти речи призывали народ к свержению тирании.

Тем, кто близость Хиябани к русским солдатам клеветнически выставлял как заигрывание с иностранцами и двурушничество, он давал отповедь: "Наша враждебность направлена против николаевской тирании и геге монизма. Но независимо от национальной принадлежности, мы считаем демократов всего мира братьями".

Народ Южного Азербайджана объявил о создайии своего национального правительства во главе с Хиябани и приступил к серьезным революционным реформам.

И вновь метрополия вступила в сговор с английскими агентами. Были выделены огромные средства, чтобы убрать Хиябани.

Враждебные силы, не гнушаясь в средствах, пытались очернить Хиябани.

Хиябани не верил пустым обещаниям властей, не обращал внимания на клевету в адрес национального правительства, которая захлестнула страницы печати. Он отвергал любые предложения центрального правительства: "Мы сами достойны, и в состоянии управлять Азербайджаном!".

Новоназначенному наместнику Азербайджана удалось подкупить и склонить к измене начальника жандармерии национального правительства Мирзу Гусейн-хана Мажора. Это тот самый Мирза Гусейн-хан, который в 1944 году повторит свою вероломную палаческую роль и будет направлен в Тебриз во главе шахских войск...

Мирза Гусейн нашел предлог, чтобы вывести из Тебриза вооруженные силы национального правительства - Хиябани оказался беззащитным. 14 сентября 1920 года в доме Гасана Мияначи казаки окружили Мохаммеда Хиябани. Шейх в одиночку долго отстреливался, однако казаки ворвались в дом, застрелили его, а затем изрубили шашками.

Так был погашен новый огонь революции, а азербайджанский народ потерял одного из самых блистательных своих сыновей.

Хиябани был социальным мыслителем: "Настроение общества есть конечный итог настроения индивидов".

Хиябани был провозвестником свободы: "Первое условие славы народа - его независимость. У народа, лишенного независимости, нет достоинства и престижа. Независимость народу может обеспечить сила его духа. Независимость каждого народа защищаема его мужеством и доблестью".

Хиябани верил в силу своего народа: "Народ сам должен определять свою участь... Горе народам, потерявшим свою самостоятельность в результате равнодушия, нерадивости и безответственности!".

Хиябани видел смысл жизни в служении отечеству: "Женщины наши должны посвятить свои усилия и доблесть, силы и энергию таким делам, которые были бы во благо родине и народу".

Хиябани призывал народ к солидарности: "В вопросах идейных и мировоззренческих, основное условие - дисциплина. Доныне в нашей стране идеалы и идеи являлись весьма разноречивыми и хаотическими. Например, кто-то приехал из Парижа и пытается внедрить здесь парижские идеи. Другой приехал из Лондона и насаждает лондонские уставы. Третий привез из Берлина берлинские теории и здесь распространяет их.

... В результате этого появляется отчужденная масса, которой трудно управлять".

Хиябани проповедовал высокую нравственность: "Вра го народа, которые хотят всегда видеть народ в темноте, забитости, бедствиях и униженности, как только появляется возможность и повод, стремятся подорвать нравственность народа".

Хиябани был правдолюбцем: "Ученые говорят: "Сила сможет оказаться впереди правды; но она не в состоянии заменить ее".

С подавлением движения Хиябани в Южном Азербайджане начался невиданный по своей жестокости разгул реакции.

Трагедию этих дней описал народный писатель Мирза Ибрагимов: "Сотни сыновей Азербайджана были расстреляны, повешены, тысячи... были посажены в тюрьмы... высланы в сухие, жаркие, напоминающие ад пустыни на юге Ирана. Было запрещено читать и писать на азербайджанском языке. Все учреждения Азербайджана большие и малые, были заполнены фарсидскими чиновниками. Рза-шах сделал все от него зависящее, чтобы стереть с карты название Азербайджан. В годы правления Рза-шаха города Азербайджана превратились в пустоши. Доходы от азербайджанской земли выкачивались за его пределы. Страна погрязла в безработице, бедности и нищете. Кроме всего прочего, еще более усугубилось недоверчивое и оскорбительное отношение к азербайджанскому народу.

... Те, кто говорил на азербайджанском., были изгнаны из учреждений. Суды велись на фарсидском языке... Предосудительным считалось читать литературу, писать стихи или слушать песни на азербайджанском языке...".

* * *

Бежит поезд у Аракса... И я вспоминаю, сколь большую миссию исполнила наша художественная литература в демократическом движении в Иране. Как писала иранская печать, "Хопхопнаме" Сабира сыграла в те дни такую же роль, какую способна сыграть целая армия. В связи с этим был принят специальный "черный закон" шаха: кто читает или декламирует "Хопхопнаме", безе всякого суда обрекается на десять лет заточения в Гасри Каджар. Книга великого Сабира доныне запрещена в Иране. И сегодня в Иране боятся великой, поэтической правды Сабира, которая, как известно, глаза колет.

Мчится поезд... В моем воображении открывается третья глава книги трагедий народа Южного Азербайджана в двадцатом веке. Судьба азербайджанского национального правительства, созданного в декабре 1945 года, очень похожа на участь революционных движений под руководством Саттархана и Хиябани. Атмосфера новой борьбы родила своего лидера, своего руководителя и по печальной, трагической традиции, новую жертву: Сеида Джафара Пишевари...

Из обращения Азербайджанской Демократической партии: "Мы говорим: на земле Азербайджана живет пятимиллионный народ, который заявил о своем существовании. У народа этого есть свой язык, свои традиции и обычаи. Народ этот заявляет: мы хотим, наряду с защитой независимости и целостности Ирана, быть автономными и свободными в управлении своими внутренними делами...".

Эти требования перекликаются с программами Саттархана и Ш.М.Хиябани, показывают единство цели, не алтарь которого народ принес столько жертв.

... Народ, наконец, создал свое национальное правительство, достиг своей мечты. Всюду открывались азербайджанские школы, в короткое время были выпущены учебники, уроки проходили на родном языке, невиданный размах получили книгоиздание и пресса на родном языкв. Подлинным национальным праздником стало открытие Тебризского университета и Тебризской филармонии.

Начиная с первых дней национальной автономии, особое внимание было уделено национальным меньшинствам - курдам, армянам: открывались школы, создавались условия для развития своей печати.

За один год народ Южного Азербайджана совершил столетний рывок и пришел к выстраданным идеалам национального возрождения.

Отступление: 8 декабре 1976 года., со своим другом со студенческих лет Сейраном Сахаватом, мы поехали в Физули, откуда он родом. Я слышал, что в приречье у Аракса телевизор иногда принимает передачи из Ирана. Мы включили телевизор, чтобы узнать, что нового на той стороне Аракса. Из Тегерана показывали какое- то торжественное мероприятие. Шах стоял на трибуне. Торжества были посвящены 30-летию разгрома Демократической партии Южного Азербайджана или, говоря словами шаха, "Азербайджанской реакции". Слова "Азербайджанская реакция" как молния пронзили меня. Праздник правящего народа являлся трауром Южного Азербайджана! Так сталкиваются в одной стране судьбы правящей нации и порабощенного народа...

Шах взирал с трибуны. Однако на лице его сквозила не радость, а смятение и беспокойство. Казалось, узоры азербайджанского ковра, на который он возложил державные длани, вспыхнут сейчас жарким огнем. Не так-то-просто дается кощунственная радость по поводу злосчастья древнего народа, составляющего большинство населения страны! Шах хорошо знал, что среди марширующих перед ним солдат, офицеров и даже генералов - большинство азербайджанцы! - Также тиран должен был чувствовать, что не пройдет без последствий и то, что он заставил нацию "пировать во время чумы Тебризское восстание, давшее толчок революции 1979 - года, подтвердило это.

"Азербайджанская реакция"... Стоило народу Южного Азербайджана чуть-чуть высунуть голову из-под "иранского одеяла" и поглядеть на свет божий, как иранские шовинисты заклеймили ослушников: "реакция!.."

Из услышанного. Жил в одном селе болтун. Как-то, с одним из, сельчан отправился он в райцентр, путь неблизкий, и всю дорогу он молол языком. Ему и дела нет, соглашался или не соглашался его спутник - знай, несет свое. К исходу пути наш говорун решил напиться из родника. Когда он приложился губами к воде, спутник пытался воспользоваться заминкой и вставить словечко, но не тут-то было - болтун задрыгал ногой: погоди, я еще не досказал...

... Как только Азербайджан пытается заикнуться о своих правах, тут же фарсидская реакция обвиняет его в попытке "нарушить целостность Ирана". Получается, что за счет изничтожения одного народа можно защитить, чью-то целостность...

"Азербайджанская реакция"... В народе говорят: вор поднял ор, чтоб честного кондрашка схватила. Еще говорят: вот прикинусь непонятливым предок твой в гробу перевернется. В нашем случае: свалю на тебя свои грехи вот и мучайся... Нас нет, мы никто, мы не в счет, подадим голос - накажут... Говоря словами Мирзы Джалила: "Стоит нам только пикнуть, как нас начинают стращать вурдалаком". И... выставят на посмешище, да еще заставят самим на себя поклеп возвести...

На деле же то, что в 1946 году шахская тирания потопила в крови национальное движение в Южном. Азербайджане, было варварством, которое не выразить, даже словами "вероломство", "реакция", "погром". Тогдашние правящие круги США и Англии исполнили роль "шаферов" шахских палачей со сноровкой многоопытных международных жандармов. В ирано-азербайджанских событиях лицо заокеанского империализма предстало без маски и во всей неприглядности. Как позднее - во Вьетнаме, у берегов Кубы, Гренаде, Ливии...

С благословения США в 1946 году в ООН обсуждалась жалоба Иранского правительства. Организация Объединенных Наций не приняла во внимание трагическую участь целой нации. Можно сказать, что не только Иран, а вся международная реакция ополчились на Азербайджан. Вооруженная до зубов иранская армия двинулась на оставленный без помощи народ. Первого сентября 1946 года, когда холеные дети господ из метрополии поспешили в школу, на детей революции пошли танки. Чтобы избежать новых жертв, азербайджанские организации демократов призвали народное ополчение прекратить вооруженное сопротивление. "Во имя свободы Азербайджана, во имя человечества мы восстали, и сегодня во имя свободы и во имя будущего человечества мы призываем отступить, вытерпеть все мытарства и лишения".

Чем же ответили власти на этот подлинно гуманный шаг? Правительственные войска, которые прибыли якобы для обеспечения порядка при выборах в национальный меджлис, прибегли к невиданным зверствам. Передовая группа армии расстреляла пятьдесят крестьян и выбросила их тела в реку. Танковые части смешали с землей сотни сел...

В Серабе участвовавший в национальном движении рабочий Махбуб был забит камнями насмерть и его останки были выставлены на площади. Сотни крестьян были загублены самыми изуверскими способами.

В Ардебиле было убито столько людей, что трупы загромоздили дороги.

Халил дайи. Этого известного революционера казнили трижды: каждый раз, когда его дыхание почти останавливалось, его снимали с петли, приводили в сознание и вновь подводили под петлю...

Нет предела низости. Среди повешенных на площадях Ардебиля были и подростки...

Сария. Эта смелая женщина, дочь из рода Шахсеван, уроженка села Самари, сражалась вместе со своим мужем Али и другими борцами на одной из баррикад. Смолкли ружья рядом с ней, навсегда остановились сердца соратников. Только Сария осталась в живых и пять суток одна продолжала отстреливаться. Патроны были на исходе. Но враг не мог заставить отважную женщину сдаться. Наконец, они послали посредника и поклялись на Коране, что если она сложит оружие, ее пощадят. Но этот Коран был запятнан кровью Сарии... Во время казни Сария сказала, обратившись к своим врагам: "Сыновья Азербайджана отомстят за меня! Чем обильнее дерево свободы поливается кровью мучеников, тем больше оно даст плодов".

Первобытная жестокость в XX веке: Фарсидские сарбазы (солдаты) надели на копье отрубленную голову Али Гахрамани и с дикими воплями плясали вокруг. Наверно так "развлекались" первобытные люди, когда охота оказывалась удачной, и им удавалось добыть дикого зверя. В Тебризе дом доктора Багири был раздавлен под гусеницами танка. На глазах его детей тело отца превратили в мишень для упражнений в стрельбе.

Фарсидский муджахед Гасан Касыми, участвовавший в революционной борьбе азербайджанского народа, писал отцу за день до своей казни: "Завтра с высоко поднятой головой, с достоинством, я пойду на смерть, не горюй!".

Хойские революционеры бесстрашно, плечом к плечу, шли на эшафот.

В самые роковые минуты в Урмии не расставались азербайджанцы, армяне, курды, айсоры. Обнявшись по-братски, они принимали смерть.

Одна из потрясающих сцен тех кровавых дней Тебриза - последние шаги двадцати семи офицеров-смертников - на плаху... Враз стихла стрельба, дома, улицы и площади погрузились в тишину. Над древним городом взвился гимн Азербайджана.

О, славная Отчизна, мой родимый край,

Живи и здравствуй вечно, Азербайджан...

Бессмертный гимн свободы прервали залпы, но героический дух народа не расстрелять.

Отступление: Белобородый старец с Юга рассказывал, как во время последней революции он ездил в Тебриз, чтобы поклониться могиле расстрелянных офицеров. Мурдашир (совершающий омовение покойников) неграмотный мужчина, сохранил в памяти, под каким порядковым номером похоронен тот или иной покойник. После исламской революции, благодаря его свидетельству, на могилах были начертаны имена павших.

Главный прокурор национального правительства Фируддин Ибрагими в течение шести месяцев мужественно выдерживал пытки; жандармы ни слова не добились от него. Ф. Ибрагими отказался дать интервью американскому корреспонденту, заявив: "Я не хочу разговаривать с врагами моей нации".

В мае 1947 года Ф. Ибрагими, одевшись, как на торжественную церемонию, с высоко поднятой головой взошел на эшафот. Труп его три дня висел на виселице, дабы шах смог насмотреться...

Строки тебризского поэта Али Фитрата - отзвук чаяний миллионов самоотверженных сердец:

Язык мой-Азер, народ мой-Азер, мой край-Азербайджан,

Будь жизней тысяча - я все б тебе отдал...

... В Тебризе были разгромлены библиотека Меджлиса, национальный оркестр, Государственная филармония и театр. По воле генерала Хашими (Мирзы Гуеейн-хана Мажора) были снесены памятники Саттархана и Багирхана, на их месте установили портрет Рза-шаха.

Были разрушены все культурно-просветительские очаги, созданные за год. Тысячи членов Азербайджанской Демократической партии были расстреляны без суда и следствия.

Шила в мешке не утаишь. Движение 21 Азера, руководимое Азербайджанской Демократической партией, в 1945 году заключило с иранским правительством соглашение из 15 пунктов. (Это соглашение и сегодня существует де-юре, хотя ни один из его пунктов не был выполнен!), Этот документ был нужен только для отвода глаз! Через два месяца шахские власти приобрели 40 самолетов и 60 танков, чтобы направить их на Азербайджан. "Для укрощения Азербайджана" из государственного бюджета было выделено 1 миллион 250 тысяч туменов. Кроме того, на эти цели были израсходованы большие суммы из отраслевых бюджетов и из доходов шахской семьи.

Напутствуя армию, направлявшуюся в Азербайджан, шах изрек: "Идите, подавите Азербайджан огнем, сравняйте его с землей".

Из воспоминаний шаха: "Я лично руководил подавлением Азербайджанской революции и на самолете часто облетал поле боя, сам контролировал военную операцию".

Вот оно, истинное лицо шаха!

Героический сын фарсидского народа Хосров Рузбех говорил: "Как любое другое дело, надо уметь и хорошо умереть!".

В событиях 1946 года сыновья и дочери Азербайджана показали, что умеют умирать с достоинством, как и умели достойно сражаться.

Из статьи народного писателя Мирзы Ибрагимова "О национально-демократическом движении в Южном Азербайджане в 1945-1946 годах": "И вот иранские войска захватили Тебриз!... Одописцы реакционеров не осознавали, что слова эти, произносимые во хвалу, с гордостью, история вспомнит с проклятьем. Иранские войска! Слова эти для азербайджанских сыновей, курдских и армянских парней будут напоминать проклятый призрак гнета и насилия, и звать их к борьбе за свободу.

... Жестокости и беды, которые выпали на долю азербайджанского народа, превзошли зверства таких кровавых завоевателей средневековья, как Чингисхан и Тамерлан. Вот несколько примеров кровавых изуверств: в Меренде реакционеры вывели на площадь горстку демократов и камнями забили их насмерть. Там же, в Меренде, нескольких федаинов, в том числе одного седобородого старца, привязали к хвосту лошади и волокли по площади, пока они не погибли мучительной смертью. 16 декабря, там же, подкинули в воздух сержанта Алами, как мяч, подстрелили на лету, затем облили труп бензином и стали носить по городу как факел.

... В Хое был зверски убит активный демократ Исмаил. С последним вздохом он воскликнул: "Да здравствует Азербайджанская Демократическая партия!". Изверги изрубили его на куски, погрузили месиво на арбу и возили по городским улицам.

... Когда в Тебризе окружили лейтенанта Сартиба в его доме, он застрелил свою жену и детей-младенцев, сразил нескольких палачей, а последнюю пулю пустил в себя.

... Председатель Хойского провинциального комитета Азербайджанской Демократической партии Ахмед сказал перед смертью допрашивавшим его тегеранским мучителям: "Я не буду отвечать на вопросы представителей Тегерана, вам известны мои ответы. Я не хочу видеть ваши гнусные лица. Последние два года жизни я посвятил борьбе с предателями и реакционерами, за свободу азербайджанского народа. В 1911 году таким же образом вы убили моего отца. Ибо и он сражался за свободу народа, в отряде Саттархана, Убейте и меня. Но помните, что грядет день великого возмездия",

... Ахмеди перед смертью попросил расстрелять его. Но палачи умертвили его, нанося побои, изрубая ножом и кинжалом.

Воспоминание участницы. Молодая девушка, участница и свидетель этих событий, по прошествии многих лет вспоминала те кровавые, декабрьские дни в Тебризе: "Прошло всего несколько месяцев, как мы поженились. Муж мой был одним из активистов национального правительства. Когда иранские войска вошли в Тебриз, его безо всяких разговоров расстреляли. Чтобы не попасться врагу, мы вынуждены были бежать из Тебриза. Моя свекровь наняла фаэтон, чтобы вывезти нас. Ночью в страхе мы выехали из дома. Фаэтон медленно двигался по замерзшим, заледенелым дорогам. Мы сидели, прижавшись друг к другу. Очень волновались. Фаэтон, можно сказать, останавливался через каждые пять-десять минут, фаэтонщик куда-то исчезал, потом возвращался. Прошло несколько часов, а мы еще не выехали из города. Наконец, свекровь не выдержала: "Слушай, мы женщины, и мы торопимся. С каким умыслом ты то и дело останавливаешь фаэтон, куда-то исчезаешь и вновь заявляешься?" Фаэтонщик помолчал, потом тихо ответил: "Не беспокойтесь, ханум! У меня нет никакого умысла. А часто я останавливаюсь потому, что улицы завалены трупами, Невозможно проехать. Примерзли к земле. Не могу же я проехать через них! Я спускаюсь, чтобы как-нибудь отодрать их от асфальта, оттащить в сторону и вновь продолжить путь".

В продолжение последующих нескольких месяцев, можно сказать, любая общественная площадь в Азербайджане и Курдистане была заполнена рядами виселиц, на которых висели тела повстанцев. Это - слова американского консула, ставшего свидетелем событий тех дней. (См.: М.М.Д.Чешмазер, Создание и деятельность Азербайджанской Демократической партии. Издательство "Э л м", Баку, 1968, с.146). "По указке американо-английских империалистов шахские войска уничтожили двадцать тысяч азербайджанцев: стариков, молодежь, мужчин и женщин, которые требовали своих прав. Дома были сожжены, семьи обречены на скитания. Поколение честных и самоотверженных муджахедов конституционной революции, отряд за отрядом, отправили на эшафот, сослали в Бадрабад и другие лагеря". Тегеранская печать преуменьшала подлинные размеры репрессий. В действительности же жертв революции было во много раз больше. Только в конце декабря 1946 года в Азербайджане было убито более 30 тысяч человек. Еще большее количество было выслано.

Была предрешена и судьба лидера национально-освободительного движения в Азербайджане С. Дж. Пишевари. Эмигрировав из Южного Азербайджана в СССР, он погиб здесь в результате "несчастного случая" в подстроенной автокатастрофе, способом, присущим стилю сталинско-бериевской репрессивной машины...

Но разве жертвы революции измеряются только физически истребленными? Какими цифрами можно измерить растоптанные судьбы, обманутые мечты, подорванную веру и копившуюся многие годы духовную энергию народа? И наконец, сотни тысяч эмигрантов - сотни тысяч скитальцев, целое поколение, распыленное по миру, от Китая до США, вынужденное скитаться на чужбине... Истерзанные сердца, разбитые семьи... Чем измерить меру их страданий?

Судьба жены революционера. Невестка и свекровь, о судьбе которых мы поведали выше, некоторое время прятались в селе. Потом невестка была арестована и подобно тысячам других членов семей революционеров, сослана на юг Ирана, в пустынную глушь. Непрекращающийся поток высланных перекрыл весь Иран с севера на юг.

Потерявшая любимого мужа, всех своих близких, молодая вдова плелась среди таких же несчастных изгнанников, без хлеба и воды, испытывая немыслимые унижения. Но здесь с ней приключилась невероятная и романтическая история: по дороге ее увидел и влюбился некий отпрыск родовитой семьи, последовавший за ней в своем фаэтоне. Договорившись с офицерами, он приглашал ее в свой фаэтон, желая избавить от этих мучений. Столковаться с государственными чиновниками, падкими до денег, было немудрено, - но молодая женщина была непреклонна: "Я не могу предать память моего мужа. У жены революционера нет иной участи!"

Азербайджанская женщина! Склоняю голову перед твоим величием, перед твоей верностью и преданностью! Откуда ты черпала силы, откуда в тебе столько стойкости и выдержки? Что за судьба была у тебя, много или мало было у тебя счастливых дней, не знаю, но как бы то ни было, ты и после гибели мужа осталась верна его имени, его помыслам, его вере - каким непостижимым способом сочетаются в тебе, азербайджанская женщина, ранимость цветка и несокрушимость скалы?!

Бесконечные дороги с севера на юг - дороги унижений и страданий! И наряду с этой дорогой - миражи надежды, иллюзия спасения, вера в добрые дни, новую жизнь!..

Для человека чести, человека идеи есть только одна стезя... Молодая женщина ступила на эту стезю и шла навстречу смерти: она шла и шла по раскаленным пескам, и в ее воспаленном сознании переплетались, смешивались холеное лицо увещевателя из фаэтона и пугающий вид притаившихся у обочины, готовых в любую минуту ужалить змей...

Спустя много лет - может быть, спустя целую жизнь, - уже в Баку, эта женщина жила с таким же неистребимым чувством собственного достоинства, непреклонная и ни о чем не сожалеющая.

Ее рассказ невольно напоминал подвиг жен и сестер русских декабристов, последовавших за тысячи верст, в сибирскую глушь за сосланными, но даже в этих лишениях, страданиях считавших себя "самыми счастливыми в мире женщинами".

Есть ли пример красноречивее являющий духовное родство доблестных сынов и дочерей разных народов?

* * *

Еще одна трагедия. Один из моих друзей из Южного Азербайджана оказался свидетелем злосчастий, приключившихся с одной семьей, которая вынуждена была бежать на Север, и рассказывал об этом, с трудом сдерживая слезы. Муж и жена, вместе с детьми, отправляются в Ленкорань, чтобы найти там убежище у своих родственников. Голодные, они пробирались много дней по очень трудным, непролазным дорогам. Впереди женщина на лошади, с грудным ребенком на руках, за ней влачился муж, изнемогая от усталости, неся маленького больного сына. Он готов был проклясть все на свете, даже самого всевышнего,. А тут еще душераздирающий стон мальчика: "Есть хочу...". Терпеть мольбу несчастного сыне он больше не мог. Все потонуло в этом крике: прошлое, будущее, семья, дети. Казалось, существовал только этот голос, этот вопль, от которого холодело отцовское сердце. И он не выдержал, обезумев от отчаянья, бросился в пропасть, чтобы уйти от этого крика...

* * *

Поезд мчится вдоль Аракса, и я думаю о своих братьях и сестрах, которых мы зовем "пенаханда" (ищущий убежище), "демократ", "южанин"; о них, свидетелях событий, бушевавших в Иране в нашем веке, и каждый раз массами изгонявшихся торжествующей реакцией. Кому-то из них удавалось убежать и избежать казней, и они рассеивались по всему миру, составляли эмиграцию, которая насчитывала сотни тысяч людей, отступали от своих, идеалов, стремились объединиться, сплотиться, подготовиться к новым решительным битвам. Со многими из них мне довелось повидаться: в республиках Средней Азии, в городах России, в Москве и Ленинграде, на Украине и Белоруссии, в зарубежных странах, наконец, в моем родном Советском Азербайджане.

Сколько раз они покидали свою родину, Южный Азербайджан, чтобы избежать пули, шашки, виселицы, чтобы не быть изрезанным и сожженным, чтобы не быть ослепленным, заживо погребенным, подвешенным за волосы или за ноги - нет конца фантазии изуверов. Эта трагедия, которая началась на заре века и продолжается сегодня; жестокость каждый раз заставляет народ покинуть свои дома или жить в повиновении и страхе.

Каждые двадцать-тридцать лет, как только вырастает новое поколение, как только складывается когорта людей, осознающих участь народа и необходимость борьбы, начинается и борьба с народом, попытка оставить его без мыслящих голов и сопротивляющихся рук.

Я восхищаюсь духом моих соотечественников! Как лев бросается навстречу пуле, так зная, что их порыв будет потоплен в море крови, они идут навстречу смерти с воодушевлением, с решительностью, так, наверно, будет до тех пор, пока народ не получит элементарных свобод, пока не достигнет независимости и единения!.. Ведь это очень естественное чаянье! Если человек родится, он должен жить, если появился росток дерева, он должен вырасти, дать побеги, зазеленеть, зацвести, дать плоды; если существует на планете народ, нация, она должна жить сообща, вместе, на своей земле, жить спокойно, в уверенности за свое будущее, должна говорить на своем родном языке, развивать свою культуру, свою историю, свою духовность - жить, никого не унижая и ни перед кем не унижаясь! Законы природы распространяются и на общество! Равновесие мира нарушается в том случае, когда не считаются с этими законами, когда мы зависим не от объективных законов, не от естественного развития, а от насилия!

Судьбы тысяч южан, которые здесь, в Советском Азербайджане, внесли свой вклад в развитие науки и культуры, а там, по ту сторону границы, не могли реализовать свой огромный творческий потенциал - это ли не трагедия народа!

... Я думаю о нашем старейшем журналисте Гуламе Мамедли, о сделанном им за свою долгую жизнь, - дни и ночи он проводил в архивах, рылся в старых книгах, газетах, различных документах, собирал неизвестные ранее факты, крупица за крупицей восстанавливал историю нашей культуры, я представляю себе его огромные, тяжелые руки труженика, сейчас они не могут унять мелкую дрожь, руки эти напоминают мне молотильные доски на сельском току, - я думаю о Гуламе Мамедли, и мне как-то трудно поверить, что этот еще бодрый старик жил а начале нашего века и тогда выступал в печати в качестве журналиста, жизнь кидала его из Ирана в Среднюю Азию, в Туркменистан, а оттуда в Баку... Я смотрю на его крупное, будто вытесанное из скалы лицо, и думаю о том, что если понадобилось бы выбрать человека, выражающего характер и облик народа, то Гулам Мамедли мог бы достойно представить народ Южного Азербайджана.

* * *

Не помню, сколько мне тогда было лет и в каком классе я учился. Я сижу в доме у моего не вернувшегося с войны Назар-ами, дяди Назара, с одиноким развесистым айвовым деревом во дворе, создающем густую, как в лесу, тень, вспоминаю деньки, когда мы сиживали с соседскими мальчишками на широченной тахте, занимавшей чуть ли не полкомнаты. Я говорю "мы", но, точнее, я удостоился права войти в компанию старших по возрасту парнишек. В летние дни во дворе прохладный ветерок наводил дрему, в холодные же дни мы топили печку и вслушивались в треск горящих поленьев; мы строили планы на будущее и вслух читали где-то раздобытые книги. Все это была молодая поросль фамилии Рустамханлы. Как же сложилась их судьба? Сбылись ли их мечты?

Я думаю о судьбе тех парней, казавшихся мне тогда всесильными, всевластными, и прихожу в отчаяние перед лицом безжалостности жизни. Юноши эти в своих неукротимых мечтах и грезах готовы были руководить едва ли не всей страной, целой армией. В их обществе я впервые ощутил красоту книги, художественного слова, вообще, всего запечатленного в памяти, в слове, минувшего. Даже стены этой комнаты дышали духом древности. У стен стояли шкафы, сработанные из граба. Из того же дерева были сделаны расписные стенные полки, к ним в свою очередь были подвешены шторки с помпончиками. К стене был прибит небольшой ковер, а поверх него - старомодная яркая, нарядная виньетка с фотографиями, аккуратно приклеенными в ряд, и с каждой смотрело молодое, порывистое, дышащее уверенностью и радостью молодое лицо. Этой виньетке и снимкам особую значительность и таинственность придавали написанные под ними неизвестные мне тогда слова, сейчас уже не помню то ли арабской, то ли латинской графикой.

Сидящие на тахте вслух, по очереди читали книгу, и в судьбах героев, в их подвигах и приключениях, радостях и страданиях было нечто родное, близкое, до глубины души трогающее наши юные души... Семья Мусы-киши, сельское гумно и другие детали сельской жизни, о которых повествовалось в книге, были такими живыми, такими реальными, так походили на знакомую и понятную нам жизнь, что книга казалась продолжением нашей жизни. Может быть, эта книга, с изображением кавалериста, несшего красное знамя, и укрепила меня во мнении, что литература есть продолжение знакомой и близкой жизни.

Позже, научившись самостоятельно читать, я узнал, что это был роман Мирзы Ибрагимова "Наступит день". Книга эта стала нам родной еще и потому, что прямо за этим домом, где мы читали вслух, находился сельский ток, очень похожий на ток Мусы-киши: и там от зари до зари трудились наши местные Муса-ниши. Да и мир этот, близкий, родной и загадочный, волнующий мир Юга, находился совсем рядом, напротив наших гор, и мы понимали, что нет никакой разницы между нашими людьми, и теми, "с той стороны", о которых говорилось в книге.

Прошли годы. С университетской аудитории я перешел в редакцию газеты "Адабийят вэ инджесенет", довелось мне близко познакомиться с нашим уважаемыми писателем.

Можно только удивляться метаморфозам, происходящим с человеком в столь короткой жизни. Тебе неожиданно выпадает счастье лицом к лицу повстречаться с людьми, которые казались недосягаемыми.

... Такое чувство не покидало меня, когда сидел я в маленькой рабочей комнате Расула Рзы и, как завороженный, невольно погружался в таинственный и печальный мир, таящийся в его голубых глазах.

Но видя как липнут к нему разные люди, я старался не надоедать, держаться в стороне, хотя и понимал, что потребность в общении с ним у меня быть может больше, чем у них, больше, чем в ком-либо другом: эта болезненная щепетильность мешала мне сблизиться со многими людьми, и только сейчас я признаюсь в этом, только сейчас, когда потребность в общении с ними уже недостижима, невосполнима.

Я многим обязан им обоим, и Мирзе Ибрагимову, и Расулу Рзе: мне трудно выразить эти чувства точнее, но они помогли мне глубже понять нас самих и более трезвыми глазами взглянуть на то, что происходит вокруг нас.

Мое запоздалое признание все равно не лишено смысла, я верю, что любовь к другому, признание а любви способны удлинить жизнь, уменьшить боль; они способны облегчить даже саму смерть.

... Писатели Азербайджана, пожалуй, получают писем меньше, чем писатели других народов, Увы...

От наших дедов и прадедов, сохранилась традиция известной сдержанности чувств. Но мы, впадая в крайность, избегаем душевных излияний из гордыни и ложно понятого стыда. А ведь трудно представить качество столь украшающее человека, как искренность, откровенность, открытость, - это как признание в любви.

Впоследствии мне доводилось слушать выступления нашего народного писателя на высоких форумах в Баку и в Москве, уже обремененного преклонными годами, со слабеющим голосом, и я вспоминал молодой портрет в школьном учебнике, который напоминал мне его героя, Фирудина Ибрагима; я невольно задумывался над тем, какие возможности таятся в одной человеческой жизни, каких высот она может достичь, и как быстротечна, как кратка она.

Трудно соотнести худенького мальчугана, родившегося в Южном Азербайджане, в Сарабе, сызмала вынужденного покинуть отчий кров, протопавшего босоногим по каменистым тропам от своего села в неведомое будущее, - с международно-известным писателем, одним из лидеров борьбы за мир писателей Азии и Африки, государственным деятелем... Когда я думаю об этом, испытываю возрастающее родство к тому мальчику, который шагал босиком, держась за руку отца, ведущего его в неизведанный мир, в большой город, в Баку, в город нефти. Чтобы понять Мирзу Ибрагимова, понять его человеческую личность, надо представить себе и его неласковое детство, и каменистые дороги, и ноющие от боли босые неокрепшие ноги...

* * *

Двадцать лет мы дружим с нашим старейшим ученым-литературоведом, поэтом-переводчиком Мамедагой Султановым. В самые мои неприкаянные дни, когда я мыкался без своего жилья, и приходилось жить квартирантом, когда порой не хватало денег на хлеб, Мамед-ага-муаллим был поддержкой для меня и опорой. Каждый раз при виде его и его спутницы жизни, чуткой и великодушной Бадисабы-ханум, я произносил про себя: "Слава богу, еще не перевелись на свете такие люди!".

Нашей интеллигенции хорошо известны заслуги Мамедаги-муаллима в деле изучения и пропаганды нашего классического наследия собирания древних рукописей.

Судьба ученого, который родился на Юге, у подножия горы Савалан, похожа на судьбы многих его сверстников, многих его друзей.

Мамедага-муаллим уже в Баку воспитал и поставил на ноги большую семью, И когда сегодня в его доме собираются семьями его братья, они так задорно веселятся, что, кажется, нет и не было у них никаких несчастий. А ведь каждый из них лично, на своей судьбе пережил бедствия Юга, и более всего сам Мамедага-муаллим. После смерти отца все бремя забот о семье легло на его плечи, причем в сложнейшие, тягчайшие годы, но они не сломили его.

Когда я смотрю на его братьев, азартно спорящих за шахматной доской доктора геолого-минералогических наук, профессора Гадира Султанова, известного востоковеда, переводчика, преподавателя АГУ Рагима Султанова, когда я слышу их воспоминания о садах у подножия горы Савалан, о том, сколь прекрасны были там фрукты, аромат которых до сих пор они не забыли, мне трудно поверить, что эти пожилые люди начинали свой жизненный путь с той страшной изгнаннической голгофы.

Неоднократно мне приходилось быть свидетелем того, как они вспоминали о Юге, размышляя, вновь и вновь возращались к его трагической судьбе, чувствовалось, что эта рана бередит их душу, не дает покоя - я слышал об этом и от академика Шафаята Мехтиева, переводчика-ученого Мубариза Ализаде, старейшего журналиста Насира Имангулиева и от многих и многих других, наших интеллигентов из Южного Азербайджана.

* * *

В своей поэме "Изгнанники" я попытался показать страницу судьбы эмигрантов из Южного Азербайджана и вообще сложные жизненные пути людей со схожими судьбами. Сама тема вела меня, подсказывала: я ясно увидел, что само это слово "эмиграция" не вчера родилось, сотни лет лучшие сыны отечества не находили себе места у родного очага, и чтобы утвердить свою волю, реализовать свои идеи, вынуждены были блуждать по миру, скитаться по дорогам. Мне вспомнилось, что Зороастр, родившийся в Азербайджане, начал свое пророчество не на родине, а за ее пределами. "Нет пророка в своем отечестве".

Вспомнил я, что и Хагани, и Насими, и тысячи умнейших людей Азербайджана нашептывали свои сокровенные мысли чужедальним дорогам, и смерть на чужбине настигала их в бесконечной тоске по отчему очагу.

Вспомнилось мне, что и великий Ленин, вождь революции, "пришелся не ко двору" в царской России. Сея семена великих идей, он вынужден был жить в эмиграции и из-за рубежа наблюдать, как прорастают семена, как начинают зеленеть побеги...

В поэме упоминаются эмигрировавшие из Южного Азербайджана Балаш Азероглу и Сохраб Тахир - признанные художники слова.

От отчизны вдали

наш язык - эмигрант.

На кладбищах чужих

эмигранткою - смерть!

Молодость - череда

расставаний, утрат...

Эмигрирует боль,

изгоняется свет!

Эмигранты - умы

и гонители тьмы.

Это - Хиябани.

Это - Пишевари

знаменосцы зари!

Всюду вражий оскал,

Вьется по ветру прах...

Пол-отчизны - в цвету.

Пол-отчизны - в слезах.

Сад в дыму

увядает, и вот

брат у брата в дому

эмигрантом слывет...

Смоль волос тронул снег,

Мой Сохраб, свет души!

Не спеши ты седеть,

Я прошу, не спеши...

Пусть замедлят свой бег

Нашей жизни года,

Чтоб сбылась наконец

дорогая мечта,

Ты не сир, не без сил.

Пусть вдали отчий кров,

Нас роднит наша кровь,

а не цвет паспортов,

Нашу память, наш дух

разделить не вольны

ворохами бумаг.

...Что же снег седины

все густеет у вас,

Азероглы?...

Ведь пока караван

не истопчет мосты

затравевшей мечты,

вам негоже седеть...

Ведь по сторону ту

ждать невмочь матерям

и невмочь - умереть...

Судьбы двух поэтов, драма двух патриотов! Поэзия Азероглы впитала в себя великое долготерпение, стойкость и мудрость. Кажется, свою энергию, свою силу он расходует очень бережно, опасается нескорого наступления чаемых дней и, медленно перебирая струны саза своего, ожидает, вглядываясь в пути-дороги истории.

Этим своим неистребимым долготерпением и верой он - в отца, который покинул мир в 1981 году девяностолетним старцем, разлученным с уже седым сыном...

Через два с половиной года после того, как я написал эти строки, в одной из иранских газет я прочел интервью с отцом Балаша Азероглы. Я убедился, что интуитивно угадал характер этого человека. Старик, которому перевалило за девяносто лет, сказал корреспонденту: "Пока Балаш не вернется, я не умру!". Позже мне пришлось побывать в доме Балаша Азероглы, на поминках его отца, умершего на Юге; поминальный обряд был совершен здесь, на Севере. Меня и поныне не покидает ощущение праведной веры старого отца. Ибо те, кто столь непоколебимо верит в идеалы, не могут уйти в небытие...

Наверно, именно эта вера и трагическая надежда не дает угаснуть жизни матери поэта, которая живет в Тегеране.

Легенда о матери. От одного из повстречавшихся на Юге с матерью Азероглы, я услышал потрясший меня рассказ; почтенная, старая женщина не протяжении многих лет, каждый вечер, стелит постель для Балаша. И сейчас, когда я думаю о Юге и поэзии Балаша Азероглы, мне вспоминается его седовласая мать, и представляется мне, что это - символ народных чаяний и кредо и самой поэзии:

"Пока не увижу народ единым, я не замолчу!"

... Все мы помним приезд матери нашего любимого поэта Сохраба Тахира. Этой встречи мы ждали долгие годы. Мать приняла телефонный голос сына за голос своего брата, дяди Сохраба, Она не поверила, что это он, "Помнишь ли меня?" - спрашивала она у Сохраба. "Помню, - отвечал он, - у тебя на правой щеке две, а не левой одна родинка". Долог был путь ко ветрече. Мать стучалась во все двери иранских ведомств, билась, билась, и после многих хождений по мукам, наконец добилась разрешения.

Мы неоднократно с огромными букетами отправлялись на бакинский морской вокзал, но не увидев матери, среди пассажиров, возвращались разочарованные. А приехала мать неожиданно, и когда она ступила на берег, когда увидела сыне после сорокалетней разлуки, то упала на его руки и потеряла сознание.

За полгода пребывания в Советском Азербайджане она убедилась, как уважают ее сына, увидела хорошие условия, в которых он живет, возвратилась в Иран, и будто достигнув исполнения желаний, навсегда покинула мир. Горестная весть дошла до сына через год: в его представлениях мать жила на год дольше. Поминки по матери Сохраба мы совершили в Баку с опозданием на год.

Сохраб часто вспоминает своего дядю, живущего в иранской Астаре, своих братьев, живущих в Тегеране, всюду носит он их фотографии, часто с мягкой усмешкой вспоминает телефонные разговоры с братьями: "Сохраб, я еду в Лондон, приезжай, там увидимся", "Сохраб, я еду в Стамбул, можно там увидеться". "Сохраб, я еду в Токио, приезжай туда". Эти телефонные разговоры братьев напоминают мне легенду о птицах Исаг-Мусаг, которые перелетают с ветки на ветку, из города в город, из края в край и везде слышатся их голоса: "Брат мой, слышишь ли ты меня?" "Да, слышу!" "Брат мой, давай встретимся!"

Какие только кордоны не изобрели в мире вершители политики, чтобы два члена одной семьи, два брата, два азербайджанца не могли встретиться друг с другом. В мире есть несколько народов, разделенных границей. Но и их судьбы не похожи на нашу. Немцы через 30-40 лет после войны, развязанной третьим рейхом и стоившей миру неисчислимых жертв, смогли добиться того, что на одной из Олимпиад Германская Демократическая Республика и Федеративная Республика Германия выступили единой командой, да только ли Олимпиада... В чем же мы провинились, кому мы нанесли урон, чьи тысячелетние памятники мы разрушили, кому же мешаем мы?! Для граждан Советского Азербайджана граница Иранского Азербайджана давно на замке. Более того, если среди советских дипломатов в Иране окажутся азербайджанцы, им не дано увидеть Тебриз: не позволены поездки в Тебриз нашим официальным делегациям и даже спортсменам! Поэт такого масштаба как Сеид Мохаммед Шахрияр, живой классик нашей литературы, так и не смог осуществить свою мечту - побывать в Баку...

В опубликованных иранских впечатлениях народного поэта Наби Хазри рассказано об этой скользкой "разделительной политике, безнадежно устаревшей в наши дни. На его просьбы посетить Тебриз все время уклончиво отвечали: "подумаем", "посмотрим". До последнего дня ему не сказали окончательного "нет!". Это только один эпизод, показывающий лицемерную сущность фарсидского шовинизма! Делать хорошую мину при скверной игре, нож всадить в спину, яд подмешать незаметно, исподволь заползти в душу и орудовать тихой сапой - вот их принцип...

Еще одна судьба. Он жил один. Однажды он навестил своих друзей, расплатился с долгами, и больше его никто не видел, нигде он не появлялся, телефон его был вечно занят. На третий день друзья забеспокоились, сломали дверь балкона, вошли во внутрь и застали хозяина мертвым, с телефонной трубкой в руках, на лице застыла блаженная улыбка. В телефонном узле они узнали, что в вечер своей смерти он говорил с Западной Германией с братом, которого не видел и голоса которого не слышал сорок лет: во время разговора с ним он скончался.

* * *

Каждый переживает беду по-своему. Если с Юга эмигрировали сотни тысяч азербайджанцев, то можно написать столько же трагических историй.

Некоторым из них через 30-40 лет довелось повстречаться со своими близкими, но нетрудно представить, какая боль при этом примешивалась к их радости.

Сколько измученных сердец не выдержали радости долгожданной встречи!

...Рассказывают об эмигранте, который отправился на теплоходе в Иран и при приближении к берегу не выдержал, бросился в воду и умер от разрыва сердца.

... В Армении, на ленинаканском железнодорожном вокзале я провожал Зейналабдина Макаса, пропагандиста советской литературы в Турции. Чтобы скрасить горечь разлуки, мы вспоминали наших общих друзей и связанные с ними веселые истории: трудно было поверить, что через несколько часов мы расстанемся, быть может, навсегда. Среди тех, кто находился в таможенном секторе, было много азербайджанцев. Здесь был и исследователь древней Шемахи, автор интересных работ археолог Гусейн Джидди и с ним две его сестры... Одна из его сестер живет в Баку, другая в Иране; они встретились после сорокалетней разлуки. Старшая сестра вновь возвращалась в Иран, но поскольку прямое сообщение с Ираном было проблематичным, она ехала через Турцию. Две сестры сидели в холодном зале, грустно прислонившись друг к другу; казалось, переплелись их белые локоны, черные платки, даже слезы. В соседней комнате они переговорили и наплакались до утра. Сейчас, когда приближалось отправление поезда, они не могли громко плакать, как ночью: молча прижались они лицом к лицу, слезы текли по их лицам, а сами они тихо, жалобно стонали. Только суровое лицо ученого хранило твердое выражение. Этого высокого мужчину можно было увидеть в разных точках зала ожидания: порой он садился рядом с сестрами, смотрел задумавшись куда-то вдаль казалось, он вылеплен из цельного куска скалы, и страдания превратили его в камень. Чем больше стонали сестры, тем больше он замыкался, тем более суровым становился, тем более каменел.

Снег, который шел с ночи, повалил гуще. Нескончаемая белая пелена заволокла древний Гюмрю, и на расстоянии ста-ста пятидесяти шагов ничего не было видно. Перрон с двух сторон был оцеплен: по коридору, который образовали пограничники, пассажиры тащили свой багаж в вагоны. Я говорю Зейналабдину, чтобы в дороге, в случае надобности, он оказал помощь старшей сестре Гусейна Джидди.

Поднялся возбужденный шум: близится расставание. Последние напутствия, последние слова, прощание... На перроне, можно сказать, нет никого, кто бы не плакал, кто, по крайней мере, не прослезился бы.

Вот закрылись двери, оцепление снято, люди разбрелись по открытому перрону. Поезд издает прощальный гудок и медленно трогается. Обернувшись, я вдруг увидел, что мужчина, который все это время стоял молча, с суровым, неприступным лицом, вдруг ринулся к вагону. Большими ручищами обхватил два-три окна; казалось, он порывается удержать поезд. Сестра с той стороны, брат с этой, прижались к ледяному стеклу и, казалось, своими глазами, губами, ногтями стремились растопить, выгрызть эти стекла, разделяющие их.

Поезд неудержимо набирая скорость, ушел, как последний миг встречи после долгой разлуки, как слово, слетевшее с уст, счастье, как сама жизнь... Слезы застилали мне глаза, и я ничего не видел вокруг. Смешавшись с толпой, я вернулся в здание вокзала. Ученый, который со вчерашнего дня держался очень спокойно, выдержан но, сдержанно, застыл каменной глыбой посредине зала, будто не было у него больше сил двигаться. Закрыв ладонями лицо, не обращая внимания на окружающих, он плакал навзрыд, как ребенок. Кажется, только сейчас, когда закончилась двухмесячная встреча после сорокалетней разлуки, когда он нашел свою любимую сестру и вновь потерял ее, когда осознал, что возможно, никогда ее больше не увидит, он дал волю слезам, теперь то они уже не принесут сестре дополнительной боли, нового страдания.

Что всплыло в его душе в эту минуту; далекие, безвозвратные годы детства, проведенные там, на Юге, родные края, отчий дом, прошедшая жизнь, крупица надежды на возможность вновь увидеть милый облик сестры, запечатлевшийся на вагонном стекле в последнем порыве?!

Чтобы почувствовать тяжесть выпавших на нашу долю терзаний, надо было видеть этого пожилого человека, стоящего в центре зала ожидания, слышать этот мужской плач, исторгнутый не столько расставанием, а сознанием разлуки навеки, посмотреть на запрокинутое лицо, являвшее боль, ропот... проклятья судьбе, року, самому богу - надо было видеть этого мужчину в центре зала ожидания...

Отступление: в голову приходят невеселые фантазии о том, как хоть на короткое время соединить разбитые семьи, разлученных братьев и сестер. Уж если нам заказаны встречи по ту и эту сторону, из опасения "как бы чего не вышло...", можно бы найти посередине Аракса островочек огражденный, изолированный, обособленный и там, на этом островке, пусть и встречаются они, пусть наплачутся вволю, насытятся дыханием друг друга, пусть разделят свой праведный хлеб, а потом расстаются. Или пусть на Каспии построят железный остров, где можно было бы встречаться. Чтобы было разрешение на встречу соотечественников! Если это невозможно в Баку, в Тебризе, то можно выбрать любой город в мире, на самом удаленном острове, в океанских просторах! Только бы получить разрешение на встречи!*.

______________ * Сейчас в советско-иранских отношениях наметились позитивные сдвиги. Будем надеяться, что они благотворно скажутся и на участи наших разобщенных сонародников и без моих утопических "проектов" (С. Р.).

Как и отдельные семьи, разделены города, селения.

Как Астара, как Джульфа, как Биласувар...

По эту сторону от Худаферинского моста расположено село Гумдаг Джебраильского района. Как братья-близнецы, одно на той стороне Аракса, другое на этой... Перечислить ли всех подобных близнецов?

Известный поэт Южного Азербайджана Али Туде во время поездки по Ярдымлам, удивлялся: село на Юге, в котором он родился, тоже называлось Чанах-булаг, как и здесь, в Ярдымлах!

* * *

Как-то мне пришлось участвовать в сватовстве со стороны моего бывшего однокашника. Девушка была из "демократов". Родственники парня волновались, что им придется познакомиться с совершенно незнакомыми людьми, с "гражданами другой страны".

Во время сватовства выяснилось, что семьи парня и девушки приходятся друг другу родственниками. Попросту говоря, одна часть семьи живет на Юге, в Иране, а другая здесь, в Советском Союзе - по эту и по ту сторону горы!

* * *

Осенью 1982 года в составе советской делегации я принимал участие в IV конференции молодых писателей стран Азии и Африки. Конференция проходила в прекрасные осенние дни в столице Киргизии, городе Фрунзе, Молодые писатели, приехавшие из более чем двадцати стран, говорили о роли своих братьев в борьбе за мир,

И сейчас в моих ушах звучит взволнованный, печальный голос ливанского поэта Зийната Битара: "В Бейруте у меня нет дома, его разрушили израильские танки".

Общую веру наших коллег из арабских стран, многие из которых с юных лет томились по тюрьмам, подвергались преследованиям, хорошо выразили слова йеменца Меджида Абу Шарара: "Израильский террор, хотя и сумел убить Насера, не смог убить Муина Бисуси (в то время он еще был жив. - С.Р.), Махмуда Дервиша! Когда-то мне наверно придется оставить перо, чтобы взять в руки оружие. Израиль, который когда-то начинался с тель-авивского квартала, сейчас диктует нам условия. Сегодня они на кухне дома нашего друга писателя Зийната. Завтра ворвутся в наш дом. Разве можно при этом жить спокойно?"

От имени нашей делегации выступало три человека; одним из них был я. Я говорил об исключительной роли художественного слова в борьбе за национальную независимость народов Южного Азербайджана и о позиции наших сверстников-писателей в революционной борьбе в дни Исламской революции в Иране. "... Сегодня с поэтов не сдирают кожу. Однако борьба за мир, борьба за свободу таким поэтам как Назим Хикмет, Муса Джалил, Пабло Неруда, Алекс Ла Гума, Махмуд Дервиш, Балаш Азероглы, Сохраб Тахир приносит не меньшие испытания.

Ни унижения изгнания, ни пули, ни электрические стулья, ни сфальсифицированные судилища не в состоянии заставить их свернуть с пути истины: дорога азербайджанской литературы - слово, встающее на баррикады, слово, строящее дома, слово, прокладывающее мосты между народами...

... Судьба Азербайджана поучительна с точки зрения того, какая огромная разница существует между двумя мирами.

... Существует любопытная статистика. Так, указывается количество населения мира, которое не смогло освободиться от колониализма, 12 миллионов. Народ Южного Азербайджана не попал в этот список!.. Иранское правительство старается, чтобы за словом "иранец" забылось понятие Азербайджан. Среди вышедших на баррикады против насилья были и писатели. За произведения, воспевающие национальную независимость и свободу, в Тебризе поэту Саади Юзбенди отрубили голову и бросили в подол его матери...

... Мамедбагир Никнам был расстрелян.

... Ашугу Гусейну Зиядоглы сначала переломали все кости, а затем расстреляли.

...Прекрасный детский писатель Самед Бехранги, который ходил по селам, обучая детей родному языку, был утоплен в Араксе руками агентов САВАКа.

... Алирза Октай Набдил боролся против шаха с оружием в руках. Свои революционные стихи он писал в походах, в горах, при свете луны. В знак протеста против приговора суда он выбросился из окна, но остался жив, и тогда своей же рукой он разорвал швы на оперированном желудке, обмотал вокруг руки собственные кишки и погиб.

... Марзия ханум Ахмеди Ускут была убита в уличных боях вражеской пулей, сраженная прямо в сердце...

Я говорил только о тех писателях, чей возраст не больше тридцати...

После моего выступления коллеги из Японии, Монголии, Шри-Ланка, Индии и некоторых арабских стран засыпали меня вопросами, желая подробнее узнать о судьбе Иранского Азербайджана и живущих там азербайджанцев. В этих беседах я осознал истину: мы считаем проблему Южного Азербайджана своей собственной проблемой, своей личной болью и не смогли превратить ее в предмет обсуждения, беспокойства всего мира. Между тем в нашем веке активное вмешательство мирового сообщества сыграло решающую роль в судьбе многих наций. Необходимо привлечь внимание мировой общественности к произволу, который происходит на Юге и эта обязанность ложится на плечи наших писателей.

Отступление: Я спросил у нашего известного народного писателя и общественного деятеля: "Можно сказать, что вы были на всех континентах, побывали во множестве стран, во многих состоялись ваши официальные выступления. Ваша личная судьба, ваш жизненный путь - маленькая модель разделенного надвое Азербайджана, отзвук его судьбы. Поднимали ли вы с этих высоких трибун вопрос о судьбе Азербайджана?" Немного подумав, он ответил: "Я представлял всю страну, а не Азербайджан". Что можно на это ответить, если даже это на самом деле так? За этими взвешенными, правильными словами я ощутил некий холод, индифферентность. Если ты гражданин великой страны, если надежно защищен этим гражданством, можно ли позволить себе безучастность к судьбе собственного народа? Разве политика мира, солидарности с борьбой всех народов за свою независимость, за национальный суверенитет в равной мере не относится и к Южному Азербайджану? Разве положение гражданина Советского Азербайджана, советского гражданина допускает дипломатичное умолчание о заботах разобщенной нации? Напротив, наш строй, и наше время дают писателям невиданные возможности в решении духовных, социальных и национальных проблем. В таком случае, чем можно оправдать нейтральную, безучастную позицию известного писателя?!

Равнодушие, как слой жира, обрастает вокруг сердца, вокруг чувств человека - сквозь этот железный панцирь, трудно пробиться подлинным чувствам, он подавляет мысль, обламывает крылья!

* * *

Кровопролитие продолжалось и до недавнего времени. Карикатура, которую я увидел в одной из зарубежных газет, точно раскрывает сущность этой бойни: линия фронта между Ираном и Ираком. Различно одетые солдаты по обе стороны: один из них воюет за интересы Ирака, другой - за интересы Ирана, но подпись под карикатурой гласит: оба азербайджанцы. Несчастные братья! Ты погибаешь в Мосуле, Керкуке под огнем иранской артиллерии, и ты же вынужден покидать дома в Тебризе, разрушенном иракскими самолетами!..

Жестокости, к которым прибегала в Иране "исламская реакция", чужды всякому здравому смыслу. Под лозунгом борьбы во имя "истинной веры" истреблялись люди, им причинялись неисчислимые страдания. В сентябре 1984 года в комиссии по правам человека Организации Объединенных Наций представитель Ирана доктор Реджави сказал: "Если физические наказания или казни проводятся в жизнь в соответствии с исламскими законами, их нельзя считать пытками и наказанием...". Девушек, находящихся в тюрьмах, перед казнью насильно отдают в жены фанатикам, якобы совершая тем самым благое дело, уменьшая их грех. Подобное глумление объясняют тем, что "девственницы не смогут сразу попасть в рай". Это и есть "благодеяние" режима Хомейни!..

Продолжаются пытки в тюрьмах. У приговоренных к смерти отнимают последнюю кровь, чтобы использовать для лечения раненных на войне. Эти факты приведены в газете "Рабочая жизнь", органе Французской Общетрудовой Федерации.

* * *

Поезд движется вдоль Аракса. Сменяют друг друга картины старых крепостей, руин городов, опустевших сел по обоим берегам Аракса, и горькое пламя обжигает мне душу.

Продолжают пустеть города и веси и дороги, вьющиеся по изумрудно-зеленым склонам и устремляющиеся в неизвестность, вновь уводят в безвозвратность храбрых сыновей земли моей.

Эмигранты с Юга, покинувшие страну в последние годы, исчисляются многими тысячами. Они растекаются по различным странам. Часть из них находит убежище вновь в нашей стране. Мне пришлось разговаривать с некоторыми из них. Боже мой, как эти двадцатилетние, двадцатипятилетние молодые люди мечтали попасть к нам, какие муки испытали на этом пути!

Заметая следы, им приходилось сбрасывать одежду, бегать за ночь десятки километров, случалось, заблудившись, помногу дней плутать в лесах, попадать в дорожные катастрофы, проваливаться в пропасти, тонуть в реках; обнаруженных, пойманных вешали за ноги... Какие из их бед перечислить?

Какой бы любовью ни окружали их у нас в стране, мы не в состоянии восполнить их потери. И все-таки мы должны стремиться создать им такие условия, чтобы они в полной мере могли проявить свои дарования, свои способности. Скажем откровенно, порой созданный в их воображении мир советской страны разрушается холодным равнодушием невежественного чиновника; безразличие к ним порой приводит к тому, что они не находят здесь пристанища и вынуждены вновь скитаться по свету - можно ли нанести больший вред международному авторитету нашей страны? В то же время следует помнить, что в Южном Азербайджане, в Тебризе живет великая вера в Советский Союз, в наши идеалы. Эту веру, эту любовь следует оберегать не на словах, а на деле.

Этого требуют наши международные позиции, наш авторитет и наша интернациональная политика.

В какой бы европейской стране я ни побывал, всюду встречал наших соотечественников из Южного Азербайджана.

... Когда я вспоминаю азербайджанскую семью, которую встретил в Польше, радость моя смешивается с горечью. Молодые муж и жена, которых вынудил на эмиграцию фарсидский гегемонизм, национальный гнет (они сами рассказывали об этом), общались между собой на фарси, - и здесь, далеко от Ирана. Меня поразила эта привязанность к языку страны, которая вынудила тебя стать беженцем, стремилась обезличить, стереть с лица земли тебя, твой язык, твою историю, само твое название... В чем корень этой раболепной привязанности, этой автоматической инерции, недомыслия?

Наш известный певец на страницах журнала делится своими впечатлениями о европейских гастролях. Не могу забыть один эпизод. Он очень волновался, когда в Лондоне ему предстояло петь наши известные народные песни в сопровождении традиционного азербайджанского трио: тар, кяманча и деф (бубен). Поймут ли наши мелодии здесь, в этой далекой от нас стране? Однако после первой же песни он почувствовал, что зал оживился, после второй песни зал стал подпевать, третью песню они пели вместе с залом, вставшим на ноги.

Так мы "встречаемся" с нашими южными братьями и сестрами в городах Европы!

* * *

Идет поезд вдоль Аракса... Полотно вплотную приблизилось к реке. Кажется, мы плывем по самой реке. На той стороне Карадаг, на этой Зангезур... Горы Мегри. Вершины расположены так близко друг к другу, что, кажется, стоит им податься навстречу - прикоснуться друг к другу, обнимутся, через Аракс... Все здесь одинаковое, все до боли похожее, родное! И камни, и горы, и лица людей, смотрящих друг на друга с той и этой стороны... Станция Мегри... Отсюда дорога идет к древним землям Зангезура. Идет к Мегри! Этот район расположен между Нахичеванью и Карабахом. Исторически он находился в составе древнего Арцаха, в составе Албании, и до недавней поры здесь проживали и азербайджанцы...

Хотя мне не пришлось побывать в Мегри, названия сел этой местности я знаю со студенческих лет. Мои друзья из Армении, в первую очередь поэт Идаят, столько об этом нарассказали, что эти названия навсегда запали мне в память. Помнится, на первом курсе, он в пухлой бухгалтерской тетради записывал сами собой рождающиеся стихи, навеянные тоской по Мегри, по его первой возлюбленной, жившей в этом городе. Меня очаровывали названия селений, местностей, которые встречались в этих стихах: Ал-дере, Марал-земи, Мюлк, Бановша-пуч, Ганлы-земи, Пушгях, Тагемир...

Вся территория Армении усеяна такими прекрасными азербайджанскими названиями, далекими отзвуками далекой истории. В старину, когда не было сегодняшних границ, не было разговоров на тему "мое" - "не мое", предки этих двух народов, живших рядом и в согласии, придумывали прекрасные, поэтические названия этим горам и долам, ущельям и рекам. За каждым из этих названий лежит история какого-то рода, поколения.

... На противоположном берегу параллельно нашей дороге идет другая дорога. Она уходит вдаль, петляет, разветвляется и исчезает среди гор, среди ущелий, за дальними хребтами. Подобно тому, как все дороги на этой стороне ведут в Баку, в Гянджу, дороги на той стороне ведут в Тебриз!

ТЕБРИЗ

Есть слова, вызывающие в сердце столько чувств, которые не охватишь, пожалуй, и целой книгой. Помните пушкинское:

Москва. Москва!.. Как много в этом звуке

Для сердца русского слилось

Как много в нем отозвалось!..

Что для француза Париж, итальянца - Рим, грека - Афины турка - Стамбул, то же значит Тебриз для азербайджанца. Это имя столь же святое, как "мать", "отчизна", будит а сердце нашем бездну чувств.

Матерь городов наших... не раз предававшийся огню и мечу, сокрушавшийся нещадными землетрясениями и возрождавшийся из пепла.и руин, пестовавший из рода в род поэтов, мыслителей, живописцев, мастеров, полководцев снискавший славу на всем Востоке коврами и искусством миниатюры, жемчужинами зодчества, ювелирными чудесами, шелками, посудой, оружием, кухней... старый Тебриз! Золотые руки сыновей твоих увековечили имя твое не только на родине, но и далеко за пределами.

Голос Тебриза доносится из-за гребня тысячелетий. Исторические изыскания показывают, что возраст города начинает отсчет с начала второго тысячелетия до новой эры. То есть, ему около четырех тысяч лет. В 1960 году английские археологи обнаружили под Тебризом, в Каратепе древние склады, мастерские, жилые помещения. Это поселение относят к 2100-1900 годам до н. э. (См.: С.М.Онуллахи. История города Тебриз в XIII-XVII веках. Баку, "Элм", 1982, с. 37).

К слову. Мой коллега, человек благородной души, Муджири рассказывал, что при работах по благоустройству и реконструкции старого тебризского кладбища Кеджил, в 30-40-е годы, были обнаружены захоронения в 15-20 ярусов... Если учесть, что новая могила может быть по традиции вырыта только после того, как предыдущая смешалась с землей, то возраст этого кладбища более 3000 лет.

Историческое развитие Тебриза было очень сложным. На протяжении четырех тысяч лет землетрясения и непрерывные войны неоднократно подвергали город в руины. Тебриз возрождался, расширялся, становился столицей Азербайджана и всего Ирана, и вновь, терял былое величие и приходил в упадок.

Не перечесть, сколько существует объяснений слова "Тебриз". Многие известные ученые бросали свои попытки, встретившись с непреодолимыми трудностями. Продолжавшие свои поиски, не смогли представить общеприемлемой, но убедительной версии. История названия "Тебриз" имеет сложную, противоречивую историю: "Я не знаю другого города, название которого вызывало бы столько споров, как Тебриз", - признался один специалист. Некоторые считают, что название это произошло от "Тербиз-терпешмек (двигаться). Другие связывают его с названием древнего города государства Манна - Таруи-Тармакис. Правдоподобную интерпретацию представляет наш известный историк Играр Алиев, который связывает название Таруи - Тармакис со словом Тарви. Однако география распространение слова, Тарви почему-то ускользнула из внимания ученых, в связи с чем попытки трактовать "Тебриз" как тюркское словo встречались с недоверием,

Чтобы показать связь древней истории Тебризе с тюркоязычными народами, точнее, связь корня этого слова с тюркским языком, вспомним, что многие из древних истрриков считали, что Тебриз был построен Туранским правителем по имени Алп Эр Тунга (Афрасиябом). Арабский ученый Табари повествует о тюркских пригородах вокруг Тебриза.

Далее. Тебриз не единственный населенный пункт с таким названием. Этот топоним можно встретить в Тюменской области, на территории, где в прошлом проживали тюркоязычные народы. Кроме этого, имеются различные названия местностей, связанные с корнем "Тавр": Таврия, Тори, Торос и другие.

Нам кажется, что все это множество слов произошло из единого корня. "Тавр" - название древне-тюркского племени, входящего в гунно-огузскую группу. Древние племенные объединения под названием Таврос-Тебриз жили в различных областях Тебриза, в том числе в самом Тебризе. От этого же слова происходит название горы Торос в Турции.

Тебриз - зеркало Азербайджана! В средние веке его называли "оком и светильником" Персии. "Тебризское зеркало" в этом тысячелетии отразило в себе все подъемы, всю славу Азербайджана и все его трагедии, все его поражения.

Тебриз - шедевр народного гения! Сотни лет этот город отстраивался и становился все прекраснее. Но трудно представить и какую-нибудь лихую годину, бедствие, которые обошли бы Тебриз стороной.

В последние две тысячи лет столицы Азербайджана менялись: Кабала, Барда, Ардебиль, Марага, Ганза, Казвин, Хамадан, Шемаха, Дербент, Гянджа, Нахичевань, Баку (если принять во внимание ханства, то список можно продолжить: Эривань, Шуша, Ленкорань, Куба, Шеки и т. д.). Каждый из них в тот или иной период своей истории удостаивался чести быть столицей отечества. Но чаще всего этого первенства удостаивался Тебриз.

Тебриз являлся столицей Азербайджана и в XI веке в эпоху Раввади, и в эпоху Атабеков (вместе с Нахичеванью) и наконец, в эпоху Сефевидской империи. В период XI- XVII веков расцвет и упадок Тебриза часто сменяли друг друга. Население Тебриза то приближалось к полумиллионной, даже миллионной черте (как, по мнению И. П. Петрушевского, в начале XV века), то круто падало и опускалось ниже сотни тысяч.

Можно сказать, что каждые сто, двести лет в Тебризе происходило катастрофическое землетрясение, которое полностью разрушало город. Только в результате землетрясения 1042 года погибло 40-50 тысяч человек.

... В 1369 году в Тебризе от холеры погибло 300 тысяч человек и население города сократилось наполовину.

... В 1386 году во время набега Тохтамыша в Тебризе было убито 10 тысяч человек, а 100 тысяч человек взято в плен.

... В 1430 году в результате стихийных бедствий в Тебризе погибло 100 тысяч человек. Не меньший урон принесла холера.

... В 1640 году землетрясение унесло 13 тысяч жизней, разрушено было 4900 домов.

... В результате землетрясения 1821 года погибло 8 тысяч человек.

В XI веке Гатран Тебризи писал: "Не было в мире города краше Тебриза. По благополучию, по богатству и мощи, добронравию и великолепию... Там были прекрасные здания подобные райским".

Доходы Тебриза в XIV веке превышали доходы всей Франции. Трудно было найти ремесла, которые были бы не развиты в Тебризе. В средние века в Тебризе производилась даже бумага и в городе были открыты специальные лавки по продаже бумаги и книг.

В XVII веке в Азербайджане уже были мастера, знающие типографское дело.

В этот период в Тебризском университете обучалось 7 тысяч студентов, которым преподавало 450 педагогов.

Тебризские ремесленники: Ткачи, златокузнецы, изготовители корабельных снастей, оружейники, пороховники, плавильщики, зодчие, ваятели, живописцы, переплетчики, стеклодувы, жерносеки - трудно перечислить всех мастеров (М. С. Онуппахи. Указанное сочинение). Средневековые путешественники признавали, что нигде в мире не было столь искусных, прекрасно владеющих своим ремеслом умельцев.

Слава тебризских ремесленников становилась причиной их несчастий. Каждый завоеватель увозил не только богатства Тебриза, но и его мастеров-кудесников.

... Во времена Тамерлане тебризские мастера были вывезены в Самарканд, а с ними "переехали" в Среднюю Азию художественные традиции Азербайджана,

... Султан Салим, после Чалдыранской битвы увез в Стамбул 1700 тебризских мастеров вместе с семьями.

... С перенесением столицы в Исфаган по приказу Шаха Аббаса I тебризские мастера были вынуждены покинуть родной город и переехать в новую столицу.

В период Азербайджанского Ренессанса в Тебризе были созданы большие организации ремесленников. Братство "Ахи", созданное великим Низами в Гяндже осуществляло свою деятельность и в Тебризе. Эта организация имела большее влияние на социальную жизнь средневекового Азербайджана, и в ее принципах можно обнаружить зачатки утопических социалистических идей.

Тебриз был крупным торговым и экономическим центром, осуществлявшим торговлю с Востоком, Западом, с Россией. В XVII веке только на рынке Гейсерия имелось 7 тысяч дукянов-лабазов.

Бесконечные кяризы (подъемный водопровод), множество садов и площадей, мечетей, базаров, караван-сараев, множество разнообразных мастерских, от ткацких до оружейных, одним словом, все богатство и пышность Тебриза способствовали тому, что средневековые путешественники характеризовали город как "полмира".

На центральной площади Тебриза 30 тысяч зрителей могли одновременно наблюдать спортивные состязания. В здании Довлетхана", расположенном около площади, имелось 20 тысяч комнат. Тем, кто нуждался - беднякам, сиротам, один раз в день предоставлялась бесплатная еда.

Средневековая история Азербайджана не только богата и многогранна, но и поучительна. Сколько здесь было междоусобиц, внутренних раздоров из-за трона, из-за верховенства? Особенно много разрушений и бедствий принесли Тебризу османо-сефевидские войны. Только в 30-50-е годы XV! века борьба двух империй за зоны влияния, за утверждение своего господства, проходившая под прикрытием религиозной борьбы шиитов и суннитов, принесла народу неисчислимые бедствия, вынудила его четыре раза участвовать в истребительных войнах. Шах Тахмасиб, отступая от османских войск, поджег Тебриз и близлежащие города, уничтожил дороги, мосты, чтобы они не достались врагу не трудно представить себе, что испытывал при этом простой народ, какие переносил невзгоды.

Только в 1586 году по приказу Османского паши было уничтожено 20 тысяч тебризцев.

В результате всех этих войн Тебриз терял свое былое значение: к началу XIX века население его уменьшилось почти в десять раз и сократилось до 50-60 тысяч человек.

Несмотря на все драматические перипетии истории Тебриз никогда не терял свой творческий, созидательный дух, веры в лучшее будущее.

Тебриз являлся центром азербайджанской историографии. Родом из Тебриза был автор написанной в ХII веке - "Азербайджанской истории" - Фахраддин Ибн аль Мусанна, известные историки Ахмед Ибн Мохаммед (XIV век), Гасан бек Румлу, Искендер бек Мунши, Вели-хан Шамлу Биджан, Низамеддин Шами. Здесь была написана знаменитая "Джами-ат-таварих" Рашидаддина, которая дала сильный толчок развитию национальной историографии.

В средние века было написано множество работ по астрономии, математике, медицине, философии, логике, грамматике, географии, чьи авторы присовокупили к своему имени "Тебризи" (из Тебриза).

Известный путешественник Шарден пишет о средневековых азербайджанцах: "Они опережают даже китайцев. Они уважают ученых и студентов. Всю свою жизнь они посвящают науке и знаниям. Семья, множество детей, каждодневные заботы, положение и служба, даже бедность не в состоянии отвлечь их от занятий наукой".

Недалеко от Тебриза родился один из самых выдающихся творцов азербайджанской литературы Гатран Тебризи. Трудно перечислить имена всех известных художников слова, которые творили в средневековом Тебризе,

Тебризская архитектурная школа оказала большое влияние не только на Иран, но также и на Турцию, Среднюю Азию и Индию.

Угнанный пленником в Турцию Али Тебризи впоследствии стал главным зодчим Стамбула и заложил основы турецкой архитектуры.

Тебриз был центром азербайджанского ковроделия. Тебризские ковры, широко известные как "турецкие ковры", украшают многие музеи мира. Один из самых знаменитых и ценных ковров в мире - ковер "Шейх Сафи", был соткан в 1539 году и сейчас хранится в Лондоне, в музее Виктории - Альберта.

На всем Востоке славилась тебризская школа живописи, миниатюры и каллиграфии.